Детективы и Триллеры : Триллер : Глава 34 : Петр Катериничев

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44

вы читаете книгу




Глава 34

Теперь они сидели за столом в гостиной, на удобных стульях с подлокотниками, больше похожих на кресла; на столе и рядом, на малом ломберном столике лежали альбомы с фотографиями: их Корсар помогал извлекать Екатерине Владиславовне отовсюду: с этажерки в другой комнате, с антресолей, из обширной кладовки…

Массивный торшер освещал все теплым, чуть окрашенным золотом светом. Абажур его был в точности в тон и стиль люстры, висевшей на кованых бронзовых цепях на высоченном, украшенном лепниной потолке. На столе – чай в большом заварном чайнике, «наливка», оказавшаяся на поверку чистым медицинским спиртом, настоянным на малине и оттого дававшим такой чистый цвет и теплый аромат.

– А это – тридцать первый год… Мы на первомайской демонстрации… Весь коллектив…

– Екатерина Владиславовна, в прошлый раз вы мне…

– Ах, ну да! Вас же интересовала лаборатория вэ-эн-дэ… Высшей нервной деятельности. И располагалась она сначала в доме Якова Брюса, известного колдуна и чернокнижника, сподвижника Петра Великого… Помните у Пушкина? «И Брюс, и Боур, и Репнин…»

А Корсар и сидел и… думал? Нет, это ни мыслями, ни чувствами назвать было нельзя: скорее – ощущениями… И были они под стать той неназываемой грани между ночью и утром, когда все зыбко, туманно, нереально, когда всё затихает и замолкает, и ты не знаешь, на каком ты теперь свете и будет ли свет вообще или мир так и останется доживать – в сером и зыбком мареве, дробящемся во взвеси сырого тумана, привязчивого и – безоглядного…

– Кажется, вы не слышите меня, Дима?

– Разве? Просто… даже не усталость, а…

– Непонимание: где вы, почему и – зачем. Это – нормально.

– Разве?

– Ну конечно. Если мужчина не задается вопросом «зачем» – он сам и этот мир, зачем его собственное служение или святость, его благородство или безрассудство, – мир катится в бездну.

Она встала, вышла, вернулась вскоре:

– Выпейте-ка чаю, Дмитрий. Боюсь, спать вам сегодня не доведется.

Корсар машинально глотнул: это был настоящий, сумасшедшей крепости чифирь, заваренный по всем правилам – в тяжкой алюминиевой кружке, и черную, почти непрозрачную жидкость приходилось выцеживать из хлопьев чайного листа, пережидая и передыхая вяжущую горечь «бодрящего напитка»…

– Только не спрашивайте, Дима, где я этому научилась. Нет, доля ГУЛАГа меня миновала, во многом эта страница истории была переписана и перелицована теми, кто разрушал и грабил нашу страну и продолжает это делать поныне…

– Екатерина Владиславовна, я не публицист…

– Я помню, Дмитрий. Вы – культуролог и конспиролог. Тайны гробниц, пирамид, сверхспособности и прочее… Глупости это все. Люди не это ищут.

– Вы знаете, что ищут люди?

– Конечно. Все хотят жить легко. И – всегда хотели. Без извечных сомнений, самобичеваний, страха смерти или не менее жуткого и мучительного страха – бессмертия Ада…

– А кому сейчас легко? – бросил самое банальное, пришедшее на ум Корсар, все еще не выйдя из странного состояния безвременья и безмыслия, чтобы – что-то спросить и просто, как говорят, «поддержать разговор».

– Это как в поэме «Кому на Руси жить хорошо», – спокойно констатировала Екатерина Владиславовна. – Вопрос со времен Некрасова «завис», ответов не найдено. Но главное – их перестали требовать. Потому что те, кому хорошо, вопросом сим глупым не задаются, а те, кому скверно, – страдают от несварения желудка, желчной болезни и подобного. Не до вопросов им. И не до ответов. Им бы от боли, зуда, страха избавиться, и хоть плохо, но сносно – дожить. Десять лет, двадцать, а некоторым и сорок… Так?

Корсар посмотрел за окно – светлело. Он пожал плечами.

– Так, именно так, Митя. А мы с вами – здоровы и счастливы! И это – главное. Потому что стоит только в словосочетании «Мы здоровы и счастливы!» вместо сталинской точки или восклицательного знака поставить велеречивое многоточие или – не дай бог! – знак вопросительный, то… Поэтому – «Мы здоровы и счастливы!» Вы поняли, Дима?

