Детективы и Триллеры : Триллер : Фабрика кроликов The rabbit factory : Маршалл Кэрп

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  5  10  15  20  25  30  35  40  45  50  55  60  65  70  75  80  85  90  95  100  105  110  115  120  125  130  135  140  145  150  155  160  165  170  174  175

вы читаете книгу




Добро пожаловать в Фэмилиленд – парк развлечений, где посетителей ждет масса незабываемых впечатлений!

Правда, некоторые из них не предусмотрены программой.

Например, изощренное и дерзкое убийство аниматора, изображавшего кумира миллионов детей – Кролика Трынтраву…

Поначалу детективы Майк Ломакс и Терри Биггз, ведущие расследование, считают, что это месть, – ведь, как выяснилось, у жертвы богатое криминальное прошлое.

Однако эта версия отпадает, когда таинственный убийца наносит новые удары.

На сей раз его жертвами становятся знаменитый молодой актер и мать семейства, гулявшая по Фэмилиленду с детьми.

Орудует маньяк? Или мафия, решившая разорить владельцев парка и прибрать к рукам их бизнес?

Майк и Терри разрабатывают версию за версией – и постепенно приходят к совершенно неожиданным выводам…

Посвящается Эмили – лучше ее со мной ничего не случалось – и Адаму с Сарой – лучше их ничего не случалось со мной и с Эмили

Часть I

Убить кролика

Глава 1

Эдди Элкинс легкой походкой шел по бульвару Фантазий. Костюм белого кролика демонстрировал чудеса вентиляции, и Эдди, находившийся внутри костюма, наслаждался свежим ветерком.

Нечего и говорить, что стоял апрель, самый приятный месяц в Калифорнии. В июле и августе в кроличьем костюме будет невыносимо жарко, но Эдди не пугали подобные перспективы. Оно того стоило.

Шесть недель назад Эдди, прибегнув к обману, подлогу и взятке, получил лучшую в мире работу. Он стал Кроликом Трынтравой, самым знаменитым мультяшным персонажем из всех, кого за свою долгую жизнь породил Дин Ламаар. Иными словами, суперзвездой парка развлечений «Фэмилиленд», созданного Ламааром.

Эдди фланировал по безразмерному тематическому парку, приветливо махая лапой попадавшимся по пути малышам. Время от времени какой-нибудь отвязный подросток делал в его адрес неприличный жест, но большинство детей любили Кролика.

А он любил детей. То есть до такой степени любил, что, в соответствии с законом Меган,[1] был обязан отметиться в полиции Лос-Анджелеса, дабы последняя могла уведомлять добропорядочных налогоплательщиков о перемещениях Эдди в пространстве.

Однако Эдди не отметился. Прежде отмечался, а тут не стал. В Бостоне он подчинился правилам, и что? Ирландский недоносок, живший напротив, заблокировал его машину, располосовал шины да вдобавок положил собачьего дерьма в почтовый ящик Эдди. Эдди пытался объяснить ирландцу, что маньяки-психопаты и законопослушные ребята вроде Эдди, которые и мухи не обидят, – это две большие разницы, но кто его слушал?

А потом Эдди совершил непростительную ошибку – сказал «привет» десятилетнему сыну соседа. В ту же ночь окно его спальни прошили две пули.

Эдди переехал в Род-Айленд и отметился в полицейском участке славного города Вунсокета. В Род-Айленде было полегче – никто не хотел убивать Эдди; правда, никто не хотел и принимать его на работу. По крайней мере на ту работу, на которую Эдди претендовал. В конце концов его взяли продавцом в магазин, торгующий снаряжением для пейнтбола, и у Эдди появилась масса времени, которое он проводил в размышлениях о превратностях судьбы.

Эдвард Уоррен Эллисон родился в Трентоне, штат Нью-Джерси, окончил университет Рутгерса по специальности «английская литература», никогда не увлекался ни спортом, ни женщинами (хотя с четырьмя все же переспал). Говорили, что он похож на Бадди Холли или по крайней мере что Бадди выглядел бы как Эдди к тридцати шести годам, если бы не авиакатастрофа. Эдди специально, для усиления эффекта, носил очки в черной роговой оправе.

Он честно пытался изменить свое отношение к детям, особенно после первого приговора. Ему попался толковый психотерапевт, однако остановиться было не так просто, как выходило со слов врачей. Эдди вовсе не хотел причинять детям боль – ну так от ласки и не больно. Промаявшись в Род-Айленде три месяца, он решил, что в большом городе легче будет найти хорошую работу. Особенно если не отмечаться в полицейском участке.

Эдди перебрался в Лос-Анджелес. Получить новую фамилию и новое удостоверение личности оказалось проще, чем он предполагал. Эдди не один был такой умный – в Сети уже имелось целое Сообщество Завязавших. Ближайшим другом Эдди стал некто ВэндиЗЗЗ, которому Эдди чуть не каждый день слал электронные письма.

Вэнди был разведен и имел двоих детей. Вот уже двенадцать лет он занимал должность директора школы в Теннесси. «И я так же мыкался, пока не сделал новое удостоверение личности», – не уставал Вэнди твердить своему другу по переписке.

Так Эдди Эллисон превратился в Эдди Элкинса. Он подыскал себе чистенькую квартирку и стал позиционировать себя в точном соответствии с инструкциями Сообщества Завязавших. Усилия были вознаграждены коренным переломом – новые друзья рассказали Эдди о Калео.

Энтони Калео был законченным, и при этом незаменимым подлецом. Работал он не кем-нибудь, а менеджером по персоналу в «Фэмилиленде». В обязанности Калео входило проверять информацию о соискателях. Не то чтобы Калео беспокоила судьба Завязавших, скорее его беспокоила собственная обеспеченная старость. Эдди участие Калео обошлось в шесть тысяч баксов.

За эту скромную сумму Калео снял подозрения с фальшивого резюме Эдди и подготовил последнего к похожему на допрос собеседованию с Марджори Макбрайд. Так Эдди получил работу своей мечты.

В первый же день Эдди зашел в костюмерную. Мелкая болтливая мексиканка по имени Прови (если верить бейджику) помогла Эдди напялить белый и пушистый костюм Трынтравы, предусматривавший в том числе широченные штаны, сшитые в доходчивой красно-бело-синей гамме. Прови щебетала о своем о девичьем, но Элкинс ее почти не слышал – он ликовал.

Подумать только, теперь Эдди – Кролик Трынтрава! Фигура более узнаваемая, чем президент Соединенных Штатов. А то и сам папа римский. Дети будут в прямом смысле на нем виснуть. За такое большинство знакомых Эдди не пожалели бы левого яичка.

– Элкинс?

Эдди открыл глаза. Прови частым гребнем расчесывала белые и пушистые кроличьи лапы. Голос же принадлежал типу росточком с Дэнни де Вито и с мускулатурой Арнольда Шварценеггера. Помятое лицо и коротко стриженные седые волосы намекали на полтинник с хвостиком, в то время как тело, облаченное в черное трико и черный плащ, выдавало чемпиона колледжа по реслингу.

– Я – Данте, твой инструктор, – произнес коротышка. – Давай-ка посмотрим, какой из тебя Трынтрава. Погоди, голову пока не надевай. Пройдись.

Прови нанесла последний штрих гребнем и посторонилась. Элкинс сделал глубокий вдох, бодро тронулся с места – и зацепился мысом одной огромной лапы за пятку другой лапы. Тотчас напомнила о себе сила тяготения, и Элкинс плюхнулся пятой точкой на хлопчатобумажный хвост, а хвостом – на прорезиненный коврик. Прови разразилась писклявым «ай-ай-ай».

– Вот почему я велел тебе не надевать голову сразу, – объяснял Данте, помогая Элкинсу подняться. – Этак на вас голов не напасешься.

– Моя собственная голова, выходит, никого не волнует? Могли бы и предупредить.

– А смысл? Чем больней упадешь, тем быстрей научишься, – возразил Данте. – Ты какой размер обуви носишь?

– Десять с половиной.

– Теперь тебе придется носить кроличьи лапы двадцать четвертого размера и восемнадцать фунтов меха в придачу. Давай тренируйся. – И Данте отошел к стене.

Элкинс доковылял до инструктора и обратно, изловчившись не упасть.

– Ну как?

– Впечатляет, сказал бы я, будь у тебя мышечная дистрофия в последней стадии, – ответил Данте. – Да успокойся: все неплохо, только живости не хватает. Ты должен прыгать, а не ковылять. – И Данте запрыгал по комнате. – Не волнуйся.

К концу смены ты у меня будешь пируэты выделывать не хуже Нуриева.

По прошествии десяти часов Данте сказал:

– Завтра я научу тебя ориентироваться в парке. Затем мы перейдем к Правилам обращения с детьми. Тут ошибок не прощают. Детей нельзя пугать, нельзя ронять, а главное, нельзя трогать в неположенных местах.

Они тренировались на куклах. Эдди ничего не стоило не трогать кукол в неположенных местах. В последний день занятий Данте представил ученика приземистой круглолицей женщине с копной грязно-желтых волос, дюжиной крохотных золотых сережек по обеим сторонам головы и глазами, не оставлявшими сомнений в том, что пространство между двумя шеренгами сережек девственно-чисто.

– Познакомься: Норин Стубьяк, – сказал Данте. – Она будет твоим наблюдателем.

Калео об этом предупреждал, но Эдди изобразил счастливое неведение:

– Кем-кем она будет?

– Каждому персонажу полагается личный наблюдатель. На всякий случай. Например, на тебя может напасть группа подростков. А Норин будет тут как тут.

Эдди изобразил улыбку.

– Значит, вы мой телохранитель. А пушка у вас есть? Норин произвела носом всхрюк, который Эдди идентифицировал как смешок.

– Свои идейки, Элкинс, прибереги для кого другого, – вмешался Данте. – У Норин имеется рация. Если на тебя нападут, она немедленно свяжется с охраной.

Эдди догадался: Норин приставлена шпионить. Перспектива всю дорогу находиться под присмотром Эдди не приколола, однако очень скоро он понял, что Норин – персона в высшей степени инертная, дважды разведенная и залежавшаяся на складе законченных лузеров. Мечта, а не наблюдатель. Стубьяк, решил Эдди, в переводе с польского означает «бестолочь». Впрочем, одно качество Норин с лихвой компенсировало все ее недостатки – отвлечь девушку было как делать нечего.

Эдди стал каждые несколько дней покупать своему наблюдателю небольшие подарки: то диск, то набор заколок для потравленных перекисью волос, то флакон ее любимой туалетной воды «О де Уолл-март». Порой Эдди казалось, что Норин догадывается о причинах его щедрости, а иногда он думал, что такие умственные потуги ей не по силам. Как бы то ни было, Норин молчала.

Несколько недель, прошедших со дня вступления Эдди в должность, были самыми счастливыми в его жизни. Четырежды в день, наряженный Кроликом Трынтравой, он появлялся на проспекте Роликовых Коньков и направлялся к Городу Непосед. Именно там играли малыши. В тот день Эдди заметил прелестного китайчонка лет шести, ну, может, семи. Самый возраст. Мальчик был немного смущен, однако вовсе не испуган.

Эдди помахал китайчонку. Китайчонок помахал в ответ. Эдди изобразил несколько неуклюжих кроличьих па. Китайчонок улыбнулся. Эдди прошелся, нарочно заплетая огромные кроличьи лапы. Китайчонок засмеялся.

Эдди протянул руки в белых пушистых рукавицах, и мамочка сама толкнула сыночка в объятия Трынтравы. Эдди просунул левую лапу между ног китайчонка, а правую положил ему на затылок. Розовым кроличьим носом он коснулся крохотного вздернутого носика и был вознагражден еще одним заливистым смешком мальчика и счастливым возгласом мамочки.

Папочка тем временем потянулся за фотоаппаратом.

– Не могли бы вы чуть отступить, чтобы в кадр поместился и памятник? – произнес папочка на неожиданно чистом английском.

Нежа в кулаке крохотные гениталии, Эдди пошел к тридцатифутовому бронзовому Дину Ламаару, при определенном освещении действительно проявлявшему некоторое сходство с покойным. Папочка сделал снимок. Затем еще один. «Вот и на моей улице праздник», – думал Эдди, пристраивая левую лапу так, чтобы большой палец оказался между половинок сливочно-карамельной попки.

«Работать Кроликом, – развивал мысль Эдди, – в сто раз лучше, чем крутить баранку школьного автобуса. И зарплата – мама не горюй, и весь пакет льгот, да еще родители сами вручают тебе своих отпрысков, чтобы ты щупал у них промежности».

Жить Эдди оставалось меньше часа.

Следующие двадцать минут Эдди провел в Городе Непосед, затем они с Норин направились к туннелю, который вел в Кроличью Нору – подземное Зазеркалье, скрытое от глаз посетителей «Фэмилиленда». На поверхности земли находился мир сказок; под землей была суровая действительность, воплощенная в сотнях миль электрокабеля, водопроводных и канализационных трубах и, конечно, бессчетном количестве раздевалок, кафешек, туалетов, душевых и прочих помещений для шести тысяч двухсот работников, благодаря которым сказки оживали.

До конца рабочего дня оставалось еще полчаса, а Эдди хотелось курить. Не успели они с Норин войти в туннель, как он стащил кроличью голову.

– Мне нужно кое-что сделать, прежде чем переодеваться, – сказал Эдди. – До завтра, Норин.

– Спокойной ночи, – как всегда невпопад отвечала Норин. – Еще раз спасибо за диск.

Эдди всего за два доллара отрыл на блошином рынке старый фильм с участием Брэда Питта.

– Не стоит благодарностей, – скромно улыбнулся Эдди. – Я же знаю, как он тебе нравится.

Вся территория Кроличьей Норы считалась зоной, свободной от табачного дыма, но Эдди знал местечко, где можно было покурить без страха зафиксироваться камерами видеонаблюдения. Он сделал несколько поворотов в соответствии с коленцами водопроводных труб и с наслаждением уселся на прохладный пол, выложенный керамической плиткой. Монструозная кроличья голова расположилась поодаль. Эдди достал «Мальборо» и зажигалку, глубоко затянулся, откинулся на толстенную трубу и медленно, с наслаждением выпустил кольцо дыма.

Последнее свое кольцо дыма.

Удавка взялась бог знает откуда и врезалась ему в шею. Эдди попытался крикнуть, но из легких ничего не вырвалось. Эдди попытался вдохнуть, но в легкие ничего не ворвалось.

Тридцать семь секунд спустя Эдди Элкинс, он же Эдвард Эллисон, насильник, совратитель малолетних, судимый педофил, поимел последнее в своей жизни – мысль.

«Боже, я был так счастлив! Почему именно сейчас?»

У него хватило ума не подумать: «Почему именно я?»

Глава 2

Периодически я жалею, что больше не курю. Бывают ситуации, с которыми легче справляться, вдыхая смертоносные токсины. К таким ситуациям, например, относится вскрытие ежемесячного письма Джоанн. На беду, я бросил курить семь лет назад, поэтому пришлось прибегнуть к другому способу самоистязания, тоже проверенному. К утренней зарядке.

Я сорок пять минут крутил колеса Велотренажера, вымучил сто четырнадцать приседаний и забрался под душ, где стал играть горячим краном, варьируя температуру воды от невыносимой до адской. Я задействовал холодный кран за секунду до того, как кожа на спине пошла пузырями.

Кофе кончился, однако со вчерашнего дня на барной стойке осталось полкофейника «Хуана Вальдеса» мельчайшего помола и деликатной обжарки. Я налил чашку и залпом выпил. Вкус больше походил на мочу Хуанова мула, но в семь утра я и не такое способен потребить, лишь бы кофеин был.

