Детективы и Триллеры : Триллер : Часть N4 : Всеволод Каринберг

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5

вы читаете книгу




Часть N4

"Записки пчеловода"


Татхагата - "так пришедший"


Татхагата - "Так пришедший", обозначающая абсолютную реальность Будды, переходит в самадхи, состояние мистического транса во время медитации. Дхармы, как составной элемент сознательной жизни беспрепятственно завершают свой ход. Меня мало волнует Нирвана, как объект изучения Будды, да и буделяне - тоже. Скорее - Дао, как сущность всех вещей, материал мира и отражение единства мира. Главное и единое в проявлении всего, что движет всем, являясь всяким движением. Т.е. отрешившись от предметного мира, став к нему в проницательную сознательную оппозицию, во всем видеть одно.

Если понимать, что растворенность мира и сознания в нем - есть сознание Будды, татхагаты, - то все заблуждения отдельного сознания "Я" служат опорой оппозиции "нет-да" в системе истинного бытия, т.е. "реальное" и "нереальное" имеют опору в татхагате.

Мир явлений - это пруд кишащий разнообразной рыбой. Сознание выхватывает в плоскости противоположностей только поверхность пруда, - иногда всплывает нечто, как рыба, дает хвостом, и по поверхности бегут кругами волны, - их то мы и видим как Реальность.

А писатель выражает в плоскости добра-зла свой вербальный мир, который есть ложь, если не знать мотивы, которые руководят им. Это как в "Пикнике на обочине" Стругацких, - Сталкер вел желающих счастья в комнату, где исполнялись любые желания,...но только самые заветные. А какими мотивами они задаются? "Мир явлений - это пруд, кишащий разнообразной рыбой". Где нет места искренности перед собой - тебя не поймет и "другой". Любое произведение искусства это попытка что-то высказать собеседнику, пусть даже, он только зритель. А высказать можно многое: и свою ксенофобию, и бескомпромиссную идеологию государственного насилия, и ханжескую мораль. Высказать можно даже собственную омраченность, но это будет уже не в плоскости добра-зла, а в плоскости Абсурда!

Мир только кажется абсурдным.

Очнулся от сна. В избушке сыро и холодно. Проспал ночь, а голова чиста, будто и не ложился, словно опустился вчера на подушку и сразу же проснулся. Наверное, проспал часа четыре-пять. Поднялся и открыл дверь в сенях, выпустил скулящую собаку Баржика. Бросил ноги в сапоги, снял с жесткой проволоки, протянутой через всю избу под низким обваливающимся потолком, полотенце, с полки - мыльницу, преступил порог в сени, распахнул дверь вовне, сошел с крыльца.

Туман густой, розовый в направлении восходящего из-за сопки солнца, пелена его покрывает лужок, улики, скрывает омшаник. Плотная земля тропинки отмокла, изморось белым молоком лежит на траве. Насыщенный утренним холодом воздух вливается в грудь, бодрит.

Прошлепал мимо ствола ясеня, растущего рядом с домом к каменистому ручью, с веточек таволожки обсыпались, как не берегся, холодные капли росы. От ручья тянет сыростью, среди валунов по руслу нашел открытую струящуюся лужицу, положил мыло на камень, и погрузил в воду ладошки. Бегущая вода, крутящая разноцветные песчинки, показалась ледяной, с шумом плеснул ее в лицо. Умылся и, отступив назад, вытерся полотенцем с плеча. Пробежался до избы.

Взял ведро и вышел за пасеку в лес, вниз по дороге. Река открылась галечной отмелью. Местами она совсем пересохла, ушла вниз, под камни, и только лужи на дороге - как были, так и остались. На глубоких ямах с подмытым песком вода есть, что бы зачерпнуть ведро.

С 17июля работаю в пчелосовхозе "Южный". На пасеке людской кавардак: пацаны приходят толпами, парни из деревни, горожане из Владивостока, приезжающие на выходные, по тайге шастают и заходят "за медом". Нужно строиться, заняться ремонтом печки в доме, дымит. Омшаник - сплошной серпентарий. Под черной толью сгнивший внутри сруб, стоящий у края лужка, полон всевозможными змеями. Резко открываешь тяжелую дверь, обитую изнутри старыми ватными фуфайками, и отскакиваешь, - с дверной перекладины падают вниз щитомордники или толщиной с руку черные с желтыми разводами амурские полозы свисают, как лианы, жонглируя глянцевой чешуей. Я с ними дружу, они не дают мышам портить сушь, пробовал приручить двухметрового полоза в доме, вместо кота, но тот начал лазать по стенам, и я его выбросил.

В прохладном полумраке от глубины земляного пола высятся штабеля корпусов ульев, крытые под высоким потолком тяжелыми крышками, - они наполнены сушью и медовыми рамками. Между рядами стоят медогонка, выварочный котел, пустые фляги и ящики с инструментами.

Занялся отводками, проверяю суточный засев, подставляю матке, если нужно, свежую сушь из кочевого ящика, темные рамки, освободившиеся от расплода, переставляю на край гнезда под мед на зиму. Пчелы работают, все в улье заняты делом, кормят детку, приносят нектар, охраняют вход в улей.

Солнце поднялось, когда под сенью деревьев с дороги на пасеку показались пацаны. "Баржик", белобрысый губастенький - старший, "Есаул" - нескладный, с изможденным лицом, изборожденным угрями, он всегда на подхвате, за спиной у него рюкзачок, Степа - златокудрый боровичок, крупнолицый и независимый, отец его с копной вьющихся седых волос вокруг лысины, татарин, работает трактористом в совхозе. И несколько малявок, что вечно со старшими. Отправил одних за водой, других за дровами в лес, чтобы развели костерок рядом с навесом, вскипятили чаю.

Есаул натянул на себя сетку, он единственный, кто помогает с пчелами. Достаю рамки, стряхиваю пчел и обрезаю трутовые соты с расплодом, отдаю Есаулу, он складывает их в ведро. Работа пошла быстрее, пацан закрывает за мной ульи. Сделанные вновь отводки облетались, и молодые матки усиленно "сеют".

Рассказываю Есаулу про маточкино молочко, что в ячейках трутовых сот, оно полезно для обмена веществ в организме, сильное стабилизирующее и стимулирующее средство, а сами толстые белые личинки, вываливающиеся из обрезков сот - это чистый белок, как в свежем виде, так и если из них приготовить омлет. Есаул окончил всего семь классов, учиться больше не стал, помогает старшему брату пасти совхозных бычков, в любую погоду можно видеть его сутулую фигуру в полях на лошади. Брат живет бобылем в старенькой избе своих родителей, а Есаул живет у бабки, их отец зарубил топором мать, а потом сам повесился. А напротив бобыля находится чистенький дом пчеловода Хуторного с летней кухонькой у забора.

Моя лекция привела к неожиданным результатам - Есаул начал пожирать трутовый расплод сырым. К сентябрю у пацана сошли все угри, безобразившие лицо.

Попили чая с хлебом, пацаны закурили, громко галдя на скамейках под навесом, играют в карты, не зная чем бы заняться.

- Баржик, сходили бы на речку, форели половили бы.

- Не-а, не охота.

- А вы возьмите бредешок с мотней, погоняйте ее по ямам. Я вас научу коптить рыбу по-походному.

Это их заинтересовало часа на два-три. Ушли на рыбалку. А я занялся мелким ремонтом кормушек для пчел.

Солнце в зените, когда пацаны вернулись, наловив полведра мелкой мальмы. Степа взял лопату во мшанике и отрыл от обрыва ручья в траве траншею. Накрыли ее ржавыми листами жести от старых крышек ульев, засыпали сверху землей, а в конце - водрузили старое ведро без дна, где протянули пчеловодческую проволоку, на нее выложили рыбу, а в устье пещеры у ручья развели дымокур с сырыми щепками ольхи.

- Никогда не думал, что у форели розовое мясо, - говорит Баржик, разрывая золотистое с пятнышками тельце, горячие пахучие ломтики отправляя в рот.

Копченая рыба всем понравилась, но пасека осталась без мотни, пацаны утащили ее в деревню, так и не вернули назад. Баржик все клялся, что принесет сетку после хода красноперки.

Накачали шесть бидонов, седьмой пацаны оприходовали для себя, что делать, Бурковский их привадил к пасеке, они чувствуют на ней себя хозяевами.

А 19 августа приехал Серега-тракторист, он же профорг пчелосовхоза, привез на прицепе трактора, наконец, немного кирпича, горбыля на ремонт веранды и навеса на пасеке, стороительства туалета.

Серега, наверное, с детства любил крутить воображаемый руль, такое сосредоточенное конопатое лицо и лохматые нестриженые волосы, а еще в такт мотору "делает" губами, а сейчас воображает, что крутит администрацией. Говорит, что "хочется на полях наворовать картошки", но...одновременно, что "надо судить проворовавшегося пчеловода за 6 мешков с совхозного поля". Кто бы мне завез картошки, хотя бы за деньги.

Дима Бурковский появлялся в облике бригадира. Опять приезжал за своими вещами, забрал матрасы с пасеки, для кочевки говорит.

Дай власть и ты увидишь, как человек хочет перепрыгнуть через свою голову. Сколько ртов, орущих о себе. Власть над человеком не твоя компетенция, ее еще должен подтвердить тот, над кем ты хочешь иметь власть. А у меня нет никакого желания выслушивать его наставления. Слишком он переигрывает со своим предназначением начальника.

К 1 сентября пацаны окончательно покинули пасеку.

А в октябре, так и не выехав на кочевку со своей уже сложившейся пасекой, выровненной и готовой к зимовке, остался я окончательно один.

Тень от ясеня бродит по земле и крыше веранды. С крыльца видно просветленный лес и открывшаяся по краю долины линия сопок, с зелеными шапками кедрачей по вершинам. Сижу на высоких деревянных ступеньках, вынес чашку с чаем из комнаты, потягиваю напиток, и смотрю в осень. В высоком пустынном небе видны далекие вороны, парящие над долиной, лес обезлюдел, и скорее, до следующего года. Еще будут наезжать из города запоздалые любители природы, но в опустошенном лесу им уже делать нечего. После воскресных выходных, когда долина была наполнена голосами людей, стрекотом мотоциклов и нудно гудящими в лесу моторами машин по дороге, там, где висели яркие гроздья ягод лимонника по берегам реки - полный разор. Лес неряшливый, папоротник потоптан, лианы оборваны и обвисли, вывернутыми плетями, нет величественного строгого порядка в природе, взрыты многочисленными ногами опавшие листья на длинных звериных тропах по склонам сопок.

Пустота комнаты, со свежевыбеленными известью стенами и потолком, с теплой печью в середине, бережет уютную тишину и мой сосредоточенный покой.

Когда дом становится клеткой после отъезда очередных гостей, омраченных жизнью и заботами, ухожу я в сопки и брожу по пустынным склонам среди деревьев, просвечиваемых солнцем до корней, продираюсь на гребни сквозь орешник, пригибаясь под лианами кишмиша в сумрачных распадках. Или выхожу к сырости лесного ключа и бреду вверх по руслу, распугивая уже взрослые выводки рябчиков с прибрежных кустов. Переворачиваю в холодной воде камни в поисках ручейников. Всматриваюсь в тугие струи воды бегущие по темной гальке среди мшелых камней в поисках быстрой рыбы, и нахожу их стоящими под утесами в темных ямах. Не торопясь, срезаю длинную ровную ветку, очищаю от листьев и привязываю к ней леску с крючком, намотанною до этого на коробок спичек. Рыбалка в тайге не угнетает своей неподвижностью, все время передвигаешься по руслу. Когда прошлые заботы, как зудящий мотив надоедливой мелодии, отступают, возвращаюсь назад, к своему одиночеству.


Долина


Долина эта начиналась с развилки дорог, асфальтированная - шла к Большому Камню и "Техасу", в одном была База Тихоокеанского флота, в другом - судоремонтный завод "Звезда" для ядреных подводных лодок, а гравийка пылила желтой дресвой в жарком воздухе в глубь сопок. На перекрестке у столба, обозначающего остановку для автобусов, стоял белобрысый парень с красным лицом, большими голубыми глазами и бычьей шеей, не умещавшейся в ворот выцветшей энцефалитки, его скудный рюкзачок лежал на брошенной бетонной плите у края дороги.

Витус смотрел в голубое бездонное небо, говорящее ему не о красоте, а о близости побережья. Одиночество нарушил рейсовый автобус с юга, выбросивший сошедших с высокой подножки мужчину и женщину на асфальт, дверь в тишине захлопнулась, и он ушел в сторону Шкотова. Они не торопясь, подошли к маршрутному столбу, остановились в стороне. Мужчине лет за тридцать - он, поставив тяжелую сумку, быстрым неуловимым взглядом посмотрел на парня, присел на корточки и закурил, что-то в этом движении напомнило поведение зека, она - молодая, почти девчонка, поправив яркий платок на голове, молча отвернулась в сторону ушедшего на запад автобуса. Все ждали попутку в Долину.

Первой свернула с Находкинской трассы легковая машина, старенький "москвич", затормозивший у попутчиков, без лишних слов те забрались в нее, загрузив на сиденье тяжелую сумку, и Витус снова остался в одиночестве. Давно начались его странствия в пространстве тайги, кажущиеся бесконечными.

Со склона от дороги, вдалеке видна у гряды высоких сопок, как стена отгораживающих долину от ветров с залива, река Цимухэ. Она петляла среди лугов и пышного редколесья. Собственно Цимухой можно было назвать две реки: Цимуху, что текла со стороны Даубихэ-Улахинского плато, в переводе с манчжурского переводится как "тысячи сражений", нависающего над долиной, называли Нижней, и Верхнею Цимухой - текущую от далекого таежного хребта, за которым находилась благословенная Сучанская долина, с ее шахтерским городом Сучаном и Находкой, торговыми воротами Приморья. У горлышка долины Нижней Цимухи находится живописная пасека на берегу реки, крутые сопки здесь подступают с севера. По долине Верхней Цимухэ на Сергеевский перевал расположены деревни последовательно: Новороссия, Центральная, Новомосква.

У слияния Нижней и Верхней находится деревня Широкое и земляное каре древнего городища бохайцев, описанное еще путешественником Пржевальским, отправленным с отрядом казаков на подавление бунта китайцев, выселяемых в первый раз с территории Уссурийского края, до того присоединенного к Российской империи.

Разросшаяся Империя уже не могла позволить себе крепостное право. Россия, страдавшая от безземелья крестьян отправила во вновь присоединенные земли переселенцев из центральных губерний морем вокруг света, вместе с лошадьми, коровами и бабами. Треть из них померла в пути, но оставшимся в живых Империя дала до 100 гектар земли в Уссурийском крае, это столько же, сколько земли было у среднего помещика в центре России! Первым делом переселенцы потеряли первый урожай зерновых, потом начали околевать животные. Плодородная земля долины давала только устойчивые урожаи овощных культур. Их выращиванием занималиськитайцы, согласитесь, большой объем производства овощей - это признак цивилизации подразумевавшей большие города для сбыта продукции.

Когда построили Транссиб, на Дальний Восток хлынула "шуга", новые переселенцы: хохлы, "саратовские", запасные солдаты из Владивостока, - они вытеснили дальше в тайгу старожилов, и принесли с собой продажность должностей местной власти. Несколько раз эти власти выселяли корейцев и китайцев, занимавшихся промыслами: охотой, собиранием дикоросов и женьшеня, а по бухтам Края вылавливающих краба, гребешка, трепанга, морскую капусту. Перед русско-японской войной выселяли уже японцев с рыболовецких промыслов, перед Второй мировой вновь выселяемые корейцы подожгли тайгу с женьшеневыми плантациями, до сих пор по югу Приморья и восточным склонам Сихотэ-Алиня есть горелые сопки, так и не восстановившие растительность.

