Детективы и Триллеры : Триллер : Глава 22 : Петр Катериничев

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44

вы читаете книгу




Глава 22

Каждый человек знает точно, что он – смертен, и знание это – ложно! Мысль эта была настолько простой и понятной, что все происшедшее ранее показалось несущественным. Утро. И если ночью все кошки – серы, то утром все – нежно, молодо и полно трепетным предчувствием тепла, света, жизни и радости… Ура!

«Утро красит нежным светом стены древнего Кремля…» Не мудрствуя далее лукаво, Корсар забросил труп злосчастного тезки императора Константина в багажник его же автомобиля, захлопнул. И – что теперь? Вернее… И – кто он теперь? Нет, не водитель бывший – с этим-то как раз все ясно. Кто он сам, Дмитрий Петрович Корсар? Сэр, пэр и эсквайр…

В прошлом – не особенно признанный научным сообществом ученый, владелец небольшой, но элитной квартирки в высотном доме в Москве, популярный писатель-культуролог и конспиролог, по жизни – плейбой, шутник и повеса… Любитель путешествовать в иных краях и землях, любитель и любимец женщин, кошек, тушканчиков, ласок, хомячков, горностаев и прочих пушных зверьков. Теперь – разыскиваемый преступник, миллионер, калиф на час, запутавшийся во времени, которое истекает, будто вода сквозь пальцы, и – в событиях. А они – хаотичны, безудержны и безумны. Как стихи. «Стихи не сочиняются, случаются». Поэт сказал какой-то. Впрочем, вирши, что сочиненные, что «случившиеся», всегда далеки от жизни, как декабристы от народа, как октябрята от октябристов, а октябристы – от Великого Октября[34]. Аминь.

Корсар закатил автомобиль на газон, под крону разлапистых ясеней, чудом не спиленных автолюбителями, и – скрылся под их листвой совершенно, естественно подмяв часть детской песочницы. И весь спрос, если что, с водителя данной иномарки Константина. Ныне покойного.

А сам Корсар вдруг вспомнил, что бодрствует он вторые или третьи сутки, и – сомкнул веки: притворился, что засыпает. По крайней мере, ему было приятно опустить сиденье и почувствовать себя туристом, то есть существом необязательным и проходящим, который может и природой насладиться, как захочется, и нагадить – где придется. Природа. «Хорошо быть кисою, хорошо собакою, где хочу – пописаю…» Ну и так далее. Не, поэзия не всегда далека от жизни. Иногда – рука об руку.

Корсар потянулся, сладко зевнул, как некогда в юности, в грибном и рыбном Подмосковье он зе вал, отсидев с удочкой зорьку и мирно готовясь почивать. Впечатление леса, недальней реки, деда в лодке-плоскодонке – с удочкой, в длиннополом плаще и широком соломенном капелюхе – все это было столь явственно, что казалось единственной реальностью, явью на земле. Особенно после всех болезненных и искусственно ярких событий ночи.

А еще и внезапно налетевший летний дождик редкими каплями забарабанил по листве и по крыше машины, и Диме даже подумалось, что хорошо бы – прошел, освежил все: листву, улицы, скверы, прибил пыль и – пусть бы снова солнышко, теплое, но не жаркое, родное.

И Корсару подумалось, что хорошая погода воспринимается всеми как само собой разумеющееся, плохая же большинством граждан, особенно в выходной, – минимум как несправедливость, вызов нравственности, общественному и государственному строю! Максимум – как предательство взбесившейся стихии, чужой и чуждой и человеку, и человечеству! Удивительное в том, что на нашей крохотной планете люди воспринимают и ее саму, и все на ней – зверей, птиц, насекомых, людей другой расы и цвета кожи, и всё, что вокруг: планеты, звезды, галактики, даже само Солнце – как вещи и явления враждебные и вредные, от которых нужно непременно спрятаться, затаиться, защититься.

А лучше всего – избавиться! От солнца и звезд, ветров и стихий, глубоких морей и штормовых ветров, жары, холода, снега… А еще – от всех не похожих на нас: клыкастых, хвостатых, когтистых, лысых и длинноволосых! Узкоглазых и длиннохвостых не забыть! Безобразных и не соответствующих стандарту толерантности и терпимости: этим сразу камень на шею и – в воду! Или лучше – в огонь! А еще лучше – в землю. В шахту голубчиков: связанных попарно и тепленьких, чтобы летели километра три-четыре в гулком пустом пространстве, где теряются и крик, и даже сам смысл его! Падать, замирая от ужаса и мрака, пока плоть мокрым зловонным комком не вобьется в жесткую, как вздыбленный наждак, землю, никогда не бывавшую на такой глубине почвой… Только – «выработкой»! В нее негодяев вгонять, в самую преисподнюю! И – спрашивать стоящих у края: будешь терпимее, паскуда, будешь толерантнее? То-то. Но – поздно. Лети, птица наша… Вперед и вниз!