Затем я налил целую пиалу молока и насыпал туда овсяных колечек «Чериос». Андре услышал, как я жую, и не преминул явиться, предвосхитив мое первое глотательное движение.

– Очередь, – объяснил я. – Твой номер – два. За мной будешь.

Андре не силен в математике, однако суть уловил и развалился на полу, терпеливо ожидая, когда выкликнут его номер.

Я прислонил конверт к коробке с колечками. Девчачьим почерком Джоанн на нем было выведено мое имя. Плюс номер шесть. Только Джоанн не написала его по-человечески, цифрой – на конверте стояли шесть неровных черточек, будто она делала зарубки.

Не сводя глаз с конверта, я ел колечки. Андре, в свою очередь, не сводил глаз с моей ложки, оставаясь на расстоянии почтительных двух футов.

– Объясни мне, – обратился я к Андре, – почему во всех рекламах «Чериос» фигурируют исключительно счастливые мамочки со стоячими сиськами, папочки, на днях получившие повышение в своих гребаных офисах, и тинейджеры без признаков злоупотребления наркотическими веществами? Почему бы хоть разок не снять реальную, а не мифическую семью, ну вот вроде нас с тобой? Почему бы не задействовать вдовца не первой молодости и его пса, подсевшего на «Чериос»?

Андре изменил позу – теперь он лизал свои причиндалы.

– Если ты будешь позволять себе подобные выходки за столом, – назидательно произнес я, – мы с тобой точно никогда не попадем на телевидение.

Я всегда лью молоко щедрой рукой – пришлось прихватить еще пригоршню колечек, чтобы восстановить в пиале молочно-овсяный баланс. Все еще не набравшись духу разорвать конверт, я принялся изучать коробку, и мне открылось, что колечки «Чериос» могут снизить уровень холестерина, если в борьбе за здоровое сердце я включу их в свой ежедневный рацион. Еще я решил не заказывать по почте фирменную футболку «Чериос» всего за четыре доллара девяносто девять центов и задумался о том, что заставило руководство компании поместить на коробке пометку «Не более четырех футболок на одну семью». Неужто есть семьи, нуждающиеся более чем в четырех футболках? А если есть, почему «Дженерал миллз» ограничивает их в правах?

Я оставил молока на дюйм и с две дюжины колечек, плававших на поверхности, и подсунул пиалу Андре под нос. Он тотчас забыл об удовольствиях сексуального характера и с головой ушел в борьбу за здоровое сердце.

Я подождал, пока Андре доест, и убрал пиалу с пола – иначе Розе, моей домработнице, пришлось бы идти в церковь и вымаливать для меня прощения за то, что я кормлю собаку из дорогой посуды моей бедной покойной жены.

Покончив с завтраком, Андре вновь занялся своими причиндалами, а я поставил пиалу в раковину, пошел в спальню и почти упал в большое кресло. Чтобы открыть конверт, я воспользовался ножом для торта, составлявшим предмет особой гордости Джоанн. Dios mio; молись за меня, Роза.

Мой дорогой Майк!

Наверно, мои письма сводят тебя сума. Полная чушь, верно? Я никогда прежде не умирала; теперь с каждым днем мне все понятнее становится, каково это. Так тебе и надо: нечего было жениться на старшей дочери в семье, родившейся под знаком Близнецов и страдающей перфекционизмом.

Если предположить, что ты следуешь моим наставлениям и читаешь письма по известным тебе числам (если нет, я буду преследовать тебя в кошмарах), сейчас идет шестой месяц. Надеюсь, Роза не уволилась – иначе на сегодняшний день в доме скопилось уже 180 пар грязных носков, а в спальне на полу высится куча грязного белья.

Первые пять писем я написала между курсами химиотерапии. Сегодня, написав очередной абзац, я еле успеваю склониться над тазиком – меня рвет. Так что будь снисходителен.

Мне тебя жалко. Самое тяжелое в выпавшем мне испытании не тот факт, что я умираю (хотя, поверь, одна эта мысль отнимает силы). Нет, самое тяжелое – представлять, как ты будешь без меня.

Как ты будешь просыпаться без меня – такой лохматый, такой помятый и такой возбужденный? Как без меня воскресными вечерами ты будешь резать пиццу с колбасой и ананасами и откупоривать очередную бутылку красной испанской кислятины? Как я буду без тебя? Как ты будешь жить – без меня?

Не знаю, сколько еще писем мне осталось. Завтра напишу № 7. Просто чтобы подогреть твое любопытство: обещаю, в нем я открою тебе мой самый-самый большой секрет. И смотри не жульничай: письмо можно будет прочитать только в следующем месяце.

Майкл, возлюбленный мой, я знаю: получать письма от обожаемой покойной жены – все равно что получать открытки из отдела костюмов для Хэллоуина. Но я не в силах не писать. Я уже смирилась с мыслью, что не сумею удержаться за свою собственную жизнь. Однако я не могу не цепляться за твою жизнь, хотя бы за часть ее.

Я буду любить тебя вечно. Передай от меня Большому Джиму и Андре по крепкому мокрому поцелую. У тебя получится.

Джоанн.

Я закрыл глаза и подождал, пока влага впитается обратно. Затем прочитал письмо еще раз. Я собирался прочитать его по третьему разу, когда маленький бесплотный, но голосистый зануда, что, не заботясь об арендной плате, живет у меня в голове, велел мне засунуть чертово письмо сам знаю куда.

Не тратя силы на пререкания с внутренним голосом, я извлек из провисшего зеленого кресла свою особу, причем продемонстрировал такую грацию, какую только возможно продемонстрировать, извлекая сто восемьдесят фунтов из чего бы то ни было.

Я подошел к туалетному столику Джоанн и взял серебряную рамку сразу для двух фотографий, которую Джоанн подарила мне на нашу первую годовщину. Слева красовалась наша свадебная фотография с надписью от руки: «Моему обожаемому Майку. Для нас все только начинается. С любовью, Джоанн».

Справа находилась та же фотография, только отредактированная. С помощью фотошопа Джоанн состарила счастливых новобрачных на пятьдесят лет. У меня волосы были седые и заметно поредевшие; впрочем, спасибо Джоанн и на том, что они вообще были. Я стал фунтов на тридцать увесистее, а лицо мое избороздили не морщины, а настоящие расщелины.

С собой Джоанн обошлась еще более жестоко. Убрала талию, посеребрила прекрасные соломенные волосы и не пожалела морщин и пигментных пятен для своей восхитительной кожи. Только глаза она не изменила. Да, во внешних уголках Джоанн нарисовала гусиные лапки, но оттенок глаз остался прежний. Я называл его Синий Янс. Мой отец по выходным водит тренировочный самолет, а на жаргоне пилотов ЯНС – аббревиатура определения летной погоды: «ясно, неограниченная видимость». Для меня это самый синий оттенок синего, синее не бывает.

– Знаешь, даже обидно. Ты считаешь, что я не умею обходиться без Розы. Что я прямо-таки зарасту в грязи, если она перестанет ходить за мной по пятам, – произнес я, обращаясь клевой фотографии. – К твоему сведению, недавно меня официально чествовали за Отличное Ведение Домашнего Хозяйства. Между прочим, мужчин, которые постигли искусство собирать свои грязные носки и трусы в одном месте, на нашей планете по пальцам можно пересчитать. А ты думала, я без тебя жить не смогу.

В спальню вбежал Андре. Для справки: Андре – чистокровный черный французский пудель шести лет от роду. Признайтесь, вы иначе представляли себе четвероногого друга настоящего копа. Впрочем, у Андре интуиция Шерлока Холмса, а навыки общения лучше, чем у целого выводка пресловутых Лэсси.

Андре поднял крупную курчавую голову и окинул меня одним из самых своих серьезных взглядов, уместных только в сугубо мужской компании. Я без труда уловил посыл: «Ломакс, я слышал, как ты разговариваешь, а теперь вижу, что разговариваешь ты с фотографией покойной жены. Старина, твое поведение начинает меня тревожить».

Я уже хотел поставить фотографию на место, но поспешно прижался к ней губами. Я положил, а не поставил рамку и приник щекой к удачно оказавшему рядом зеркалу. Андре, осознав, что стал свидетелем глубоко интимной слабости, а также что ему ничего не обломится, поплелся обратно в гостиную.

Зазвонил телефон. Это был мой напарник, Терри Биггз.

– Привет, Майк. У нас живчик.

Живчиками Терри называет жертв киллеров. Глупая шутка, вдобавок повторенная уже далеко не дважды.

– А теперь спроси, мужчина это или женщина, – продолжал Терри.

Терри у нас несостоявшийся комик, только он никогда не уверен, той ли репликой собирается уложить зал, вот и просит друзей подыграть. У меня настроение было из тех, когда проще согласиться, чем объяснить, почему отказываешься.

– О'кей, Терри. И кто же – мужчина или женщина?

– Кролик. – Терри явно ожидал реакции более бурной, чем мне удалось вымучить. – В смысле чувак в костюме Кролика Трынтравы. Его убили в «Фэмилиленде».

– В «Фэмилиленде» Ламаара? – переспросил я. – Неужто на земле не осталось ни одного благословенного уголка?

– Похоже, отморозки расширяют поле деятельности. А значит, мы с тобой без работы не останемся. Заеду через пятнадцать минут. Будь готов.

Я повесил трубку, в левой руке все еще держа письмо. На туалетном столике стояла деревянная шкатулка – я нашел ее, всю в фольге и бантиках, в ящике комода, под своими сорочками, через несколько дней после похорон.

На медной табличке было выгравировано «Майк и Джоанна… пока смерть не разлучит нас». В шкатулке хранились письма. Я положил № 6 обратно. Нераспечатанных оставалось три.

Я взял пистолет и полицейский жетон и снова обратился к фотографии:

– Джоанн, тебя очень тяжело читать. Не удивляйся, если вечером, придя с работы, я спущу все твои письма в унитаз.

«Не будь идиотом», – пропищал зануда, за сорок два года не оплативший ни единого дня пребывания в моей голове.

Глава 3

Оглушительно сигналя, мой напарник остановил у ворот серебристый «лексус» модели ES 250, 2002 года выпуска.

– Дети, собирайтесь! – заорал Терри. – Мы едем в «Фэмилиленд»! Ураааааа!

Знакомьтесь: детектив Терри Биггз и его убойный юмор.

Я забрался в «лексус ES 250». Я люблю напоминать Терри, что «лексус» на самом деле – «тойота-камри» с панелью приборов из ценных пород дерева и еще парой примочек, призванных взвинтить цену.

– Доброе утро, детектив, – поздоровался я. – Вы, наверное, ищете парня, прилепившего логотип «лексус» на капот вашей «тойоты»?

– Хорошо же ты разговариваешь с человеком, который привез тебе завтрак. – На подставке для стаканов обнаружился большой старбаковский кофе, а на полу – пакет с пончиками. – Сегодня восемнадцатое, – произнес Терри, нажимая на газ.

– Я успел заметить, – отвечал я, прихлебывая кофе и изо всех сил стараясь не реагировать на запахи жаренных в масле пончиков и сахарной глазури. – Под статью о восемнадцатом числе сегодняшние газеты отвели целую полосу, причем первую.

Кроме Терри, только два человека знали о письмах Джоанн.

– Я помню, Майк. Сегодня опять получил письмо?

– А как же. Она отлично проводит время и не собирается возвращаться.

Терри был рядом, когда Джоанн умирала. Не вмешивался. Не лез с дурацкими советами. Просто был рядом. Просто держал наготове спасательный круг. Терри знает, когда лучше помолчать, – а тогда как раз и следовало помолчать.

Чертова система кондиционирования, думал я, открывая пакет и приступая к пончикам. Мы ехали на юг.

Терри Биггз – лучший напарник из всех встречавшихся мне на жизненном пути. Начать с того, что Терри родом не из Лос-Анджелеса. Он из Бронкса, и это не лечится. Терри с детства мечтал стать полицейским. Однако в конце семидесятых, когда он дозрел, Нью-Йорк находился в финансовой заднице, и департамент полиции приостановил наем новых сотрудников. Наш славный город, напротив, располагал деньгами, преступниками и вакансиями. Терри поменял Восточное побережье на Западное – какая разница, там и там океан – и стал работать в полиции Лос-Анджелеса.

Терри высокий, темноволосый и страшный, как моя жизнь. Не поймите меня неправильно. Я люблю Терри. Вот уже семь лет мы с ним друзья и напарники. Но он первый подписался бы под моим определением. Росту в Терри шесть футов три дюйма, волосы у него вечно сальные, лицом же он типичный мул, разве что у мула вряд ли в отрочестве были прыщи. У Терри они были и оставили глубокие оспины. Я же говорю, он страшный.

Страшный, пока рот не раскроет. Голос у Терри мягкий, теплый, обволакивающий. Терри сыплет остротами, Терри втирается в доверие, Терри заглядывает в душу, и вот вы уже, сами того не сознавая, думаете: «Что за славный парень!» Женщины возводят выдающуюся некрасивость Терри в некий бренд. У детектива Биггза не возникает проблем, когда надо подцепить девчонку.

Проблемы появляются, когда надо ее удержать. Три брака Терри успешно и скоропостижно распались. Зато четвертый… Четвертую жену Терри зовут Мэрилин. Она тоже работает в полиции Лос-Анджелеса, на «скорой помощи». На работе они и познакомились.

Лет десять назад Терри поставил машину на бульваре Робертсона, и не успел он захлопнуть за собой дверцу, как появились двое парней с пушками и с мешком, в котором, как позднее выяснилось, были восемнадцать штук баксов и льготные талоны.

Терри выхватывает свою пушку и вопит, как его учили: «Полиция Лос-Анджелеса! Бросайте оружие, руки за голову, бла-бла-бла». А Терри не на дежурстве, в клетчатых шортах и футболке из тех, что являются неотъемлемой частью субкультуры янки. Униформа, да, но однозначно не соответствующая случаю. Парни с мешком прыгают в машину и направляют ее на Терри.

Терри спасается бегством, однако крыло машины ломает его лодыжку. Терри, однако, умудряется увернуться от трех пуль, да еще прострелить грабителям две шины. Машина врезается в железный столбик, к каким обычно пригоняют тележки из супермаркетов. Водилу душит подушка безопасности. Один из грабителей спускает курок и простреливает себе ляжку. Прежде чем второй грабитель соображает, где в этой чертовой угнанной машине дверная ручка, за окном появляется Терри. Припадая на сломанную ногу, он поет свою любимую песню «Вы имеете право хранить молчание».

На следующий день первые полосы газет запестрели заголовками «Битый полицейский задержал двух небитых».

Однако история имела продолжение. Куда более важное, чем мешок с баксами.

Итак. Через несколько минут после захвата бандитов на месте преступления собирается не меньше дюжины патрульных машин и одна «скорая помощь». Копы орут: «Полицейский ранен! Полицейский ранен!» – и «скорая» благополучно проезжает мимо истекающего кровью отморозка, чтобы заняться парнем в клетчатых шортах, к губе которого прилип вечный «кэмел».

«Скорая» с визгом тормозит, дверь распахивается, и из кабины водителя вырывается Мэрилин Кавано. У Мэрилин зеленые глаза, волнистые рыжие волосы и широкая улыбка, какие бывают только у ирландок. Пока вдохновляет, верно? Одно маленькое «но»: Мэрилин, как деликатно пишут в брачных объявлениях, «крупная». Говоря нормальным языком, Мэрилин слонообразна. Однако она еще и первоклассный медик, а до сих пор, кажется, еще никого не смущали габариты ангелов милосердия. Не смутили они и Терри.

