Детективы и Триллеры : Триллер : Глава 27 : Петр Катериничев

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44

вы читаете книгу




Глава 27

Сквозь пурпур бокала он видел зажженную свечу, и огонь словно дробился в рубиново-алой жидкости десятками теплых светляков, и нежные изящные руки, что бережно согревали бокал, напоминали сложенную чашу… И Корсар уже не знал, явь это или продолжающийся сон… И было ли сном то, что он видел, или его преследовал бред, изысканный и мучительный, как все вымышленное… А на самом деле там, на мартовской реке посреди Парижа в самом начале века четырнадцатого все происходило гнуснее, быстрее, стыдливее – как всякая казнь, которая есть не что иное, как узаконенное убийство тех, кому повезло меньше.

Корсар разомкнул веки; он лежал на террасе терема, на спине навзничь, на том же жестком «прокрустовом ложе», укрытый на этот раз клетчатым пледом. Солнце уже ушло за горизонт, но летний подмосковный день всегда угасает медленно, сменяя на небе целую вереницу красок – от малинового и оранжево-алого на западе до волшебно фиолетового на востоке, – расцвечивая перьями высоких льдистых облаков все небо. А потом и они пропадают, оставляя господствовать звезды.

За столом, что стоял под раскидистым деревом, сидели за чаем академик Волин, – сейчас не был похож ни на Тамерлана, ни на доминиканца, ни даже на Великого Мастера из отлетевшего сна, – такой себе мирный дачник, огородник, грибник… Рядом – одетая так, что ее можно было принять за дворянку первой трети века девятнадцатого, Ольга. В ложечке – малиновое варенье, перед нею на столе в хрустальных и витых стеклянных графинах – сладкие наливки, в витых деревянных хлебницах – пирожки, плюшки, другая московская сдоба…

Корсар вынул мобильный и несколько раз щелкнул едва слышимо затвором встроенной фотокамеры. Зачем он это сделал – он и сам бы не смог объяснить.

Третьего за столом со своего лежака Корсар разглядеть полностью не мог: он сидел спиной, голова и плечи в густой тени. Да и был ли за столом кто-то третий, или это просто тени вели бесконечную свою игру… Над столом висела старомодная лампа-молния, вокруг нее вилась мошкара, и все это вместе – создавало иллюзию мира не просто нездешнего, но даже несбыточного… И вспоминалось что-то давнее, то ли бывшее некогда с ним самим, то ли не бывалое ни с кем и никогда…


Разлили души по бокалам,
Как будто слезы по любимым,
Чтобы мягчило снегом талым
Тоску быть гордым и гонимым,
Чтобы истаивали свечи
На кипарисовой террасе,
Чтобы струился лаской вечер
И был изысканно прекрасен.
Как взгляд твой ясный и счастливый,
Как голос ручейково-нежный,
Как шепот моря торопливый,
Как запах ветренно-подснежный…
Когда расцвечивает ало
Земную зависть по вершинам —
Мы возвращаемся устало
К пурпурным мантиям и винам.
На кипарисовой террасе
Плащи теней свивают свечи.
В цветах сирени тает праздник,
Как смех, бессонен и беспечен!
И фиолетовым кристаллом
Мерцают грезы снегом мнимым…
Разлиты слезы по бокалам,
Как будто души – по любимым.[48]

Корсар откинулся на спину и смотрел на звезды. И казалось ему, что и звезды – не только все мириады и мириады, что их было во Вселенной, но и каждая звездочка в отдельности – смотрит на него, и – знает его, и – помнит… с тех незапамятных времен, когда был он, как и они – такой же звездочкой – пылинкой мироздания и – солнцем в иной галактике… Бог знает где.

А потом – и это прошло. И он вспомнил картинку давнюю, зимнюю, почти нереальную: ему едва минуло двадцать, и напился он по какой-то беде в захолустном Троицке, перепутал автобусы и сел на тот, что увез его километров за восемь от дома, в промзону. И сначала он даже не понял, где находится: все было как другая планета: пустые и темные корпуса красного кирпича – завод; но нигде не светилось ни оконца; ярко горели фонари, и снег под ногами был белый-белый в люминесцентном свете ламп, на изогнутых кронштейнах нависавших над дорогой – блёсткой, укатанной до твердости камня, но вместе с тем – белоснежной. И даже редкие снежинки, казалось, переливались каждая своим узором, и Дима отчетливо видел этот узор… И все шел и шел дальше – а путь сужался; кое-где Диме пришлось протискиваться между строением и каменным же, заиндевевшим забором, пока он не понял, что заблудился окончательно.

