Детективы и Триллеры : Триллер : Вороний парламент : Джек Кертис

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  4  6  8  10  12  14  16  18  20  22  24  26  28  30  32  34  36  38  40  42  44  46  48  50  52  54  56  58  59

вы читаете книгу

Обладающий парапсихологическими способностями юный Дэвид, сын мультимиллионера, привлекает внимание американских спецслужб. Они предлагают ему сотрудничать, но Дэвид отказывается и даже грозит их разоблачить. Дэвида похищают, чтобы уничтожить. Его поисками занимается Гуерне, преуспевший на этом поприще. Ему помогает Рейчел, подружка, сотрудница американской разведки. Телепатия, телекинез, ясновидение... В романе «Вороний парламент» переплелись реальность и мистика.

Часть первая

Глава 1

В пустынных местах всегда есть движение, невидимое для неопытного глаза. Но человек опытный знает, как и на что смотреть. Тот, кто приехал сюда впервые, не заметит на песке под ногами нор, прорытых животными, или проделанных насекомыми крохотных ямок, он сможет наблюдать, как меняет свой облик местность на исходе дня. Небо быстро темнеет, и вот уже на горизонте остается лишь едва заметная, словно шелковая, голубая полоска. Все вокруг постепенно погружается в синюю дымку, скалы и кустарники приобретают резкие очертания, которые затем размываются, будто обволакиваемые мхом. Природа как бы замыкается в себе, надеясь обрести ночью покой, которого ей так не хватает в жаркий, будто выгоревший на солнце неподвижный полдень.

В Сардинии ранней осенью солнце спешит уйти за горизонт. Но глубокие гранитные ущелья Барбаджии[1]удерживают дневное тепло. По краям ущелий стоят огромные камни, словно часовые, и растут чахлые деревья. Стволы их, похожие на скелеты, искривились от мистраля, дующего в этих краях почти шесть месяцев в году. Деревья отвернулись от ветра и, словно в мольбе, простерли свои красноватые ветви-руки к юго-востоку. Вросшие корнями в гранит, они не могут изменить своей участи.

* * *

Глаза дюйм за дюймом изучали горизонт и, по мере того как с гигантского небосвода исчезал свет, впитывали в себя очертания чахлых деревьев, похожих на покаявшихся грешников, и низкого, крепкого, как коралл, кустарника; шарили по обнаженной скале, по большим, укутанным сумерками камням, которые издали можно было принять за старейшин племени, собравшихся на совет. Глаза пробежали по линии горной гряды и вернулись обратно. Человек убедился, что все в порядке, подбросил вверх свою винтовку, не глядя поймал ее за тканый ремень и привычным движением забросил на плечо. В следующий момент он появился в кругу света, падавшего из окна маленькой хижины, и вошел внутрь.

Каждый час один из троих мужчин, находившихся в хижине, делал обход. Они знали, к чему прислушиваться, куда смотреть. Во всяком случае, в этой местности, знакомой им так же хорошо, как дома и улицы горожанину, никто не смог бы укрыться, а именно это и было им нужно. Итак, внимательно изучив все вокруг, мужчина успокоился: ничего особенного он не увидел – только деревья да три шероховатых гранитных камня по краям ущелья. Человека он не заметил, видимо приняв его за четвертый камень.

С наступлением темноты в горах похолодало. Весь день с монотонным гудением дул мистраль. Герни как сел утром на корточки, так и сидел, не меняя позы, почти касаясь подбородком коленей, опустив голову и обхватив икры ног руками. Он словно оцепенел, единственным признаком жизни было едва заметное дыхание. Вылинявшие рубаха и брюки хаки плотно облегали тело, так что ветер не мог их трепать, так же как и коротко остриженные волосы. Выбрав удобное место, он замер, держа равновесие, и отличить его от камня было совершенно невозможно. Он знал, что обычно ищут глаза – чей-нибудь силуэт, какую-нибудь крадущуюся фигуру, какое-нибудь движение.

Он пришел в ущелье часов пять назад и стал ждать, приказывая себе не глядеть на хижину, не думать о ней. Он знал, что женщина и мальчик там внутри. И еще он знал, что нельзя все время думать об одном и том же предмете, иначе не удержишься и посмотришь в его сторону.

Сквозь шипение ветра из хижины время от времени доносился смех, мелькала в окне чья-то тень. Герни медленно повернулся на каблуках и пристально посмотрел в ущелье.