Несмотря на толщину, Мэрилин передвигается с быстротой молнии. Крекс, фекс, пекс – и она приводит Терри в чувство и накладывает ему на ногу шину. Затем с помощью своей напарницы, Марти Делейни, грузит Терри на каталку и запихивает его в «скорую». Марти усаживается рядом с пострадавшим. Мэрилин закрывает двери, прыгает в кабину и врубает сирену. Терри, который всю дорогу держался на чистом адреналине, знает, что теперь ему светит доза патентованного анаболика, ящик пива и как минимум двухнедельный бюллетень. Он закрывает глаза и возносит хвалу Господу за очередную выполненную миссию. Мэрилин, ощущающая всю тяжесть ответственности за раненого полицейского, гонит в больницу.

И тут мы имеем разлад между словами «скорая» и «помощь». Задние двери распахиваются, каталка вместе с Терри катапультирует прямо на проезжую часть, пролетает футов тридцать и врезается в мини-вэн, который пытается припарковать блондинка. Копы, все еще находящиеся на месте происшествия, бегут к Терри. У него теперь, в нагрузку к перелому ноги, сотрясение мозга. Убедившись, что последнее совместимо с жизнью, копы начинают ржать. Но больше всех веселится съемочная группа канала новостей – они снимали отъезжающую «скорую», когда двери отворились. Ролик не сходил с экранов три вечера подряд.

Примерно через минуту вконец опозоренная Мэрилин добирается до своего дважды пострадавшего полицейского. Вот так они и познакомились.

Потом Мэрилин каждый день приходила к Терри, сначала в больницу, потом домой, и из кожи вон лезла, чтоб ему угодить. В один прекрасный вечер она решила, что для полного счастья Терри не хватает только хорошего перепиха. Мэрилин не ханжа. И то сказать: нечасто славной ирландской девушке выпадает возможность переспать с мужчиной и облегчить бремя католического греха.

Как говорится, попробовав раз, ем и сейчас: несмотря на то что у Мэрилин были две дочки-близняшки семи лет и еще одна, пяти лет, Терри согласился на весь комплект. Вот так парень из Бронкса остался жить в Шерман-Окс с женой и тремя избалованными девчонками.

На автостраде мы застряли в пробке.

– Нет смысла включать мигалку, – заметил Терри. – Чего доброго, станем причиной ДТП. И вообще парень уже покойник – куда торопиться? В «Фэмилиленде» бывать доводилось?

– Сто раз. Ты же знал Джоанн – в душе она была сущий ребенок.

Я сказал не все: Джоанн ужасно хотела ребенка. Мы оба хотели. Наше желание обошлось нам в три года анализов и несколько тысяч долларов. Именно в Центре планирования семьи у Джоанн и обнаружили рак яичников. «Поздравляем, миссис Ломакс. Вам не светит румяный малыш, вам светит гробовая доска».

– Всегда считал, что Ламаар стащил идейку у Диснея, – продолжал Терри. – Однако это все равно что называть пепси плагиатом колы. Может, для непосвященных так оно и есть, а для нас, простых американских парней, – две большие разницы.

Терри прав. Дин Ламаар, подобно Диснею, начинал директором студии мультфильмов. Кролик Трынтрава, Восторженный Щенок и Лось Макскряг при поддержке целого пантеона прочих мутантов завоевали сердца обывателей, превратив крохотную студию в монстра индустрии развлечений.

Сегодня «Ламаар энтерпрайзис» штампует фильмы и телешоу, выпускает музыкальные диски и игрушки, управляет отелями и огромными лайнерами, продает права на использование мультяшных персонажей и акции на Нью-Йоркской фондовой бирже. «Фэмилиленд» – всего лишь небольшой кусочек корпоративного пирога.

Терри раскрыл мне главный секрет из золотого справочника юного завсегдатая, проверенный им во время последних двух посещений «Фэмилиленда» с Мэрилин и девочками. Он не отстал, пока не удостоверился, что я усвоил пошаговый метод проникновения на аттракцион без очереди. По-видимому, способность Терри получать вип-обслуживание, в том числе в парках развлечений, заставила четырех женщин обожать его еще больше, если, конечно, такое возможно.

Нам не хотелось говорить о преступлении по дороге к его месту, и Терри принялся рассказывать о грядущих поисках университета для близняшек, уже старшеклассниц. Он ни разу не упомянул о цене вопроса, что вполне в его духе. Терри прямо-таки распирало от гордости за дочек. Мы обсуждали преимущества ранней подачи заявления о поступлении, когда машина подпрыгнула, съехав с основного шоссе. Стрелка показывала правый поворот. Терри повернул налево.

– Нас просили не въезжать в главные ворота, – объяснил он. – Мы поедем прямо к зданию администрации, на бульвар Мягкой Посадки. Руководство не хочет давать делу огласку, так что постарайся не походить на копа.

Вот за что я люблю Терри. Время от времени он дает конкретные инструкции к действию. Остается только их взять.

– О'кей. В таком разе оставлю пончики в машине.

Терри хихикнул, что для него уже безумная выходка. Я, в свою очередь, наклоном головы поблагодарил за указания, не оставляющие места сомнениям. Как видите, у нас довольно веселая работа.

Глава 4

До 1970 года, когда появился Дин Ламаар со своим безбашенным кроликом и безразмерной чековой книжкой, калифорнийский занюханный городишко Коста-Луна именно им и был. Занюханным городишкой. Однако Ламаар, в один присест заглотив большую половину Коста-Луны, возжелал гарантий, что его инвестиции будет защищать настоящая полиция, а не кучка болванов с томагавками.

Все сходились на том, что местная полиция отлично справляется с пьяницами и дебоширами. Однако страдавший паранойей Ламаар в ночных кошмарах видел, как отморозки устраивают гонки на его лошадках, верблюжатах и паровозиках. «Семейным ценностям – надлежащую охрану», – провозгласил Ламаар, имея в виду отнюдь не полицию Лос-Анджелеса.

Состоялось несколько деловых встреч. Нужные спицы подмазали, нужные спины почесали, и закон наконец был переписан. По слухам, юристы накатали целых сто пятьдесят страниц. Вот краткое содержание. «Фэмилиленд» не является подведомственным объектом полиции Лос-Анджелеса – до тех пор пока не вляпается в дерьмо. Перечисление факторов, подпадающих под определение «дерьмо», и заняло сто сорок девять страниц из ста пятидесяти.

За все эти годы нам довелось иметь дело с парой изнасилований и тройкой жалоб из категории «Этого урода не стояло в нашей очереди». Нынешнее убийство было первым в маленьком королевстве всеобщего счастья.

Мы припарковались у здания администрации с подкупающим названием «Утенок Декстер». Радикальное отличие от Утенка Дональда или Утенка Даффи. Надеюсь, убийца, подобно создателю «Утенка Декстера», не любит оригинальничать.

У главного входа в художественном беспорядке уже стояло несколько полицейских автомобилей, а также автобус экспресс-почты и автомобиль судмедэксперта. У большинства автомобилей горели фары – вероятно, в знак решимости пролить свет на это дело.

Местный коп с красным лицом и пивным животом (последний составил бы предмет гордости любого мужчины) засек «лексус-камри» еще за двадцать футов.

– В одиннадцать часов этому дирижаблю потребуется дозаправка. Заметь, он признает только «Будвайзер», от остального пива у него глохнет мотор, – сообщил мне Биггз.

Дирижаблю на вид казалось около пятидесяти. На нем была потертая шляпа в стиле детектива Коломбо и мешковатые штаны, удачно скрадывавшие габариты. В знак того, что он нас засек, дирижабль поднял палец, однако вынужден был немедленно отвлечься на более важное дело. Он извлек из заднего кармана жеваный красный платок и дал три длинных гудка. Лишь выполнив миссию, дирижабль поспешил к нам с Терри.

– Доброе утро, коллеги, – произнес он на порядок приветливее, чем я ожидал. – Давайте знакомиться.

Я настроился, что из недр дирижабля вырвется утробный бас, но испытал разочарование: коп говорил фальцетом, точнее, фальсефом, и «знакомиться» в его устах звучало как «фнакомифься». То был не свистящий «с», позволяющий без труда выделить голубого в переполненном пабе, – то было пришепетывание, столь милое сердцу родителей, пока дитя еще не ходит в школу, и не теряющее обаяния с возрастом, что радует, поскольку логопеды тут бессильны. Теперь понятно, почему дирижабль пошел работать в полицию. В реакционно настроенном городишке вроде Коста-Луны жирному шепелявому парню без пушки пришлось бы туго.

– Доброе утро, шериф Дэвис, – произнес я, прочитав фамилию на черно-желтой нашивке.

– Не Дэвис, а Дэйвс. – Прозвучало это как «Дэйфсф». – Марлон Дэйвс. – Дэйв плюс буква «фсф». Шериф подмигнул. – Добро пожаловать в «Фэмилиленд» – самый крупный в мире остров невезения.

– Так уж и самый? – усомнился Терри.

– У бедолаги было целых две кроличьих лапы, но и на них он не смог убежать.

Последовала пауза, которую нарушил Сугубо Шерифский Смех.

– Слава Богу, Дин Ламаар до этого не дожил, – продолжал Дэйвс. – Он бы не снес удара. Как подумаю, что кто-то поднял руку на символ «Фэмилиленда»…

Я слишком привык к циничным лос-анджелесским копам: мне понадобилась целая минута, чтобы осознать глубину скорби шерифа Дэйвса. Мы с Терри дружно закивали: да, мол, Господь в Своем милосердии прибрал мистера Ламаара как раз вовремя.

– А я ведь был лично знаком с мистером Ламааром, – продолжал Дэйвс. – Мы встречались целых четыре раза. У нас, знаете ли, каждый месяц бывали занятия с сотрудниками охраны парка. И старик обычно заходил на минутку, поздороваться. Справлялся о здоровье жены, давал бесплатные билеты для детей… Ну, в таком духе. – Дэйвс помолчал, ожидая должной реакции.

Хотите понравиться полицейскому – выказывайте ему всяческое уважение (согласен: мы, копы, устроены примитивно). Представьте: вас останавливают за превышение скорости. Вы стараетесь пройти на голубом глазу, без штрафа. Если вы начнете ворчать, придумывать отговорки и рассказывать полицейскому, какая вы важная персона, результат вас разочарует. А вот если вы станете извиняться, изображать глубокое раскаяние и жестокие угрызения совести, обещать, что подобное больше никогда-никогда не повторится, ваши шансы отделаться легким испугом возрастут до пятидесяти процентов.

Мы с Терри скинулись на два многозначительных кивка и округлили глаза, изображая белую зависть к шерифу Дэйвсу, столь коротко знакомому с самим Дином Ламааром.

– Происходит ли в компании нечто, о чем мы должны узнать прежде, чем приступим к расследованию? – спросил Терри. – Не было ли в последнее время проблем, которые могли явиться причиной убийства сотрудника в костюме главного персонажа?

– С чего вы взяли, что у кого-то зуб на «Фэмилиленд»? – прошепелявил Дэйвс. – Может, у парня в кроличьей шкуре были враги. Может, он денег кому задолжал или чью-нибудь подружку трахнул.

– Не исключено, – произнес Терри. – Однако, насколько я понял, вам известно о компании гораздо больше, чем о похождениях похотливого Кролика.

– Конечно, я кое-что знаю о компании. У меня и акции имеются. Правда, одно время они падали в цене – пока «Накамичи» не выкупила парк и не назначила управляющим Айка Роуза. Вот у кого котелок варит! Котировки сразу подскочили. Дин Ламаар умер года три назад – неудивительно, что в «Фэмилиленде» уже не так уютно, как прежде. С другой стороны, это ведь бизнес, а не дом любимой бабушки. Мое мнение – в компании нет и быть не может проблем, которые влекли бы за собой убийство. Если бы следствие поручили мне, я бы первым делом выяснил, с кем спал наш Кролик. Конечно, я простой парень, можно сказать, деревенщина – не мне советы давать. У вас опыт, и все такое.

– Марлон… – Назвав шерифа по имени, Терри подчеркнул свое дружеское к нему расположение. – Если бы все простые парни проявляли такую смекалку, мы, опытные детективы, остались бы без работы.

Толстяк расплылся в улыбке и надулся, как объевшийся воробей, только что не зачирикал. Учитесь у Терри втираться в доверие.

– Кстати, где убитый? – спросил Терри.

– Под парком целая система туннелей под названием Кроличья Нора. Зона только для сотрудников. Там труп и лежит.

– Мы вам бесконечно признательны, шериф, – с чувством произнес Терри.

– Погодите, – вспомнил Дэйвс. – В «Утенке» вас ждет одна женщина. Ее зовут Эми, и у нее большие сиськи. Она только что приехала из Бербанка – там у них руководство заседает. Велела мне никого не подпускать к месту происшествия. «Ламаар энтерпрайзис» публичности не любит, а Эми отвечает за корпоративную сегрегацию. Она из кожи вон вылезет, лишь бы заставить вас, ребята, вести расследование втихую. Думаю, вам эта информация не повредит.

Марлон явно кокетничал, называя себя деревенщиной. Его версия о сексуальных связях Кролика выдавала огромный опыт и острый ум. Мы поблагодарили Марлона за наводку и направились к «Утенку Декстеру», где нас ждала «сенфсина с больфыми фифьками».

Глава 5

«Утенок Декстер» отвечает вашим самым смелым представлениям об административных зданиях южной Калифорнии – оно приземистое, устойчивое к землетрясениям. Архитектор не проявил ни собственной индивидуальности, ни познаний в утиной анатомии. На мой взгляд, следовало покрыть крышу черепицей в форме перьев или хотя бы скруглить очертания параллелепипеда, чтобы он больше походил на утку.

Мы миновали стеклянные двери, затем еще одни. Секретарша сидела за стойкой точно посередине, в двадцати футах от дверей. На тот факт, что данное здание несколько отличается от офиса обычной страховой компании, тонко намекали мультяшные персонажи в кислотных тонах, скалившиеся со стен.

Не успели мы приблизиться к стойке ресепшена, как по мраморному полу послышалось частое цоканье каблучков – к нам спешила брюнетка лет тридцати пяти, невыносимо сексапильная и без обручального кольца. На шее у нее была цепочка, на цепочке – удостоверение личности с фотографией, которое удачно улеглось на левой груди (полноценного четвертого размера, как я определил навскидку). На удостоверении значилось просто «Эми», однако я пялился достаточно долго – за это время можно было Декларацию независимости прочитать.

Мы с Биггзом предъявили свои удостоверения личности.

– Рада познакомиться. Меня зовут Эми Чивер, я руковожу Отделом корпоративных связей.

Терри эффектным жестом извлек записную книжку и не моргнув глазом попросил:

– Мэм, будьте любезны, продиктуйте свою фамилию по буквам.

– Чивер, – произнесла Эми. – Пишется так же, как фамилия известного писателя Джона Чивера.

– Большое спасибо, мэм, – с невинным видом отвечал Терри. – А как пишется Джон Чивер?

Карие глаза Эми сузились, однако она, не повышая голоса, по буквам продиктовала свою фамилию, выдержала паузу и добавила:

– А «Эми» пишется следующим образом: «Э» – «эм» – «и».

Мы поняли, что девушка не потерпит фамильярности. Даже от копов из большого города.

Впрочем, Дэйвс нас предупреждал: Эми – враг. Наша работа заключается в том, чтобы собрать как можно больше сведений; ее работа – чтобы скрыть как можно больше сведений. Терри выбрал себе роль злого полицейского.

– Сколько времени вы работаете в «Фэмилиленде»? – спросил он. Ответ был ему известен.