Последняя организованная волна переселенцев была после войны - это были уже не "добровольцы-комсомольцы", а ссылаемые западные украинцы, молдаване, "сомнительные элементы" из временно оккупированных немцами областей России, освобожденных доблестной Красной Армией.

И сейчас, богатые плантации капусты, картошки, репы и моркови - основные культуры Долины, а еще кукуруза на силос. В животноводстве - молочная ферма в Центральном и бычки на мясо, кочующие по окраинам долины на границе с тайгой. Огородам селян досаждают фазаны, но дичь почему-то едят только егеря лесничества - наверное, мясо жестковатое. Бьют браконьерским способом деревенские втихомолку кабана в сопках и изюбрей на таежных солонцах, хотя это угодья Шкотовского охотхозяйства. В тайге лесосеки, принадлежащие Краевому лесхозу, в предгорьях - пасеки пчелосовхоза "Южный". На выходе Долины к морю в тени хребта военный аэродром с ангарами морской авиации и оплетенная колючей проволокой сопка со складами бомб и снарядов, по ее верху проглядывают валы древней крепости, увы, недоступной для исследователя. Ничего не меняется в расположении воинских гарнизонов за тысячелетие - стратегические объекты одинаковы во все времена, независимо от исторической эры, технологии и направления агрессии.

Как везде в Крае, своя доморощенная власть, и ее много! Наездами бывают менты из района, и краевая рыбинспекция, "рыбсобаки", во время хода симы, военные на бронетранспортерах обычно к зиме ловят очередных бегунков-солдатиков, последних романтиков тайги - выбраться из долины сложно. Кроме фермы, сельсовета, деревенского клуба, школы и почты в Центральном, в деревне Новороссия у дороги амбулатория-стационар, обсаженная высокими тополями. Новомоскву же междугородние автобусы стараются проезжать быстрее - народ там непредсказуемый и шалый, тайга подступает к избам.

И конечно сельмаги в каждом населенном пункте, открывающиеся по желанию продавщиц и принадлежащие Потребсоюзу.

Центральная контора Потребсоюза в Шкотове, где можно отовариться на талоны за сданные сельхозпродукты, мясо, дикоросы, весенний папоротник, мед. Большую зависть в магазинах Потребсоюза вызывали у частника бензопилы "Дружба" с запасными цепями, водные моторы "Вихрь", столярные и слесарные инструменты, можно было купить даже японские раскладные зонтики, болоньевые плащи разнообразных расцветок, моднейшие импортные куртки из кожзаменителя и высокие югославские женские сапоги. Самая законспирированная экономическая организация, сохранившая свою структуру со времен НЭПа, основа серой и черной экономики развитого социализма, опора властных структур района.

Там же, в Шкотове - провинциальный военный гарнизон, типовой по всей стране, с пыльным плацем, казармами красного кирпича и уродливыми аллеями тополей со спиленными вершинами - некрасиво, зато однообразно. За Шкотовым - открытый карьер плохого бурого угля. Район пограничный, с глубоко деклассированным населением и управлением КГБ, зато властей в нем ... - вам по пояс.

И вот в эту Долину со стороны Плато занесло Витуса. Приближалась осень, и надо было как-то устраивать свою жизнь на зиму. В Шкотове его взяли на работу пчеловодом, и теперь он направлялся на пасеку N13 в таежный угол Долины.


Дуглас и его пасынки


Ахмет бил себя в грудь и театрально кричал: " Я хочу сесть!!!". У небритого сорокалетнего мужчины, заросшего по брови курчавым рыжим волосом, одетого в старый энцефалитный костюм навыпуск и громадные болотные сапоги, возгласы эти и наслаждение своими словами на лице, вызывали чувство трагикомического. И хотя Витус знал, что если бы нашелся человек или организация, для которой нужна такая жертва, Витек показал бы себя на высоте, но все же предполагал мелочь, которую тот не хотел бы разрешить другим способом. Ахмет страдал, ему приходилось жить у матери и работать уже целых полгода для получения прописки в Шкотове, а тут еще сима пошла на нерест в устье Цимухи, после тайфуна вода в реке сильно поднялась, подтопив тальники на окраине поселка.

- Не бойся радиационного заражения, ешь рыбу. Сима не кормится в Заливе, а приходит на нерест с моря, - сказал слегка поддатый Ахмет, когда Витус нашел его в ивняках на песчаном пляже реки, где "местные" закидывали в быструю несущуюся воду веером тяжелые сети с руки.

Заметив плавник рыбины, кто-нибудь из присевших в кустах и выпивавших рыбаков отделялся коллектива и бежал к воде. Серебристую рыбу с широкой спиной, подняв ее вверх, чтобы хвост не волочился по песку, тут же обменивали на водку или "червонец" у ждавших своей очереди автомобилистов, чьи машины стояли по всему высокому берегу, не спускаясь на песок пляжа.

Иногда очередной рыбак срывался в кусты и прятал сеть, это была игра со "своим" рыбинспектором, который где-то бродил по берегу, отбирая у "чужаков" орудия лова. К "своим" он подходил, громко предупреждая о себе раскатами мата. Вот он показался на пляже, новенькая полевая форма с бляхой инспектора на груди, кобура на пузе, накаленное от выпитого алкоголя одутловатое лицо, - начальник "при деле".

На лестнице двухэтажного барака с выбитыми дверями, где жила семья Дугласа, бывшего вора, а ныне заготовителя-одиночки, послышался голос Вовчика, младшего брата Витька: "Амур посторонись". С шумом поднялась собака, распахнулась занавеска, вместо двери закрывающая вход с лестничной клетки, и вошел высокий худой парень, одетый, так же как и Витек, что он пьян и ему плохо, было видно по его серому, как пепел лицу. До этого мы с Ахметом ходили друг за другом с кухни в прихожую, с прихожей в комнату с диваном и обратно, - я все пытался понять, что с Ахметом случилось, чем мне сегодня это грозит, к чему его речитатив?

- Ахмет, нажрался уже! - Ахмет Ахмету сказал. - Где моя накидушка!?

- А, х-Уй её знает, - подавившись матерным словом, ответил Вовчик, и ушел в свою комнату, слышно было, как он плюхнулся с размаху на постель. В прихожей посередине остались его болотники, Витек перешагнул через них и ушел.

На лестничной площадке за занавеской тяжело ворочалась, укладываясь, старая овчарка Дугласа, и затихла. Я прошел в комнату Дугласа к покосившейся плетеного орешника этажерке, где была навалена макулатура, порылся в хламе толстых журналов и выудил "Мартина Идена" Джека Лондона без задней обложки и последних страниц.

Дуглас спорил, что Джек Лондон - не американский писатель, а я подначивал его на пасеке, приводя довод о том, что основные сюжеты взяты из дневников последнего губернатора Русской Аляски Хлебникова, а написал рассказы Лондона кто-то из зеков с Магадана, так же как и приключенческий роман "Принц из Калькутты". Я дал ему почитать журнальный вариант "Мастера и Маргариты", Дуглас так и не вернул его, запрятав глубоко. Роман произвел на него должное впечатление.

Где еще найти авторитет в полу-уголовном мире, в котором жил и вырос пасынок Ахмет, он до сих пор не смог определиться со своей жизнью, в отличие от Дугласа, с его брюшной грыжей и двумя синими медальонами на груди - Ленина и Сталина.

На полочке этажерки стоит старое округлое паспарту, где старуха-мать Ахметовых, молодая еще, выглядела настоящей красавицей, крашеной и стриженой блондинкой Мэрилин Монро. Я вернулся в комнату, уселся на диван, где не сильно выпирали из потертой обивки пружины, и стал читать.

Завтра с утра на автобус до Новороссии, а там - на мою дальнюю пасеку, где я оставил на четыре дня Дугласа смотреть за пчелами, - мой временный визит во Владивосток затянулся.

Пьяная Маша, взрослая уже падчерица Дугласа, молодая и красивая, комкая пальчиками платье у пояса, исподлобья смотрит влажными и черными глазами на пороге комнаты. Она прикусила чувственную губу, хмурится, но молчит, только заметно подрагивают пальцы. Дуглас поё...т ее, когда матери нет дома, а брату Витьку она не дает, визгливо огрызается, когда тот зажимает ее за занавеской, пытаясь ухватить за... . Она лицом походит на фото молодой матери, только волосы темные и длинные и распущены по плечам.

Она вошла в комнату, когда я уже разделся, собираясь лечь спать. Стоит и молчит, потом сказала злым, срывающимся голосом:

- Только попробуй, вот только полезь ко мне в постель!

Но я не ответил на её совсем непрозрачную угрозу. Мать ушла на ночное дежурство в поликлинику, а Витек спал пьяный в дровяном сарае внизу рядом с домом, "на семи ветрах", где у него был рыбацкий топчан. Вовчик, протрезвев к вечеру, ушел на берег ловить симу, даже собаку увел с собой. Маша, резко повернувшись спиной, ушла в свою комнату, а я заснул.

Сквозь тревожный сон показалось, что Маша несколько раз за ночь заходила в мою комнату, смотрела на меня, наверное, хотела удостовериться, что я сплю.

Снилось мне следующее:

"...Маша бьет кулачком, и грань кубика врезается в ухо, возвращая Пиннокио к реальности, злости, боли и наслаждению болью.

Маша-куколка издевается над ним, сыпет ему в глаза конфетти.

Зовет злую Машу-маму, которая проводит любофила Пиннокио неприятными мазохистскими путями его либидо. Ему больно и хорошо.

Машу сопровождают игрушки, злые и страшные, подталкивающие ее к плохим поступкам, она замазывает кремом лицо Пиннокио, хохочет с серьезным видом, декламирует "гадкие" стихи, гениальные, ему хочется плакать от восторга, а он злится и не может ответить адекватно. Пиннокио хочет быть с этой девочкой, Машей, всегда, годы и время проваливаются в бездну, быть в числе её непутевых игрушек, только бы она его мучила. Позволяла быть в составе кубиков Маши-мамы.

Маша-мама щипала Пиннокио, девочка кусала слюнявым ртом, а Маша в это время откусывала яблоко сочное и кормила кусочками Арлекино, выталкивая язычком тому в рот. Арлекино сладострастно крутил пальцами соски девственной груди Маши-девочки.

Маша брала кисточку, краски и начинала, в одной из комнат без стен, на установленном мольберте на холсте рисовать что-то невообразимо прекрасное, а Пиннокио, пытаясь заглянуть - что, подвергался тыканью кистью с краской, и вскоре весь был безнадежно замазан.

Тогда злые подружки-игрушки вели его в ванную тесную комнату, рвали по дороге с него одежду, раздевали догола, намыливали голого и снимали скрытой камерой, как он возбуждается.

А в это время, в гостиной многочисленные гости-куклы на ковре злой Маши, нетерпеливо сидящей на диване в позе лотоса, поджав ноги, только кругленькие ее коленки выглядывают из-под коротенькой черной юбочки, раскинутой веером по оранжевому бархату покрывала, смотрели на все с экрана телевизора, занимаясь сексом.

Пиннокио бессильно щелкал выключателем, чтобы быть в темноте, но Маша тестирует его. Маша-мама сует злых щенков и котят, щенки, извиваясь в руках, кусают его, а котята больно впиваются в него когтями. А Пиннокио лижет обнаженные руки Маши.

Маша сползает к своим куклам и кубикам на ковер, голые ее коленки упираются в бедра Пиннокио больно и сладко.

Где злая Маша, где жалкий Пиннокио, где девочка-мама, со своими страшными медведями плюшевыми? Все дело в кубиках, ударом перевернутых больно на другую грань.

Не об этом ли говорит "чувственное" мышление, тасуя "сладострастно" кубики образов во снах разума. Попадая в мир, состоящий из кубиков, готовься к испытаниям.

Так, почему бы нам ни устроить игру в кубики "под древом познания добра и зла", и употребив одно трансцендентное понятие, почему бы ни предположить, что мы НЕ В АДУ-РАЮ, а в ЧИСТИЛИЩЕ, во СНЕ, где мы ничего уже изменить не можем, ни по злым, ни по добрым нашим моральным поступкам. Да и сами поступки, как бы мы не дергались, НЕ ИМЕЮТ смысла. И только наша СМЕРТЬ, в трансцендентном смысле, - есть освобождение. Освобождение - ОТ ЧЕГО?...

После всех игр со "сладострастием", удовольствие насилия есть последнее удовольствие, когда "злая Маша" к ужасу, подавляющая вашу волю, ненавидимая и обожаемая, идущая в своих желаниях дальше простых наслаждений, будет вызывать благоговейный трепет и преданность...как и власть.


Город на полуострове Муравьева-Амурского


Еще осенью Витус познакомился с Суконенко, веселая компания, оставив у железного шлагбаума "рафик", зашла на пасеку. Это были работники Главной городской ТЭС.

- Эй, пасечник, ставь медовуху на стол!

- Нет медовухи, ребята. Пасека совхозная, запрещено.

- Что ж ты, вождь краснокожих, - это они на мой здоровый цвет лица говорят, - такой ..., но бедный. Ничего, "малыш", у нас все с собой! Будем пить шампанское! Накрывай на стол.

Но, обошлись и чаем с медом, съели кучу домашних заготовок, женщины пили шампанское, а мужчины - водку Уссурийского ЛВЗ. Под вечер мужики помогли обкосить лужок. Под навесом в центре пасеки гости вспоминали счастливые времена студенчества. Тогда они гурьбой ходили в туристические походы по Краю, пели под гитару у костра, кормили комаров и жарились дикарями на песочке бухты Емар, которую называли Юмора, в отличие от Шаморы или бухты Фельдгаузена. Повзрослев, уже шумными семьями ездили в лес за грибами моховиками, сколько их было под пологом папоротника на СупДоке и росли они группами, сросшись до размеров хорошего пня!

Остались ночевать на пасеке, молодые залезли под крышу омшаника по приставной лестнице на открытый чердак, заваленный старым сеном, а Суконенко с главным энергетиком расположились на матрасах в доме.

Суконенко - ведущий инженер. Год проработал в Ираке, говорит, строил АЭС рядом с Багдадом. Эх, какой он был веселый и компанейский, с замечательным чувством юмора. Есть что-то в том, что наиболее коммуникабельные мужики те, у кого взрослые дочери. Витус несколько раз ездил во Владивосток на Тихую, где в обычной панельной "хрущевке" Толик жил в двухкомнатной квартире, зато с видом на море, с женой и десятиклассницей Катей, высокой и стройной, как мать. Старшая дочь Суконенко училась в Пединституте Уссурийска и жила у своей любимой, но строгой бабушки Вайнер.

Толик дал Витусу ключи от квартиры. Как-то приехав, Витус позвонил в дверь на лестничной клетке, никто не подходил, и он открыл дверь ключом. А навстречу вышла из ванной Дина, голая. Совсем не смутилась. Толик в разводе с женой.

Классический случай. Вернувшись без предупреждения из командировки в Ирак, Суконенко точно также зашел домой, открыв дверь, и повторилась та же история, только у Дины уже сидел в комнате какой-то мужик.

Суконенко приятен в общении, когда трезвый, но невыносимый и нетерпимый в пьяном виде, а пьянеет он быстро, малый вес и худощавое телосложение заядлого волейболиста не располагает к длительным застольям. Вся его интеллигентность слетает тогда с него, как короста, и слышится - "Я", "Я", и прорывается детдомовское воспитание и безотцовщина. Сказать по правде, Витус все время ожидал от него "полета шмеля", если бы не второй этаж его балкона. Но Толик не разочаровал, - в конце концов, повесился. А тут еще соплеменники Дины, иудеи, как назло, разбомбили иракский ядерный центр, и взорвался чернобыльский реактор. "Теперь хохлам п...ц", - сказала на это Дина.