* * *

Прошло всего четыре дня с понедельника, когда уже в сумерках самолет компании «Лир» совершил посадку в Ольбии в аэропорте Венафьорита. Герни вылетел из Милана, намеренно сокращая маршрут, чтобы можно было ехать на юг, в Оргозоло, еще в темноте. Первые двадцать километров дорога была ровной. Но после того, как он свернул на юг, к Монти, она стала бугристой и узкой, местами проходя между двумя обрывами. Продвигаясь по высокогорному плато, Герни то и дело брался за рычаг переключателя скоростей старого «рено» и ни на секунду не отрывал глаз от дороги, освещенной лишь фарами.

Через три с половиной часа он уже был в четырех километрах от Оргозоло и, взглянув на спидометр, определил, какое проехал расстояние. Преодолев еще полкилометра, он свернул влево и вскоре остановился. В темноте, у дороги, его ждал человек. Герни вышел и медленно направился к нему. Вспыхнула и погасла спичка. Какое-то время оба стояли молча, потом человек сделал несколько шагов навстречу Герни.

– Мистер Герни?

Он говорил с сильным акцентом, нажимая на гласные, однако назвал Герни «мистером», как и положено. Они пошли рядом, но вскоре сардинец остановился и плюхнулся на землю. Герни тоже опустился на корточки, ожидая, пока тот закурит.

– Конечно, вы правы. Они здесь, в Барбаджии. Но где именно – я не знаю... Вы знакомы с мес... – он забыл слово, – с местностью?

– Только но книгам, сам я тут никогда не бывал.

– Да, – задумчиво произнес сардинец, – некоторые места просто необходимо обыскать. Дженнардженту – дикие горы.

Раздалось шуршание, и в темноте между ними проплыл какой-то маленький белый квадрат.

– Я начертил для вас карту. Пометил деревни, в которые вам не следует заходить. Но главным образом обозначил дороги. Стрелками отметил места, которые необходимо осмотреть. Это все, что я мог сделать.

Герни взял карту, вновь проплывшую в темноте и исчезнувшую словно фантом. Рука сардинца так и осталась протянутой, чтобы взять конверт, который Герни извлек из внутреннего кармана своей ветровки.

– Мистер Герни, – по-прежнему задумчиво сказал сардинец. Его невидимые в темноте глаза, должно быть, сузились, а голова слегка наклонилась набок. – Вы профессионал, я знаю. Человек необыкновенный. Я просто не представляю, что можно здесь сделать. Прежде всего, вы должны кое-что узнать о моем народе, чтобы понять его. – Он говорил тихо и быстро, словно спешил высказать все, что думает, и в голосе его зазвучали страстные нотки. – Тут, в провинции Нуоро, похищения не редкость. Кое-кто даже не считает их преступлением, они уверены, что это способ восстановить справедливость. Я говорю о пастухах-грабителях. Быть и тем, и другим для них вполне естественно. Они рассуждают просто, сообразуясь со своим кодексом чести, который никогда не нарушают. Если захотят – отдадут, но ничего не позволят отнять.

Герни все это знал, но слушал внимательно.

– Нуорезцы, эти пастухи, не задумываясь убьют вас. В деревне каждый на виду. Все друг за другом следят. И всегда есть кто-то, кто выслеживает жертву, – шпион. – Сардинец помолчал, потом продолжил: – Я боролся с ними годами. Но у меня нет власти. Я полицейский. Сижу здесь, в темноте, с вами, беру деньги, все вам рассказываю. Но я один из них. Что я могу сделать? – Сардинец умолк.

Через несколько секунд Герни поднялся. Полицейский тоже встал и направился к машине.

– Вы возьмете машину, как и договорились?

– Да.

Сардинец сделал еще два-три шага и остановился.

– Мистер Герни, – он говорил едва слышно, и голос его доносил ветер. – Вы должны всех их убить. У вас нет выбора. Это просто необходимо.

– Да, – ответил Герни, – вам не о чем беспокоиться. Он снова опустился на корточки и стал ждать рассвета.