Вокруг стояли тянущиеся там и сям пустые цеха и пакгаузы красного кирпича, какие-то неопрятные, более новой «постройки» бетонные и залатанные кое-где белым силикатным кирпичом заборы с проржавелой «колючкой» поверху. Но и они ничего не опоясывали и не охраняли: зияли часто пробитыми дырами, лазами… И еще – был накатанный снежный наст: то ли волокли здесь что-то, то ли еще отчего…

И – приморозило крепко, под тридцать, и Корсар уже ощущал, как прихватывает щеки и ресницы обметало инеем… Но он не понимал и не ощущал ничего: ни кто он, ни где он… Потом – поскользнулся, упал неловко и – остался так лежать, как майский жук, на спине – среди зимы, холода, льда и белого чуткого безмолвия…

И не было сверху никакого неба: таинственная, черно-фиолетовая беззвездная пропасть, которую время от времени скрывали от взгляда клубы пара изо рта…

И обметанные инеем ресницы слипались, а он силился встать раз, другой и понял – нет сил, не сможет… пропадет здесь, в этом неведомом ледяном мире, куда забрел он по пьяному незнанию… Откуда-то сбоку лился тот самый яркий люминесцентный свет, что искрил каждую снежинку, и пар из дальней трубы котельной поднимался вверх вертикальным столбом… Значит, и мороз перевалил за тридцать… И – что теперь?

Подъехала «хмелеуборочная» машина, Диму, нещадно кантуя, погрузили, и проснулся он в теплом месте – в трусах… Короче – обошлось.

И к чему пришло сейчас это воспоминание, ясное, как кошмарный сон или видение? Или чувство – что он сейчас, как и тогда, сам себе напоминает майского жука, перевернутого на спину?.. И оттого, что теперь лето, – что изменилось? И еще отчего-то вспомнилась крохотная сельская школа, в которой он год заменял сбрендившего по причине частого и неуемного пьянства учителя истории…

Ну да, старая, бревенчатая восьмилетка, сложенная при царе Николае Кротком, по причине запоя котельщика и лопнувших батарей зимой отапливалась печками, брошенными было на произвол судеб лет тридцать назад… И каждый ребенок приходил в школу утром с поленом под мышкой, чтобы к обеду хоть как-то высохла выстуженная школа – прогреться ей было не суждено. За годы советской власти добротное бревенчатое здание обросло фанерными пристройками, – как тут прогреешь? И на стенах школы Корсар всегда помнил иней. И – пар изо рта и вечную, пронизывающую до костей сырость…

Но сейчас он вспомнил не зимнюю школу, не хляби и бездорожья осени – весна, самый-самый май, когда те самые жуки гроздьями падали с только выбросивших клейкие листочки березок, стоило только тряхануть хорошенько. Так вот: сельские ребятишки придумали забаву – вернее, она была, видимо, давней-предавней у них: пойманного жука нарекали немудреным именем, привязывали за лапку суровой ниткой и – отпускали «на волю». И жучило Бурбон или Бурбул летел рядом с хозяином сколь угодно далеко и вольно, пока не решал самодовольно, что «оторвался», пока не прятался в листве излюбленной березки. Вот тогда его оттуда и сдергивали – бесцеремонно и резко. Если уж «всяк сверчок – знай свой шесток», то уж это вредное насекомое жук – и подавно.

Корсар вздохнул полной грудью, прислушался к ощущениям. Казалось, новая энергия переливается в теле, от мышцы к мышце, по жилам, кровотокам, капиллярам доходя до каждой клеточки, омолаживая ее и наполняя силой и легкостью. И все лишнее, накопленное обидами – осознанными или нет за не такую уж и долгую Димину жизнь, уносилось венозным кровотоком, уходило из организма прочь… Да и мысли его становились яснее, и события произошедшего уже в жизни если и не понятнее, то – объяснимее…

И все же, все же… С чего вдруг память сейчас так ясно демонстрировала ему картинки ушедшего навсегда и дальнего теперь прошлого… Не оттого ли, что он, Корсар – избежав одной опасности, попал в большую?! Но чтобы это оценить, нужно отбросить ассоциативное мышление и думать логически.