…Что-то черное и зыбкое клубилось перед взором Корсара и – пропало; напротив, мягкий, серебристо-сиреневый туман начал обволакивать сознание. Говорят, когда человек только засыпает либо, напротив, еще не проснулся, разум и все существо его находится в особом состоянии между сном и бодрствованием, когда возможны как любые провалы, так и любое озарение, любое открытие, любое чудо…

Корсар спал. И видел кубок, наполненный до краев рубиновым вином, и то, как он пьет из этого… кубка, проливая гранатовые капли на драгоценное кружево воротника… И еще – слышал голос одного из двоих, что сидели у стены за уединенным столиком…

– «Человек, одетый в черном, учтиво поклонившись, заказал мне Requiem и скрылся, – тихо говорил один из них, худощавый. – Сел я тотчас и стал писать – и с той поры за мной не приходил мой черный человек; а я и рад: мне было б жаль расстаться с моей работой, хоть совсем готов уж Requiem. Но между тем я…»[35] А вокруг – уже пировали вовсю, и вино лилось из бочки упругой и алой как кровь струей, в подставленную широкую чашу, и все – дворяне и стражники, студенты и воры, простолюдины и проститутки, подмастерья и девки, и все – пили из чаши, и – смеялись невпопад, визжали, падали, плакали, ласкались, спали…

– «Мне совестно признаться в этом… – продолжал худощавый. – Мне день и ночь покоя не дает мой черный человек. За мною всюду как тень он гонится. Вот и теперь…»[36]

– За мною всюду как тень он гонится. Вот и теперь… – отчетливо повторил Корсар, открыл глаза и понял, что сон ушел. Если вообще это был сон…

И – пришла грусть. Вместе с популярным напевом Джо Дассена, вместе с воспоминаниями обо всем, что уже не сбылось и никогда не сбудется в быстротечной его жизни…

– «Где же ты и где искать твои следы, как тебя зовут – никто не может мне подсказать…» – тихонько напел Корсар вслух и – замер.

Прямо перед капотом машины стояла Ольга – вся затянутая в черную кожу; шлем покоился на сиденье, а вот в объемистом кофре на багажнике мотоцикла могли поместиться и собранная ВВС, и маузер с обрезом трехлинейки, и даже пулемет «кехлер-и-кох» – в очень даже удобной комплектации…

«Хочешь, стану я твоей тенью, разорву любых цепей звенья…»

– А у тебя тут уютно, – сказала Ольга, открыв дверцу и присаживаясь в машину рядом, оглядывая ветви, занавесившие салон со всех сторон света.

– Я старался. Хотел пирамидальные тополя насадить, но остановился на ясенях. Хорошо получилось?

– Отменно. Спал?

– Наверное.

– Я тебе снилась?

– Увы…

– «Увы – да», или «увы – нет»?

– Увы – нет.

– Что-то у тебя с либидо[37] не так. Может, к доктору?

– К доктору? Мне казалось, прошлая ночь…

– И что нам только не кажется ночами… – Ольга улыбнулась, произнесла грустно: – А ты… словно уже отсутствуешь… в этом мире. Помнится, ты ездил поговорить. И – как? Что предложили?

– Партнерство. Во имя мира. Вот только партнер – подвел.

– Что так?

– Приказал долго жить.

– Ты его…

– О нет. Он было решился поведать мне… нечто. Но… как в песне поется: «Вот пуля пролетела и – ага…» Застрелили. Из снайперской бесшумки. Такие дела.

– Это был «Сальери»? Фатально.

– А я о чем? Дальше – больше. Его «ближние» тоже полегли: четыре человека в двух «роверах». С фейерверком на «поле битвы».

– «Фейерверк»? Это еще зачем?

– Загадка мятущейся души снайпера. Может, он любит, чтобы подопечные уходили из жизни не просто легко, но еще и – красиво! Эстетично! Празднично!

– То есть – это был тот же снайпер?

– Думаю, да.

– Расстояние?

– Метров сто пятьдесят – двести. Убойное.

– Ты… его видел?

– Нет. Но… чувствовал.

Ольга закурила, кивнула каким-то своим мыслям:

– А что еще ты чувствовал?

– Страх.

– И только?

– Мало? Как в кино: «Вот пуля пролетела и – ага». Хорошая такая пуля, титановая.

– Не заводись…

– Рельс с четырехсот метров пробивает! Прикинь!