Суконенко секретарь парторганизации ТЭС, и гордится властью советской, не смотря на то, что отца его успели расстрелять после войны, как врага народа, и он воспитывался в детдоме Уссурийска. В этом детдоме воспитательницей была Динина мать, так что, он был знаком со своей женой с детства. Вместе они окончили во Владивостоке Политех.

Дина - полная противоположность Толику, холерику и трудоголику. Он часто уходил в ночную смену, она же - спокойная и неторопливая, но не заторможенная, ценила семеный уют. А как Дина готовит, из любых продуктов, что достанет в магазинах, получаются аппетитные блюда. Пища по ее понятиям, это высокая поэзия и должна будить эмоции и воспоминания, ведь только привычное - вкусно. Позднее, в Германии, вступившей в Евросоюз, Витусу довелось в порту Киля попробовал пиццу - пища совсем не понравилась. Другое дело - пицца для итало-американцев в Америке, - какая роскошь ассортимента, - но не для немцев. Вы видели итало-немцев? Немцы рейха редко заходят в нерентабельные пиццерии.

К моей независимости и мироощущению Дина относилась со снисхождением. Хотя, кто поймет женщину, и что ей нравится в мужчине?

Как-то вырвался Витус на выходные в город. Приехал на грохочущем трамвае на Тихую. Окна квартиры Сухониных раскрыты, жара на улице.

На кухне развалился на табурете, расставив ноги, скользя по Витусу глазами, динин коллега по работе. Они вместе только что приехали с уборки картошки, куда посылали весь отдел учреждения. Дина сидит на краешке стула с прямой спиной, русые волосы, обычно распущенные или собранные в хвостик, теперь подняты в пышную прическу, открывают высокую шею и прелестные ушки. Тонкий прямой нос, - этим любит похвастаться и дочь Катя, проводя пальчиком и сладко говоря "греческий", - Дина в красивых модных очках, за которыми поблескивают озорные глаза, губы накрашены, ярко-карминные, грудь чуть прикрыта полами халатика, вот только руки портят ренессансный облик, сухие, желтые и в царапинках от работы в земле. Они пили водку. Её голые ноги красиво выглядывали из-под короткого халатика, полноватые колени, сдвинутые вместе, гладкие, притягивали взгляд. У Дины была вторая молодость.

Её дочь была неконкурентна матери, юная, она выглядела неприметной рядом с опытной, знающей себе цену женщиной. Катя забилась в своей комнате и не показывалась гостям. Когда я зашел к ней, она в тишине, надев наушники, слушала, пританцовывая босая на полу, двухкассетник "Сони", привезенный Толиком из Ирака. В комнате у стены пианино "Приморье", книжный шкаф с застекленными дверцами, гостиный стол, кровать и ученический секретер у окна с видом на залив Петра Великого. "Персидский" ковер, привезенный из-за границы, на поверку оказался сделанным на Тайване, и Толик утащил его в "свою" комнату, ручные японские часы "Омега" - тоже тайваньские, - и это все, что он купил на заработанную за год валюту. Все в дом, ничего мимо.

Зимой Витус познакомился на виадуке, проходя над железнодорожными путями от Морского вокзала, с Мариной Черновил, жгучей брюнеткой, одинокой и эффектной. Встречи их длились почти год.

Марина жила наверху, в одной из башен в новом микрорайоне Владивостока на сопке. Её однокомнатная квартирка в доме гостиничного типа была хорошо обставлена, но казалась безжизненной, несмотря на шалости ее маленького сына. А Витусу нравилось ночевать на борту океанского теплохода, стоящего у причалов Морского вокзала, в крайней, асимметричной, но уютной каюте Марины на баке, где силовые балки мощно разворачивали жилое пространство. Что может быть приятнее, чем проснуться поздним утром, когда солнечные блики гуляют по каюте, а в иллюминатор, расположенный низко над водой, видна панорама бухты "Золотой Рог". Марина выводила гостя к трапу мимо приветливого вахтенного.

Город с моря смотрится, как Сингапур с белыми небоскребами, хотя вблизи, - Владивостоку далеко до него. Эти вечные коммунальные проблемы, то воды нет, и в самую жару выпито в городе все вино, соки и минералка, с раннего утра очереди к пивным ларькам в микрорайонах, то - электричество отключат, не вовремя поставили бурый уголь на ТЭС из Райчихинского разреза Шкотова. А еще проблемы закрытого морского порта, о погранрежиме временами вспоминают, проверяют прописку в паспортах на автобусных и железнодорожных магистралях. Все это так далеко от тропического и сияющего чистотой Сингапура.

Марина ходила на рейсовом пассажире "Азербайджан" библиотекаршей до Петропавловска, а порой, и Провидения, иногда их команду, старожилов, бросали на заморские круизы, тогда можно было и немного заработать. Она мало рассказывала о своей жизни. После окончания физмат школы на Первой Речке, где была первым математиком класса и участвовала во Всесоюзных олимпиадах, она поступила на математический факультет в далекий и ледяной Томск, и жила лишь на стипендию, ее мать одиночка с младшей сестрой не могли помогать деньгами. И после трех голодных лет Марина бросила Университет и ушла в моря, чтобы подзаработать на дальнейшую учебу. Одевалась она со вкусом, как умеют только женщины-морячки Владивостока.

Красивый город попал в тиски проблем, Амурский залив постепенно превращается в сточную яму, Уссурийский - зона радиоактивного заражения, и если еще Китай прорвется к Японскому морю в районе Тумыньцзян, то Владивостоку - конец.

Но для молодых ребят, город на сопках, - большой полигон, на котором пасутся множество красивых женщин, - портовые города всегда отличались этим исключительным материалом. Где еще можно увидеть в центре города летом, в обеденный перерыв, столько спешащих на городской пляж чтобы искупаться красивых и легких в общении секретарш, разве что в далекой Одессе.

"Седанка", "Садгород", "Санаторная", "Курортная", - звучат остановки, - поезд, вырвавшись из промышленных ущелий окраин Владивостока, идет столь близко к воде залива, огибая береговую полосу, что под насыпью видна полоска прибоя, теребящего черные мотки водорослей на пляже, засыпанном мелким ракушечником, и только медленно проплывают мимо окон электрички бетонные столбы опор. Выталкивают поезд крутые склоны, заросшие прибрежным кустарником. Тенистые пади, испещренные укромными тропинками, уводящими вверх к черным стволам наклоненных к морю деревьев, перемежаются платформами остановок.

Летом электричка тормозит практически у каждого столба. Слышна музыка из репродукторов, толпы веселых и беззаботных отдыхающих вокруг береговых павильонов, заборчиков пляжей, лодочных и спасательных станций. Публика в легких одеждах передвигается с зонтами, детьми и домашними собачками по берегу, прибрежным кустам, и по крутым тропинкам. Большие выводки "санаторных" к обеду тянутся с полотенцами через плечо к виадукам над проводами путей наверх в парковую зону.

Нельзя сказать, что берег хорош для купания, места с песчаными пляжами редки, много водорослей по берегу, и слизью громоздятся выброшенные прибоем гигантские медузы южных морей, занесенные в Амурский залив тропическими течениями. А в июле мутные волны колышут мелких медуз-крестовиков, кишащих в воде, как галушки в украинском супе, и жалящих купальщиков.

Активному человеку не легко жить в курортной зоне приморского города. Но есть другое, что собирает летом здесь отдыхающих, - это знакомства, завязывающиеся в атмосфере вынужденной праздности, и куртуазность общения - и все направлено на это, ничего лучшего горожанами не придумано.


Центральное времен ускорения


12 ноября. Уже был вечер.

- Где Сергей? - спросил Витус у отца Баржика.

Дядя Миша, предложил выпить с ним одеколону. Витус отказался, сказав, что "Тройной" потому и называется - тройным, что кроме спирта и ароматического компонента, содержит ацетон, а это то, что выделяет человек с больной печенью, с тяжелого похмелья. Дядя Миша, маленький, сухощавый алкоголик загрустил, достал папиросы и закурил. Витусу пришлось рассказать ему притчу из своих странствий по нефтяным месторождениям Тюмени, - разговор с собеседником надо поддерживать, в поселке придется ночевать.

"Был у меня кореш, вместе жили в "балке" на болотах, наша была вахта. А тот пил все, что горит, похваляясь своим богатырским здоровьем, особенно ценил одеколон "Красные маки". И вот, однажды, с тяжелого похмелья пошел он "до ветру" в ближайшие кусты. Прибегает оттуда с испуганными глазами: "Все, больше пить не буду, а то, сделав "личинку", поднес к ней спичку. Так оно - загорелось! И такой запах пошел - чистый "Красный мак"!

- Так где Сергей?

Был год "сухого закона". В магазине Центрального, кроме мыла и дубовых макарон, выпускаемых конверсионными пороховыми заводами ВПК страны, да хлеба из американского зерна, если успевал к приезду машину, купить ничего было нельзя, - масло, мясо, молоко, консервы, одеколон продавались только ветеранам ВОВ и передовикам производства. Мать Баржика, как доярка фермы, отоваривала талоны тут, а своему мужу, алкоголику, подкаблучнику и инвалиду "по жизни" приносила побаловаться "памфурики".

- Сходи за ферму на речку, может с пацанами там, - сказал он.

Баржик верховодит своими сверстниками. Однажды Витус спросил, мечтает ли Сергей стать пчеловодом, пацаны все лето провели на пасеке, - на что тот мудро ответил: "Я поступлю в мореходку, чтобы никогда не жить в деревне. Здесь одни дебилы".

Оставив рюкзачок в квартире, Витус отправился в темень, смутно ориентируясь по тусклым оконцам поселка. За фермой действительно увидел огонь костра и тени, метущиеся вокруг него. Тут его кто-то потрогал рукой из-за спины.

- Не ходи туда.

Витус обернулся, позади стоял Есаул, испуганный.

- Мне нужен Баржик.

- Его там нет.

- Я все-таки схожу туда.

Есаул нехотя поплелся следом. Когда подошли к костру, - увидели пацанов от пяти до пятнадцати лет, у всех неестественно расширенные блестящие глаза, громкая речь, перемежающаяся матами и хохот беспричинный на вопрос: "Баржика не видели?". Есаул быстро увел Витуса от "детишек", обкурившихся. За фермой и горой навоза, бульдозером навороченным к реке, сплошные черные заросли дикорастущей маньчжурской конопли, до "сухого закона" никто и не знал, что это такое!

Когда вернулись, Баржик оказался у своего двухэтажного совхозного дома. Есаул, сглотнув слюну, отказался от ужина, - не принято по современным тяжелым временам напрашиваться за стол, - и убрался из квартиры, а мать Баржика пригласила Витуса на обильный ужин.

За столом дядя Миша интересовался у Сергея какой-то девицей, которую бросил парень из военного училища, они дружили со школы, и она поехала к нему во Владивосток, но там у него оказалась другая. Курсант женился на городской.

Собака Баржика ночью выла у двери на коврике.

С утра Витус сходил на почту, но писем нет. Почтальонша как всегда оставила ему невостребованные журналы "Огонек", под редакцией Коротича, - местные боятся читать "антисоветчину". Она явно заигрывает, улыбаясь щербатым ртом, передних верхних зубов у нее нет. Она - старшая дочь Галы Хуторной, говорят от Дугласа, такая же дылда.

Возвращаясь за рюкзаком, Витус услышал в подъезде дома вой женский, соседки, одна - высокая, грузная старуха с крупными руками, другая - мать наркомана, выволокли 18-ти летнего парня из квартиры. Тот лежит, как Буратино, раскинув деревянные руки и ноги. Дергают бесчувственное тело. Витус опустился на колени, - пульса нет, глаза паренек закатил, в уголке рта слюна и кровь, - начал делать ему искусственное дыхания и массажем запустить сердце. Старухи мешают, то начинают дергать тело за конечности, то, сложив свои руки на шерстяных жакетах, испуганно умоляют помочь, когда их грубо "отсылают". Еле откачал, парень сначала подтянул ногу, потом открыл бессмысленные глаза. У него должны быть проводы в армию, а он чуть в ящик не сыграл. Брат той девицы.

Добрался до пасеки, снег на дороге тает и грязи полно. Бардак после пацанов, бросили немытую посуду, и полы после себя не помыли.

Принимая мир как наказание, мы тем самым принимаем его безысходность, накладывая на себя терпение. Это не есть терпение знающего истину - это терпение скотины, которую ведут на бойню, тупое и тяжелое.

Современному обществу требуются факты для осознания реальности жизни, для сладости приправленные сексуальностью, опять же скотские. А почему так? Потому что из мира фактов мы выбираем лишь немногое, чтобы выстроить убогое мировозрение, отрицающее глубину, исходящую из человеческого сознания, а тем самым отрицаем и важность индивидуальной жизни. Мы не задумываемся больше о себе и окружающих, мы потеряли представление об общественной жизни, мы в ней видим только насилие и сексуальность, т.е. скотское.

Жизнь, не оплодотворенная идеалами, становится невыносимой, становится наказанием. Забыли, что общественная жизнь человека, возвышаясь над скотской жизнью, дала ему представление о добре, подняла его из глубины скотского зла.

Общество воспитывает отдельную личность, а личность в свою очередь влияет на него, как бы ни тяжела была жизнь, - общество было опорой личности, а не передвижение и перераспределение вещей государством, обезличивающее сознание человека. Мы сами для себя создали скотский ад. Добро - смешно, а экономическое принуждение - оправдано. Опрокидываем все в безысходность. Вырвавшиеся из нужды, распинают достоинство оставшихся.


Гипсовый мертвец - декабрь


Был снегопад. Добрались до занесенной по пояс пасеки. Навес под черными деревьями в пустоте поля обрушился под тяжестью снега. Мертво и безжизненно вокруг, где раньше стояли ульи, только холод, над белой пуховой постелью словно распластался гипсом мертвец, не видно даже следов зверей. Витус с пацанами принялись за уборку вокруг домика, чтобы он не имел страшный бесчеловечный вид. Растопили печь в доме, для этого пришлось лезть на крышу и бросать в трубу зажженную бумагу, чтобы создать тягу. Вскипятили воды, помыли полы, вытряхнули матрацы и одеяла на снегу, - создали уют.

С утра с Есаулом и Степой Мордеевым пошли к реке. Они стреляли их "поджига", а Витус через лес ушел на лесовозную дорогу, направляясь к штатным охотникам у лесосеки, понес соседям немного меда. На заснеженной дороге встретил Фазиля, охотоведа, рыжего татарина. Он настороженно смотрит, не спуская черных глаз с ружья, поинтересовался в выстрелами. Витус снял с плеча двустволку и протянул стволами ее к носу охотоведа. Этот жест Фазиля напугал, но Витус дружелюбно протянул ему оружие, запаха пороха нет и пустой затвор. Фазиль нехотя вернул оружье назад.

В деревянной будке на колесах был только седой высокий дед, сидящий у открытой буржуйки и топивший ее маленькими аккуратными чурбачками, напарника не было.

Возвращаясь к себе по тропке, протоптанной пацанами, Витус увидел сквозь заснеженные кусты газик ГАИ у домика, и быстро сунул ружье прикладом в снег. Четверо ментов в черных полушубках и белых портупеях и при бляхах, молодые и откормленные. Они из Шкотова, среди них Шаповал, начальник милиции, и лесничий района Дрюцкий. Пацаны, как испуганные воробьи, сбились в стайку на пороге дома. "Да ты не бойся, ничего не будет", - а слышится, - "Мы отцы, а вы все - наши дети". "Чье оружие? - спросил Дрюцкий, менты отобрали у пацанов одноствольный дробовик Баржика, не запирающийся из-за металлической гильзы, застрявшей навечно в казенной части, с исцарапанным и изувеченным латунным бортиком. Витус сказал, что ружье - его, и осталось еще от прежних хозяев пасеки. Менты снисходительно пообещали приехать на пасеку летом, и больше ничего не взяв, уехали прочь.

В деревню Витус пошел с пацанами.