– Я здесь не работаю, – холодно произнесла Эми. – Повторяю: руковожу Отделом корпоративных связей, штаб-квартира которого находится в Бербанке. В числе прочего я уполномочена давать интервью о событиях, происходящих в «Фэмилиленде». Узнав о трагедии, я сразу же приехала.

– Большое спасибо, только мы не журналисты, – осадил Терри.

Эми вручила мне папку настолько официального вида, что ей не хватало лишь белого воротничка.

– Вот личное дело убитого вчера Эдди Элкинса. Он проработал у нас всего несколько месяцев. Из родных у него сестра в Балтиморе. Телефон прилагается.

– Воспользуемся, – произнес Злой Полицейский. – А вы не пытались связаться с этой сестрой?

– Пыталась несколько раз. Никто не берет трубку. И автоответчика нет.

– Ничего. Мы сами ей позвоним.

Эми сделала глубокий вдох и медленный выдох. Мне кое-что известно о языке тела, и я сразу просек, что она хочет сказать нечто заведомо для нас неприятное.

– Очень важно не допустить, чтобы в прессе раздули подробности убийства, – собралась с духом Эми. – В идеале журналисты вообще не должны о нем узнать.

Шериф Дэйвс, большое вам человеческое спасибо. Под полноценным четвертым размером ровно бьется корпоративное сердце, а в присутствии представителей прессы оно бьется еще ровнее.

– За журналистов мы не отвечаем, – сказал я, изобразив улыбку Доброго Полицейского.

– Да, разумеется, – кивнула Эми. – Это моя работа. Я закончила бизнес-школу. Меня научили держать под контролем самые серьезные ситуации.

– А вас, случайно, не научили держать под контролем убийц, чтобы самые серьезные ситуации не превращались в безвыходные? – Не стоит и говорить, что реплика принадлежала Биггзу. Его забавлял обмен любезностями.

– Послушайте, – начала Эми, причем в голосе ее не слышалось ни намека на уважение к копам. – Половина наших потребителей – дети до двенадцати лет. Если бы мистер Элкинс был учителем начальных классов и его убили в гей-клубе – о, тогда, я уверена, полиция сделала бы все возможное, чтобы защитить детей от душераздирающих подробностей. Я прошу лишь об одном: отнеситесь к делу Элкинса с не меньшей степенью ответственности. Наша главная задача – забота о детях.

Мы с Терри закивали в знак того, что прониклись, однако большего Эми от нас ждать не приходилось.

– Благодарю за понимание, – процедила она.

Интересно, как Эми представит этот разговор своему боссу? «Сэр, я встречалась с детективами из полиции Лос-Анджелеса. Они клятвенно обещали не предавать дело огласке». Так, что ли?

– Мы бы хотели осмотреть тело, если, конечно, это вас не затруднит, мэм, – произнес Терри.

– Ваши судмедэксперты уже на месте преступления. Пойдемте.

Наши судмедэксперты? На месте преступления? Народ пополняет словарный запас профессиональным жаргоном полицейских. Как тут не порадоваться?

Эми повернулась на сто восемьдесят градусов и пошла к лифту. Терри посмотрел ей вслед, затем перевел взгляд на меня: дескать, зацени задницу.

Я в ответ красноречиво выпучил глаза. Мы намеренно отставали от Эми на несколько шагов. У меня сложилось устойчивое впечатление, что Эми заводит тот факт, что нас с Терри заводит ее задница.

Неплохое начало, думал я.

Глава 6

Мы с Терри вошли в лифт первыми, Эми – следом, остановившись ближе к дверям. Я потянул носом. Идентификация духов не входит в обязанности офицера полиции. Она вообще не входит ни в чьи обязанности. Эми пахла бесподобно. Карьеристкам так пахнуть не положено, по крайней мере в рабочее время.

Кнопки в лифте заменяла панель с десятком замков – каждый соответствовал определенному этажу. Я рот разинул, когда Эми достала хромированный ключик и вставила в скважину минус четвертого этажа. Подсветка из красной стала зеленой. Прежде чем двери закрылись, в лифт заскочил еще один пассажир. Оказавшийся моим внутренним голосом.

«И что мы имеем? – завелся маленький зануда. – А имеем мы детектива Ломакса, у которого звездная болезнь началась еще до того, как он с блеском раскрыл дело об убийстве Кролика. Быстро же, однако, некоторые забывают о письме жены, всего полгода как лежащей в сырой земле».

Я уже смирилась с мыслью, что не сумею удержаться за свою собственную жизнь. Но я не могу не цепляться за твою жизнь, хотя бы за часть ее.

Я поблагодарил внутренний голос и перевел взгляд с аппетитной задницы Эми на собственные мокасины. Я также начал дышать ртом, но аромат Эми заполнил весь лифт. Я бросил последний взгляд на задницу, надеясь различить под юбкой очертания трусиков. Надежды не оправдались. Гражданское населения понятия не имеет, что происходит в голове копа, который просто выполняет свою работу.

Мы приехали на минус четвертый этаж. Иными словами, уровень D. Двери открылись, и нашим глазам в первый раз предстала Кроличья Нора. Впрочем, Норой сотрудники «Фэмилиленда» назвали помещение явно в приступе самоуничижения. Нора была просторная, с отличной вентиляцией и ярким освещением и больше напоминала терминал «Американ эйрлайнз».

Мы забрались в вагонетку и покатили по коридору, по ширине немногим уступавшему автостраде. Эми была нашим шофером и экскурсоводом в одном лице.

– Справа находится кафе для сотрудников. В день там подают двенадцать тысяч обедов. Мы приближаемся к прачечной. Как вы думаете, какое количество одежды в сутки проходит через нашу прачечную?

– Мэм, мы же копы, – паясничал Терри. – Без подсказки нам ни за что не догадаться.

– Пятьдесят две тонны, – изрекла Эми с гордостью, неуместной, на мой взгляд, когда речь идет о грязном белье. – Пятьдесят две тонны. Хотите – верьте, хотите – нет.

Пришлось отдать Эми должное. Ничто в ее поведении не выдавало наличия в компании чрезвычайной ситуации. Эми скрупулезно следовала пунктам в повестке дня. Так, что у нас там? Пятиминутка для менеджеров высшего звена, потом составить пресс-релиз, заскочить в «Фэмилиленд», показать копам труп сотрудника и с чистой совестью идти на обед. Великолепный образчик руководителя Отдела корпоративной сегрегации. Внешне Эми была собранна и спокойна, однако я бы голову дал на отсечение, что она просто затолкала свой страх поглубже и придавила его коленкой.

Тележка остановилась, чтобы пропустить зебру, фланировавшую через дорогу. Не человека в костюме зебры, а настоящую зебру, какие водятся в саванне. Погонщик, или как там называются парни, что водят экзотических животных по туннелям, приветливо нам помахал.

– Привет, Гарольд, – поздоровалась Эми, на секунду вызвав мое восхищение своей демократичностью и отменной памятью; в следующую секунду я разглядел на груди Гарольда бейджик. Настоящего копа не проведешь.

Тележка снова тронулась. Я сказал Терри правду – я действительно одно время часто ходил в «Фэмилиленд». Однако сегодня все было не в пример круче. Я словно оказался за кулисами цирка. Впрочем, даже цирк не шел ни в какое сравнение с нашей поездкой. По дороге не попалось ни одного нормального человека, только костюмированные. Мы проехали мимо трех девушек, очевидно, вырвавшихся дозаправиться кофеином. Одна из них очень напоминала Долли Медисон[2] – ей приходилось стоять на расстоянии пяти футов от подруг, чтобы не помять длинное платье. Вторая была наряжена тигром – тигриная голова временно лежала поодаль. Третья девушка изображала марсианку, употребляющую колу.

– Как по-твоему, мог убийца в целях конспирации тоже напялить костюм? – озвучил Терри мои соображения.

– Я как раз об этом думал.

– В таком случае костюм должен быть максимально антропоморфный, – развивал мысль Терри. – Представь, до чего неудобно наносить смертельный удар, вырядившись шестифутовой уткой.

Вагонетка катила дальше. Я откинулся на спинку сиденья, чтобы удобнее было смотреть шоу. В голове не укладывалось, что подобное место может служить дойной коровой. Или декорацией к сцене убийства. Мне открывалась «кухня» одного из крупнейших и успешнейших объектов индустрии развлечений, подводная часть айсберга, спрятанная от публики столь надежно, что большинство о ее существовании даже не догадываются. Мысли мои невольно перекинулись на Джоанн: как бы она была рада тоже прокатиться в вагонетке и узнать все секреты подземной страны всеобщего счастья.

По пути нам попалось несколько сотен человек, и ни одного – в статичной позе. Все куда-то спешили, будто в аэропорту. Правда, обычно в аэропорту народ одет построже – ни тебе блесток, ни мишуры. Хорошо, будто в аэропорту Сан-Франциско.

С автострады мы свернули в узкий коридор, футов через пятьдесят пять заканчивавшийся тупиком. В дальнем конце тупика, в пространстве, обозначенном желтой лентой, кучковалось несколько человек. Эми остановила вагонетку, Терри соскочил на плиточный пол и с криком «Это что за фигня?» схватился за желтую ленту.

На ней должно было быть написано: «Место преступления. Проход воспрещен». Вместо этого лента жизнерадостно возвещала: «Здесь проводятся реконструкционные работы. Приносим извинения за доставленные неудобства».

– Вы что, вызвали нас доставленные неудобства расследовать?! – Терри рвал и метал.

– Нельзя придавать дело огласке, – цедила Эми. – Нельзя допустить, чтобы сотрудники толпами ходили поглазеть на ленту с надписью «Здесь произошло убийство».

– Ах вам нельзя придавать дело огласке? – бушевал Терри. – А вам известно, что убирать ленты, развешанные полицией, противозаконно?

– Мы ее не убирали. Мы просто натянули поверх свою ленту и немного увеличили площадь. Посторонним совсем не обязательно знать, что здесь убили человека.

– А вот полиция Лос-Анджелеса считает, что в таком деле посторонних не бывает, – пробормотал Терри достаточно громко, чтобы его услышали все желающие посторонние. – Поскольку каждый, как вы выражаетесь, посторонний может оказаться свидетелем. Эта мысль вас не посещала?

– Джентльмены, могу я быть вам полезным? – раздался вдруг чей-то голос.

Люди за пределами желтой ленты еще несколько минут назад прекратили работу и стали смотреть в нашу сторону, однако постепенно потеряли к нам интерес и вновь занялись своими делами. Все, кроме парня, который предлагал помощь. Теперь он спешил к вагонетке.

Это был светлокожий афроамериканец, крупный и мускулистый, с бритой лоснящейся головой. Приближаясь, он сверлил глазами меня и Терри. Мало сказать сверлил – он из нас бефстроганов делал. Остановившись наконец в футе от вагонетки, он пригвоздил меня взглядом к сиденью.

И лицо, и повадки, и речь – все выдавало в нем полицейского. Все, кроме одежды хорошо зарабатывающего менеджера высшего звена. И заметьте, несмотря на взаимоисключаемость этих понятий, я не ошибся ни в одном, ни в другом.

– Позвольте представиться. Брайан Карри, начальник охраны «Фэмилиленда».

Глава 7

Знакомство копов на месте преступления, как правило, не предполагает сердечных рукопожатий, однако Карри протянул руку и я не стал уклоняться. Терри, околачивавшийся футах в шести от нас, предусмотрительно скрестил руки на груди и отделался легким кивком.

– Как я рад, что вы приехали, – произнес Карри, чем немало меня удивил. Сотрудники частной охраны обычно не радуются, когда на их поле начинают играть настоящие полицейские. – Ну и денек сегодня!.. Я к вашим услугам. Сделаю все, что в моих силах, лишь бы вы поскорее… – Он многозначительно кашлянул. – И, если уж на то пошло, без шума раскрыли это дело.

Карри повернулся к Терри и снова протянул ему руку – на сей раз с визитной карточкой.

– Если для вас это принципиально, я распоряжусь убрать наше… м-м-м… наше досадное недоразумение – мы повесили свою ленту исключительно чтобы не притягивать сюда зевак. С другой стороны…

Терри взял визитку.

– Ладно, пусть пока висит.

– Ребята… Ломакс… Биггз… идите сюда.

Голос прозвучал по ту сторону желтой ленты и был сразу опознан: так в полиции Лос-Анджелеса гнусавит только Джессика Китинг, ее ни с кем не спутаешь. Джессика родом из Чикаго, где детей, видимо, специально учат каждый звук предварительно пропускать через носовые пазухи. Мою фамилию, состоящую сплошь из сонорных, Джессика коверкает с наслаждением, однако я все равно несказанно ей обрадовался. Да, в полиции Лос-Анджелеса немало законченных карьеристов, готовых удавиться за лишнюю улику. Джессика Китинг не из их числа.

Внешность Джессики складывается из целого ряда визуальных противоречий. У нее рост Джанет Рено[3] и белокурые локоны Ширли Темпл. В ее лице прослеживаются дивные черты Одри Хепберн. У нее сливочно-белая кожа, никогда не знавшая калифорнийского загара. Ее изящная головка, как цветок, покачивается на стройной шее. А далеко внизу болтаются огромные клоунские ступни.

Как все уроженцы Среднего Запада, Джессика дружелюбна – она либо улыбается в семьдесят семь зубов, либо утробно гогочет. Убийства наводят уныние, однако Джессика не теряет бодрости духа и вселяет ее в кого ни попадя. Я называю Джессику мечтой логопеда. Плачущей я видел ее всего раз – в школьном спортзале, в Ван-Нуйсе. У каждого копа случается нервный срыв. Джессика не выдержала вида четверых убитых подростков и учителя физкультуры, размазанного по крашеному деревянному полу.

Мы с Терри хором гаркнули: «Привет, Джесс», – и прошли мимо, имея на хвосте Карри и Эми. Джесс, встав на одно колено, обследовала «живчика», который до сих пор находился внутри огромного кроличьего костюма. На полу валялась кроличья голова сорок второго размера, початая пачка «Мальборо лайте» и красная зажигалка «Бик» из прозрачного пластика.

Джессика не пересекалась с нами всего около недели, так что новостей у нее накопилось не густо.

– Дело Марлара уже близко к закрытию, – только и смогла сообщить Джесс.

– Без тебя, Китинг, мы бы не справились, – сказал я. Не преувеличил и не польстил. Именно Джессика определила, что орудием убийства явилась кость из сыромятной кожи, твердая как камень; об эту кость точила зубы собака жертвы – крупный золотистый ретривер по кличке Руди. Как выяснилось, костью по голове жертву шарахнул не ретривер, а муж. Джессика подтолкнула нас к разгадке, обнаружив в волосах жертвы всего одну собачью шерстину, всю в собачьей слюне.

– Что мы имеем? – спросил я, мысленно возвращаясь к делу об убийстве Кролика.

Джесс хитро улыбнулась и тотчас приняла менторский вид, будто собиралась прямо здесь обучить нас одному из жизненно важных навыков – например фаршированию индейки.

– Причина смерти – удушение. «Фэмилиленд» является зоной, свободной от табачного дыма. Похоже, убитый зашел в этот тупик, чтобы спокойно покурить. Убийца подкрался сзади и накинул жертве на шею прыгалки.

– Ты уверена, что убийца подошел именно сзади? – спросил Биггз.

– Не на сто процентов. Но если бы он напал спереди, обнаружились бы следы борьбы. Я думаю, убийца прятался за трубами, а когда Элкинс сел и закурил, напал сзади. Элкинс так и не понял, что это было. Сознание он потерял секунд через тридцать после того, как убийца начал его душить, а смерть наступила примерно через минуту. Сантехник обнаружил тело сегодня утром. По моим подсчетам, время смерти – с трех до пяти дня. Вчерашнего дня, разумеется.