– Откуда ты это знаешь? Про рельс?

– Оля, лучше спроси – зачем?

– Зачем?

– Раньше я думал, что мне так жить интереснее.

– А теперь?

– Как в хрестоматийной справке из дома скорби: «Ничем не болен – просто дурак!»

– Такие там не дают.

– Разве?

– Обязательно записали бы нечто высоконаучное и маловразумительное, что-нибудь типа «олигофрении, осложненной шизоидным комплексом и патологической врожденной психопатией».

– Достойно. Так и было?

– Почти. Что-то… вспомнилось «из нечто».

– Из былого? Или – из грядущего?

– Корсар, ты знаешь про былое и грядущее?

– Нет. Но я знаю, кто знает. Только – тс-с-с… Тайна. Mystery. «Top Secret!»

– Так кто еще знает?

– Орел.

– Американский?

– Американский – вообще не орел. Помесь грифа с каким-то лысым орланом.

– Тогда – какой?

– Двуглавый, разумеется. Наш.

– Который герб?

– Который – герб.

– Он что, сам тебе об этом сказал? – хмыкнула Ольга.

– Это же элементарно. Двуглавый орел получен Россией от Византии – в виде герба – после женитьбы Ивана III на царевне Софье Палеолог. Кто такой двуглавый орел?

– И – кто?

– Это – двуликий Янус. Бог входов и выходов, озирающий Восток и Запад, ведающий Жизнью и Смертью, знающий Былое и Грядущее… Это – если вкратце.

Ольга только вздохнула:

– Сомнительно.

– Толкований – не счесть. Могу продолжить. Но, боюсь, не время… – Корсар застыл взглядом: – Время… темя… бремя… стремя…

– Как ты влетел во всю эту бодягу со стрельбой, теоретик? – немного нервно спросила Ольга.

– Повезло.

– Сильно?

– Капитально. Хотя везет в этом мире не всем, не всегда и не во всем.

– Кому же не повезло?

– Водителю. Он хотел убить меня. Но – умер сам.

– От умственной невостребованности?

– Нет. Я загнал ему нож в череп. Его нож. Хотя… Если брать широко и философски – да, от умственной невостребованности и общей жизненной несвязухи. – Корсар помолчал, взгляд его сделался пустым и стылым, добавил горько: – Как видишь, у меня ведь и с мортидо[38] все в порядке.

Ольга кивнула на сумку на заднем сиденье:

– Там не труп, случаем?

– Труп, как ему и положено, в багажнике.

– Ладно, если кто спросит, скажем – корь свалила.

– Ну. Свинка. Рецидив.

– А если спросят – с чего вдруг?

– Сильно жаден был до денег.

– Так в сумке – деньги?

– Ну да. Типа – добыча. Хрусты. Тугрики.

– Много?

– «На всю оставшуюся жизнь». Это – бонус. Выдается «вместе со смертью». Чтобы остатки жизни, – Корсар мельком машинально бросил взгляд на часы, – прожить веселее.

– И сколько ее тебе оставили?

– Думаю, часов пять.

– Не густо.

– Согласен. Жмоты. Но спорить и торговаться – было уже не с кем.

– Я помню. Разговор не задался. А money откуда?

– Из казино. Где они бывают еще… в таком количестве.

– Миллион? Два?

– Килограммов семьдесят. С гаком.

– Густо. Как получилось?

– Угадывал цифру за цифрой. Номер за номером.

– Это как раз несложно.

– Да неужели? «Гусарская рулетка – опасная игра…»

– Опережающее отражение действительности. Будущее отбрасывает тень на настоящее… Ты просто заглянул чуть-чуть вперед, в ближнее будущее – только и всего.

– Только и всего, – послушно кивнул Корсар. – Хорошо вам, ведуньям, шутить.

– Почему – ведуньям?

– Анаграмма «девы» будет «веда». Выходит, вы изначально знаете то, о чем мы можем только догадываться. А можем и – нет.

– Что ты из себя сироту казанскую строишь? Тоже пэтэушник семидесятых!

– Да не, Белова, ты все толково объяснила.

– Хочешь больше? Слушай.

– «Если хочешь, я спою, слушай…»

– Корсар, заткнись!

– Наука – это…

– Время… нелинейно. – жестко отчеканила Ольга, чуть прищурившись и внимательно глядя на Корсара. – Как писал некогда Фридрих Георг Гегель: «Время есть чистое единство бытия и небытия». Это – понятно?

– Мне? Еще бы…

– Хорошо, – темпераментно продолжила Белова, не заметив иронии. – Время…

– Его никто не любит, – прервал ее Корсар. – Потому что оно отсчитывает дни нашей жизни. И всегда – в минус.