Через четыре дня он нашел ущелье и хижину. На расстоянии километра он наблюдал, как пара ястребов, выслеживая добычу вдоль горной гряды, захватывала жертву и исчезала из виду. Охота была для них легкой, как, впрочем, и для их собственных палачей. Остатки пищи в этих местах, таких же бесплодных и пустынных, как сами горы, указывали на присутствие здесь людей. Только они позволяют себе быть столь расточительными. Бесшумно двигаясь в темноте, словно тень, Герни спускался вниз: он всем телом подался вперед, руки свободно висели вдоль туловища. Ни на мгновение не отрывал он взгляда от двери дома и окна рядом с ней. Когда до хижины оставалось двадцать пять ярдов, Герни остановился и прислушался. Сначала ничего не было слышно. Затем раздалось протяжное с придыханием «а-а-а-а-а», потом еще и еще. Ритмичный монотонный звук этот похож был на голос матери, убаюкивающей дитя. Он подкрался к окну, минуту постоял неподвижно, потом прижался к оконной раме и заглянул внутрь.

На столе лежала женщина, опираясь ягодицами в край стола, ноги свисали до самого пола. На ней была только кофта, разорванная по шву и обнажавшая часть груди; лицо – в синяках, нос слегка свернут набок. Она пристально и безучастно смотрела в потолок, из глаза, который был виден Герни, катились слезы. Они сбегали к волосам, потемневшим от влаги у виска. Но женщина не рыдала и была неподвижна.

Один мужчина стоял спиной к окну, другой – рядом с женщиной. В руке он держал винтовку, тыча дулом между ее ног, как тычет палкой ребенок в какое-нибудь животное. Смеясь, мужчина слегка толкнул винтовку вперед и вывернул ее. Ноги женщины подпрыгнули, и она повернула голову, рука судорожно впилась в край стола, словно отмеряя боль. Пастух опять засмеялся, обернувшись к стоявшему здесь же мальчику, которого третий мужчина крепко держал за волосы. Видимо, за них он поднял его на ноги и так и не отпускал свою жертву. Заставляя мальчика смотреть на происходившее, он то и дело тряс его белокурую головку, не давая ему закрыть глаза.

Мальчик с тоской смотрел на мать и протяжно рыдал. Именно эти звуки и слышал Герни. Из носа у мальчика текло, но он даже не пытался его вытереть, только судорожно хватался за живот.

Герни отпрянул от окна и расстегнул ворот рубашки. Под ней в кобуре находилось длинноствольное оружие. Он опять прижался к окну.

Второй мужчина поставил свое ружье и, стоя перед женщиной, стал развязывать веревку, поддерживавшую штаны. Когда же они упали, шагнул к ней, закинул ее ноги себе на плечи и, овладев ею, завизжал, глядя поверх нее и вытягивая шею.

Через несколько секунд Герни рванулся к двери, вышиб ее и вошел внутрь. Выстрелом в шею он уложил насильника. Какое-то время тот бился в конвульсиях, а потом затих, но тело его так и не сползло с женщины, а рот то открывался, то закрывался, как у рыбы.

Герни проскочил дальше. Пастух, державший мальчика, только успел отбросить свою жертву. Герни, выстрелив дважды, пробил ему грудь. Затем бросился на пол, перекатился на другой бок, ухватился за винтовку третьего пастуха и отвел в сторону так, чтобы тот не мог ее поднять. После этого он с такой силой ткнул винтовкой пастуха в подбородок, что у того потекла кровь и он выпустил оружие из рук. Прошло всего четыре секунды с того момента, как Герни ворвался в комнату.

Словно отряхивая с себя пыль, женщина стала высвобождаться из-под мертвеца, напрягая все свои силы. Наконец она вылезла и ногами отпихнула его. Он повалился на пол как мешок с зерном. Женщина подняла с пола юбку, всю в пятнах крови, какое-то время разглядывала ее, потом натянула на себя. Взяв сына на руки, она положила его головку себе на плечо и вышла из хижины.

Герни не сводил глаз с мужчины, которого держал на кончике дула. Он повернул ствол так, что кровь потекла еще сильнее, затем дулом поддел верхнюю губу пастуха и так вывел его наружу. Женщина, с сыном на руках, ждала Герни. Герни пристально, но совершенно безразлично посмотрел на пастуха и обратился к женщине по-французски:

– Поднимайтесь в гору и ждите меня наверху, на стоянке. Она кивнула и перевела взгляд на пастуха. Осторожно поставив ребенка на землю и повернув его лицом в темноту, она подошла и смачно плюнула в лицо своему мучителю. Затем какое-то время смотрела на него и, не дождавшись никакой реакции, снова плюнула, приблизив к нему свое лицо. Пастуха передернуло от ненависти. Герни поднял руку.