На пасеке Шапошникова, Витек проницательно ответил Витусу на риторический вопрос: "Почему люди не могут жить между собой просто? - У всех свои интересы по жизни", - и добавил к чему-то, - "Машка моя говорила, что когда ты ночевал у нас, приставал к ней, целовал и крутил ей соски грудей, - правда?"

- Это был сон.

Вот он - бред бесплодной реальности. Витусу вспомнился яркий сон, о котором никто не знал. Прижился Ахмет в лесу, да и Шапошников его не гонит. Почему?

К вечеру подошли с пацанами до отворота на ближнюю пасеку, след газика завернул туда, он перекрывает след старенького "москвича" Грязнова со стороны деревни. У Андрея слышна радостная пальба из ружей. Там бражка и водка, там люди другого склада. Менты там отдыхают. Последнюю рубашку забирают только у тех, у кого она действительно последняя - вдруг не останется...

В общаге, зашедший на огонек Шагака лезет с прописными истинами.

Ночь тяжела.

Возле "Чилима" с неким Шуриком вчера взяли ящик пива и поехали к Суконенко на Тихую. Толя злой, пропустил на кухню, Дина вышла из комнат, напомнила Суконенко, что в феврале развод, и ушла. Утром, мерзлым трамваем Витус уехал в центр, - в Бюро по туризму и экскурсиям в здании Морского вокзала. Путевок на круиз "без заходов в порта" на Новый год в тропики, как обещает рекламный щит, - нет, даже за 300 рублей.

Будущее безвыходно. Остается 100 рублей и вся зима впереди. Олейник, преподаватель из Мореходки, матросом может устроить, но пока продлится оформление и учеба, придет весна. Отсутствие комфорта в быту и в душе. Безысходность. Одиночество полное. Вернулся из Владивостока в деревню на следующий день.

В Центральном холодная и грязная общага, пропахшая кислой капустой и брагой. У порога собачка Шагаки с безумными глазами и неутолимой жадностью к пище, беременная. Опять в доме нагадили бормотушники, у печи стоит фляга с бражкой на томатном соусе, на полу между кроватями блевотина с ягодами лимонника, и еще пропал из соседней комнаты охотничий нож, кто-то валялся на постели Витуса и обоссал ее. Шагака, заслышав шаги за стеной, пришел из соседней квартиры барака, говорит, что у "них" - была драка.

Условно-освобожденный "башкирец" - Шагиахмеров, подселенный Бушмелевым, так и не появился ночью в совместной общаге, видно уехал в Большой Камень, где ему надо отмечаться ежемесячно, как "химику".

А Витус вышел с утра на работу на стройку коттеджей.

Хватя - авторитетный универсал-плотник, чем-то внешне похожий на Дугласа. У него искалеченные руки. Большой палец на левой руке с изувеченным ногтем торчит под прямым углом, искривлен так, что им можно пользоваться как угольником. Правая рука словно одета в тяжелую перчатку, пальцы толстые как сосиски, неповоротливые, - как Хватя такими руками ловко работает топором и плотницкой пилой, а так же, ровно кладет кирпичи, не понятно.

Хватя, запахнув старенький бушлат, сидел у затопленной с утра печи на кухне строящегося брусового дома, рассказывал работягам, как бригада его "гудела" в Широком летом. Светлана, жена Шагаки, и еще одна женщина, пожилая, в забрызганных комбинезонах штукатурили стену в коридоре.

"...А потом, утром пропали 3 кубометра пиломатериала. Урбанович, прораб, пригрозил нам милицией и не выдал зарплату. В ответ - два дня не выходили на работу, пили. А потом приехал директор Бушмелев. Шли мы молча от стройки по высокой траве, мокрые от росы. Дима тихо что-то произнес, тут директор резко повернулся к нему, а тот ему говорит: - Ты, вор! Ты, и Урбанович, а мы помогали вам грузить.

- Ты и наглец!

- А мы тут все подпишем в протоколе, ты и прораб - украли, а мы...помогали вам грузить.

Димка то знал, что директор привез ментов, но хотел, что бы мы сами заплатили из зарплаты за пропажу. Но не вышло. Дело это замяли, а зарплату выплатили...".

"Накаркал" Хватя, - Бушмелев на стройку приехал с Урбановичем и Пашей, и к Витусу сразу подошли. Одеты тепло, в распахнутых на груди новеньких меховых куртках из стриженой овчины, белоснежной - у директора, и розового цвета - у Шрамкова и Урбановича.

Гад, "сучонок" настучал, вон - сидит в углу, "свой в доску - неструганный", наглый, как ни в чем не бывало. Это он поставил "бражку", - "у вас тут спокойно". Коренастый шофер Бушмелева, сосланный "на трудовую повинность", он же, "урка", племянник Урбановича, Валера Зайцев.

- Поехали за брагой, - словно двинув кирпичом из-за спины, сказал ухмыляющийся Бушмелев, словно ухватил как мент жестко "под мышку", - "Пройдемте, товарищ!".

- Какой такой брагой? - Освободив "захват", удивленно сказал Витус.

Но пришлось ехать назад в "общагу", где Витус долго возился с замком на морозе, потом открыл дверь, и, не закрывая ее, пропустил "комиссию" вовнутрь. Паша, как хорошая гончая, обшарил комнаты. Ничего они не нашли, еще с вечера вынес бражку "урок" на веранду, и задвинул ее за сетками кроватей. Сходили они даже к Шагаке, но не рискнули сорвать замок, Светлана и Шагака были на стройке. Зато, когда озабоченный директор уехал, а Витус пешком вернулся на работу, все работяги радостно приветствовали его, и больше всех - хозяин бражки, Валера Зайцев.

После отъезда комиссии никто не работал, не поленились за два километра по морозу притащить флягу с "пойлом". Соорудили широкий стол, пили за "друганов", чифиристы - отдельно. Всем работа на стройке обрыдла. Шагака молчаливый, пригубив чуть из стакана, проницательно и безысходно смотрел из угла.

Чем дело кончится - можно не сомневаться. Рассуждают "за жизть".

"У Паши "снова обокрали" пасеку Грибка, "забрали" новые корпуса, почему и молчит, ожидает, что пролетит, спишут, - а тот приехал в Новомоскву, хотел навесить пропажу на Грибка, у него сгорел склад со старыми пустыми корпусами. А маленький, но злой Грибок, пьяный приказал своим четырем сыновьям скрутить его. И поставили болезного у стены омшаника, "расстреливать". Дали залп, но мимо. Почему и молчит.

"А Урбанович точно сядет вновь, наворовал много".

"А по весне посмотрим, подадимся всей бригадой в другой район, здесь все повязано, ОНИ - совсем оборзели".

А еще Хватя рассказал историю, что якобы с ним была.

"...Продали куртку за 100 рублей на Морвокзале, и в "Волну", где сняли двух блядей, те говорят: - "На квартиру пошли". Взяли вина и туда, на Посьетскую, а там, в "фатере" ремонт. Только расположились, стучат в дверь. Одна блядешка - только дернулась открывать дверь, Дима ее по морде. А дверь я на железную кочергу заклинил. А те - рвутся. Потом с улицы начали бить камнями окна. Мы разобрали печь в доме и начали отбиваться кирпичами. Один с улицы лезет в окно, Дима его съездил кирпичом по голове. Отбились. Выпили вино, отметелили баб... Сидим как-то в Петропавловске-Камчатском, пьем в компании. Один со шрамом. - Откуда шрам в височной части. - Долго рассказывать. Да, во Владивостоке, на Посьетской. - Так это я тебя кирпичом съездил? - говорит Дима".

Все, больше не могу! Витус ушел жить на пасеку к Шапошникову на январь, - тут денег не заработаешь.

А 31 января уехал во Владивосток к Марине до марта.


Зимняя охота


Открыв утром дверь избушки, Витус увидел сверкающий свежевыпавший снег. Пробежался мимо собак, привязанных у лежащих бочек, служащих будками, к маленькому и тесному деревянному сортиру. Назад возвращался, уже не торопясь, вдыхая морозный воздух заснеженного леса. Потрепал четырех лаек Шапошникова по холкам, они вставали на задние лапы, подставляя жесткую шерсть, и радостно виляли хвостами, повизгивая. В предчувствии кормежки жрали собственные толстые какашки, что ожидать от собак, которых круглую зиму кормят запаренным комбикормом, не перевариваемым их кишечниками.

В избушке с кровати слышится удушливый кашель Ахмета, который проснулся, и сразу закурил "беломор", чтобы успокоиться. Витус раскрыл устье печи, пригреб кочергой остатки серой золы, в которой вспыхивают неяркие огоньки углей, настрогал ножом щепочки с кедрового смолянистого полена, расщепил топором прислоненные с вечера к печи дрова, уложил на зардевшийся огонь, и закрыл дверцу, пламя схватилось, сквозь щели осветило полы кухоньки. Печь неспеша загудела, а Витус взял ведро и топор, и пошел за водой к наледи, заполнившей лес у реки.

Витек спит на кровати, не раздеваясь, не снимая своего грубого рыбацкого свитера. Выходя из избы, он надевает только бушлатик и напяливает на нечесаную голову заячий треух, но чаще бродит по лесу простоволосый.

Проснувшись, Ахмет сразу ушел на заячьи тропы вниз к реке. По кустам у него насторожены петли из пчеловодческой проволоки, привязанные свободно к палкам. Принес двух задушенных зайцев. "Во, опять попались два "есенинца", надо положить в холодильник", - сказал он, подняв зайцев за ноги головками вниз. Холодильник у него - это большой сугроб, где закопаны в снег несколько тушек, задубевших. После того, как исчезла собачка Шагаки, которую пацаны привели из деревни, опасаться за потраву не приходилось, лайки всегда на привязи. Шапошников не пускает собак в избу, а под навесом омшаника, забитого старыми корпусами ульев, где безумная собачонка ощенилась, и не подпускала никого к приплоду, выжить на морозе новорожденные не могли. Позже Шапошников разобрал завал и лопатой выгреб странно длинные, так и не открывшие глаз трупики.

Звук трактора выгнал из избушки, трактор шел мимо на лесосеку и тащил он за собой деревянную будку. Следом за трактором вырулил на подъем к пасеке на своем "Урале" с коляской Шапошников в танкистском шлеме, привез два мешка комбикорма для собак, мешок с солью и стеклянные балены в рюкзаке, которые он сразу унес в омшаник. Тракторист, заглушив на дороге за деревьями трактор, поднялся по склону на пасеку - высокий крепкий парень в добротном зимнем комбинезоне на лямках, легкий на ногу, в отличие от хромающего и сутулого Шапошникова. Шапошников нахмурил мохнатые брови, но выставил один бален с самогоном, все выпили, закусив заячьим рагу с солеными огурцами, что сварганил Ахмет, обозвав его "татарским азу".

Тракторист согласился притащить валявшееся на обочине лесовозной дороги большое кедровое бревно, но Шапошников должен был заплатить 20 рублей за отлитую ему бочку соляру. "У тебя есть деньги? - спросил Шапошников Витуса, - заплати". Бочки наполнялись приезжавшими на пасеку посетителями за самогон, в основном это был бензин для его мотоцикла, электрогенератора и пилы "Дружбы". приживальцы никогда не пользовались движком в его отсутствие, зачем в избушке Шапошников зажигал электролампы вечером - не понятно, когда можно обходиться прекрасно керосиновыми лампами "летучая мышь". Может ему нравится щелкать переключателем? Хотя в омшанике у него стояли две медогонки, одна с электроприводом, правда, как он сказал, неработающая.

Витус залез в кабину к трактористу, и они, не торопясь, со скоростью гусеницы на ветке дерева, поплыли по заснеженному лесу. Добрались на вырубку, не доезжая лесосеки, отцепив будку, повернули назад. Бревно было громадное и толстое, его сбросил лесовоз, не вписавшийся в поворот узкой дороги, развернуться было негде, а машина опасно наклонилась. Подведя под комель металлический трос, и закрепив его, потянули бревно за собой. На пасеке Шапошников завел свою "дружбу" и попытался кедрину распилить сразу на короткие кругляки. Распилка бревна затянулась до вечера, поменяли несколько затупившихся цепей, лагами с трудом вчетвером перевернули лесину на другой бок.

Вечером Шапошников уехал на мотоцикле домой в город, оставив трехлитровую банку с самогоном. Тракторист заночевал на пасеке, благо, что в комнате были три койки у стен.

Утром Витус с Василием, оказавшимся штатным охотником, решили взять собак Шапошникова на охоту. Сходили в омшаник, где у Шапошникова были спрятаны ружья. Витус взял себе двустволку 16 калибра, которую собственноручно перебрал еще осенью, и одноствольную "ижевку" 12 калибра для гостя. При постановке ульев, Витус некоторое время жил у Шапошникова, и облазил пространство леса до Круглой сопки за болотом, где обнаружил старые кучи веток в густом ельнике у основания склона, под которыми кабаны устраивают гнезда для выводков. И теперь самое время проверить, есть ли там стадо.

Собаки убежали вперед, и когда охотники вышли на старую просеку, огибающую Круглую сопку, послышался дружный лай в кустах. Сбросив куртки, бегом, насколько позволял глубокий снег, поспешили на помощь собакам. В кустах замерли несколько черных силуэтов на длинных ногах, при нашем приближении кабаны сорвались с места и начали прыжками уходить за сопку наискось по склону.

Одного секача держали собаки. Выстрелили разом, Витус видел, как его пуля рикошетом от срубленной ветки ударилась в ствол дерева. Кабан сорвался и увлек за собой собак. Василий сказал, что - попал, и они подошли к разбрызганному копытами снегу, замусоренному веточками и зеленым мхом лесной подстилки, но ничего не обнаружили. Но, пойдя по следу, где секач уходил прыжками, вскоре нашли капельки крови, и уже кровяной след не пропадал.

Пожалели, что у нас нет лыж. Василий говорит, что орочоны из Санчихезы гонят кабана в одиночку на лыжах с одним только копьем, убивая, когда тот обессилит. Позвали собак, но те ушли далеко. Вернулись за куртками и рюкзачком.

Заснеженная просека огибает сопку. Полаяв вдали за деревьями, собаки вернулись запыхавшиеся, смотрят вопросительно, высунув на сторону языки. Азарта у них хватает. "Подранка нельзя оставлять", - сказал Василий, и охота продолжилась, собаки теперь далеко не уходили.

Солнце, в начале охоты светившее в лицо, переместилось за спину. Снег из золотистого превратился в холодный синий, лес вырос, стал незнакомым, наполнился глубокими тенями от многочисленных распадков, единственно, что связывало с домом, это след погони.

Но вскоре пропали два кабеля, - они вернулись на пасеку. Остался старый кабель и поменьше его размером сука, наиболее умная из всех, это она держала кабана за ляжку.

Кабаны, было ушедшие в один из распадков наверх, спустились вновь, охотники следом вышли на кровяную лежку, и собаки бросились вперед, недалеко, за очередной грядой послышался их лай. На этот раз не торопились, пусть собаки разгонят стадо и пусть кабаны уходят. Время работало на охотников, чем чаще раненый кабан будет ложиться, тем быстрее он ослабнет, теперь он сходил с лежек уже не прыжками, но и крови стало меньше. Кабан живуч, но от вязкой суки не уйдет.

Преследовали подранка до вечера, сделав глубокий круг, вышли к верховьям ключа почти на лесосеку, и, оставив преследование до утра, ушли на ночевку в охотничье зимовье.