– Тут чертова куча народу толчется, – возразил Терри. – Неужели никто столько времени не замечал трупа?

– Это тупик, один из канализационных узлов. Здесь нет видеокамер. Неудивительно, что сюда никто не заходит.

Эми ловила каждое слово. Услышав «сюда никто не заходит», она оживилась, как коршун при виде цыпленка.

– Значит, и свидетелей быть не должно, – изрекла она, окинув Терри самодовольным взглядом.

Терри взгляд проигнорировал.

– Вот кстати, Брайан, – обратился он к Карри, – похоже, в вашей работе открылось досадное упущение. Вам следует чаще проводить лекции для сотрудников. А то у них ни малейшего понятия о том, чем чревато чинить препятствия на пути правосудия. – Терри снова обернулся к Джессике: – Ты уверена, что орудие убийства – именно прыгалки?

– Еще бы. Назовем их «вещдок номер один». – Медицинским шпателем Джессика подцепила детские прыгалки – на них запеклась кровь. Приглядевшись, я заметил частички кожи, еще вчера обретавшейся на шее Эдди Элкинса. Ручки прыгалок были в виде мультяшных персонажей: не то песчанок, не то хомяков – короче, грызунов-вредителей, которых почему-то очень любят маленькие дети.

– Крыса, – опознал зверюгу Брайан. – Такие прыгалки продают на территории нашего парка.

– Нам потребуются видеозаписи из всех ваших киосков, – сказал я, – а заодно фамилии всех покупателей, которые в последние тридцать дней расплачивались за прыгалки кредитками. Джессика, еще что-нибудь обнаружила?

– Убийца отрезал от кроличьей головы одно ухо – видимо, забрал в качестве сувенира. И вот что мы нашли у жертвы в правой лапе…

Двумя пальцами, несмотря на то что на руках у нее были перчатки, Джессика держала книжечку размером примерно два на полтора дюйма и страниц в сорок – пятьдесят.

– Это флипбук. Сейчас такие уже не выпускают. Картинка на каждой следующей странице чуть-чуть отличается от предыдущей. Если быстро листать, возникает эффект движения, как в рисованных мультиках. Взгляни.

На обложке красовался кулак. Придерживая страницы большим пальцем, Джессика начала быстро листать. Вскоре из кулака выскочил средний палец.

– Нет, такое в наших киосках определенно не продается, – произнес Карри.

Биггз принялся писать в блокноте. Предполагается, что следователи по особо опасным преступлениям пишут исключительно на планшетах. По крайней мере планшеты постоянно мелькают в детективных сериалах. Так что на жалкий блокнотик Терри никто не обратил внимания. Но я-то знал: Терри и не думает доверять бумаге показания или там свои ценные соображения – он ведет со мной бесшумный разговор. Я скосил глаза влево и прочел: «P.S.». В качестве ответа я пожал плечами. Терри закрыл блокнот. Он не собирался обсуждать свою версию при посторонних.

– Брайан, – сказал я, – нам нужно поговорить с ближайшими коллегами Элкинса.

– Легко, – ответил Карри. – Каждому персонажу полагается наблюдатель. Специальный человек, который ходит за персонажем на приличном расстоянии на всякий пожарный случай. Я уже подсуетился. У Элкинса наблюдателем была Норин Стубьяк. Хотите, я ее к вам пришлю? Вдобавок во время Завтраков с Любимыми Героями персонажи работают в командах – наверняка найдется еще с полдюжины человек, близко знавших Элкинса. Плюс те, кто делил с ним гримерку. Я составлю для вас список.

– А вот этого не надо, – встряла Эми.

– Чего этого? – Я понял, что трансформация из доброго копа в злого долгой не будет.

– Понимаю, мои слова могут прозвучать жестоко, – начала Эми, – но нам повезло, что мистера Элкинса убили именно в тупике, вдали от посторонних глаз. Сантехник, который обнаружил тело, согласился хранить молчание. Еще четырнадцать человек успели набежать на место преступления, прежде чем нам удалось закрыть территорию для посторонних. Эти четырнадцать также обещали ни с кем не обсуждать произошедшее.

– Какие у вас тут все послушные; где вы только их берете? – съязвил я.

– Закон не запрещает поощрять сотрудников за соблюдение ими корпоративной тайны. Зачем предавать происшествие огласке, опрашивая всех и каждого? Я думала, мы стараемся не довести дело до таблоидов.

– Это вы стараетесь не довести дело до таблоидов, – отрезал я. – А мы стараемся дело раскрыть. Что подразумевает опрос всех контактировавших с Элкинсом по работе.

Брайан с глубокомысленным видом покачал головой:

– Убийство ведь преднамеренное, не правда ли? Некто имел на Элкинса зуб. Некто выследил Элкинса и задушил. Может, даже сотрудник парка.

– По-моему, убийство было тщательно спланировано, – начал Терри. – Во-первых, место выбрано идеально. Никаких свидетелей. Во-вторых, бумажник с деньгами у жертвы не похищен. В-третьих, убийца оставил книжку с картинками. Мы имеем дело с убийством, совершенным из мести. Элкинс здорово кому-то досадил.

– Убийство, совершенное из мести… – мечтательно произнесла Эми. – Вероятно, следует допросить людей, с которыми Элкинс общался в нерабочее время. Может, у него была подружка, а у подружки – ревнивый муж.

– Какая подружка, Эми? Какой муж? – вмешался Карри. – С каких это пор ревнивые мужья оставляют такие вот книжки? Нет; боюсь, убийце, кем бы он ни был, досадил далеко не Элкинс, а досадил ему «Ламаар», – вот и придушил Кролика Трынтраву. И самое скверное здесь – флипбук. Наверняка этот жест адресован нашей компании.

– А что он означает? – Эми поджала губы и округлила глаза – глубоко запрятанный протестантизм проявляется у таких дамочек на рефлекторном уровне.

– Идите на… угадайте с трех раз, куда именно. Что еще он может означать? – Для большей наглядности Карри оттопырил собственный средний палец, и протестантизм проявился у Эми еще ярче, в виде красных пятен на щеках. – Наверняка мы имеем дело с маньяком, который в эту самую минуту разгуливает по парку и замышляет убийства наших персонажей.

Эми одарила Брайана мрачным взглядом. Ей хотелось, чтобы мы занялись версией рогоносца, а не прочесывали «Фэмилиленд» в поисках маньяка.

– Предположим, Брайан прав, – сказал я. – Кто, по-вашему, столь сильно обижен на компанию, что готов убить первого попавшегося сотрудника?

– Кролик – это вам не первый попавшийся, – не стерпела Эми. – Кролик – символ компании! Он живой, потому что Ламаар вдохнул в него душу. Боже, что я говорю? Ладно, раз уж Брайан открыл эту банку с червями, продолжу: у нас работают шесть тысяч человек, и кто-то из них вполне мог до умопомрачения разозлиться на компанию и убить в гневе сослуживца.

– Я бы сказал, умопомрачение постигло каждого третьего нашего работника, – согласился Брайан. – Мне порой кажется, что я на маскараде в дурдоме.

– Брайан! – Эми простерла к нему руки, будто собираясь задушить, но передумала и обратилась к нам с Терри: – Эти комментарии не предназначены для записи на бумаге, равно как и на аудиодиске.

Мысль о том, что наступает сезон охоты на уток, явно выбила Брайана Карри из колеи.

– Извини, Эмми, я сегодня сам не свой. А вдруг и правда убийцу не интересовало содержимое костюма Кролика? Вдруг за убийством Кролика последует целый ряд этих, как их…

– Террористических актов против персонажей? – подсказал Терри.

Эми снова покраснела, однако Терри не дал ей и рта раскрыть.

– Сколько человек имеют доступ в Кроличью Нору?

– Около шести тысяч, – ответил Брайан. – Все наши сотрудники носят костюмы сказочных персонажей, в том числе и те, кто не участвует в непосредственном развлечении посетителей. Мы даже не называем их сотрудниками. Для официантов, кассиров, операторов аттракционов, уборщиков разработаны соответствующие роду занятий костюмы. Все эти люди переодеваются именно в Кроличьей Норе. К тому же для них тут кафе, репетиционные залы и, конечно, туалеты. Сотрудникам запрещено пользоваться туалетами для посетителей парка.

– Почему? – удивился я.

– Потому что Восторженный Щенок, который мочится рядом с вашим сыном, разрушает у последнего ощущение сказочной атмосферы.

– У вас есть система, не допускающая в Кроличью Нору посторонних? – спросил Терри.

Казалось бы, простой вопрос, требующий однозначного ответа. Есть или нет? Однако Карри потребовалось провести в позе Наполеона целых пять секунд, чтобы облечь свою мысль в слова. Подобные задержки у нас с Терри фигурируют под названием «процесс подвешивания языка».

– Представьте, что парк – это огромный корабль. – Карри начал издалека. При изложении полуправды метафоры просто незаменимы. Затуманивают все, что можно, да еще позволяют блеснуть интеллектом. – На корабле постороннему ни за что не попасть ни в машинное отделение, ни в рубку, ни на капитанский мостик. – Карри помолчал, то ли желая убедиться, что нам понятен его тезис, то ли выигрывая время для формулирования следующей труднодоступной мысли. – Однако поставить охрану в каждом коридоре и у каждой каюты невозможно. То же самое у нас. В «Фэмилиленде» столько коридоров и дверей, которые ведут в служебные помещения, что мы просто не в состоянии их контролировать.

– Выходит, каждый, кто купил входной билет, может забрести в Кроличью Нору? – уточнил Терри.

– Все не так просто. – Карри продолжал защищать родную плавучую базу. – Более-менее важные входы в Кроличью Нору оборудованы камерами слежения, которые транслируют изображение на мониторы. Наши охранники – настоящие профессионалы. Они без труда отличат члена труппы от любопытного посетителя.

– Но ведь убийцей может быть и сотрудник, – не отставал Терри. – И вообще любой, кто напялит костюм Утенка Дональда.

– Не Дональда, а Декстера, – поправила Эми.

Терри всю душу вложил в свою фирменную ухмылку под названием «не держите меня за идиота». Карри кивнул:

– Действительно, система слежения была рассчитана на любопытных посетителей, а не на маньяков-убийц. Однако после одиннадцатого сентября мы снабдили каждого члена труппы – так мы называем своих сотрудников – магнитной картой. Убийце, чтобы проникнуть в парк, пришлось бы ее украсть.

– А насколько трудно злоумышленнику, который не является сотрудником парка, украсть магнитную карту?

– Видите ли, у нас парк развлечений, а не Форт-Нокс. Всякий, кто задался целью проникнуть сюда, при определенном старании это сделает. Но теперь мы усовершенствуем систему, даже не сомневайтесь.

Зазвонил мой мобильник, чем немало меня удивил.

– Надо же, у вас тут и мобильники ловят!

– У нас мобильная связь лучше, чем в «Спаго»,[4] – приосанился Карри. – Многие члены труппы – актеры, активно делающие карьеру. Если выйдет из строя система кондиционирования, они будут доставать нас жалобами, а вот если перестанут ловить мобильники, они просто поувольняются.

Я нажал «ОК.». Звонил Большой Джим, мой отец.

– Привет, Майк, – загрохотало в трубке. – Как поживает мой мальчик?

Я живо вообразил, как раздувается, словно кузнечные мехи, его грудная клетка объемом пятьдесят шесть дюймов, а глаза цвета кобальта начинают поблескивать, – такое обычно происходит с Большим Джимом, когда он называет меня своим мальчиком.

– Хорошо поживает, Джим. – Я не называю его папой, если стараюсь впечатлить окружающих во время расследования убийства. – Извини, я сейчас занят.

– Тогда в двух словах. Энджел спрашивает, что ты хочешь на ужин – курицу или рыбу.

– А что у нас намечается – семейное торжество или смотрины? – Я отошел на несколько шагов, а то некоторые уже успели навострить уши. – Передай Энджел, я съем все, что она приготовит.

– Отлично, – отвечал Большой Джим. – Значит, в полвосьмого ровно.

– Ясно. Это у тебя такой окольный путь узнавать, не забыл ли я про ужин и приду ли я вообще. Меню – просто предлог.

– Ты напал на неверный след, – заявил Большой Джим, окончательно убедив меня в правильности моей версии. – Хреновый из тебя детектив, сынок. До вечера.

И он повесил трубку, чтобы не дать мне возможности отмазаться от ужина.

Излишняя предусмотрительность. Мне просто необходимо было повидаться с отцом, и как можно скорее. Он в свое время работал на «Ламаар студиоз» водителем грузовика.

Глава 8

Я закрыл крышку мобильника и поманил Терри. Мне хотелось продолжить обсуждение его П.С.-теории.

П.С. вовсе не постскриптум, как вы могли подумать. П.С. расшифровывается «Продолжение следует». Эти слова появляются на экране в конце очередной серии фильма. Терри же использует их – точнее, аббревиатуру, – когда подозревает, что имеет дело с серийным убийцей и самое интересное еще впереди, однако остальным знать о его, Терри, версии совсем не обязательно.

– Итак, у нас один труп плюс модус операнди, каких нам раньше не попадалось, – начал я. – По-твоему, мы имеем дело с серийным убийцей?

– Я бы не стал отметать эту версию. Взять хотя бы флип-бук. Допустим, тебе досадил Элкинс. И в чем проблема? Просто замочи его, и дело с концом. А ведь убийца не поленился нарисовать аж пятьдесят картинок и сшить их в книжку. Спрашивается, зачем? Не многовато ли усердия для подарка совершенно посторонним детективам? Нет, он явно хотел, чтобы мы и впредь легко распознавали его почерк.

Терри открыл личное дело Элкинса.

– Убитый проживал в Западном Голливуде. Насколько я знаю, там полицейских надушу населения не больше, чем везде. Почему бы не пришить Элкинса где-нибудь поближе к дому? Зачем воровать магнитную карту, добывать мультяшный костюм, пробираться мимо охраны? Даже если охрана чисто символическая, видеокамерами по крайней мере она обеспечена. Нет, здесь попахивает ненавистью не к Элкинсу лично, а к «Ламаар энтерпрайзис».

– Думаешь, Элкинс погиб только потому, что оказался в неудачном месте и в неудачном прикиде?

– Мне эта версия нравится больше, чем версия о рогатом муже, которую отстаивает Эми, – рассмеялся Терри. – Черт возьми, да разозлись я до такой степени, чтобы удавить типа, трахающего мою жену, я бы тоже кое-что отрезал на память. Только не кроличье ухо. А Карри-то не дурак, хорошую идейку подкинул. Слишком просто все было бы, если бы убийца просто сводил с Элкинсом личные счеты. Пожалуй, «Ламаар» действительно кому-то что кость в горле.

– Не стану возражать. Хотя знаешь, раз уж мы все равно здесь, давай выясним, не имел ли кто зуб на Элкинса.

Легко сказать «выясним». Битых три часа мы опрашивали всех, кто, предположительно, общался с Элкинсом, и выяснили одно: никто с ним толком не общался. Из уважения к корпоративной паранойе, которой страдала Эми, мы сообщали сотрудникам парка лишь о факте убийства, не уточняя, что Элкинс погиб при исполнении, в униформе.

Больше всего толку оказалось от Норин Стубьяк, наблюдателе Элкинса. Карри поведал нам, что в обязанности наблюдателей входит повсюду следовать за персонажами.

– На всякий случай, – сказал Карри, но не объяснил, на какой именно. – Наблюдатели не уполномочены ни на какие действия, кроме одного – вызвать охрану, если персонаж нуждается в помощи. Пару месяцев назад мне пришлось уволить наблюдателя, который обработал из перцового баллончика группу подростков, напавших на Инспектора Пудинга.