– Понял – что? Это была притча про двадцатые? Про «тех времен»? Про то, «как я провел тем летом»? В смысле – «про то время»?

– И про то, и про это – всякое! Иначе – о чем я вам вообще толкую?

– Действительно. Екатерина Владиславовна… А давайте лучше я вам сказку расскажу.

– Какую?

– Жизнеутверждающую.

– Расскажите. Если умеете.

– Извольте. «Жил-был Колобок, и было у него три сына: один круглый, другой – квадратный, а третий – треугольный. Дурак, стало быть. Круглого можно было катать, квадратного – таскать, а что с треугольным делать? Одно слово – дурак».

– А дальше?

– А оно нужно – дальше? Вы поняли, Екатерина Владиславовна?

– Людей? Или – время?

– И то и другое. – «Иначе – о чем я вам вообще толкую?»

– Понятно. – «Один-один».

Старушка совсем по-девчоночьи прыснула в кулак. Потом посерьезнела:

– Извините, Дима. Умом я понимаю, что заявиться ко мне домой в четыре утра мокрым до нитки вас принудили крайние, а скорее всего – опасные события… Так что – вы спрашивайте, я отвечу. Вам что-то нужно узнать еще о том времени?

– Нет. О людях.

– Подумать только… Мы не виделись всего ничего, что-то около полугода, а вы настолько изменились, что… Стали говорить о людях… «в единственном числе». «Каждый человек – мир».

– Я всегда это знал. Вот только… Это – разные миры. Совсем. И некоторые никак не могут ни сосуществовать, ни сочетаться.

– Поясните, Корсар?

– Охотно. Что такое книга? Это – как музыкальная партитура, которую каждый прочитывает по-своему. Да, ноты одни, но чтобы их озвучить – нужны инструменты. Оркестр. И какая «музыка» зазвучит по написанной тобою «партитуре» – в душе каждого – один бог знает. Это есть и великое таинство искусства – искушения сотворения иного мира, отличного от этого. И великая ответственность: когда часть выдуманного или просто понятого тобой переходит в созданные образы и – звучит в душе другого человека музыкой, и становится частью его жизненного опыта или – даже частью сокровенного – души.

– Поэтично.

– Только в душе одного звучит симфонический оркестр, другого – струнный квартет, третьего – вечное «Прощание славянки», даже не важно, он читает расписание электричек или Габриеля Маркеса при этом. А четвертый всегда слышит только одно: «Два кусочика колбаски у него лежали на столе», под три аккорда, разумеется.

– Вы забавно рассказываете, Дима. А что – у пятого?

– А у пятого – тишина. Но – тревожная и тревожащая, полная неясных шепотков, страхов, заклинаний, как ночь – теней, и имеющая к нашим или чьим-то еще «партитурам» очень дальнее отношение.

– Однако – амбиции…

– А я и не думал заноситься так высоко. Просто – к слову пришлось.

– Не лукавьте, Корсар. Те, кто не думают заноситься высоко, сидят архивариусами и прочим хламом. А раз уж вы складываете из букв слова…

– Или аббревиатуры. Но сейчас, повторю, меня интересуют люди.

– Я помню.

Екатерина Владиславовна легко встала, нашла на этажерке еще несколько альбомов, присела на диванчик, сделав круглые глаза, потом, приложив палец к губам, прошептала нарочито заговорщицки:

– О, тогда это была страшная государственная тайна! Теперь… Время уходит, исчезает, и всё уходит вместе с ним… Всё.

Екатерина Владиславовна погрустнела, попыталась улыбнуться, но улыбка ее вышла совсем печальной.

– Все-таки вы боитесь, – тихо произнес Корсар.

– Да, боюсь, – кивнув на альбомы с фотографиями семидесятилетней давности сказала старушка. – Боюсь понимания того, что жизнь проходит, что время истекает, как струящаяся вода сквозь пальцы, если опустить руку в ручей… Только раньше ручей был глубоким, чистым, звенящим, а теперь – словно унылая череда минувшего замутила все взвесью песка и ила, и ручей едва движется под пальцами, и зарастает ряской…

– И ты вдруг понимаешь, что здесь – не твой дом, – в тон ей продолжил Корсар, – что ты живешь по-пустому и что разговоры твои – пустые хотя бы потому, что люди рядом с тобой – с такой же мутью минувшего в душе, и ты не знаешь их жизни, и оттого не можешь посочувствовать им искренне, и оттого – их искреннего сочувствия не ждешь, и остаешься одиноким под этим небом…

– Уже и вам это знакомо, Митя… в ваши-то года… Отчего все так?