Спустившись к ключу и перейдя по наледи на другой берег под голый склон сопки, где стоит низенькое зимовье, скрытое сугробами, и чернеют только верхние балки и низенький конек крыши, разгребли вход. Сняли скобу, и дверь легко подалась внутрь. Переступив высокий порог и нагнувшись под низким карнизом, залезли в избушку. Напротив двери над высоким столиком, как в вагоне поезда, узенькое оконце, нары с обеих сторон под низким потолком, под ними пустота и земляной сухой пол, сбоку маленькая печь с коленом трубы на ползимовья. Под нарами сухие лежалые поленья, быстро растопили печурку, на ней сверху умещается только закопченный чайник. Соль, крупа, сахар, чай подвешены в мешочках к потолку, там же в мешочке табак, выпотрошенный из бычков. Вышли под звездное небо, пока дым вытягивало из открытой двери. Собаки залегли в снегу, свернувшись калачиками.

Вытерев пыль со стола и с нар, и попив чая, расположились на нарах, начались воспоминания о прошлой жизни.

- Почему ты не работаешь охотоведом?

- А почему ты не пускаешь собак в избу? А почему ты - пчеловод, а не, скажем, бригадир или зоотехник совхоза?

"...По окончании заочно Иркутского лесного института выпускники устроили банкет в ресторане. А был среди нас самый старый, с залысиной, прикрытой прядью волос, кажется из Лазовского заповедника - это где-то на север по побережью".

Витус насторожился, но промолчал. А Василий продолжал свою историю, как они гуляли в ресторане.

"Он учился долго, лет десять, был тупой как сибирский валенок. Сессии сдавал на тройки, говорят, привозил с собой шкурки меховые для преподавателей в виде взяток, а на выпускной даже шкуру тигра. Но дело не в этом. На стол денег не дал, говорил, что нет. Но как старшему мы ему простили, и он пил за наш счет. Но, говорят - халява на пользу не идет. Он напился. А тут мы музыкантов "башляем", даем пять рублей и они нам "Под крылом самолета" поют, а недалеко стол с "кавказцами", - те "башляют" десять рублей, чтоб им "лезгинку" сбацали. Так, с переменным успехом и соревнуемся. Так вот, наш друг укушался совсем, поднялся и пошел к музыкантам заказывать музыку, его привели назад. Знаешь, что он им заказал за три рубля? - "Интернационал".

Тут Витус не выдержал и сказал.

- Его случайно не Делюков звали?

- Кажется так.

- Валера. Ноги как ласты. Загребает.

- Точно он.

- Ему, говорят, ноги сломали работяги в Сергеевском лесхозе в бытность Делюкова бригадиром на лесозаготовках.

И Витус рассказал свою историю. Тесны судьбы людей в тайге.

Витус вспоминал, как устроился на Канхезу лесником в Преображенское лесничество заповедника. Там никто не задерживался надолго, обычно от трех месяцев до полугода. До него на кардоне сидел Аврам, украинский парубок с длинными каштановыми волосами и большими выразительными карими глазами с длинными ресницами, этот играл на гитаре, и у него собирались парнишки и девицы из Бурьяновки, он настолько непрактичный, что от плохого питания страдал диареей с кровью. Выгнали за лень, не ходил по обходу. Потом был маленький строитель большой Останкинской телебашни, по прозвищу Мулирман. Этот пел арии из опер, его странность была в том, что он постоянно варил супы из различных круп, а остатки, закрыв полиэтиленовыми крышечками, опускал в воду реки в стеклянных банках, "про запас". "Это вчерашний суп, это - трехдневный, но хорошо сохранился!", - говорил он, - "на черный день". Скоро между камнями образовался "пункт приема стеклопосуды". А самый легендарный, обрюзгший и неряшливый нелюдим, ходивший по лесу в черном пиджаке, одетом на грязную майку, этот пошел за "правдой" с одностволкой 12 калибра "давить коммунистов" в районный партком, откуда его направили в Уссурийск за справкой. Месяца два пролежал в дурдоме, его и оттуда выгнали. "Гады, коммунисты, - говорил, вернувшись, - даже справку не дали!". Но из заповедника его убрали, оружие ему не полагалось, а своим угрюмым видом он пугал не только браконьеров, но и зверей в тайге, наверное.

"Делюков посадил меня и Саню-"вольного стрелка" в кузов уазика, в кабину залез сам с нашим лесничим-пьяницей Шевченко, который и таракана за свою жизнь не убил, и мы поехали "на мероприятие", в "показухе" - Делюков спец, проявляет невиданный энтузиазм. В лесу у слияния Канхезы с Сяухой, машина въехала на территорию пионерлагеря, остановилась у домика сторожа. Выходит растрепанный чубастый парень, он проводил время со своей подругой поварихой, и только трусы успел надеть, а тут машина вооруженных до зубов лесников. Делюков ему говорит, что приехал расстреливать собак, они якобы бегают стаей в заповедник и грызут оленей. "Стреляй! - истерично кричит нам с Саней, - в собаку". А у меня карабин, и патроны подотчетные, я его даже с плеча не снял. Собака привязана в будке на простую веревку. "Не дам!" - кричит повариха, и как "якобинка на баррикадах в Париже" пышной грудью идет на Делюкова. Шевченко испуганно помалкивает, он не выносит громких скандалов, мы то никто не знали, куда нас везут. Делюкову из сторожки испуганные любовники вытаскивают телефон, и он звонит с сердитым видом прокурору поселка. Где вся его лесть в голосе? - Звучит гневный звенящий глас Правды! Потом передает телефон сторожу, тот испуганно кивает в трубку. Откуда у Делюкова такая ненависть к собакам - не понятно. Сам похож на кота, такой же кругленький и мордастый. Достал "макарова", но стрелять не стал, машет им перед лицом сторожа, а тот стоит перед ним в майке и семейных трусах, пожимает могучие, в рыжих веснушках, плечи. Делюков говорит лесничему - "У меня патронов мало, дай твои". Вставил чужую обойму, схватил собаку за загривок, собака на всех кидается - чувствует, зачем приехали, - а его не трогает. Стреляет в затылок, а потом еще один выстрел, в бок. Бросили труп в кузов машины, и по пути Делюков затащил его в кусты у дороги. Проходит неделя, иду я как-то этой дорогой, слышу - воет, - подхожу, лежит на боку обездвиженная собака, смотрит на меня одним безумным глазом, вместо другого гниющая рана, и пытается злобно на меня рычать, оружия при мне не было, а ножом кончить ее мучения я не смог. Пришел в контору, сидит Валера Делюков, я ему говорю - "Что же ты собаку не дострелял, - лежит, мучается". А он спокойно мне отвечает - "Обязательно поеду сегодня и добью, правильно, зачем собаке мучиться". Прошла еще неделя, иду той же дорогой, дай, думаю, посмотрю. Подхожу, а ...собака живая! Только уже молчит, сгнила голова наполовину, и шерсть мокрая и повылазила клочьями вокруг черной раны в боку, в которой черви копошатся, сквозь гной на меня смотрит плачущий глаз. И опять я не смог ее добить. Прихожу в контору, сидит Делюков. Я ему - про собаку, а он отвечает "забыл", - мол, - "но сегодня, если хочешь, то поехали, сейчас же, вместе". Прошла еще неделя, иду той же дорогой, свернул посмотреть. В ямке собаки нет, нашел труп в заводи реки, - Делюков пожалел патрон, утопил страдальца!".


Поднялись рано, едва забрезжил красный рассвет над сопками.

Быстро нашли новый след, он вел в ложбину в колючие заросли ельника, где разделились, - Витус пошел верхом, Василий с собаками низом, не упуская из виду друг друга.

В полной тишине неожиданно из низенького кустарника взметнулась снежная пыль, и до этого невидимый секач бросился в сторону Витуса вверх по склону, пустому и открытому, только редкие тонкие стволики дуба отделяли их. Прицельный выстрел на мгновение сбил его на колени, но он не дал сделать второй, если бы не Лада, выскочившая из кустов и цапнувшая кабана за ляжку, он точно бы сбил стрелка. Кабан коротко крутанулся и собака, взвизгнув, отлетела в сторону, а Витус, сделав шаг за стволик дубка, с бедра выстрелил ему в бок. Тяжелая туша рухнула, зарывшись в снег клинообразным рылом в полутора метрах от Витуса. Выскочившему снизу кабелю и взмокшему Василию осталось только наблюдать, как тускнеют глаза зверя, и затихает его предсмертный, какой-то поросячий, детский хрип, пасть со страшными клыками медленно клокочет, раскрывается, обнажая десна и коренные зубы. Лада зализывает рассеченную слегка рану на внутренней стороне своей ляжки, - "Да, достанется нам от Шапошникова, попортили шкуру".

Когда кабан затих окончательно, превратившись в тяжелый предмет, одетый в грубую шкуру с черной блестящей, но прочной щетиной на морде, перевернули его на спину, достали ножи, и первым делом Василий ремнем снял, подрезав с брюха, мужское достоинство, вырвал и повесил на ель, чтобы собаки не достали. Вырезав полукругом хвост, подломив его у крестца, отделил и бросил Ладе, а кабелю достались уши и вырезанное рыло кабана. Сделав крестообразный разрез на шее, продолжил его на передние ноги, обнажив дымящееся сало и мясо, и вскрывая грудь, вырубил грудину, а потом и разрезал живот свиньи, нож, скрипя, дошел до зада, открывая кишки. Аккуратно вырезал сфинктер прямой кишки, Витус ее зажал внутри брюха, оттянул, а Василий рубящими движениями перерубил тазовые сухожилия, и, налегши всей своей тяжестью на задние ляжки кабана, развалил его надвое. Кишки вывалили на снег. Теперь кабан весил меньше, и они, сделав волокушу, водрузили на нее тушу. Василий разобрал кишечник, выдавил его содержимое, а кишки уложил внутрь, - "У меня в фургоне есть мясорубка с насадками, сделаю колбасу из потрохов".

Выволокли тушу сначала на лесосеку, потом по заснеженной дороге добрались до вырубки к фургону. Сняли шкуру, и Василий продолжил разрубать уже топором мясо на куски, относить внутрь фургона, Витусу досталась полголовы, одна ляжка и отделенные от костей куски мяса.

Разожгли костер на улице, вскипятили в котле воды, поджарили на двух сковородках кровь, поели, запивая водкой, что было в запасах охотника в фургоне. Быстро собрались и понесли мою долю добычи в мешках на пасеку. Собаки бежали сзади, Лада иногда на ходу подтягивала заднюю ногу к животу, рана уже не кровоточила, но видно мешала.

Перед пасекой собаки ушли вперед, и от избушки послышался лай. Взлохмаченный Ахмед стоял у открытой двери, в ржавом свитере и в тапочках на босу ногу, дымя папиросой. На нем свитер висел, явно снятый с плеч ширококостного Дугласа. Вот бродяги и вернулись к недопитому самогону, а вскоре на плите скворчала настоящая таежная закуска с приправами и овощами на соусе из ягод барбариса, Ахмет знает толк в кулинарии. Хорошо жить не запретишь, а плохо не заставишь.


Контора


9 марта Витус возвращался на электричке из города.

На небе звездная пыль глубокой ночи, когда он садился в вагон с ледяного перрона под акведуком железнодорожного вокзала Владивостока.

Прислонившись к темному стеклу, провалился в вязкий сон, разморило - под деревянным сиденьем скамьи печь изрыгала жар в пространство пустого вагона.

Проснулся, когда за стеклом движущейся электрички, замедляющей ход, с длинной насыпи колеи в предрассветной мгле внизу на прибрежной равнине промелькнул забор бетонный, отгораживающий территорию пчелосовхозной базы с ангаром, авто гаражами, лесопилкой и мутным фонарем на столбе у конторы. Безлюдье на территории, рабочий день не начался еще.

Витус с сожалением покинул теплый вагон и спрыгнул со ступеней электрички на гальку насыпи в холод, пересек железнодорожные пути и спустился вниз к прямой дороге, идущей от станции к конторе.

Снег почти сошел, только в желтой траве и сухих тростниках по обочине гравийки пыльный лежит, подтаяв в сторону залива.

Если бы не громадная лужа, покрытая пылью, которую обходил по обочине, то машина, вильнувшая колесом в грязи, раздавившая хрустящий белесый ледок, снесла бы Витуса в кювет. За стеклом кабины мелькнули бесцветные глаза и белесая голова Золотарева, совхозного шофера.

Золоторёв живет в Шкотове у тетки в бараках в устье реки. Работал после армии, из которой его комиссовали по болезни, ночным сторожем на МЖК, масложиркомбинате, в Уссурийске, пока его корешок как-то ночью не привел с вокзала блядешку, на которой оба и поймали триппер в сторожке. Золотарев всем сообщает с какой-то радостной гордостью про этот героический эпизод своей биографии, и еще добавляет, что он - наркоман, т.е. жить не может без травки, и еще он алкоголик, может выпить море, "и балдеть, балдеть, балдеть".

Это было, когда я только устроился на работу и приехал в контору просить машину, чтобы завезти на пасеку кирпич, доски для ремонта, и пару мешков картошки.

- А!! Наркоман! - Закричал Золотарев, приветствуя меня, словно знакомы и большие приятели. За спиной его промелькнул ухмыляющийся Паша с тоненькой папочкой под мышкой. Директор Бушмелев доброжелательно насмешливо разговаривающий со мной у гаражей, удивленно посмотрел на меня, но ничего не сказал.

В конторе, заглянув в комнатушку зоотехника, где Шрамков, словно не замечая меня, сидел, уткнувшись в стену взглядом, и постукивая карандашиком по столу, узнал, что он не начислил мне сторожевые за 8 рабочих дней в марте, на том основании, что в середине апреля, когда он приезжал на пасеку Шапошникова, он не застал меня там. Я потребовал разобраться с этим делом, Паша мне начал говорить: "Я знаю, я был...", - а еще добавил - "Я с тобой еще "по-христиански" поступаю". А когда я сказал ему, что после буквы "ША" следует последняя буква - "Я", он взорвался, брызгая злобой оскорбленного начальника, и сообщил, что имеет докладные от Шапошникова и Ахметова, что всю зиму прожил с нами на пасеке Шапошникова. И чтобы убедительнее было - устроил громкий скандал, открыв дверь из кабинета в коридор, громко закричал, что я пьян и что он вызовет милицию для экспертизы. Я, плюнув, ушел, даже не забрав у нового пожилого бухгалтера причитающиеся мне 9 рублей зарплаты, которую выдают обычно 8 числа каждого месяца. Но тот успел вякнуть незнакомому ему человеку: "Все по справедливости, нечего сердится на Пашу". Вот и Шрамков - уже ему "близкий"!

Почему все кубарем летит? Нравственная пустота.

Все это слова, слова. Что за ними?

Человек не знающий что ему делать с собой ищет работу, знающий - ищет досуг.

Отсутствие доверия между людьми, или отсутствие любви, - отсюда нездоровый интерес к религии. Как будто хотят они, чтобы снова пришел..., чтобы снова распяли его. Ведь только от живого можно стать живым. Они как дети - не знающие что такое добро. Всякий работящий вызывает у них чувство отторжения, а часто - и негодования - они ж ему дают работу! Может потому, что они сравнивают его с собой? Чувство неприязни возможно из чувства страха, - "живет же такой, хотя уже жить нельзя, а вот правдив, и открыт всем, а может это у него просто лицемерие, скрывающее коварство, ведь приходится же ему лицемерить, быть таким как все?". На их фоне выплывают, как нечистоты, люди, для которых честь - это выдумка, - у них то чести точно нет, за ненадобностью. И добра нет, и справедливости между людьми, как согласия обоюдного. Они же видят смысл мира в работе локтями, кто еще так ловко расталкивает - они, соль земли, - поэтому имеют и деньги, и власть.

А так как они вылезли из дерьма, вокруг видят только дерьмо, - для них люди чести, как пришельцы с Марса.

Где же родники душевной чистоты и покоя. Здесь столько надумано, наверчено насилия, что боятся стать жертвой, не хотят идти на заклание темной толпе, которая втопчет в дерьмо своими копытами, и даже не заметят, да еще и нагадят сверху. Мы привыкли юродствовать, привыкли к нищете духовной, словно она приведет к спасению.