– Я бы на вашем месте снабдил Инспектора Пудинга хорошей пушкой. Пусть бы научил маленьких ублюдков уважать полицейских, хотя бы и мультяшных, – съязвил Терри.

– Не искушайте меня, – рассмеялся Карри. – Хочу предупредить: наблюдатели – это вам не профессиональные телохранители. Задача наблюдателя – вовремя прокукарекать, а платят им ровно столько, чтоб не склеить ласты. Не возлагайте на Норин особых надежд.

Карри проявил нездешний такт. Ай-кью у Норин оказался как у гаечного ключа, личных же качеств не обнаружилось вовсе. Услышав «Эдди Элкинс убит», она с минуту изображала напряженную работу мысли, а затем спросила: «Так он, типа, умер?» Терри объяснил ей, что означает слово «убит», и в дальнейшем старался использовать только односложные слова. Минут через пять он вытянул из Норин все, что мог, – то есть практически ничего.

– Эдди был хороший человек. Он меня уважал. Мне будет его не хватать, – молвила Норин и ушла, всхлипывая.

Во время ее опроса Терри не написал ни слова. Когда мы остались одни, он вырвал из блокнота чистый лист и вручил его мне со словами:

– Вот, подшей в дело под грифом «Никаких зацепок». Кроме Норин, никто не проникся безвременной кончиной Элкинса. «Он вроде был неплохой парень, но себе на уме. И держался особняком», – почти слово в слово повторяли опрашиваемые.

В полдень Карри пригласил нас преломить хлеб в обеденном зале для менеджеров высшего звена. Мы с Терри хотели обсудить первые впечатления в обстановке более интимной и менее управляемой, чтобы не пришлось прибегать к кодированию. Эми и Карри оставили нам свои домашние и мобильные телефоны, биперы, пейджеры, девичьи фамилии матерей и взяли с нас обещание держать их в курсе. Мы вышли из здания, имея личное дело Элкинса на руках и полный вакуум в головах.

Глава 9

Шериф Дэйвс все еще нес службу на стоянке.

– Шериф, – начал я, – неужели у вас нет заместителей?

– По моему скромному мнению, – отвечал Дэйвс, – «Ламаар энтерпрайзис» является самым крупным налогоплательщиком в округе. В компании произошло убийство. Пусть я мало что могу сделать, однако с моей стороны куда умнее околачиваться поближе к администрации, чем ловить скейтбордистов на проезжей части.

– Мы очень рады, шериф, что вас застали, – улыбнулся я. – По работе вам приходилось иметь дело с сотрудниками охраны «Фэмилиленда». Каково ваше мнение о Брайане Карри?

– Далеко не глуп. Печется об имидже компании, но без фанатизма. Человек слова. Насколько мне известно, начальству задницу никогда не лизал. Только дело об убийстве ему ни за что не раскрыть. Вот предшественник Карри – тот был настоящий профи.

– Какой еще предшественник? – спросил я.

– Полицейский из Техаса. Кажется, из Далласа, а может, из Хьюстона, точно не помню. У него еще имя было двойное, типа Билли-Боб, только более странное, если не сказать дурацкое, – Бен-Дон. Бен-Дон Марвин. Полгода назад он занимал должность начальника охраны, а потом его уволили и взяли Брайана Карри.

– А за что его уволили? – вступил в разговор Терри.

– Марвин открыл сайт по продаже краденых вещей. Не то чтобы вещи были дорогие – так, всякий хлам, – но коллекционеры за этот хлам неплохие бабки выкладывали.

– Хлам, говорите? Какого рода хлам?

– Главным образом костюмы персонажей.

Время от времени я изображаю тупого полицейского – исключительно с целью вытянуть побольше информации. В данном случае мне не пришлось притворяться.

– Что-то я не догоняю. Начальник охраны срубает в год где-то сто двадцать пять кусков, еще имеет акции да всякие-разные бонусы – и ворует костюмы Кроликов?

Дэйвс покачал головой:

– Люди платят хорошие деньги за свитера, бейсболки и прочее барахло с физиями мультяшных героев. Вообразите, сколько такой вот фанат выложит за настоящий костюм Кролика Трынтравы. Несколько тысяч. Я не шучу – несколько тысяч американских долларов.

– Офигеть, – присвистнул Терри.

– И потом, он продавал не только костюмы, а вообще все, что хоть как-то связано с героями Ламаара. К примеру, устраивают герои парад, идут себе, флажками размахивают, а на следующий день флажков этих как не бывало. Случалось, даже детали декораций пропадали. Да что там детали – Бен-Дон только что коробки из-под грима не толкал.

– И на чем же этот Бен-Дон попался? – спросил я.

– Нельзя сказать, что он попался. Дело было так. В один прекрасный день кто-то из начальства заходит на сайт «И-бай» и обнаруживает, что женщина аж из Канзаса продает пару ботинок, которые заявлены как принадлежавшие некоему персонажу. Наш топ-менеджер принимает участие в торгах и покупает ботинки. Сделка, выходит, состоялась. И вот тут-то начинается самое интересное. В компании проверяют учетные книги и соображают, что реквизит как-то слишком быстро изнашивается, а главное, износившись, исчезает. Целиком на Марвина они не могли это повесить, но сообразили, что без него не обошлось. Вот его и попросили.

– А вы-то сами как считаете – замешан Марвин или нет? – спросил я.

– Конечно, замешан, – не колеблясь, ответил Дэйвс. – У Бен-Дона котелок варит. И дело он организовал лучше не придумаешь. Вдобавок никому не навредил.

– Большое спасибо, Марлон, вы нам очень помогли. – Я собрался откланяться.

– Последний вопрос, и мы уходим, – перебил Терри. – Марлон, высчитаете, что убийца лично знал Элкинса. Возможно ли, что Бен-Дон затаил обиду на компанию и решил свести с ней счеты посредством убийства Кролика?

И снова Дэйвс ответил не колеблясь:

– Исключено. Продавать втихаря ворованные костюмы хоть и незаконно, но безобидно. Марвин получил навар, был заподозрен и без шума уволен. Дела против него не завели. Какой смысл после драки махать кулаками и совершать убийство?

– Вы подозреваете кого-то другого?

– Нет. Большинство людей обожает продукцию «Ламаар». Если у кого и есть зуб на компанию, зачем душить Кролика? Попомните мое слово: с Элкинсом свели личные счеты. Выясните, кого этот Кролик трахал и кому вообще успел нагадить.

Глава 10

Через пять минут мы уже катили по автостраде на скорости восемьдесят километров в час.

– Славно поработали, напарничек, – произнес Терри. – Шериф посоветовал нам отслеживать кроличье дерьмо. Эми Чивер умоляет не допускать утечки информации в прессу – ее волнует психическое здоровье детишек. Во всяком случае, под этим определением фигурирует ее собственная задница. Каковая задница, по моим наблюдениям, вызвала твой живейший интерес. Или я не прав?

– Во-первых, я не собираюсь заводить роман с руководителем Отдела корпоративной сегрегации. А во-вторых, мы же договорились: ты не лезешь в мою личную жизнь.

– Я не лезу в твою личную жизнь, а пытаюсь помочь тебе эту самую жизнь активизировать.

– Я сегодня ужинаю у отца. Если жаждешь мне помочь, выдай хохму про водителя грузовика.

– Пожалуйста. Как определить, что водитель грузовика мертв?

– По выпавшему из его кулака пончику. Я имел в виду свежую хохму.

– Ладно, есть у меня одна хохма, про толстяков.

– Большой Джим не считает себя толстяком. Он считает себя крупным. А еще он до пенсии водил грузовик. Вот почему мне нужна хохма про водителя грузовика.

– Жаль, что он не проктолог. Я знаю отличнейшую хохму про проктолога.

– В детстве я мечтал, чтобы мой отец был космонавтом или на худой конец нападающим. Но даже в самых смелых своих мечтах я не возносился до статуса «сына проктолога».

Терри размышлял несколько секунд.

– Хорошо, будет тебе хохма. Итак: почему водители грузовиков не занимаются анальным сексом?

– Сдаюсь.

– Потому что им влом оторвать от сиденья свои жирные задницы и немного наклониться.

Я рассмеялся:

– Неплохо. Однако в твоей хохме присутствует слово «жирные». Вдобавок присутствуют отсылки к анусу, а значит, проктологические обертона. Выходит, вы отлыниваете от работы, детектив Биггз. Кстати, о работе…

– Хочешь услышать мое мнение? Личные счеты с Элкинсом тут ни при чем. Не удивлюсь, если еще одному мультяшке помогут отойти в лучший мир. И Карри не удивится. Черт меня побери, если он не усилит теперь охрану и не бросит все силы на отслеживание персонажей. Он больше не доверит это дело идиотам вроде Норин Стубьяк.

Я знаю своего напарника. Каждый день Терри видит, как над невинной жертвой смыкается молния полиэтиленового мешка, и с помощью юмора хочет защититься от вечной несправедливости. Однако возможности юмора тоже ограничены. Сейчас Терри играл желваками, взглядом сверля лобовое стекло. Пальцы его так крепко вцепились в руль, что даже побелели.

– Черт, – пробормотал Терри, – что за нелепая смерть!.. Напялить костюм гребаного Утенка Дональда!..

Он имел в виду гребаного Утенка Декстера, но я не педант.

Глава 11

По дороге в отделение нам пришлось сделать еще одну остановку. Мы до сих пор не разобрались с убийством, произошедшим неделю назад, поэтому повернули к аэропорту Лос-Анджелеса. Надо было допросить одного стюарда.

Киро Хакаи имел телосложение японского жокея. Рядом с субтильными мужчинами я всегда чувствую себя не в своей тарелке, Хакаи же, ко всем своим прелестям, регулярно брил голову, с бровями включительно; от его лысых надбровных дуг меня то и дело передергивало. Вдобавок он был вызывающе женоподобен.

Мы с Терри располагали доказательствами, что в прошлый четверг Хакаи был в баре для геев под названием «Отдать концы». Мы также имели основания полагать, что Хакаи находился в кабинке мужского туалета в тот самый момент, когда Алан К. Трахтенберг, стоматолог из Шерман-Окс, получил удар между третьим и четвертым ребрами шестидюймовым топориком для льда.

К несчастью, Хакаи отрицал собственное нахождение в указанном баре и клялся, что провел злополучный вечер в кино с другом. А друг наверняка будет выгораживать Хакаи. Друзья всегда так поступают.

Когда мы предъявили Хакаи его фотографию, черно-белую и нечеткую, зато с деталями обстановки бара и с датой и временем, автоматически проставленными фотоаппаратом, мистер Хакаи, признав определенное внешнее сходство, напомнил нам, что все японцы похожи, особенно при вечернем освещении. Особенно те, что сбривают брови, подумал я.

Я всегда чувствую, когда пора признать себя побежденным, однако Терри сдаваться не желал:

– А какой фильм вы и ваш дружок смотрели в тот вечер?

– «Перл-Харбор», – не моргнув глазом, ответил Хакаи. Не прошло и часа, как бритый ублюдок уже летел в Токио.

Мы успели поинтересоваться у вдовы Трахтенберга, что ее муж делал в баре для геев. Она клялась и божилась, что муж ее любил женщин еще больше, чем Уоррен Битти. У гетеросексуала не так много причин оказаться в стане врага, поэтому следующий мой вопрос возник сам собой: употреблял ли наш стоматолог рекреационные наркотики? На сей раз вдова не стала клясться. Она стала плакать.

Дружок субтильного японца, вероятно, полагал, что введет нас в заблуждение своими запирательствами. Однако его нежелание говорить говорило о многом. Невиновные свидетели, как правило, отличаются словоохотливостью, особенно когда речь идет об убийстве на почве ревности. И прячутся в панцирь, когда дело касается наркотиков. Особенно если опасаются, как бы эти наркотики не инкриминировали им самим.

Версия о несостоявшейся продаже наркотиков показалась мне достойной дальнейшей проработки. Я позвонил старому приятелю из департамента по борьбе с незаконным оборотом наркотиков, Ирву Зифферу по кличке Нос. Зифф поймал больше наркокурьеров, чем все таможенники Амстердама, вместе взятые. Ему доводилось бывать в баре «Отдать концы», и он сразу поинтересовался, не в прошлый ли четверг произошло убийство. О-ля-ля! Я спросил, откуда он знает.

Выяснилось, что Зифф составил особый график и может с минимальной погрешностью вычислить, когда на той или иной улице появятся продавцы. В прошлый четверг предложение превышало спрос, причем всему предшествовал десятидневный дефицит. После задержек с поставками продавцы страдают паранойей, вдобавок было полнолуние.

– В условиях нестабильной экономической обстановки, – изрек Зифф, – каждый наркодилер должен быть готов к тому, что его натянут.

Философ, что и говорить.

Зифф также знал имена всех наркодилеров, работавших в окрестностях нашего бара; было ясно, что нашему убойному отделу не повредит время от времени пользоваться наводками Зиффова департамента. Уверовав в чудесную силу междепартаментского взаимодействия, мы подкинули эту мысль коллеге, и Зифф сказал «всегда пожалуйста». Я прямо почувствовал, как приблизился к поимке мерзавца, который осиротил троих детишек, а несколько сотен налогоплательщиков оставил без квалифицированной стоматологической помощи.

Глава 12

В участок мы вернулись только без пятнадцати пять. Я плюхнулся на свой виниловый стул цвета консервированного горошка, оттолкнулся и подъехал к стойке из ламината под сосну, по которой частенько скользили бычки и горячие кофейные чашки и которую в нашем отделе принято называть столом детектива Ломакса.

Справа наблюдалась аккуратная стопочка из девяти записок. Четыре были от моего босса, лейтенанта Брэндана Килкуллена, краснолицего ирландца, истово верящего в милосердного Господа и в Билла У. Последний двадцать три года назад указал ему двенадцатишаговый путь к трезвости, таким образом заставив лейтенанта Килкуллена поверить в первого.

Когда я постучался, Килкуллен говорил по телефону, но жестом пригласил меня войти. Кабинет лейтенанта больше походит на фотогалерею, так что посетителям всегда есть чем заняться в ожидании конца телефонных переговоров. Письменный стол полностью отведен под семейные фото, причем с каждым годом их прибывает. Брэндан Килкуллен – добрый католик, плодится и размножается в соответствии со Словом Божиим.

Стены условно поделены на три секции. Слева зафиксированы ключевые моменты в карьере Килкуллена, к каковым относятся повышения в звании, церемонии награждения и прочие мероприятия, требующие парадной формы. Период с момента выпуска из полицейской академии и до получения лейтенантской «шпалы» растянулся на восемнадцать лет и три размера одежды.

Средняя секция отведена под добрую дюжину фотографий, на которых Килкуллен запечатлен с влиятельными персонами. Пока лидирует фото под условным (моим) названием «Братание Килкуллена с Джеком Николсоном». Фотоаппарат зафиксировал односторонние объятия во время игры «Лос-Анджелес лейкерс» и сохранил для истории крепкую дружбу двух выдающихся личностей, каковой дружбы, насколько мне известно, между ними никогда не было. Сомневаюсь, чтобы Килкуллен хоть раз встречался с Николсоном до или после исторического щелчка. Еще одна фотография, в соответствии с рейтингом Ломакса, самая трогательная, на восемнадцати дюймах глянцевой бумаги изображает Килкуллена с Уолтером Мондейлом.[5]

Правая секция посвящена теме «Килкуллен в боулинге». Наш начальник – член лиги боулеров-профессионалов. Многочисленные фото запечатлели победоносного Килкуллена с трофеями и друзьями, причем ни один из последних не является Джеком Николсоном.

Минуты через полторы разговор завершился.