– Дима…

– Но людям претит их собственная скука, и они то подгоняют, то понукают время, словно там, в будущем, их ждет то, что утеряно и в прошлом, и в настоящем. Но…

– Подожди, Корсар. Я не закончила. Будущее уже присутствует и отбрасывает тени…

– На кого – смертную – небытия, на кого – лучезарную – славы и успеха…

– Ты помнишь, что тебе снилось только что?

– Очень смутно…

– Искусство, мифология, грезы – все это происходит как бы в «безвременье бессознательного», когда la vida est sueno, «жизнь есть сон», и выходы из этого смутного лабиринта в реальное существование мучительны и пугающи… – Ольга помолчала, словно собираясь с мыслями, потом сказала: – Опережающее отражение действительности давно известно ученым даже у простейших биосистем…

– Типа амебы…

– Типа того! Процесс познания и предугадывания действительности при неполной информации или даже отсутствии таковой – тоже вполне объясним.

– Да?

Глаза Ольги сощурились, как у готовой к нападению рыси.

– «Если хочешь, я спою – слушай…» – снова поддел он девушку.

– Тебе мало?

– Не, все понятно. Но – что конкретно?

Ольга жестко собрала губы в линеечку.

– Из принципа неопределенности Гейзенберга следует, что существуют нижние границы пространства и времени; для времени – это атомный хронон или квант, исчисляющийся в десять в минус двадцать третьей степени секунды; из общей теории относительности следует существование метагалактического хронона – двадцать в семнадцатой степени секунды. Человек в ощущениях пространства и времени отражает параметры всех уровней существующего мира – сознательно или бессознательно… А значит, может выйти психическим переживанием на такой уровень постижения, с которого и прошлое, и настоящее, и будущее предстают в виде параллельных прямых и находятся для человека как бы в его теперешнем настоящем… Теперь понятно, Корсар? И – конкретно?

– О да. Как автомат Калашникова. Хотя «принцип неопределенности Гейзенберга»…

– Но это – есть! Это – существует!

– Да ладно, не кипятись ты так, Ольга. Существует – и хорошо.

– А ты шлангом не прикидывайся бóльшим, чем есть. «Есть многое на свете, друг Горацио…» Так лучше?

– Так – много лучше. Теперь – вообще все сошлось.

– Ничего у тебя пока не сошлось. И иронизируешь ты, Корсар, зря.

– В этой жизни ничего не зря, но многое – напрасно.


Содержание:
 0  Корсар. Наваждение : Петр Катериничев  1  Глава 2 : Петр Катериничев
 2  Глава 3 : Петр Катериничев  3  Глава 4 : Петр Катериничев
 4  Глава 5 : Петр Катериничев  5  Глава 6 : Петр Катериничев
 6  Глава 7 : Петр Катериничев  7  Глава 8 : Петр Катериничев
 8  Глава 9 : Петр Катериничев  9  Глава 10 : Петр Катериничев
 10  Глава 11 : Петр Катериничев  11  Глава 12 : Петр Катериничев
 12  Глава 13 : Петр Катериничев  13  Глава 14 : Петр Катериничев
 14  Глава 15 : Петр Катериничев  15  Глава 16 : Петр Катериничев
 16  Глава 17 : Петр Катериничев  17  Глава 18 : Петр Катериничев
 18  Глава 19 : Петр Катериничев  19  Глава 20 : Петр Катериничев
 20  Глава 21 : Петр Катериничев  21  вы читаете: Глава 22 : Петр Катериничев
 22  Глава 23 : Петр Катериничев  23  Глава 24 : Петр Катериничев
 24  Глава 25 : Петр Катериничев  25  Глава 26 : Петр Катериничев
 26  Глава 27 : Петр Катериничев  27  Глава 28 : Петр Катериничев
 28  Глава 29 : Петр Катериничев  29  Глава 30 : Петр Катериничев
 30  Глава 31 : Петр Катериничев  31  Глава 32 : Петр Катериничев
 32  Глава 33 : Петр Катериничев  33  Глава 34 : Петр Катериничев
 34  Глава 35 : Петр Катериничев  35  Глава 36 : Петр Катериничев
 36  Глава 37 : Петр Катериничев  37  Глава 38 : Петр Катериничев
 38  Глава 39 : Петр Катериничев  39  Глава 40 : Петр Катериничев
 40  Глава 41 : Петр Катериничев  41  Глава 42 : Петр Катериничев
 42  Глава 43 : Петр Катериничев  43  Эпилог : Петр Катериничев
 44  Использовалась литература : Корсар. Наваждение    



 




sitemap