Да, слишком много душа видела невежества, зависти, предательства и насилия безнаказанного. Да и подлость легка на подъем, до глупости. Зацепиться не за что.

А ведь стоит просто подняться над страхом. Стоит только принять все, все, что есть в мире, и зло и добро, и так как оно есть, видеть все без задней мысли, не боясь при этом потерять себя.

Чего можно ждать от негодяев в конторе. Я понимаю, что не надо трогать омраченных людей, не подсказывать им того, чего они хотят от своей омраченности, не давать им вырваться из круга порочных мыслей, ибо они себе скажут: "Вот этого-то мы и хотели и искали" - с их непорочно "чистой" совестью и жаждой непомерной власти над другими, они готовы растоптать тебя.

Желание - быть, а "другого" - не быть, первое разделение в сознании. Когда вместо "другого" обезьяна видит в зеркале рефлексии себя, она приходит в бешенство и ярость.

И еще им нужен ЗА зеркалом, искажающим их "совесть"! - Арбитр, - все знающий, всемогущий, но справедливый?

Кто орет о ложности "других" мнений, противоречащих их морали, возведенной в культ Господина - Стадной Морали? Какой-то "коллективный подряд".

Когда объявленной ценностью становится голова "чужака", тогда возникает "цивилизация охотников ЗА головами", а призом - инициация в этом обществе.

Я говорю не о стадной морали приматов, а о куриной. Раскудахтались, словно лис залез к ним в курвятник.

Не надо себя обманывать, что они действуют в интересах совхоза, они действуют в своих шкурных интересах. Все, что исходит от них - это ложь, на этой лжи держится власть в стране победившего социализма, которая поддерживает уровень лжи в разобщенном обществе для извлечения прибыли с человеческой корысти и пороков. Противостоять этой власти, значит дозировать свое участие в их системе. Если хочешь истины, надо отвергать компромиссы, но тогда останешься со своей правдой один.

В этом подлунном мире переделать окружающее невозможно, можно только перетрясти, отцентрифугировать по фракциям. Больно интересы разные. Не надо лишних слов, чтобы "волки знали, чье мясо урвали", с ними в дискуссии вступать бесполезно, надо готовиться к войне.

На пасеке Шапошников сказал, да, Шрамков заставил их написать докладную, но, что это все - ничего не значит, - только пугает, и чтобы я, наконец, признал его над собой начальником. Об эпизоде с машиной на дороге я промолчал, может мне это показалось?

А 20 марта - Шапошников поехал на общее собрании в контору, а я остался сторожить пасеку. Вернулся он с Бурковским и новеньким, принятым на работу молодым, но с редкими волосиками на голове ветврачом Шмаровозом. Они сообщили, что администрацией и Шапошниковым было решено спарить пасеку мою и Шапошникова, а меня сделать помощником у него, на что я категорически отказался. Намечалась выставка пчел из омшаника, и мы пошли прослушивать пчел. Оказалось, что15 мертвых ульев было у меня и 15 мертвых у Шапошникова! Я спросил Бурковского, с которым мы еще в начале марта проверяли пчел: "Как так, ведь тогда все мои пчелы были живы!". "Видно кормов не хватило".

22 марта я заночевал в деревне. Вчера Хуторной был вдрызг пьяным и невменяемым, залег у бака с медовухой на летней кухоньке. С утра, проснувшись после медовухи, тяжело сидел на высокой кровати, свесив босые ноги, и клонило его голову книзу. Потом с пеной в уголках рта заговорил, встряхнулся, встал на нетвердые ноги, и вылил всю накопившуюся злость в мате. Рукой смел со стола большие заводные настольные часы, подаренные ему администрацией как "передовику производства". В дверях кухоньки молча стоит осторожная тетя Галя в повязанном на голове белом платочке. Собрание, которое Шапошников обозначил "ничего не значащим", было позором для Шрамкова. "Подыщи себе другое место работы". И Шапошников, оказывается, играет неблаговидную роль в моей травли.

Выставка пчел намечается в апреле на нашей пасеке, и я больше не пошел к Шапошникову, а остался ждать администрацию в деревне. Вечером помылся в бане у татар Мордеевых вместе со Степой, после нас пришли мыться дед Велихоцкий со своим новым "пассией" Есаулом. Тот, стремительно взрослеющий, уже с басовитым голосом показался мне незнакомым.

Хочется молча жить, жить. Надоели люди, как отдельные субъекты, хочется объединяющего, пусть трудного. Как у казаков-гуранов забайкальских, к которым попал Бакунин, сосланный на каторгу. Устоявшийся, замкнутый на службе и земледельческой культуре быт. Станичная жизнь завязана на сельхозработах, отсутствие слишком бедных и слишком богатых - общество не позволяет экстремизма в своей среде. И все построено на этом - и вся их мораль и вИдение мира.

Надоели. Сумрачный Шапошников и осторожная Галя Хуторная.

Шагака слишком занят своим, своей нелепой жизнью, говорит и говорит, но уже запинается - говорение отвлекает от мыслей, а мысли ...тяжелые. И сил уже не хватает на борьбу. Не хватает общества духовного, а среди падших людей не увидишь блеска истины и даже стремления к ней, нет полета мысли и ясности, все приземлено и ползуче. И в глазах только терпение и страдание, страдание...заскорузлое. А у Шагаки еще и похоть побитой собачонки. Как он втихомолку, тряся головой, зарывался носом в шубку своей падчерицы-школьницы, глубоко втягивая запах! Вот - результат компромисса и страха за свою жизнь, которая - от него не зависит! Шагака не пьет, то есть пьет в компании чтобы не выделяться - выпьет стакан вина, но не больше. Его жена, Светлана, работящая, его дома гоняет, Шагака прячет от нее книги у меня, - здесь все, он не разборчив в чтении. Мои журналы читать боится. Светлана, застав его за книгой, когда возвращается с работы, видит, что дела по дому стоят, маленький ребенок орет в кроватке, старшая дочка ушла гулять, и устраивает ему разнос, вырывает книгу и швыряет ее в печь. А Шагака рассуждает, рассуждает обо всем на свете, чего знает и чего не знает, фантазии и мысли у него сумбурны и нелепы. Светлана, выпив стакан водки, опустив руки, рассказывает, как познакомилась с ним, пожалела болезного на голову. Ее можно назвать красивой и стройненькой, если бы не простоватое лицо деревенской женщины, занятой вечным бытом.

Где же моя свободная тайга, моя мечта. Она словно сказка, опрокинутая в прошлое моей молодости.


Темная мозаика


Заморосил дождик при ясном небе, темной мозаикой капель покрывая крышки ульев, пришлось с сожалением заканчивать работу, укрывать расплод, пахнущий свежим хлебом, чтобы не беспокоить возбужденных пчел, что жужжащей опарой полезли из улочек.

Сложив инструменты в переносной ящик, Витус направился под отремонтированный навес к столу, с врытыми в землю новыми скамейками под двумя крупными деревьями, липой, растущей выше, еще не выбросившей цветочных бутонов, и старым бархатом или пробковым деревом с густой кроной и мягкой бархатистой корой.

Люблю, подойдя от ульев к навесу, потрогать бархата теплый ствол рукой. Дождичек скоро кончится, солнце бьет сквозь ветви деревьев, и радуга висит над лугом.

Универсум подразумевает, что все проявляющееся в нем, уже имеется в наличие. Ничего не возникает из небытия, - т.к. есть только одно становление. А если не возникает вновь, то любой человеческий поступок, любая история события уже существует в наличии, и в развернутом виде. Мы не переживаем время - как вновь возникшее.

Сознание человека не может знать и влиять на будущее, точнее не может охватить его безграничность, а значит, произошедшее сейчас, оно воспринимает ограниченно, как возможное в прошлом. Не видя Универсального Единого, возможное - для сознания человека - является множественным, т.е. ему кажется, что поступки его свободны и зависимы только от случая. Но мы знаем, что события имеют начало и конец, теряющийся в безначальном. События имеют статус явления, свободно развивающегося, т.е. нам, "свободным наблюдателям", события постоянно проявляются в алгоритме внутренней взаимосвязи. Но это для нас не является знанием, и не останавливает нас от заблуждения.

Событие в прошлом выглядит - возможным, а в настоящем - проявляется, как вновь возникшее. А это и есть вера в счастливый случай, удачу, в случайность событий. Событий в прошлом не существуют, они - были и прошли! Мы так хотим верить, что влияем на мир, и что события не являются следствием универсальности мира, что видим в них произвол. В реальности - мы не можем влиять на мир в нужном нам направлении, мы не можем знать этих направлений, мы погружены в хаос индивидуальных волевых импульсов.

Нет - прошедшего прошлого, и несвершившегося еще будущего. Есть - становящееся прошлым, и становящееся будущим. А грань - это сознание, выделяющее и делящее становящуюся Реальность по своему умыслу.

Размышляя о прошлом и будущем, будто они становятся сейчас, нам яснее тогда видна связь с настоящим Парадоксальным, волевым.

Когда мне говорят, что человек живет среди членов общества и для них - я этому не верю. Каждый одинок бесконечно в мире людей. Даже общаясь с другими, он остается только наедине с самим собой, наедине со всем миром, чувствуя ужас своей обреченности на одиночество, заброшенность. Или причастность себя к миру, выбирайте.

Пчеловодство - единственная деятельность человека, способствующая процветанию, а не деградации природы.

Мне кажется, от этой силы весеннего пробуждения и люди учатся благородству, восторженной сдержанности и благоговению перед жизнью. Но возможно я ошибаюсь, как я ошибаюсь в Шапошникове, когда вижу загубленные кедры с просверленными у корней дырками, залитыми аккумуляторной кислотой.

Весной везде символы размножения и соития, восприятие красоты у человека возникло из возбуждения пылающим цветом, от откровенного бесстыжия и до безобразия притягивающего, как в зевах красодневов. А над всем царит пчела.

Цветение начинается робко с апреля. Березовые почки пробудились, набухли, стали клейкими, но листочки еще не развернулись, - вот время для сбора березовых почек после чахоточной зимы. В продуваемом лесу на пригретой весенним солнцем земле цветет белая, далеко видная ветренница. Из-под обледенелых, покрытых леденцовой корочкой остатков снежного покрова на солнцепеках, с вмерзшими веточками и жухлыми прошлогодними листочками, вахта разворачивает с корневищ зеленые листочки. Мощно лезут на болотах сочные листья симплокарпуса вонючего, чтобы раньше всех развернуть капюшон фиолетового крыла с початком внутри, привлекающего первых мух, летящих на запах тления в поисках вытаявших трупов, погибших за зиму животных.

На сухих склонах распустились прострелы с малиново-фиолетовыми, густо покрытыми снаружи, как шерстью волосками цветами, и крупные яркие желтые горицветы, подснежники "адониса".

В лесу и на лугах буйство цветущих верб, а их 80 видов, коробочки всех размеров полопались, вывалив тяжелые от разноцветной пыльцы шарики на упругих торчащих, как вечный вопрос, ветках. Первой в долине распускается ива с широкими мягко войлочными снизу листьями, словно губы козы трогаешь, - почему и называется козьей. Зимние пчелы, облетевшиеся еще в апреле на расчищенных от снега лужках, и которым осталось жить совсем немного, лихорадочно тащат в гнезда пыльцу, кормить молодой расплод, пчелиные семьи растут.

В августе прошлого года Хуторной посадил меня в кузов лесхозовской машины, везущей местных лесников за ягодой на Плато.

Поднявшись со дна многоголосой долины, погрязшей в повседневности, мы очутились в тишине движущегося поверху неба. Натужно рычащая на многочисленных серпантинах подъема машина, наконец оглохла на краю верхового багульниково-лиственничного плато. Из пышной, почти субтропической растительности внизу, мы поднялись в холодную охотоморскую климатическую зону. На уровне высоких кочек и корней конусообразных лиственниц, скрывших сразу затерявшихся собирателей ягод, плавает удушливый эфир багульника болотного с кожистыми завернутыми краями листьями, сверху блестящими, зелеными, снизу бурыми, опушенными. Невзрачные растения с запахом резким, вызывают поначалу головную боль и жжение в глазах. Эфирные испарения, словно тревожащий и одновременно - убаюкивающий яд, над жарой сухих кочек жалят как комары, такие же медлительные и вялые, неспеша поднимающиеся в одуряющем вязком воздухе, его не освежает даже дождь, сеткой накрывший редкий сквозной лес. Неуютно и жутко, словно у этого страха глаза на затылке, - заброшенность вселенская. Главное, надолго не опускать голову к сухой траве и ягоднику среди опавшей хвои и цепких занозистых засохших уродливых стволиков, зачаточных и умерших, так и познавших зрелости, - так как вскоре может наступить эйфория, когда становится все равно, где - ты, что - ты, примиряющая с вечным сном.

Смотришь на удлиненную голубику снизу, перед глазами плавают маленькие дирижабли цвета голубого неба в белесой дымке, упругие, сочные и манящие. Пальцы быстро привыкают ловко и легко снимать их со стеблей, обходя колючие сучки мертвых растений и комаров, эйфория работы одновременно возбуждает и убаюкивает, как материнская грудь - сосущего младенца.

Гала Хуторная удивилась, когда я отдал ей полведра голубики по возвращении из высотной экспедиции, и почему я не обращал внимания на ее младшую дочку, приехавшую на лето из города, где она училась на бухгалтера в техникуме. Хотя та маячила по двору в легоньком платьице со свободным вырезом, демонстрируя маленькие острые груди торпедками, как у молодой козы, и от ее пышных тонких волос, как войлок нахлобученный на милую головку, исходила такая домашняя уютность. Для меня эта ягода потеряла значимость, как только мы спустились на грешное дно долины, реальность не отражала всей полноты впечатления, безжалостного и вечного, от величия дикой природы Плато, в предчувствии суровой зимы.

Я унес на пасеку с собой только пучки багульника. Приезжающая в лес публика изумленно смотрела на аттракцион, как я работаю с пчелами по пояс голым, и они меня не трогают. При сжигании багульника дым действует как успокаивающее и погружает в сон даже пчел.

Когда развернутся клейкие листики на березах, начнется массовое цветение кустарников: боярышников, сиреней - от белой до синей, черемух, с тяжелыми пахучими кистями, развесисто и мягко бьющими цветами в лицо над лужами дороги.

Дорога тогда для бродяги теряет направленность, бесконечная, и цель жизни неприкасаемая и вечная, опять обретет тайну.

Элеутероккок или "дикий перец", из-за осенних черных ягод, со светлой корой и многочисленными тонкими шипами, теряет свою призрачность и цветет шаровидными зонтиками, цветки плодовые желтые, а пыльники - фиолетовые.

Лес наполняется запахами столь нежными и разнообразными, но свежими и бодрящими, что начинаешь понимать, что пчела основной возбуждающий и производящий орган цветущего леса. Появится и жужжанье хмельного шмеля, и мелкие молчаливые земляные пчелы, кормящие своих личинок частным образом в норках, но коллектив пчел на пасеке, дружно работающий на процветание природы, впечатляет.

Мухи и жуки, бабочки и моли - все вьются вокруг своих подопечных цветов.

Зацветают деревья. Цветущий акатник, "трескун", бобовое дерево, с закрученной берестой, местами отстающей, гладкой, светло коричневой, весенние веточки и листья одеты серебряными шелковистыми волосками. Бархат амурский по берегу реки и в долине. Орех маньчжурский с высокими очень прямыми стволами и пахнущими веточками. Аралия, "чертово дерево", похожее на пальму, колючее, с тонким неветвящимся стволом, покрытым густо крепкими шипами, на верхушке расположены тесно сближенные горизонтально-распростертые перисто-раздельные листья до метра длины, усаженные крепкими короткими шипами, на вершине ствола густые метелки с цветками образуют щитовидный зонтик, наполненный мелкими крылатыми насекомыми.