– Я тоже тебя люблю, Горошинка. – Килкуллен повесил трубку и улыбнулся. – С мэром разговаривал.

– Рад, что у вас с мэром Горошинкой такие теплые отношения. – Я положил на стол лейтенанта четыре его записки. – Итак, что я могу для вас сделать?

– Поймай убийцу Кролика, и не просто поймай, а поймай быстро. До нас докапывается куча важного народу.

– Что, и настоящий мэр уже звонил?

– Нет. Зато звонил настоящий губернатор.

Килкуллен не улыбался. Килкуллен и не думал меня разыгрывать.

– Не знаете, он уже связался с Обществом защиты животных?

– Не знаю. Зато подозреваю, что он связался с парой-тройкой газетных магнатов. Можешь не искать в завтрашней «Таймс» кроличье дерьмо – ни на первой полосе, ни на сорок первой.

Никакой прессы. Похоже, Эми Чивер времени даром не теряла.

– Я готов раскидать твои более мелкие дела по остальным ребятам.

Я обрадовал Килкуллена сообщением, что для расследования дела об убийстве Трахтенберга мы подсуетились завербовать Зиффа. И тут постучал Терри.

– Джентльмены, отгадайте загадку: белое, пушистое и любит щупать маленьких мальчиков… Ну, сдаетесь? Это Кролик Трынтрава, он же Эдди Элкинс, он же Эдвард Эллисон, судимый за преступления, совершенные на сексуальной почве.

И Терри положил Килкуллену на стол распечатку.

– Мы вычислили его по пальчикам. Это грязный извращенец.

Килкуллен аж подскочил:

– Боже правый, как, Христа ради, скажите мне, как гнусный педофил умудрился получить такую работу? Он же с утра до ночи щупал детишек!

– Ну, видимо, очень, очень, очень хорошо показал себя во время собеседования, – предположил Терри.

Килкуллен, отец шестерых детей, саркастическое предположение проигнорировал.

– Что у вас есть на настоящий момент?

– На настоящий момент у нас есть труп, – отвечал я. – Орудие убийства и визитная карточка извращенца. Терри считает, что мы имеем дело с серийным убийцей и Кролик – только начало.

– Иисус Пресвятая Дева и святой Иосиф, этого-то они и боятся! Они готовы в штаны наделать при мысли, что маньяк станет каждый день мочить мультяшек. Биггз, я тут как раз начал говорить твоему напарнику… Так вот, ребята, за это дело отвечаете вы. И если вам есть чем еще заняться, типа поесть, поспать или подтереть задницу, помните – оно подождет до поимки маньяка.

«В штаны наделать» и «подтереть задницу». Как правило, Килкуллен в своих тирадах трижды прибегает к копрологическим метафорам.

– Да, сэр! – Биггз высказался за себя и за меня.

– Хорошо. А не то наш губернатор, мать его так, мне задницу надерет. – Килкуллен успешно укомплектовал ректальную триаду.

– Теперь, когда известно, что Элкинс был извращенцем, – начал я, – хочу обратиться к нашей первоначальной версии. Убийство Кролика с равной долей вероятности может быть как местью лично Элкинсу, так и первым шагом против «Ламаар энтерпрайзис». Не исключено, что Элкинса убил отец одного из изнасилованных детей.

– Согласен, – кивнул Килкуллен. – Если бы какой-нибудь ублюдок пристал к моему ребенку, я бы отрезал его грязный член и засунул ему… – Телефонный звонок прервал еще одно увлекательное путешествие в мир прикладной проктологии. Килкуллен метнулся к телефону. – Секунду, – попросил он в трубку и прикрыл ее ладонью. Затем перевел на нас с Терри взгляд, укомплектованный всеми тяготами, выпавшими на долю ирландского народа. – Раскройте убийство, – прошипел Килкуллен. – Быстро!

Мы не стали задерживаться в кабинете, чтобы узнать, кто ждет на другом конце телефонного провода – губернатор, Горошинка или король Сиама, – а прошли к кофе-машине. Было уже шесть вечера, и автомат радостно выплеснул нам по полчашки кофейной гущи. Терри к своей доле добавил полчашки сахарного песку.

– Я по-прежнему думаю, что мы имеем дело с серийным убийцей. Хотя не помешает составить список всех жертв Элкинса и проверить, не было ли кого из них вчера в окрестностях «Фэмилиленда».

– Может, проверить заодно и тех, кого не было в «Фэмилиленде»? – предложил я. – Помнишь случай в Джерси? Парень через двадцать лет нашел священника, который его домогался, когда он еще служкой был.

– Когда сообщим Эми и Брайану, что Элкинс оказался волком в кроличьей шкуре?

– Давай подождем до завтра. Сначала надо обыскать Элкинсову квартиру. Кстати, где Мюллер? Он нам понадобится.

Мюллер работал системным администратором, в компах сек как бог. Когда делаешь обыск в логове педофила, первым делом проверь, на какие сайты он чаще всего заходит.

– Мюллер уже свалил. В пять, я сам видел, – ответил Терри.

– Отлично. А то меня бы совесть заела, если бы мы сегодня же не заглянули к Элкинсу. А теперь я вовремя успею к Большому Джиму на ужин.

– Кстати, Майк, как на детской площадке отличить сына водителя грузовика от других детей?

Я глотнул кофейной жижи и пожал плечами.

– Сын водителя грузовика всегда наблюдает за другими детьми из песочницы.

Остатки жижи я вылил в раковину.

– Говорю вам, детектив Биггз: вы отлыниваете от работы.

Глава 13

Терри подбросил меня домой, и мы разработали план на завтра: отловить Мюллера, обыскать логово Элкинса, встретиться с Эми и Брайаном и составить список имеющих зуб на «Ламаар энтерпрайзис».

Терри пожелал мне спокойной ночи и поехал домой. Наверно, он и думать забыл обо мне и тем более об Элкинсе, а полностью отдался мыслям о Мэрилин и девочках еще раньше, чем его машина скрылась из виду.

Я живу в славненьком домике на Сельме, у самого Лорел-Каньон.[6] Домик арендованный. Больше походит на белую солонку с голубыми жалюзи. Такой чаще встретишь в Новой Англии, чем в Лос-Анджелесе. Это Джоанн его присмотрела. Мы собирались прожить тут несколько лет, завести ребенка, а затем купить настоящий дом. «Мы с тобой все распланировали, да, Джоанн?»

Пятнадцати минут мне хватило на душ, переодевание, просмотр электронки и проверку автоответчика. На четырнадцать минут из этих пятнадцати Андре отлучился во двор по вопросам, связанным с деятельностью Лиги пуделей. Воссоединившись наконец на кухне, мы с ним открыли пару жестянок – «Бад лайт» для меня, «Альпо» для него. Целых пять минут, пока холодное пиво и говядина в соусе нейтрализовывали скверные привкусы прошедшего дня, мы с Андре наслаждались молчаливым взаимопониманием, доступным лишь самцам.

На автоответчике обнаружилось сообщение: Большой Джим предупреждал, что на ужин приглашен его новый друг пилот, и чтобы я прихватил бутылку хорошего вина. Джим по выходным водит тренировочный самолет; у него привычка заводить дружбу с каждым пилотом-совместителем.

В холодильнике ждал своего часа белый совиньон. Я прикинул, что продукт со словом «гуд» на этикетке по определению не может быть некачественным, упаковал бутылку, включил для Андре «Планету животных» и велел ему ложиться спать без меня.

Большой Джим живет в Риверсайде, менее чем в часе езды. Это достаточно близко, чтобы каждый день курсировать из дома в студию и обратно, но достаточно далеко от центра, чтобы оттяпать участок в четыре акра.

Атакой участок Большому Джиму просто необходим, потому что он является владельцем пятидесяти легковых и грузовых автомобилей, которые сдает в аренду съемочным группам. Джим у нас – типичный член профсоюза водителей грузовиков; лучшие годы он отдал теле- и киностудиям в качестве бригадира дальнобойщиков. Джиму случалось водить буквально все, что движется, начиная с трейлеров, груженных съемочным оборудованием, и заканчивая длинными лимузинами для транспортировки звезд первой величины. Джим пригонит и отгонит любую штуковину, оснащенную колесами и мотором. Конечно, при условии, что сумеет втиснуться в кабину – он носит рубашки шестидесятого размера.

Большой Джим сложен как шкаф. Рост его шесть футов четыре дюйма, вес – триста фунтов; многие из последних являются прямым следствием избытка свободного времени, проведенного в непосредственной близости от автомобилей, принадлежащих фирмам из категории «Обеды в офис», однако в основном Большой Джим состоит из мускулов. Выражусь метафорически: если он появится в кафе для байкеров в серебристых туфельках и декольтированном платье, никто не станет показывать на него пальцем.

Снаружи Большой Джим выглядит как чемпион по реслингу. Внутри Джим – триста фунтов пастилы. Он без стеснения восхищается Опрой. Он ее обожает. Записывает каждое шоу. Когда Опра летала в зараженную СПИДом Африку, чтобы устроить настоящее Рождество для пятидесяти тысяч детишек, Джим упросил меня посмотреть запись вместе с ним и во время передачи не прятал слез. Вот он какой. Всю свою сознательную жизнь я выслушиваю жалобы взрослых парней на отцов, которые вечно пропадали на работе, не обнимали и не целовали своих мальчиков, не говорили «Я люблю тебя, сынок». Мне не на что посетовать в ответ. Судьба была ко мне щедра. Джим Ломакс – самый любящий, самый заботливый, самый нежный отец, какого только можно себе вообразить. И если я так и не научился быть счастливым, Большой Джим тут ни при чем.

Мама не уступала отцу в заботливости, а как личность была много ярче. Большой Джим впервые увидел Тесс Делеханти, когда она упала с лошади. Ей пришлось упасть еще три раза, прежде чем режиссер удовлетворился результатами. Моя мать в свое время была одной из ведущих женщин-каскадеров; она снялась в более чем двухстах фильмах, причем в пяти из них – вместе с Джоном Уэйном. Мы с Джоанн частенько пересматривали на видео старые фильмы, и всякий раз, когда женщина в кадре падала с лестницы, прыгала с моста или попадала под грузовик, я с улыбкой и гордостью говорил: «Это моя мама».

Джим и Тесс обручились через два месяца после знакомства. Через неделю они разорвали помолвку, и следующие три года еще несколько раз обручались и навсегда расставались. Они подходили друг другу словно две половинки яблока, и я никак не мог взять в толк, почему период ухаживания был у них таким бурным. Семейная легенда гласит, что мама не решалась бросить своего прежнего парня. Представляю, как это бесило Большого Джима. Когда в конце концов они поженились, мама была на четвертом месяце беременности. Мной.

После моего рождения Тесс ушла со своей высокооплачиваемой и рискованной работы. Она стала помогать Джиму с грузовиком и время от времени снималась в эпизодах. Однако она и не думала терять квалификацию каскадерши: когда я достиг возраста, в котором нормальные дети учат алфавит, Тесс стала учить меня, как падать с крыльца, вдребезги разбивать велосипед и делать кувырок в группировке. Я не сомневался, что у меня самая классная мама в городе. Напротив, для моего младшего брата Фрэнки родители – водитель грузовика и безбашенная каскадерша – были неиссякаемым источником комплексов. Он бы предпочел что-нибудь сугубо среднестатистическое, вроде Оззи и Харриет.[7] Мама и папа с ними и рядом не лежали.

В общей сложности у мамы было семнадцать переломов и три сотрясения мозга; она лишилась четырех зубов и проколола легкое. Все свои травмы она воспринимала спокойно. Ни одной из них не удалось разбудить в маме инстинкт самосохранения – мама полагалась на собственный Богом данный талант, бдительность постановщика трюков и время от времени перепадавшую подушку безопасности. Пять лет назад она умерла от инфаркта. Совершенно так же, как сама себе предсказывала, – тихо, во сне.

Большой Джим, разумеется, был совершенно раздавлен. Пережив смерть близкого человека, некоторые начинают пить. Некоторые – есть. А Большой Джим, едва ли не самый общительный человек на Земле, самоизолировался от мира. Хлопоты по аренде автомобилей он переложил на Чико, одного из своих водителей, а «Ламаар студиоз» в письменной форме попросил к нему не обращаться. Через четыре месяца Джим стал надолго уезжать из дома на грузовике и по нескольку суток не видел ни одной живой души.

Боже, спасибо тебе за то, что ты создал Опру Уинфри. Ее шоу, посвященное теме вдовства, вышло как раз вовремя. Психотерапевт, специализирующийся на горе, советовал вдовцам и вдовам поехать туда, где они с покойным супругом провели самые счастливые дни. Опра показала, как с помощью ауто-тренингов можно смириться с потерей.

Если бы советы давал я, Большой Джим отмахнулся бы от меня как от назойливой мухи. Но советы давала Опра, и он отправился туда, где они с мамой были особенно счастливы.

А именно в частный отель «Хиллвью». Там мама и папа провели медовый месяц, а затем проводили чуть ли не каждый отпуск. В «Хиллвью» время поистине застыло – если, конечно, не считать появления в номерах цветного телевизора и системы кондиционирования, а также ежегодного повышения цен. Викторианский розарий выглядит точно так же, как в тот день, когда Джим и Тесс увидели его впервые. Выйти на террасу, где накрыт завтрак, по старой доброй деревенской традиции тянущий на две тысячи калорий, – все равно что шагнуть в девятнадцатый век.

Большой Джим в подробностях рассказал мне о своей поездке и в каждую годовщину маминой смерти слово в слово повторяет рассказ. Когда он приблизился к главным воротам, сердце его так сильно сжалось, что он не сомневался: сейчас его отправят прямиком в реанимацию. Владельцы отеля, Виктор и Джерри Гомперты, так же как и в предыдущие разы, начиная с медового месяца, подали Большому Джиму целый чайник чаю, целую корзину ячменных лепешек, джем семи сортов и варенец в миске несусветных размеров. Ему отвели лучший номер и выразили самые искренние соболезнования. Большой Джим опустился на белоснежную двуспальную кровать, уставился в окно – и усомнился в квалификации психотерапевта, специализирующегося на горе. Просидев так некоторое время, Большой Джим разделся и зашел в ванную, всю выложенную керамической плиткой, и стал под душ в двухместной душевой кабине.

Ни один рассказ Большого Джима о поездке в «Хиллвью» не обходится без фразы: «Сынок, нет ничего печальнее, чем двуспальная кровать и двухместная душевая кабина в номере на двоих, если одного из этих двоих забрала смерть».

Хоть меня в «Хиллвью» и не было, я наслушался подробностей и без труда могу представить, что произошло потом. Потом крупный пожилой мужчина сполз по стенке и просидел на полу минут двадцать. Горячая вода лилась ему на темя, слезы лились из его глаз – он оплакивал утраченную навеки часть себя самого и бормотал: «Опра, как ты ошибалась».

В тот же вечер, позднее, когда Большой Джим сидел на террасе, перед ним явилась Энджел и выразила свои соболезнования. Энджел Круз моложе Джима лет на двадцать, у нее огромные темно-карие глаза, кожа цвета карамели и блестящие черные волосы, какими Господь столь часто благословляет мексиканок. Невозможно представить себе «Хиллвью» без Энджел. Днем она официантка, вечером подает эспрессо и алкоголь гостям, засидевшимся в ресторане с обеда. Моих родителей Энджел всегда окружала особой заботой, вызывая мамино восхищение.

– Заметь, Джим, Энджел – девушка твоей мечты, – говаривала мама. – Во-первых, красавица, во-вторых, вся такая экзотическая, в-третьих, буквально смотрит тебе в рот. Когда в следующий раз поедем в «Хиллвью», заберем ее с собой.