– Бог знает.

– Давайте смотреть фотографии. Прошлое не вернешь, но – оно ведь никуда и не уходит, живет в нас; хорошее – рядом, дурное – где-то глубоко в безднах дальней памяти…

– Или, как теперь любят выражаться психологи, психиатры и психопаты – коллективного бессознательного.

Ланевская придвинула альбом ближе к Корсару:

– А вот этот я вам, кажется, в прошлый раз не показывала… Нет? Хотя все здесь интересно для меня одной… Личное. Мои молодые люди, подруги…

– Это – вы, а это… Ольга?.. – Лицо Корсара было крайне озадаченным; несомненно, на фото двадцать второго или двадцать третьего года была Ольга Белова – специальный корреспондент The Daily Majestic в современной России в «надцатые» годы двадцать первого века! И он бы очень хотел услышать, что это – ее бабушка, тетя, что они с Ольгой нынешней – весьма похожи, да что похожи – на одно лицо… Но услышал то, что сказала Ланевская:

– Ну конечно, это наша красавица и умница – Оленька Белова…

– Но она же не…

– Ну конечно же! Тогда ее фамилия была не Белова! – Старушка хохотнула заговорщицки. – Кто бы взял в засекреченную лабораторию выпускницу Смольного института княжну Ольгу Бельскую? Но тогда, в двадцатых, сменить фамилию – только заявление подай, вернее, в любой газетенке пропечатай, скажем в Тамбове или Кологриве, – и все. Иди получай новехонький советский паспорт.

– А сколько ей тогда было?..

– Как и мне – немного за двадцать. – Екатерина Владиславовна понизила голос, перекинула несколько страниц альбома: – Смотрите…

Там стояла – совсем юная Ланевская, в платье ученицы женской гимназии; рядом – Ольга Бельская, совсем не изменившаяся, и по сторонам – двое молодых людей…

Корсар закрыл глаза, тряхнул головой: прямо на него смотрел… он сам. В мундире корнета гвардейской кавалерии, на летном поле где-то под Петербургом: позади застыл аэроплан, а принадлежность обоих молодых людей к профессии авиатора подтверждалась обязательными и необходимыми тогда аксессуарами: небрежно накинутой кожаной курткой, крагами, шлемом и очками, пусть и не надетыми, а лежащими на высоком табурете рядом. И почему-то Корсару подумалось, что авиаторы были тогда для обывателей чем-то вроде космонавтов для граждан начала шестидесятых.

– Нет, это не вы, Дима… – тихо, словно увещевая, проговорила Ланевская. – Это Митя Корсаков. Возможно, ваш пращур по какой-то из линий – уж больно вы похожи… Возможно и – нет.

– Но Ольга Белова – это она?

– Княжна Бельская? Она самая… И как видите – выглядит как раз немного за двадцать. Впрочем, как все последующие годы, что я ее знала.

– И долго вы ее знали?

– До тридцать шестого. Потом мне пришло письмо… от одного человека. Где он настоятельно советовал переехать в провинцию. На должность библиотекаря. Чего я не сделала.

– Что за человек?

– Не мой любовник. Да и какая теперь разница?

– Скажите, Екатерина Владиславовна, а сколько лет должно быть теперь Ольге Бельской?

– Понятия не имею, – нарочито равнодушно произнесла старушка.

– Но приблизительно…

– Приблизительно – я составила для себя какое-то мнение, но оно – может быть весьма и весьма обманчивым.

– И все-таки?

– Ольга, когда мы общались, показалась мне весьма… артистичной и впечатлительной натурой, с живым, подвижным умом, склонным к достоверному сочинительству. Думаю, если бы она стала писать романы, то затмила бы и Жорж Санд, и Франсуазу Саган…

– Почему вы так решили?

– Она часто рассказывала… о бедной царице Марине, я имею в виду Марину Мнишек… О ее последних днях и казни – и ее, и десятилетнего наследника… О молодой Екатерине Великой, еще плохо тогда изъяснявшейся по-русски, и ее жизни в замужестве… О княгине Дашковой и ее вполне греческих склонностях – как у поэтессы Сафо…

– А о самой Сафо – не рассказывала?

– Дима, вы спросили это с каким-то совсем не свойственным вам ожесточением… Почему?

– Я познакомился с Ольгой Беловой.

– Давно?