Отбросить… словно одеяло… Словно человек властен над своими мыслями… Умом ни Россию, ни смерть не понять. Или – жизнь? Кажется, зарвался. Или заврался. Что – одно и то же. «Умом Россию не понять, аршином общим не измерить…» Все. Хватит. Достаточно. Теперь расслабиться, выровнять дыхание и…

Все, что просто и конструктивно, то – истина. Не в мировом масштабе, разумеется, и не с заглавной буквы… Пример? Извольте: дырка от бублика. Вокруг – пропеченное тесто с маком, и каждому достается по делам его. Или – еще проще и потому – еще ближе к истине. «Господь создал богатых и бедных, а полковник Кольт создал свой револьвер, чтобы уровнять шансы». Это – у них. А у нас – автомат Калашникова. Он же – «калькулятор для окончательных расчетов».

Справедливость восторжествовала? Нет. А кому нужна в этом мире справедливость, кроме особо обуреваемых жаждой ее же, – ввиду полностью несложившейся личной жизни, финансовой несостоятельности, слабого здоровья, а чаще – всего этого вместе? Корсар вздохнул, вспомнив знаменитый перстень царя Соломона и надпись на нем: «И это пройдет».

Ну а теперь собраться и хоть немного подумать «по теме».

Итак? Он, Корсар, написал книгу. Про организацию, использующую галлюциногенные свойства грибов многие века или даже тысячелетия для превращения людей (или – народов?!) в зомби. То есть в управляемых особей, лишенных обычных чувств, присущих живым: самосохранения, критического или образного мышления… ну и так далее. И – что: права журналист The Daily Maiestic: за этот бред не убивают. Не изымают тираж книги. Не подменяют ее другой. Не охотятся за каждой страницей рукописи. Не пытаются сделать предложение, которое… отклоняется вместе с предлагающим.

Выводы? Только один. Жили-были… Нет, не так. Как в детской считалке: «На златом крыльце сидели: царь, царевич, король, королевич, сапожник, портной – кто ты будешь такой?» Ну да. Сидели так себе мирно и дружно, и не один век так пересидели, и многое повидали, и узнали, что «нет ничего нового под солнцем». И с той поры, после Экклезиаста, еще тысячелетия минули; из «нового» – разве что паровозы, да и те, если разобраться, – металлолом, железки никчемные…

Посмотрим на проблему с другой стороны. Со стороны наиболее перспективных в девяностых сограждан, часть из которых ушла за тридевять могил, а другая – ничего так себе прижилась, по понятиям – и сама, и других научила. И других, которые мирно так себе сопели в две дыры на вверенных им поприщах в городах и весях необъятной страны, руководя – культурой, агропромышленным комплексом, медициной, образованием, коммунальным хозяйством и прочим, прочим, прочим… Те, что ждали и – дождались-таки своего не часа – века, тысячелетия! Люди, умеющие указывать пальцами и водить руками: руководители. Сгруппированные в соответствии с рангом, ранжиром, звездочками на погонах, шевронами на рукавах, начальники коммунхозов, отделов и подотделов очистки, как писали советские еще классики: «Палкин, Малкин, Галкин и примкнувший к ним Залкиндт». И вот эти выжившие «перспективные сограждане» слились в «едином порыве» с руководителями, огляделись на свою жизнь, и такой она им показалась целостной, приятной и душевной, что так хотелось жить и жить дальше. И – не просто дальше, но – долго, очень долго, почти всегда!

Тепло. «Всегда» – это трудно представить, а очень долго: что мы имеем из известных нам источников?

Корсар даже не напрягался, вспоминая, напротив, расслабился и строки и слова вспомнились, пришли сами: «Вот родословие Адама… Дней Адама по рождению им Сифа было восемьсот лет, и родил он сынов и дочерей… Всех же дней жизни Адамовой было девятьсот тридцать лет; и он умер… Всех же дней Сифовых было девятьсот двенадцать лет; и он умер… Всех же дней Еноса было девятьсот пять лет; и он умер… Всех же дней жизни Мафусаила было девятьсот шестьдесят девять лет; и он умер».[49]

Очень тепло. По рождению Сифову было Адаму восемьсот лет, и родил он сынов и дочерей… и через сто с лишним лет – умер. Кому-то может показаться сказкой, но не тем, что благодаря освоенным богатствам России и мира – уже живут как в сказке и готовы прожить еще лет семьсот – восемьсот… А то и всю тысячу.