– Мне не нужна экзотическая девушка мечты, – обыкновенно отвечал Джим. – Мне нужна сварливая старуха, которая может запросто спрыгнуть с горящего чердака, но полностью зависящая от меня, когда нужно разжечь мангал.

– Сварливые старухи имеют тенденцию отдавать Богу душу, – не отставала мама. – Когда очередь дойдет до меня, послушайся моего совета, забери Энджел.

Подобные шутки вошли у родителей в привычку, однако в тот вечер Джиму показалось, что мама говорила серьезно. Он предложил Энджел должность экономки. К великому его удивлению, Энджел вежливо отказалась.

На следующее утро Большой Джим позвонил мне. Голос у него был как у обиженного ребенка.

– Вообрази, я предлагаю жалованье больше, чем она имеет в отеле, плюс отдельную комнату и питание, а она говорит «gracias» и качает головой.

– Так найми кого другого, – отвечал я. – В Лос-Анджелесе экономок как собак нерезаных. Хоть одна, да согласится.

– Ну уж нет. Твоя мать советовала взять Энджел. На следующей же неделе поеду в «Хиллвью» и снова предложу ей работу.

Энджел снова сказала «нет». Теперь Джим оскорбился. В Лос-Анджелесе, налегая на жареную курицу и пиво, он принялся плакаться нам с Джоанн:

– Я предложил ей дополнительную сотню баксов в неделю, плюс автомобиль в полное распоряжение, плюс телевизор в комнату, плюс видак, плюс все, что душе угодно, а она опять нос воротит. С меня довольно.

– Попробуйте в последний раз, – сказала Джоанн. – Предложите ей ужин в ресторане.

Джим и Энджел стали встречаться. Через шесть месяцев он спросил, не хочет ли она уволиться из «Хиллвью» и переехать к нему. Насовсем. На этот раз Энджел сказала «да».

Глава 14

Было ровно восемь, когда я вломился на ранчо Ломаксов. Опоздал всего на полчаса. Для копа совсем неплохо. Розы, посаженные Энджел, едва начали распускаться, а фонарики в мексиканском стиле уже возвещали их скорое пышное цветение.

Сам дом появился в конце тридцатых в виде дополнения к комплексу беспорядочно разбросанных одноэтажных построек, представлявших собой типичную калифорнийскую усадьбу. Джим не устает повторять, что во времена его детства дом считался образчиком вкуса для не испорченных изысками соседей. С каждым годом в доме прибавлялось полезной площади, однако прибавлялось и архитектурной какофонии. Традиционную белую штукатурку фасада разнообразили красный кирпич и песчаник, доски клинообразного сечения и дубовые балки. В качестве последнего оскорбления мои родители, отличавшиеся практичностью в гораздо большей степени, чем любовью к прекрасному, покрыли террасу и оба крыла вульгарнейшим виниловым сайдингом, заказанным по каталогу. Сейчас на ранчо имеется еще четыре постройки, примечательные лишь тем, что сделаны они с достойной лучшего применения основательностью; единственное их назначение – защищать от атмосферных явлений газонокосилку, грабли, метлу и шланг. Ранчо не Букингемский дворец, но всякий раз, когда на горизонте появляется этот кубический кошмар, у меня наворачиваются слезы умиления.

У крыльца стояла неизвестная машина – черный джип «Чероки». Я предположил, что джип принадлежит пилоту, который с нетерпением ждет обещанного вина. По части пилотов судьба ко мне щедра – стараниями Джима я регулярно с ними общаюсь. Каждый новый приятель отца харизматичнее предыдущего и дольше предыдущего способен потчевать всех, кто не сумел скрыться, леденящими кровь подробностями вылетов, которые он совершал во славу родины. «Ну вот и настроился», – одобрительно пропищал внутренний голос.

Дверь открыла Энджел.

– Ма-а-айк, – по обыкновению, пропела она мое имя. Глаза Энджел лучились, точно уже один мой звонок доставил ей ни с чем не сравнимое удовольствие. – Ма-а-айк, ты отлично выглядишь!

– А ты выглядишь как мексиканская суперзвезда, готовая к крупному плану, – и прическа шикарная, и к макияжу не придерешься. – Энджел обняла меня крепко, как любящая мачеха. – И парфюм у тебя – прелесть. Надеюсь, отец сознает, как ему повезло.

– Я ему об этом по десять раз на день говорю, но если ты повторишь в одиннадцатый, вреда не будет.

Из-за Энджел выглянул Скунсик, терпеливо дожидавшийся, когда я его замечу. Скунс – на редкость фотогеничный лохматый пес. В шерсти его насчитывается не менее сорока оттенков серого плюс ярко-белый и радикальный черный. В мире, где тон задают избалованные и нервные собаки, Скунсик представляет собой приятное исключение. Он добрый, общительный и чистоплотный – вот почему ему позволено жить в доме. Остальные три пса вынуждены довольствоваться конурой на заднем дворе.

Я наклонился к Скунсику, чтобы поздороваться, и он тотчас с энтузиазмом завозил по полу лохматым хвостом и склонил голову набок. Выражение его морды изменилось – Скунсик наверняка хотел спросить меня о Джоанн. Последний раз они виделись около года назад, перед тем как Джоанн положили в больницу. Неудивительно, что он беспокоится. Да, таков Скунсик – родословной нет, зато чуткость гипертрофированная.

Я отдал Энджел совиньон и прошел за ней в гостиную. Большой Джим успел выбраться из огромного кожаного кресла, оборудованного пультом для телевизора, и буквально ринулся ко мне, чтобы сжать в отеческих объятиях.

– Как я рад, детектив Ломакс, что вы сумели выкроить для нас часочек! – загудел он, едва выпустив меня из лап. – Вот, познакомься с моей коллегой, Дайаной Трантанеллой. Дайана у нас раритет – до сих пор летает на моноплане. На «Сессне-172». Я все пытаюсь уломать ее переквалифицироваться на настоящий самолет.

Только теперь я заметил женщину на краешке дивана. Она поднялась, и я изумился собственной невнимательности. Похоже, сегодня обойдется без рассказов о бомбардировках. Дайана выглядела как чирлидер двадцать лет спустя. Волосы у нее были сугубо калифорнийского цвета, а именно неоднозначно белокурые – никак не определишь, свои они такие или крашеные, но всякий раз западаешь. Летнее платье, совсем простое, радовало лососевым оттенком, который особенно идет блондинкам. Мама назвала бы фигуру Дайаны прелестной, разумея под этим определением, что девушке никогда не попасть на разворот «Плейбоя», однако каждый мужчина, который проведет с нею ночь, возблагодарит Всевышнего за щедрость.

Дайана протянула мне правую руку, украшенную только часами с изображением Кролика Трынтравы. Тесен мир. Надо будет рассказать Терри. На левой руке у Дайаны не обнаружилось колец (особое внимание я уделил безымянному пальцу).

– Большой Джим много о вас рассказывал, – произнесла Дайана, пожимая мою руку. – Очень приятно наконец с вами познакомиться.

Я мысленно сделал еще несколько важных пометок. Рост пять футов шесть дюймов. Ярко-синие глаза. Грудной голос. Обворожительная улыбка. Влип по-крупному.

Ну конечно – Большой Джим все подстроил! Специально по телефону сказал «пилот», чтоб вернее заманить. На первый взгляд я должен испытывать благодарность, ибо Дайана тянет на девять с половиной по десятибалльной шкале, однако это не снимает с Джима обвинения в устроении засады, успешно замаскированной под семейный ужин. Да, знаю: иным на долю выпадают куда более тяжкие испытания, тем не менее я не был готов провести вечер с женщиной, да еще под присмотром папочки. Во всяком случае, я не был готов провести таким образом сегодняшний вечер.

Я кисло пожал Дайане руку, вернув не более пяти процентов энтузиазма, полученного от нее. Затем буркнул, что принес вино и что мне нужно отлучиться… хм… вымыть руки.

Природа одарила Дайану не только привлекательностью, но и чуткостью локатора последнего поколения. Она тотчас засекла мое «не вдохновляет» и кардинально поменяла линию поведения – с «очень приятно с вами познакомиться» на «Энджел, не перепишешь ли для меня рецепт этого соуса?». Мы с Джимом пили в гостиной пиво и вяло поглядывали в телевизор, где «Доджерс» еще более вяло подставляли свои задницы под удары «Метс».

За ужином обстановка несколько потеплела. Четыре человека за одним столом склонны вести разговоры. Мы тоже попытались. Джим спросил, что нового у меня на работе. Из уважения к Эми Чивер и губернатору Калифорнии я счел за лучшее не распространяться об убийстве Кролика в присутствии Дайаны. Поэтому я рассказал о стоматологе, зарезанном в баре «Отдать концы».

Дайана в прямом смысле уронила вилку.

– Господи! Неужели Алан Трахтенберг убит?

– Вы его знали? – подпрыгнул я.

– Его – почти нет. А вот с его женой, Джен, мы вместе работаем. Медсестрами. Джен – в родильном отделении, я – в педиатрическом. Вы уже поймали убийцу?

– Нет. Но все говорит о том, что убийство было связано с наркотиками.

– Что ж, меня это не удивляет. Алан действительно употреблял. Джен часто мне плакалась. Наверняка она и вам все рассказала.

– Вообще-то нет, мы и без нее докопались.

– Энджел, курица – объеденье! – воскликнула Дайана. – А скажи, как у тебя рис получается таким рассыпчатым?

Нам с Трахтенбергом удалось приоткрыть дверь. Дайана с курицей и рисом эту дверь захлопнула.

– Спасибо, Дайана, – зарделась Энджел. – Рис самый обычный.

– У меня он почему-то всегда превращается в липкий ком, – скокетничала Дайана.

Я украдкой взглянул на Джима. «Женщины обсуждают секреты варки риса. Что, папа, теперь ты доволен?» Я предпринял вторую попытку:

– Скажите, Дайана, а вы давно водите самолет?

– Полтора года. Решила научиться после гибели мужа. Полеты дали мне возможность отвлечься, что очень полезно, когда пытаешься справиться с горем. – Она улыбнулась. – Вдобавок в самолете я на четыре тысячи футов ближе к Богу. – Улыбка плавно трансформировалась в выражение сочувствия. – Я знаю, вы недавно потеряли жену. Примите мои соболезнования.

– Благодарю. А вы примите мои.

«Джим, теперь понятно, чем ты руководствовался. Вдовец знакомится с вдовой. Как трогательно! Ну конечно, водитель грузовика – это не профессия, а состояние души».

– А вам, Майк, никогда не хотелось водить самолет? – улыбнулась Дайана.

– Лет десять назад мы с Фрэнки, моим братом, ходили на занятия. Но нас как-то не зацепило.

– Кстати, о Фрэнки, – встрял убежденный водитель грузовика. – Он давно тебе звонил?

– Неделю назад. Ты же знаешь Фрэнки – недолюбливает телефоны.

– Когда надо поставить на баскетбольную команду, телефон его вполне устраивает, – возразил Джим. Он пожалел о своих словах прежде, чем договорил, и предпринял неуклюжую попытку исправиться. – Фрэнки – славный мальчик, – сообщил он Дайане. – Держит спортклуб в Беверли-Хиллз. Если он с тобой свяжется, – фраза относилась уже ко мне, – попроси его позвонить своему престарелому отцу.

С курицей было покончено, и мы принялись рассыпаться в комплиментах кулинарному таланту Энджел. Я помог ей убрать со стола.

– На десерт ягодный пирог, – сообщила она.

– Как-нибудь в другой раз, – сказала Дайана. – Мне пора домой – завтра рано утром на дежурство.

Пока Дайана набрасывала на плечи белый вязаный кардиган и искала на полке сумочку, мы громко выражали свои сожаления.

– Спасибо за чудесный вечер, – произнесла Дайана. – Майк, вино было превосходное.

Я улыбнулся с видом знатока.

– Майк, – вмешался Большой Джим, – будь добр, проверь, включились ли автоматические прожекторы. Ну те, что у гаража для грузовиков. А то они в последнее время выключаются, когда хотят. И, раз уж ты все равно идешь на улицу, проводи Дайану к машине.

– Полиция Лос-Анджелеса на страже вашей безопасности! – выкрикнула Дайана, вспомнив, очевидно, чирлидерскую юность. – Я польщена.

Она расцеловалась на прощание с Большим Джимом и Энджел. Я подозвал Скунсика, и мы втроем направились к джипу «Чероки». Ночь была звездная. Луна пару дней как пошла на спад, и в бело-синем сиянии Дайана Трантанелла казалась невыносимо соблазнительной. При других обстоятельствах я бы не терял времени даром. А тут всего лишь взял ее за руку.

– Извините, – промямлил я. – Обычно я не такой зануда. Мне правда очень неудобно.

– И вы меня извините. Я совсем не хотела навязываться, – смутилась Дайана, но руку мою, однако же, сжала. Легонько, но сжала. – Я даже не знала, что вы придете. Большой Джим обрадовал меня, когда отступать было уже некуда.

– Нет ничего хуже родителей, которые желают вам добра.

– Собственно, чего было и ожидать от типа, который водит тренировочный самолет? – Дайана улыбнулась. В лунном свете ее рот буквально напрашивался на поцелуй. Однако я, раз взяв на себя роль пентюха, решил играть ее до конца. Я знаю правила. Сегодня я не заслужил поцелуя.

И тогда Дайана сама меня поцеловала. Она подалась вперед и слегка прикоснулась губами к моей щеке, будто клюнула. Это был всего лишь дружеский поцелуй, призванный уверить меня, что мои извинения приняты, н


Содержание:
 0  вы читаете: Фабрика кроликов The rabbit factory : Маршалл Кэрп  1  Глава 1 : Маршалл Кэрп
 5  Глава 5 : Маршалл Кэрп  10  Глава 10 : Маршалл Кэрп
 15  Глава 15 : Маршалл Кэрп  20  Глава 20 : Маршалл Кэрп
 25  Глава 25 : Маршалл Кэрп  30  Глава 30 : Маршалл Кэрп
 35  Глава 35 : Маршалл Кэрп  40  Глава 40 : Маршалл Кэрп
 45  Глава 45 : Маршалл Кэрп  50  Глава 50 : Маршалл Кэрп
 55  Глава 55 : Маршалл Кэрп  60  Глава 60 : Маршалл Кэрп
 65  Глава 65 : Маршалл Кэрп  70  Глава 70 : Маршалл Кэрп
 75  Глава 75 : Маршалл Кэрп  80  Глава 58 : Маршалл Кэрп
 85  Глава 63 : Маршалл Кэрп  90  Глава 68 : Маршалл Кэрп
 95  Глава 73 : Маршалл Кэрп  100  Глава 78 : Маршалл Кэрп
 105  Глава 83 : Маршалл Кэрп  110  Глава 88 : Маршалл Кэрп
 115  Глава 93 : Маршалл Кэрп  120  Глава 98 : Маршалл Кэрп
 125  Глава 103 : Маршалл Кэрп  130  Глава 108 : Маршалл Кэрп
 135  Глава 113 : Маршалл Кэрп  140  Глава 81 : Маршалл Кэрп
 145  Глава 86 : Маршалл Кэрп  150  Глава 91 : Маршалл Кэрп
 155  Глава 96 : Маршалл Кэрп  160  Глава 101 : Маршалл Кэрп
 165  Глава 106 : Маршалл Кэрп  170  Глава 111 : Маршалл Кэрп
 174  Глава 115 : Маршалл Кэрп  175  Использовалась литература : Фабрика кроликов The rabbit factory



 




sitemap  
+79199453202 даю кредиты под 5% годовых, спросить Сергея или Романа.

Грузоперевозки
ремонт автомобилей
Лечение