– Идите же, – резко сказал он. – У нас мало времени. Постояв еще немного, словно размышляя о том, что еще надо сделать, женщина кивнула и направилась к горе. Через несколько минут Герни присоединился к ним. Он взял ребенка на руки и, прежде чем повести их по высокогорному плато, повернулся и посмотрел на женщину.

* * *

Тела мужчин были найдены только к полудню. Два местных жителя, проходившие мимо ущелья, заметили там мертвеца. Его вид их явно озадачил. Побывав в хижине и обнаружив еще двоих, они вернулись в ущелье, чтобы хорошенько его рассмотреть.

Мужчина с простреленным затылком не лежал на земле, а был привязан лодыжками к одному из низкорослых деревьев и висел совершенно неподвижно, съежившись на жаре, словно сама смерть потрудилась над ним. Картина была нелепой: свисавшая вниз голова придавала телу какой-то до неприличия смешной вид. Мертвец напоминал чучело вороны или ласки, такие чучела английские лесники подвешивают на деревья.

Глава 2

Река под дождем представляла собой любопытное зрелище. Каждая капля оставляла на гладкой поверхности воды крошечные рябинки, и усыпанная ими река напоминала медную чеканку. Унылые и набухшие от влаги дома на берегу жались друг к другу, как лошади на зимнем постое.

Герни посмотрел на пелену дождя, струившегося по плексигласовой крыше речного трамвайчика, потом взглянул на мокрые каштаны вдоль каменной набережной Сены. Сидевший напротив человек даже не притронулся к своему омлету. Отвернувшись, он тихо плакал. Слезы то и дело падали на его левую руку, в то время как в правой он вяло держал вилку, будто не зная, что с ней делать. Наконец, он отделил кусочек омлета и отодвинул его на край тарелки.

– Месье, все в порядке. Дело сделано. Повернувшись к Герни, он из вежливости перешел на английский. Теперь они смотрели друг другу в глаза.

– На имя, которое вы мне указали. В женевском банке. Как договорились. Все это я проделал сегодня.

Человек говорил короткими фразами, и поэтому слезы ему не очень мешали.

Герни кивнул:

– Как договорились. Я не сомневался. Благодарю вас.

Герни хотелось как-то успокоить собеседника, поддержать, но тот был безутешен в своем горе. Так они сидели, пока пароход шел еще примерно полмили. Под скрепленным медными пластинками полом пульсировали моторы, им вторил шум дождя. Почти все время француз избегал взгляда Герни и лишь иногда посматривал на него широко раскрытыми, недоверчивыми глазами, какие бывают у труса, пытающегося выдержать взгляд противника. Затем глаза его снова затуманились слезами.

Герни вздохнул и оглядел пароход. Толстые матроны кудахтали над своими отпрысками, туристы не переставая щелкали четырехсотдолларовыми фотоаппаратами фирмы «Никон». Париж ничего не давал им взамен. Герни взял вилку из рук француза и положил ее рядом с тарелкой. Затем сбросил салат на тарелку с омлетом и отодвинул ее на край стола.

– Месье Дюран, – тихо произнес он под шум дождя, – вы должны подумать о мальчике. Ваша жена... все это, конечно, в будущем, но она оправится. Существует множество пыток. Для нее одна была не лучше другой. Ее травмировали, но теперь это не имеет значения. Для ребенка это страшнее. Попросите ее помочь. Заинтересуйте ее этим. Вы оба должны подумать о сыне.

Сказав это, Герни почувствовал себя дураком.

Дюран снова взял вилку и вертел ее в руке.

– По иронии судьбы моя жена уходит от меня и забирает ребенка. Не к любовнику, не из ненависти ко мне. Ей надоело. Нет, возможно, не это. Я должен ей верить, верить ее словам. Она сказала, что любовь ушла, что она сама себя не узнает. – Он замолчал и посмотрел на Герни. – Вы понимаете?

Тот кивнул.

– Да, я тоже изменился. Я сам это чувствую. Но моя любовь к ней осталась прежней. Это смешно, даже странно. Но ирония в том, что жена ко мне возвращается: ей некуда идти. – Он попытался улыбнуться, но не смог. – Вы всех их убили, месье?

– Так было нужно, – ответил Герни.