Теряются по берегам реки, преобладавшие ранней весной серым цветом, как кости мертвецов, большие деревья: светлый ясень, тополь с гладкой корой, беловатый ильм японский, диморфант, "белый орех", с глубоко растрескавшимися толстыми стволами, усаженными редкими плоскими шипами до 2 см длины.

Где в долине с осени по морщинистым стволам передвигались многочисленные белки, расстреливаемые Витусом на мясо, со всей пролетарской беспощадностью, а в марте шарили, поочередно меняясь деревьями, поползни в поисках личинок и мух, - буйство свежей листвы. В зеленой чаще вьют гнезда скрытные птицы, и наполняют лес трелями. Мелькают, среди листвы леса и травы на лугах, мелкие ярко окрашенные камышовки, зяблики, дятлики и другие пернатые, суетятся, кормят беспомощные комочки птенчиков в гнездышках, а над полями чертят серпами крыльев реликтовые стрижи Долины.

Сила пробужденной природы могуче влечет существа друг к другу, везде зовущая за собой любовь, а не страх выживания. Это не сила рельефных мышц, плоти, возбуждающей аппетит, примитивная как повседневная еда, это скорее обезоруживающая, бескорыстная, самоотверженная, приносящая дары магия. Механизмы полового поведения и размножения тоньше и галантнее на фоне всеобщего весеннего процветания, чем грубые и жестокие осенние схватки животного "крупняка" за самок. Замечаешь тогда и особые взгляды и сам принимаешь взаимные знаки внимания противоположного пола.

Отдаляясь от весенней природы, человек теряет ощущение этой могучей силы, движущей сезон всеобщего процветания, подменяя его вечной борьбой за выживание. Тупой и слепой.

Неправильно воспевать войну весной. Война - это не движитель мира, а его уродство. Воспевают войну те, кто плодит изуродованных калек и безвольных людей, - им нужна демонстрация силы, чтобы напугать и привести к повиновению. Вот почему китайцы откладывали исполнение смертных приговоров на осень, когда начинался сбор дани, и надо было привести в гармонию общество. Вот тогда надо говорить о мужестве и справедливости. Войны не начинались весной, это не был сезон боевых побед и удачных набегов. Нарушая сезонность, алчные верхи приводят вселенную к хаосу и катастрофам. Даже медведь весной не лезет на пасеку, предпочитая пережевывать свежую зелень в лесу.

Сила популяции людей уже не пугает, потому, что она теряется в величественной силе природы, когда каждый ползущий жучок кажется несгибаемым воином в достижении единственной цели, упрямым и неодолимым.

И начальнички уже не выглядят как надсмотрщики над рабами на службе у хозяина-монстра, они ковыряют свою маленькую независимость. Паша занят своим огородом и посадкой своего картофеля. В деревне стойкий запах взрытой и изуродованной весенней земли, залитой терпким свиным г..., и удушливый - помидорной рассады, ядовитой как незрелый паслен. Сначала будут чахлые слабенькие посадки капусты, потом прополка колючих, цепляющихся за унавоженную землю сорняков, а дальше - и сбор вонючего колорадского жука с ботвы.


Мокрушник


Он сидел первый раз, и бежал первый раз. Сейчас, когда выбора не было, его скорбно поджатые губы и затравленные черные глаза, сведенные вместе, выражали слепую покорность судьбе. Он стал обузой кодлы, маленький, невзрачный, двигаться вперед по тайге он уже не мог, цеплялся за все одеждой, лицо опухло от многочисленных царапин, а крысиный нос заострился еще сильнее. Полная потеря воли, а это для бегунов самое ужасное. "На хвосте" сидели легавые, мешок облавы затягивался. Кодляк его бросил.

Попал на зону он за то, что убил вечером после работы собутыльника, который отогнал его ногами от единственного в "пивняке" стояка, когда он, выпив на халяву водки, начал "лажать" благодетеля. Загасил его через месяц, когда тяжелый фраер не узнал его и повторно хавло ему налил, они вышли в ночь вместе к забору "отлить", и когда тот повернулся к нему спиной, "новый друг" с ожесточением цокнул его с размаху обрезком трубы по голове и сорвался, затаившись в хрущевке, в своей конуре, дома, на выходные дни. Появился он в пивной к концу следующей рабочей недели, думая, что соскочил, где его и повязали. Получил он тогда три года, из них чалился полтора, и должен был откинуться "на химию", но ему не терпелось вернуться домой и "отомстить" тому "суке", что сдал его, "поломав ему жисть", злоба душила его.

Он услышал нарастающий лай собак, но ноги уже не шли, он спрятался, вжался спиной, осел в траву и растопырился, обмочившись, за деревом. Глаза мурылика слепило зеркало страха, при побеге он заколол заточкой охранника, молодого солдатика, первогодку, который не смог выстрелить в него, преградив прорванный проход через колючую проволоку, и он знал, что его не будут брать живым. Теперь он ждал конца. Овчарки выскочили неожиданно, собака ткнулся в обледеневшую от ужаса личину мордой, поднял заднюю лапу и бзикнул её струйкой мочи. Свора с лаем бросилась вослед кодлы. Его не тронули!

Он единственный из зеков, не попавший на кич, судьба его была на этот раз благосклонна к нему.

Он появился на пасеке после полуночи, поел из кастрюли и улегся на матрасе, я бросил ему одеяло, к утру холодно. На рассвете он ушел втихую в тайгу, захватив мой шерстяной спортивный костюм.


Гольд


Пробираюсь по колее от колес тяжелой машины, вывернувшей черную лесную подстилку, словно плугом на блестящую траву лесной дороги, местами приходится обходить стороной непроходимую грязь, продираясь сквозь кусты. Дошел до отворота на свежеподавленные кусты к лагерю лесоустроителей.

Бичей завезли в тайгу по постановлению комиссии исполкома Владивостока, очищая город на летний период от тунеядцев и условно-освобожденных зеков. Пока трудоустраивался лагерь, с пасеки постоянно был слышен гул машины в сторону лесосеки, но он обычно обрывался в долине за рекой, тогда слышался "ку-к, ку-к" малой уссурийской кукушки в зеленом лесу. Челночными рейсами завозили материалы и асоциальный элемент с "Большой земли".

Сам лагерь представляет собой почти правильный походный бивак римлян, "каре" среди зеленеющего леса, сразу за бугром поймы реки. Около полудюжины разнокалиберных палаток шеренгой, от - брезентовых, казенных, до легкомысленных цивильных, из всех торчат ноги - дуплекс попарно. Напротив двуместных палаток - шатровая, настоящая походная, с окошками, пропускающими свет и воздух, края ее окопаны. Внутри можно стоять в полный рост. Две раскладушки на дощатом полу, и на раскладных стульчиках сидят двое, склонившись над походным столиком, заваленным картами, курят "Беломор". Познакомились.

- Не боитесь своего контингента?

- А мы давно с "такими" по тайге кочуем. Чуть что - в рыло. Или назад, на комиссию по досрочному освобождению. Но предпочитают "в рыло", - отвечает бородатый начальник лесоустроителей, - у них свой "базар", у нас - свой.

- И сколько вы им платите?

- Километр - пять рублей. Рубят, бродяги, тайгу.

- Не возмущаются?

- Для них здесь, как реабилитационный профилакторий на свободе. Это они понимают, - говорит второй белорус.

- Дуглас у вас не появлялся?

- Этот не наш, но установил свою палатку крайнюю от въезда в лагерь, сходи на кухню, там дежурный про всех знает.

Под навесом, затянутым брезентом и разноцветными кусками полиэтилена, сложенный из речных камней очаг дымит, накрытый длинной чугунной плитой с конфорками колец, и срубленный крепко длинный стол со скамейками по обе стороны из жердей. В котле что-то булькает. Молодой паренек, размахивая поварешкой и встряхивая длинными соломенными волосами, поведал историю тишины в лагере.

- Они все здесь. Вчера Дуглас принес дюжину рябчиков, настрелял вдоль реки, - хочешь похлебки, - спросил повар, и, не дожидаясь ответа, подошел к закопченной алюминиевой кастрюле, стоящей в траве у края навеса, поднял крышку, - Вот, черт, ничего уже нет.

- А еще принес лиану, посмотри в чайниках. Сейчас принесу, свежую, - сказал непьющий и некурящий дежурный, со здоровым румянцем на лице.

Я поднял крышечку с черного чайника, он был заполнен свернутой лианой, во всех остальных чайниках и кастрюльках на столе та же почерневшая лиана. Взял протянутый мне обрывок лианы с заостренными листьями поочередно. Это - диоскорея японская, страшно ядовитое растение, применяемое для лечения алкоголизма, вызывает коматозное состояние!

- Все умерли?

- Да нет, - радостно сообщил паренек, убрав свободной рукой с лица мягкие пряди волос. - Они говорят, лиана прочищает мозги, мир становится ярким, как после "ширева", воспоминания оживают. Один даже обосрался, окунувшись в младенческие годы.

Я резко оторвался от лавки, и пошел к крайней палатке, отодвинул полог. Дуглас спал, на груди синели медальоны и торчала грыжа внизу живота.

Вернулся под навес, и теперь выслушал историю Стасика, у каждого есть своя история для приятной беседы или того, что называют обычно - треп.

"... Меня послали уточнить состояние просеки, которую надо чистить. Ушел далеко, когда вечер опустился. Заночевал на лесосеке в зимовье. Только вскипятил чаю, дверь открывается и, пригнувшись, заходит паренек с большой спортивной сумкой, в городской одежде и туфлях. В тайге не принято расспрашивать, - кто, да что. Он расстегнул сумку, а там огурцы, помидоры, явно с совхозных полей. Поели и уснули на нарах, временами кто-нибудь поднимался ночью, чтобы подбросить дрова в печурку.

Проснулись рано, сходили к ключу за водой, вскипятили чая, и сели у окошка, кушать. Вдруг дверь от пинка ногой распахивается, врывается вооруженный автоматом человек в камуфляже, и орет: "Руки вверх!". А у меня помидор во рту зажат. Руки поднял, а они наручники застегнули на моем соседе. А тот, с автоматом, снимает камуфляж, а там - милицейская форма, спрашивает: "Да ты, опусти руки. Кто такой? - Лесоустроитель, - говорю. - Чем докажешь? - Вот у меня схемы лесоустроительные. И лагерь внизу по ключу наш стоит". - Что оказалось. Тот парень - был из последних бандитов, которые на трассе на Сучан грабили рейсовые автобусы, а базировались они в Новомоскве.

- Когда Дуглас очнется, пусть зайдет на пасеку.

Толику Суконенко не понравилось на пасеке. Он выдержал всего три дня, безделье его томило, у Толика был отпуск и дома он пил каждый день, а я подумал, что лес и пчелы его отвлекут от безнадежного запоя. На пасеке стояла жара, и пчелы слабо работали.

Особенно Толику не понравились, однажды появившиеся лагерники, - Дуглас и Гольд. Не понимал он маргиналов, не занятых общественно-полезным трудом. Никогда бы не подумал, что Толик будет вещать идеологически "правильно" перед двумя "ворами в законе", он же видел, кто они. А Дуглас, сразу учуяв "чужого", тоже выдал свое мировоззрение: "Зачем работать, корячась на общество, если сама жизнь дает в руки, что хочешь, а если не дает, - то можно украсть".

Гольд сразу потерял интерес к моему гостю, и Толик, оставив нас трепаться под навесом лужка, ушел в дом. С Гольдом у них много общего, - один психофизический тип: возраст близкий и сухощавая конституция, - может это нежелание увидеть подобное себе? Толик с седеющими, аккуратно подстриженными висками и прической бобриком, а Гольд - с седеющими черными волосами, жесткими как проволока, отпущенными до плеч. У обоих - маленькие, но крепкие ладони и цепкие пальцы. Такие лица, как у Гольда, с чуть притянутыми к переносице глазами, можно встретить у "каменных баб" в степях Украины.

В отличие от Дугласа, у Гольда одна только наколка, на груди орел с распростертыми крыльями. Где только Дуглас ни сидел, последний раз они с Гольдом встречались лет пятнадцать назад в Хабаровском крае на Известковой пересыльной зоне.

У Гольда шикарная трехкомнатная квартира во Владивостоке на Океанском проспекте. С видом на длинную бетонную набережную Амурского залива, "Променад", как на Кипре в Лимассоле, за парапетом берег засыпан гигантскими бетонными глыбами волнолома. Кооперативная квартира, где Гольд живет с единственной дочерью, студенткой музыкального училища, играющей на кларнете, просторная и обставленная дорогой мебелью. Мы с Гольдом зашли к ним на несколько минут, когда приезжали в город вместе, у дочери был гость, ее мальчик.

Гольд возмущался, что он оттеснен на второй план недавно "откинувшимся" зеком, здоровым детиной, с не успевшими отрасти волосиками на бритой голове. Этот отморозок не признавал его, "Гольда", авторитет.

Дуглас спросил о бражке, а я вдруг вспомнил, что, закармливая пчел прошлой осенью, у меня остался закрытый 50-ти литровый бидон с остатками сахарного сиропа, куда я набросал для закваски обрезки трутового расплода, и затащил его наверх, спрятав в железной бочке, что возвышалась на виду над душевой кабинкой у ручья. Принесли лестницу от омшаника, и кореша извлекли бидон, простоявший всю зиму на морозе и до лета на солнцепеке. Когда вскрыли, из-под крышки громко хлопнуло, а запах невыносимый, словно долго квасили солдатские портянки. Дуглас сбегал в дом, принес большую алюминиевую кружку, сморщив и без того изборожденное морщинами лицо старого зека, вытянув вперед губы, осторожно снял пробу. Потом распрямился и стоя выпил без остановки всю кружку, затер бесформенные губы рукавом, и широким жестом выпрямил большой палец руки: "Во! То, что надо!".

Мы с Толиком, взяв с Дугласа и Гольда "слово чести", что они не допустят проникновение на пасеку "блатных" из лагеря, ушли в Центральное, а оттуда уехали на выходные во Владивосток "пить пиво". Когда я вернулся через три дня, на пасеке никого не было, ключ от навесного замка лежал под крышей веранды, фляга была пуста. И не сомневаюсь, что Гольд и Дуглас, два закоренелых друга, не ушли, пока не опустошили 50 литров полностью!


Тайфун и наводнение


Андрей, пишу тебе с таежной пасеки в Шкотовском районе. А ты вернулся в Питер к своему востоковедению и оккультным наукам? Или бродишь по большому квадрату под большим кругом? Как твоя трудная работа в ожидании чуда, когда "все бытие станет Царством Божиим"?

Пробовал я пройти с сопок в деревню Центральное, но не удалось. Трое суток непрерывно лило - сильнейший тайфун изменил лицо долины. Где раньше шла дорога между полями кукурузы и перелесками, теперь глубокая протока с несущимся, взрывая берега, грязным потоком, но и берегов нету, - рваное пространство залито водой по кроны чудом устоявших одиночных деревьев, наводнением нанесло с верховьев Цимухэ великаны-ильмы, их выбеленные стволы с костями сучьев, ошкуренных и голых от коры и листьев, громоздятся непреодолимыми баррикадами на вымытых до гальки пустырях. Пройти не удалось, и я мокрый, уставший бороться с буреломом и водой, вернулся на пасеку, хорошо она стоит высоко под сопкой.

Еще в первый день тайфуна на пасеку сунулся бортовой "урал", полный непонятных людей, - выскочив в начале точка из неиствующего леса, он подал назад, когда я вышел на крыльцо, и растворился в дожде. Я что-то слышал от пчеловодов, есть такой "неуловимый голландец", состоящий из переодетой охраны и уголовников из Чугуевской зоны, спускающихся с Плато, грабящих пасеки и пассажирские автобусы по нашей пустынной таежной трассе, проходящей через перевал на Сергеевку.