Горячо! Именно это он, Корсар, болтнул на страницах «Грибницы», но сделал это «промежду прочим», сам не поняв важности сказанного, а кто-то решил, что он знает, и – знает как! «Ноу-хау», на иноземном наречии «знаю как». Вот его и принялись «гасить» со всем тщанием, включая ближних, дальних, причастных и просто проходивших мимо…

Осталось решить одно: кто с кем воюет, используя его, Корсара, то – как жертвенную, то как проходную пешку, чтобы потом – сбросить с доски за ненадобностью? А воюют две когорты посвященных: од ни – готовы поделиться своим знанием о долгой жизни, да и навыки создания «армии зомби» – тоже чего-то стоят; так вот – они готовы поделиться этим с сильными мира сего… за деньги! За золото! За удовольствия, роскошь и негу, что можно приобрести на это золото! Забывая, что «коготок увяз – всей птичке пропасть», и никто не позволит из богатых и властных остаться этим жадным волхвам монополистами такой тайны, как «долгота дней»… Вытрясут все, до донышка.

И им противостоят другие, назовем их условно «принципалы». Не то чтобы принципы были им дороже денег, но они понимают главное: «Если царство разделится само в себе, не может устоять царство то, и, если дом разделится сам в себе, не может устоять дом тот».[50]

«И упал он, и было падение его великое…»

Корсар уснул внезапно. И увидел перед собой струящиеся воды лесной речушки, и стелющиеся по дну водоросли, и ветви ивы, плещущиеся у самой кромки воды… И еще увидел, как молодая женщина в белом, подвязанная косынкой, зовет его, и он знал, что это – мама, и побежал к ней, споткнулся, упал, больно ударившись о корягу, но руки мамы подхватили, вознесли вверх, к самому солнцу, и он – смеялся счастливо и беззаботно… А из раны капала кровь, вязкая, как вишневое варенье… А потом – перестала, запеклась, и лег вечер…

И проснулся Корсар – рывком. Сквозь прищуренные веки смотрел на столик под деревом и старинной лампой-молнией: лицо Ольги в обрамлении ниспадающих на плечи волос было полно неизъяснимого очарования и благородства; в ложечке у рта застыла капля густого вишневого варенья, чай в стаканах светился густо-янтарным… «Ни кровь, ни слезы, ни вино, всего лишь только сок вишневый…» – пронеслось в памяти из классика и – угасло.

Он снова закрыл глаза, расслабился. И предстояло ему решить только одно: «кто есть who» в этой расписной крапленой колоде; кто «жадина кускодавов», а кто – «капитан впрягало»; кто играет за денежный интерес, а кто – из принципа. Корсар и сам понимал, что и это чистой воды пижонство: задавать себе такой вот вопрос и искать на него ответ; скоро все разъяснится само собою. И шансов уцелеть среди этих магов и кудесников у него, похоже, нет. Такие дела.


Содержание:
 0  Корсар. Наваждение : Петр Катериничев  1  Глава 2 : Петр Катериничев
 2  Глава 3 : Петр Катериничев  3  Глава 4 : Петр Катериничев
 4  Глава 5 : Петр Катериничев  5  Глава 6 : Петр Катериничев
 6  Глава 7 : Петр Катериничев  7  Глава 8 : Петр Катериничев
 8  Глава 9 : Петр Катериничев  9  Глава 10 : Петр Катериничев
 10  Глава 11 : Петр Катериничев  11  Глава 12 : Петр Катериничев
 12  Глава 13 : Петр Катериничев  13  Глава 14 : Петр Катериничев
 14  Глава 15 : Петр Катериничев  15  Глава 16 : Петр Катериничев
 16  Глава 17 : Петр Катериничев  17  Глава 18 : Петр Катериничев
 18  Глава 19 : Петр Катериничев  19  Глава 20 : Петр Катериничев
 20  Глава 21 : Петр Катериничев  21  Глава 22 : Петр Катериничев
 22  Глава 23 : Петр Катериничев  23  Глава 24 : Петр Катериничев
 24  Глава 25 : Петр Катериничев  25  Глава 26 : Петр Катериничев
 26  вы читаете: Глава 27 : Петр Катериничев  27  Глава 28 : Петр Катериничев
 28  Глава 29 : Петр Катериничев  29  Глава 30 : Петр Катериничев
 30  Глава 31 : Петр Катериничев  31  Глава 32 : Петр Катериничев
 32  Глава 33 : Петр Катериничев  33  Глава 34 : Петр Катериничев
 34  Глава 35 : Петр Катериничев  35  Глава 36 : Петр Катериничев
 36  Глава 37 : Петр Катериничев  37  Глава 38 : Петр Катериничев
 38  Глава 39 : Петр Катериничев  39  Глава 40 : Петр Катериничев
 40  Глава 41 : Петр Катериничев  41  Глава 42 : Петр Катериничев
 42  Глава 43 : Петр Катериничев  43  Эпилог : Петр Катериничев
 44  Использовалась литература : Корсар. Наваждение    



 




sitemap