– Да.

Дюран положил вилку и посмотрел на город, вырисовывавшийся сквозь серую мглу косого дождя.

– Дело сделано, – выпалил он. – Я положил на ваш счет деньги. В Женеве, как договорились.

Он с силой потер скулу и улыбнулся.

– Я вам очень благодарен.

И, придвинув к себе тарелку, он принялся с жадностью есть, словно умирал с голоду.

* * *

Герни позволил втянуть себя в один из огромных плексигласовых отсеков аэропорта де Голля, смирившись с неизбежной скукой и неудобствами воздушного путешествия. Ничто не заставляло его стоять на пандусе среди этой ленивой толпы. Герни можно было принять за испанца, итальянца или аргентинца. Стройная, сильная фигура, тонкие черты лица, волнистые черные волосы. Его дорогая одежда для отдыха нисколько не выделялась, как и хорошо сшитый костюм. Он был выше среднего роста, в хорошей форме, как человек, регулярно посещающий спортивный зал, а его легкий акцент не привлекал к себе внимания.

Более половины людей на пандусе, безусловно, имели определенную профессию. Среди них – один-два банкира, инженер-компьютерщик, вероятно, художник-модельер или лингвист. У Герни тоже была профессия. Он специализировался на странной, но довольно распространенной болезни – похищении людей. Он тщательно ее изучил, знал ее симптомы, причины и формы; знал, как она развивается. Но были и другие специалисты в этой области: пираты, бывшие наемники, романтики, а также исполнительные посредники, чьим главным оружием служил телефон. Герни же считал себя ремесленником. Как хороший столяр, знающий, как обрабатывать ту или иную породу дерева, при проверке любых ситуаций он обращался к своему инстинкту, придумывая всевозможные способы, в зависимости от развития событий. Но у него существовали определенные правила. Он не брался за дела безнадежные или как-то связанные с властями, не предлагал своих услуг. Люди сами приходили к нему, если не хотели обращаться к силам закона, а другие средства оказывались не эффективными. В любом случае Герни начинал с нуля.

Похищение людей – не болезнь современности. Само слово «похищение» появилось в XVII веке, хотя занимались этим и раньше, не смущаясь отсутствием точного термина. Большими специалистами по этой части были древние греки. В средневековой Англии похищение являлось обычной местью несговорчивому любовнику, итальянцы же преуспевали в этом поприще из столетия в столетие. Угоны самолетов, взятие заложников, похищение женщин и детей всегда были в моде. И Герни преуспевал в этом процветающем год от года деле.

Глава 3

В аэропорте Хитроу Герни столкнулся с еще большими неудобствами. Будучи английскими, они не отличались ни юмором, ни стилем. К тому времени, как он получил свою машину с долгосрочной стоянки, терпение его иссякло и он буквально кипел от злости. Выехав на шоссе и обгоняя машины на скоростной полосе, он направился на запад со скоростью сто миль в час и менее чем через полтора часа пересек границу графства Сомерсет.

Здесь Герни родился и всегда сюда возвращался. Отец его был фермером и владел несколькими акрами земли в холмистой местности на западе графства. До восемнадцати лет Герни жил с отцом. Матери он не знал, хотя она и была жива. Они никогда о ней не говорили. В его привязанности к этим местам, к этой, поросшей лесом, земле и ее людям не было ничего сентиментального. Он жил на своем клочке земли, и для него это было естественно. Он любил деревенскую жизнь, деревенские обычаи и понимал, что здесь ему лучше, чем где бы то ни было. Он искал уединения, поскольку никогда не знал, как долго оно продлится, и поэтому так дорожил им.

Его дом, под названием «Друидс-Кум»[2], стоял в миле от дороги на краю Брендонского леса. Это был дом лесничего. Каменный, квадратной формы, построенный на возвышении, он был обращен на огромный, поросший елями волнистый склон и лощину, от которой и получил свое название. Из окон видны были покачивающиеся на ветру макушки деревьев, за ними извивающаяся белая лента бегущей по равнине реки. Шум ее был слышен постоянно.