– Трудно сказать. Суток трех еще не прошло, но произошло столько всякого…

– Тогда – это действительно она. Порой там, где Оленька появлялась, события сгущались до плотности неимоверной…

– Может, она Валькирия?

– Да бросьте вы повторять эти старогерманские сказки! Просто…

– Просто – что?

Старушка потупилась:

– Если честно, я не знаю! Понимаете, Корсар… я, кажется, говорила… я ведь тоже… скрываю свой возраст. На сколько я выгляжу?

– Лет на шестьдесят пять.

– Вы мне льстите. На семьдесят, не меньше. По паспорту мне семьдесят четыре. А на самом деле…

– Неужели семьдесят пять?

– Я родилась в 1881 году, в Царском Селе, в год убийства Александра II Освободителя и вступления на престол Российский Александра III. Я вижу, вы не особенно и удивлены.

Мысль была мгновенной, как вспышка молнии. Корсар вынул мобильный телефон, вывел на дисплей ноутбука снимок сидящего за столом Волина, повернул экран дисплея к Остальцевой:

– Екатерина Владиславовна, а этого мужчину вы знаете?

– О господи. – Старушка невольно перекрестилась.

– Кто это?

– Вы действительно хотите это знать?

– А что еще я могу потерять?

– Душу.

– Мне про это вчера уже говорили. Так кто это? Или – что?

– Александр Александрович Волин. Профессор Волин… Он же – товарищ министра Временного правительства Волков… Он же…

Ланевская посмотрела на Корсара, улыбнулась принужденно…

– «Дела давно минувших дней, преданья старины глубокой…» Кому это сейчас… А откуда у вас эта фотография, Митя?

– В сети Интернет выловил…

– Вы лукавите… Профессор Волин – самая охраняемая гостайна двадцатых… Его нельзя было фотографировать. Да. Самая охраняемая тайна Советской России в двадцатых годах и СССР – в последующие… А до этого – бог знает сколько поколений тайных служб и обществ хранили эту тайну.

Побледневшее лицо Ланевской сразу как-то помрачнело и постарело на глазах; потом она справилась с собой, налила спирта в стакан до половины, выпила в три глотка, переждала немного, щеки ее порозовели.

– Так кто он, этот Волин?

Старушка покачала головой, произнесла, словно пребывая в прострации, с какой-то обреченностью:

– «Кто он»… Демон… Ангел… Про это – только один Бог знает. Один только Бог.


Содержание:
 0  Корсар. Наваждение : Петр Катериничев  1  Глава 2 : Петр Катериничев
 2  Глава 3 : Петр Катериничев  3  Глава 4 : Петр Катериничев
 4  Глава 5 : Петр Катериничев  5  Глава 6 : Петр Катериничев
 6  Глава 7 : Петр Катериничев  7  Глава 8 : Петр Катериничев
 8  Глава 9 : Петр Катериничев  9  Глава 10 : Петр Катериничев
 10  Глава 11 : Петр Катериничев  11  Глава 12 : Петр Катериничев
 12  Глава 13 : Петр Катериничев  13  Глава 14 : Петр Катериничев
 14  Глава 15 : Петр Катериничев  15  Глава 16 : Петр Катериничев
 16  Глава 17 : Петр Катериничев  17  Глава 18 : Петр Катериничев
 18  Глава 19 : Петр Катериничев  19  Глава 20 : Петр Катериничев
 20  Глава 21 : Петр Катериничев  21  Глава 22 : Петр Катериничев
 22  Глава 23 : Петр Катериничев  23  Глава 24 : Петр Катериничев
 24  Глава 25 : Петр Катериничев  25  Глава 26 : Петр Катериничев
 26  Глава 27 : Петр Катериничев  27  Глава 28 : Петр Катериничев
 28  Глава 29 : Петр Катериничев  29  Глава 30 : Петр Катериничев
 30  Глава 31 : Петр Катериничев  31  Глава 32 : Петр Катериничев
 32  Глава 33 : Петр Катериничев  33  вы читаете: Глава 34 : Петр Катериничев
 34  Глава 35 : Петр Катериничев  35  Глава 36 : Петр Катериничев
 36  Глава 37 : Петр Катериничев  37  Глава 38 : Петр Катериничев
 38  Глава 39 : Петр Катериничев  39  Глава 40 : Петр Катериничев
 40  Глава 41 : Петр Катериничев  41  Глава 42 : Петр Катериничев
 42  Глава 43 : Петр Катериничев  43  Эпилог : Петр Катериничев
 44  Использовалась литература : Корсар. Наваждение    



 




sitemap