Уже несколько дней, как ушел тайфун, оставив пустой лес и легкий как прикосновение моросящий дождик на губах и руках, тайгу словно вымыло от людей, нет и намека, что они существуют, - одиночество приятно. Сижу в уюте на своей пасеке, перевернуло и посрывало крышки нескольких ульев шквалом, набросало сучьев на лужок и крыльцо, но обошлось более-менее удачно - "мухи" мои присмирели, тихо гудят, занимаются "деткой".

Пью чай с медом и с сухарями, и пишу тебе это письмо. А помнишь, как ты, сын академика, попав в Находку, сумел устроиться на работу только на ассенизаторную машину в "13 автоколонну", - кстати, я и в пчелосовхозе прописан по пасеке N13. Ох, и повеселились мы тогда на центральной площади рядом с иностранными консульствами, когда г...ка в очередной раз заглохла. Менты словно взбесились, понабежав к воняющему на всю округу драндулету с гофрированной трубой. А ты спокойно сидишь на подножке у открытого капота, я тогда подъехал на самосвале, чтобы оттащить тебя в гаражи, наше начальство, гады, и мне дали развалюху, думая, я буду ее ремонтировать! А мне тогда доработать до месячной зарплаты и прощай город - звали синие сопки.

Цимухэ, это две реки, Верхняя и Нижняя, у слияния в долине большая деревня, на окраине которой древнее земляное городище в виде высокого, на уровне крыш деревни, четырехугольного вала, заросшего ивняком, по сторонам которого проходы для скота, там животноводческая ферма. Нижняя река ведет от городища через ущелье в сопках на заболоченное Плато и Даубихэ, Верхняя - на перевал, начинающийся подъемом от Ново Москвы в долину Сучана и еще выше, к истокам Улахэ, древней долины с уникальным микроклиматом, откуда можно попасть через Березовую на перевал Сихотэ-Алиня, на Аввакумовку к бухте Ольга.

Но, дело не в этом. Здесь, в пчелосовхозе, мне досталась разворованная после медосбора начальством пасека, которую я восстановил к зиме. Пчеловод, которого они поставили бригадиром, думал, что от "шакалов" можно ждать благоденствия. Но и это - не главное! Начальство заметает следы его пребывания, а за одно - и людишек, что знали его. Полгода Бурковский бегал по инстанциям, - "навесили на него всех собак", - пока не поставили точку, - в центре города, на Колхозной, у краевой конторы пчелотреста он вышел от главного "босса", и...его сбивает "неизвестный" грузовик. Он, оказывается, писал спецкору центральной газеты во Владивостоке, политический редактор которой, прибыв в свите "Горби" во Владивосток, позвонил в контору пчелосовхоза "Южный", поинтересовался его судьбой. Говорят, редактор ищет своего сына, исчезнувшего из Москвы в Приморье, что-то напоминает мне это..? Ты тоже искал своего друга, пославшего тебе письмо с почтамта Находки, нашел ли? Почему-то "боссы" решили, что "небожитель" интересуется мной, "москвичом", - сильно перепугались, даже забрали свои накладные на медовые рамки и акт передачи пасеки от Бурковского. Они, уже сейчас, считают, что все созданное трудом пчеловодов, принадлежит им.

Бурковский несколько раз приезжал "вырабатывать командный голос" на свою бывшую пасеку, я ему посоветовал забрать свое барахло и не тратить казенный бензин понапрасну. При директоре Бушмелеве он мне заявил, что "сделает все, чтобы убрать его с пасеки", такое рвение похвально, но видно "охота" шла тогда не на меня, - не успел выхлестнуться.

Со временем приходит одиночество. Судьба сводит с людьми случайными для меня, большинство которых - дрянь, общаешься с ними по необходимости, не подпуская близко к себе, и все больше возникает желание быть одному.

Пришло время возвращаться в Москву, власть упустила вожжи, грызут как бешеные собаки всех подряд вокруг себя. Развал империи начинается с ее окраин. До встречи на баррикадах! Витус.

PS:

Современный литературный процесс, несмотря на натурализм описания, не соответствует Реальности, крутится как коза, привязанная на давно выщипанном ею лужке на длинной веревке, вокруг вбитого Хозяином колышка - конечности знания человека о мире. А это приводит к попытке подменить эту конечность мистикой.

Я утверждаю: Наши претензии к миру неисполнимы, ибо не мы распоряжаемся своей жизнью, мы нити в покрывале Майи.

Ты отвечал:

- Как иллюзии, как составляющая майи, мы действительно не способны ни к чему, - но я ожидаю чуда, когда все бытие станет, метафорически говоря, Царством Божиим".

Настоящий писатель не позволяет себе скрывать экзистенциальный ужас за маской шутовства и жонглировать словами, он - Гамлет с черепом Бедного Йорика, - он скрывает истинное свое лицо до конца трагедии. Гамлет не умеет шутить, как и все трагические персонажи Культуры.

Отсюда и страсть к гниющей и страдающей плоти, лишенной духовности. Дух, рвущийся от жизни, которая его создала! Он борется не за жизнь, только за самостоятельность своего духа, раз все так пошло кончается для плоти. И это - крайний эгоизм личности.

Отсюда неприятие диктата общества над личностью - что такое власть преходящего перед лицом смерти индивида.

Отсюда эсхатологическое мироощущение конца Культуры, Апокалипсиса современного гуманитарного мышления.

"Быть или не быть" - это не волевое действие куда-то уйти, - это единственный волевой вектор, исходящий от человека в ответ на восприятие мира, так как вся его деятельность в мире - не его воля. Человек не распоряжается "своей волей", как действием, - она ему не принадлежит.

Другого мира нет, и превратить Универсум в "Царство Божье" не удастся никак.

Индивидуализация сознания осуществляется бытием во времени-пространстве, ибо лишь время-пространство являются тем, посредством чего, по сути, и понятию, тождественное и единое проявляют себя в различии и множестве существования рядом и после друг друга.

А значит ли это, что восприятие бытия может влиять на осознание времени и пространства индивидуумом, как стремление повлиять на материю бытия. Разве можем мы намерением изменить бытие, прошлое?- А не есть ли прошлое - только иллюзия, меняющая свой облик в зависимости от прихотливого, неопределенного и загадочного настоящего?

Этот вопрос не решить в рамках трансцендентного мышления.Ты уже сам ответил на него, цитируя Шопенгауэра: "Но все такие вопросы или, по крайней мере, ответы на них вполне трансцендентны, - т. е. недоступны нашему мышлению в формах и функциях нашего интеллекта и несоизмеримы с ним".

А, если отказаться от трансцендентного мышления, как основы для познания мира, оставить только чистое сознание, как не интеллектуальное познание, но духовное переживание - мистику?

Духовные упражнения и медитация через последовательные ступени ведут индивидуальное познание к мистике, как сдвигу в сознании. А может, всего лишь очищают сознание?


Воля человека - это то, из чего происходит осознанное действие, предполагаю, что это этическая составляющая сознания, а она не принадлежит миру, а потому и "наши претензии к миру неисполнимы".

Шефтсбери говорил, долг, этика - это некий энтузиазм присущий человеку.

Для человеческого сознания, имеющего этическую направленность, очищенного от намерения, в ответ на восприятие мира, важнее сохранение целостности и неомраченности своего восприятия.

А правильно, или не правильно человек поступил - это уже не "Я". Надо уйти от эгоцентризма Ренессансного Человека, принадлежащего Обществу.


Из нашего восприятия возникло представление о мире и его противоречивости. Возникло понятие добро-зло.

Вот пришел внешний сигнал, и мы включаем в свое сознание наше мышление.


ЧТО заставляет добиваться - неведение путей исполнения желаемого, это приводит сознание в возбуждение, отчего оно слепнет.

Обычная деятельность людей вызвана конкретными желаниями и житейскими потребностями. В такой деятельности участвует не весь человек, а лишь отдельные стороны его существа. Обычная деятельность слепа и вмешивается в естественное развитие бытия, подменяет её собой и целями цивилизации, чем вступает в конфликт с ДАО.


Когда возникает страх за потерю "Я", возникает зависимость и предвзятость от вещей и объектов, как потеря индивидуальной воли.

Всякая борьба с самим собой, неверие в свои силы и возможности, безразличие к окружающей жизни вызвано несложившейся жизненной позицией по отношению к добру и злу. Такой человек подобен безумцу, растерзанному своими слепыми желаниями. Наша воля может лишь "быть или не быть". И в этом ее высшее проявление, вектор индивидуального бытия, как противоположности слепому Року.


Споры об идентификации сознания и мира должны где-то закончиться, мир образов не ошибается, ошибается только система интерпретации образов в мире. Мир человека, вне причинно-следственного мира Общества, построен так же как мир вообще, т.е. он единственен во времени-пространстве, а так же в его сознании, являясь эманацией одного - Универсума. А значит, и наша осознанная воля влияет на время-пространство.


Человек из леса


Он появился на пасеке, розовощекий и круглолицый, с чувственными губами и презрительным взглядом. Что в нем было необычного - это запах дорогих заграничных духов.

Такие как он - не единственные, кто легко и спокойно относятся к своей подозрительности, наблюдая и наслаждаясь ею в разговоре с незнакомцами, но его снисходительность притягивала, как завороженную мышку - язычок раздвоенный смертельной змеи. Он здесь был один, и потому казался не опасным. Но опасным было другое - его абсолютно не интересовал ни мед, ни красоты природы, ни рыбалка, ни ягоды и грибы. Неторопясь, он подошел к навесу, где сидел настороженный, но добродушный пасечник, положив большие руки, испачканные прополисом, на стол, и не снимая пчеловодческой сетки, сидевшей на затылке крупной головы как старинная шапочка корейского чиновника. Его лоб покрывал пот, не остывший от жаркого полудня, когда он бросил работу, заслышав мотор направлявшейся на пасеку машины.

Поначалу голубоглазый увалень подумал, что тот просто - ехал, ехал, пока дорога не завела в тупик, как обычно это бывает с горожанами, вырвавшимися на природу в выходные дни. Но сейчас были будни.

Он скривил чувственные губы в усмешке. Когда человек говорит скрытыми намеками, он обычно не смотрит в глаза собеседнику. Этот же был - настоящей змеей - неотрывным взглядом он смотрел на собеседника. Беседа так и проходила в странном напряженном тоне. Хотя, они говорили об обычных вещах, свойственных ранее не встречавшимся, но давно знающим друг о друге людям.

- Я тогда был вызван в район, но тревогу не объявляли. Все как обычно - люди пили воду из колодцев, косили на лугах сено, кормили им коров, пили молоко, окучивали картошку на огородах. Но все, что должно было произойти, уже совершилось. "Уже Аннушка пролила на трамвайные пути масло".

- Так, это о чем? Булгакова ваша "контора" не трогала.

- Нет, нет. Он не пророк, - сказал мой гость, и тут же, без перехода продолжил обычный разговор, но уже без пафоса. - Район не эвакуировали, но на Заводе с людей взяли подписку "о неразглашении". А бригада ремонтная была вывезена в Край, а бригадир, ...что мог сделать бригадир? Когда водолазы полезли под воду, обнаружили двухметровый слой корюшки на дне, мертвой. Уже все было ясно. Поехали от побережья. Я надел болотные сапоги, потом их уничтожили, и прошелся по траве, по утренней росе, когда к ним поднесли счетчик, он зашкаливал, - это в пятнадцати километрах от воды залива.

Тогда должны были открывать для детишек второй "Артек", Всесоюзный "Орленок" на берегу Уссурийского залива, в красивейших бухтах Юмора и Шамора. Так, и не пришлось пионерам искупаться в ласковых волнах Японского моря.

Это выглядело тогда, как ошибка людей, но это должно было случиться. Это - и ошибка технологии, и логика функционирования общества.

- Горбачева?

- Тогда не было "Горби".

КГБешник примолк на некоторое время. Потом продолжил рассказ.

- А ты знаешь, что мы - часть Великой Золотой Империи Чингисхана, от моря и до моря. Мы, славяне, широким серпом развернулись, остались как накипь, на окраине этой Империи. И кибитки наши кочевые застряли избами в болотах и дремучих лесах, протянувшихся от верховий Волги, Западной Двины, Днепра, Немана, Буга, Днестра, Лабы, Вислы, Дуная. Мы тот народ, что развернулся от Европы на Восток. И вот мы на берегу Японского моря. До нас здесь была Золотая империя чжурженей, тысячи городов, которые уничтожили воины Чингисхана, прежде чем направиться на завоевание мира на Запад.

- К чему этот разговор? Зачем приезжать в таежную глушь - что бы поболтать с простым пасечником. Или ктО-то должен появиться в Крае?

- Т-с,-с. Молчи. Когда я работал в бухте Витязь, я думал тогда, что безопасность государства в безопасности системы. Моя система не делала сбоев, а идеология была правильной. Но мир меняется стремительно. Посмотри на презренную, побежденную когда-то Японию, технологично мы уже никогда ее не нагоним, так же, как возможно - и Китай. Мы все знаем о людях, но мы оказывается - не властны над событиями. А это - уже большая государственная тайна. Перестройка начинается с Востока, иначе - "кранты", а не с Запада, там у нас паритет. Поэтому, - молчи. - Повторил он усмехнувшись. - Ты думаешь, мы не знаем, - кто ты? Я бы мог предсказать тебе, что будет. Все просчитано. И все не имеет значения, чтобы ты не делал.

- Да, будет визит, а я на службе, - и без перехода продолжил. - Все началось задолго. Когда поняли, что такое ядерная технология, уже было поздно, - мир безвозвратно изменился.

- Люди привязаны к событиям, как коза к столбу.

- Но мы должны знать все об этой "козе".

- Это уже философия.

- А мы и есть специалисты по "практической" философии. Никто не хочет отпустить этот мир в Хаос, неконтролируемый нами. И попал я к тебе правильно.

- Но ведь ничего нельзя изменить?

- Когда Бакунина сослали на каторгу, об этом сообщили генерал-губернатору Муравьеву-Амурскому. "Вот приезжает ваш племянник", - на что тот ответил - "Я не из тех Муравьевых, которых вешали, я из тех, - которые вешали".

- Мы еще встретимся?

- Не думаю. Да, о чем это я? Ты был в бухте Витязь?

- Нет. А то, у вас - не знают? Прописывался я в погранзону. А кто там? Вечный, не дающий покоя оппонент? - Не удержался Витус от иронической оппозиции незнакомцу.

Они помолчали. Потом продолжили разговор, как ни в чем не бывало.

- А Бушмелев? - Витуса сейчас интересовало настоящее.

- Это районная номенклатура - его судьба предрешена давно.

- А Бурковский? Он ездил искать правду к Рокленко во Владивосток.

- Это не наше дело. Ты думаешь, прокурор района на твоей стороне? И, напрасно ты обратился к корреспонденту. Знаешь, что он тебе скажет? "Без суда я ничего до окончательного приговора не могу сделать". Сомневаешься?

- На этой пасеке уже было убийство, как раз - к главному медосбору.

- А годом раньше на соседней пасеке, где сейчас Шапошников, по весне обнаружили "повесившегося" бича. Или ты не веришь официальной версии? - Показал он свою осведомленность.

- А почему бы и нет? Серега, застреливший бригадира на этой пасеке три года назад, и выпущенный через полтора года по амнистии, он - наш водитель пчелосовхоза.

- Ты бы больше думал о себе. Как удобнее... И где соломки подстелить.


Содержание:
 0  Матрица или триады Белого Лотоса : Всеволод Каринберг  1  Часть N 1 : Всеволод Каринберг
 2  Часть N2 : Всеволод Каринберг  3  Часть N3 : Всеволод Каринберг
 4  вы читаете: Часть N4 : Всеволод Каринберг  5  Часть N5 : Всеволод Каринберг



 




sitemap