Найти дом было нелегко, даже зная, где он расположен. Неприметный снаружи. Приземистый, крепкий, похожий на рабочего человека, он вполне соответствовал своему назначению. Внутри же вас ожидало много маленьких сюрпризов. Мебель скромная, но старинная и изысканная. Картины на стенах – современные, но хорошие и дорогие; лучшей из них считалась небольшая картина кисти Боннара[3], висевшая в алькове прямо над ореховым бюро. В углу на изящном постаменте стояла скульптура работы Джакометти – трехдюймовые фигуры, застывшие в едином движении. Она всегда привлекала внимание Герни.

Но на этот раз, даже не взглянув на нее, он кинулся прямо в спальню. Сняв одежду, которая была на нем последние шесть часов, скомкал ее, бросил в угол и отправился в душ. Минут через пятнадцать он вышел, но вода не сняла напряжение и усталость. Но, сделав над собой усилие, он отогнал нахлынувшие воспоминания, лег в постель и проспал пятнадцать часов кряду.

Проснулся Герни, когда день уже был в полном разгаре и вертикальные лучи солнца проникали сквозь ставни. Минут пятнадцать он лежал неподвижно, затем встал, надел спортивные брюки и майку. Ботинки он понес к выходу, где, сев на ступени, зашнуровал. Это были легкие высокие кроссовки с шипами для бега по неровной местности. Дул легкий ветерок, сбрасывая пыль с верхушек елок.

Герни направился к холмистой равнине за домом и вскоре перешел на легкий бег. Он бегал не ради самодисциплины и, конечно же, не для того, чтобы быть в форме или воспитывать в себе выносливость. Скорее это был процесс самоотчуждения, способ ухода от всего, кроме непосредственных ощущений, возникающих в данный момент, когда взгляд случайно падает на тот или иной предмет. Первая миля далась тяжело. Местность испытывала его. Затем бег стал более четким, он овладел своим телом и вошел в ритм, который не утратил, пока бежал по зелено-красному лугу и вспаханному полю.

Бегуны в городских парках, несущие груз своих тел установленную милю, считают, что мир надвигается на них со всех сторон: другие бегуны, собаки, выхлопные газы, туристы. За все это нужно нести ответственность. С трудом выполняя свой долг, они, как им думается, с каждым шагом все дальше уходят от инфаркта, который мог бы настигнуть их в три часа ночи или за ленчем. Но они знают, что смерть придет в день, ничем не отличающийся от других – на завтрак поджаренные хлебцы, чай, бессвязная болтовня дождя, сосед во дворе, который просит вернуть электродрель. И они бегают как могут, стуча в панике своими дорогими спортивными ботинками, считая круги, как провинившийся ребенок считает удары розгами.

Но Герни знал и других бегунов, которые не ведали, куда и зачем бегут. Просто такова была традиция, а традициям не нужны ни причины, ни цели. Люди эти не были особо закаленными или решительными, но они существовали в том мире, о котором не знало большинство человечества. Он лежал где-то за пределами повседневности.

Герни чувствовал себя на подъеме. Он пробежал восемь миль, и его разум, очистившись, теперь почти спал. Первой ушла боль, затем перестали осаждать мысли, остались лишь отпечатки того, на чем концентрировался его взгляд. Преодолев длинный пригорок за рощицей.

Герни решил передохнуть и лег на землю так, чтобы солнце не слепило глаза, но при этом можно было бы смотреть в небо.

Пара канюков летала в небе, то паря на высоте ста футов, то пересекая какие-то невидимые линии. Герни наблюдал, как они машут своими широкими крыльями в теплом воздухе, и чувствовал себя таким же легким и свободным, как эти птицы. Он почти физически ощущал беззаботность их охоты, легкое скольжение с луга на луг, уверенность в успехе. Он глядел на них, пока они не скрылись, а затем побежал к дому.

Он принял душ, приготовил себе легкий завтрак и большую часть дня провел за письменным столом в гостиной, позвонив в банк и своему брокеру. К бумагам он относился как исполнительный клерк. Подобно многим одиноким людям, Герни хорошо готовил и был аккуратен в повседневной жизни.

Он был одинок по своей натуре, но редко испытывал одиночество. Прошлое не тяготило его, как, впрочем, и будущее. Он сам выбрал такую жизнь, сознавая, что в силу своего характера не смог бы обременить себя никакими излишествами, как это делают другие. Выбирая одно, мы теряем другое. Герни избрал жизнь без жены и детей, без чувства ответственности за продолжение рода, без счастливого беспорядка подобного бытия.

К нему вернулись впечатления от поездки в горы Сардинии. Женщине было больно идти, он заставлял ее почти что бежать. Это давалось ей с огромным трудом, но она все же преодолела себя. Мальчик сидел у него на плечах. Молчал, только крепко сжимал его голову. Лишь когда они добрались до машины, женщина сломалась. Герни сосредоточил все внимание на дороге, зная, что не может ответить на ее страдания и облегчить шок. Она чувствовала себя жертвой. Для своих похитителей она была вещью для обмена, товаром. Таков был их кодекс чести: он обычно благоприятствовал тем, кто его устанавливал. Сам Герни никогда не прибегал к столь примитивным уловкам, хотя случившееся в Сардинии его не угнетало. Ситуации, с которыми он сталкивался, хранились в его памяти и словно заносились на бумагу, готовые в любой момент всплыть, если того требовали обстоятельства. Благодаря этой аккуратности, Герни хорошо справлялся с работой. Конечно, он не был лишен чувства сострадания, вовсе нет, но считал, что его роль прежде всего требовала эффективного клинического подхода и внимания к технике похищения. Последующие процедуры – терапию, консультации – он оставлял другим, хотя хорошо знал о том, как они необходимы.

В душе его всегда жило безотчетное чувство холодной ярости. Им двигала какая-то суровая нравственность, которую, впрочем, он высмеивал в других. Она уживалась в нем с изворотливым анархизмом: Герни не признавал ничьих правил, кроме своих собственных. Мысль о приверженности общественным структурам казалась смехотворной, да и самих политиков и хранителей общества благоденствия он считал людьми совершенно никчемными. Ведь они постоянно лгали ради собственной выгоды.

Герни отошел от их мира сразу же, как только появилась возможность. Он инстинктивно чувствовал природу, а вот особенности людей ему еще предстояло изучить. И хотя временами ему казалось, что человек и природа едины, он знал, что это далеко не так. Животные всегда честны в своих побуждениях, их не ослепляет ни ненависть, ни жадность, ни честолюбие.

* * *

Когда стало вечереть и горизонт подернулся дымкой, Герни замедлил шаг и повернул назад, правда несколько изменив маршрут. Дойдя до края поля, он перелез через приступку у изгороди и вышел на дорожку, ведущую в деревню: десяток домов и три фермы. Он шел к самой дальней. Миновав пустынный двор, он прошел через пахнувший плесенью амбар и направился в кухню. Дверь открыла женщина, она улыбнулась, но не предложила ему войти, зная, что он не захочет. Когда они опять шли через амбар, она спросила его о поездке и о погоде в тех местах, где он был. Герни сказал, что погода была просто великолепной. Они подошли к большому огороженному двору с навесом на одном конце.

– Она в полном порядке. – Женщина опять улыбнулась. – Мы гоняли ее каждый день. Она в хорошей форме.

– Спасибо, миссис Дэвис.

Он подошел к воротам и слегка свистнул. Через весь двор к нему неслась собака. Это была классическая ищейка: помесь колли с борзой – от последней она взяла окрас и форму. Когда она охотилась, ее уши, похожие на копья, были прижаты к голове, узкая грудь, выпуклая у массивных ребер, сходила на нет у задних конечностей. Ее окрас становился на морде темнее, образовывая очки вокруг глаз.

Жена фермера открыла ворота, и оттуда вылетела собака. Она взвыла от восторга, обвиваясь вокруг ног Герни, потом подпрыгнула и положила лапы ему на грудь. Он быстро наклонил голову, чтобы она лизнула его в ухо, а потом сказал:

– Ну, пошли, Леди.

Они повернули к домику, где Герни заплатил за содержание собаки, и миссис Дэвис передала ему привязь.

– Когда вы опять соберетесь уехать... Он кивнул и взял собаку на привязь.

– Да, спасибо. Вы прекрасно о ней позаботились. Очень вам благодарен.

Она улыбнулась и потопталась в дверях. Оба не знали, что сказать на прощание. Герни был мало знаком с местными жителями, они почти не замечали его присутствия, как, впрочем, и его отлучек. В этом маленьком местечке просто некому было сплетничать. Герни не чуждался людей. Время от времени его видели в деревенском пабе или в магазине, где он перебрасывался с кем-нибудь несколькими словами о фермерских делах, точнее, о погоде и доходах. А когда он, нагруженный покупками, садился в свой автомобиль, люди с уважением отзывались о нем: как же, ведь он знал кое-что об их жизни. Все считали, что у Герни какие-то дела за границей и что он богат. Несмотря на высокий рост, Герни имел внешность кельта, уроженца западной Англии. Темноволосый, голубоглазый, он был весьма привлекательным. И миссис Дэвис не раз терялась в догадках, женат Герни или холост. А может быть, у него есть девушка в Лондоне или где-нибудь за границей?

– Приводите ее сюда, когда захотите, – сказала она. Герни ничего не ответил и попрощался.

* * *

Собака тащилась за Герни по пятам, вся как-то съежившись и глядя исподлобья, всем своим видом выражая грусть и удивление. Но как только они вышли из деревни и оказались в поле, она подняла голову, а уши встали торчком. Собака мгновенно преобразилась, стала озираться по сторонам, нюхать землю, что всякий раз поражало Герни. Шея ее, казалось, стала длиннее, тоньше и напряженнее. Как у газели. Тело вытянулось, напружинилось, от прежней вялости не осталось и следа.

Вдруг собака насторожилась, прислушалась и впилась во что-то глазами. Он позволил своей любимице тащить себя, чувствуя, как натянулась привязь, и готов был в любой момент ее спустить.

Вскоре он увидел кролика. Тот сидел примерно в шестидесяти ярдах от них и мирно щипал листву живой изгороди. Герни решил подвести собаку чуть ближе. Но Леди с такой силой тянула привязь, что ему пришлось остановиться. Ослабив ее правой рукой, он левой нажал на замок ошейника. Почуяв свободу, собака понеслась вперед. Причем с такой скоростью, что Герни даже не успел дать ей команду. В мгновение ока она очутилась рядом с кроликом, с визгом накинулась на него, схватила за шею и дважды судорожно сглотнула. Когда она принесла добычу хозяину, Герни встряхнул кролика и увидел, что тот мертв.

– Умница. – Он потрепал собаку за уши и надел на нее ошейник. Вдвоем они отправились домой, оставляя на влажной траве следы.

На следующее утро, прежде чем самому пробежаться, он снова гонял собаку. Днем он поехал в Веллингтон, на почту, узнать, нет ли писем. Ничего не было.

Так прошло три месяца. Герни бегал, гулял с собакой, ждал писем. А вечерами слушал музыку или перечитывал что-нибудь из своей библиотеки. Радио он включал лишь для того, чтобы быть в курсе политических новостей. Международные события иногда оказывались очень важными для него.

Погода как-то незаметно испортилась. Однажды ночью разыгралась буря; он проснулся в четыре утра и смотрел, как на фоне лунного неба ломались темные копья елок. Казалось, сама ночь содрогается и воет рядом с ним, заглушая шум реки. Но Герни знал, что ни на что не променял бы эти мгновения. Утром он увидел вывороченное из земли дерево, изящно склонившееся к своему соседу, и подумал, что теперь у него есть дрова на зиму.

За десять дней до Рождества пришло письмо.

Глава 4

Мертвенно-бледная мраморная кожа юноши была болезненно прозрачной. Желтоватые тени на подбородке, скулах и под глазами подчеркивали бледность. Он поднимал виноградную гроздь и предлагал всем ее отведать. Но это движение, видимо, его утомляло. Влажные глаза лихорадочно блестели, взгляд был взволнованным. Его рот мог рассказать о нем все. Это был рот сатира с пухлыми, слегка вывернутыми губами, напоминавшими лук Купидона, с чувственной ложбинкой под носом. Он страдал от излишеств. Он всегда предлагал и желал больше, чем нужно, умирал от плотских удовольствий. Герни подумал, что человек, написавший его портрет, много знал о его ремесле. Еще несколько минут он смотрел на картину, затем подошел к окну.

День выдался холодный, серый. Слабый ветерок шевелил мертвые листья на газоне и трепал мохеровый шарф человека, сидевшего на скамейке напротив музея. Это был худощавый, востроглазый тип с неприятной лысиной, когда голая макушка обрамлена густыми волосами. Герни вздохнул и подумал о том, сколько еще ему придется ждать.

Он решил снова пройтись по музею, кроме того, он хотел пробыть в Риме на два дня больше. Эта игра в кошки-мышки порядком ему надоела. В который уже раз он остановился у полотна Караваджо[4]. Юноша все еще манил к себе, тело его было утомлено пороком, а с его губ, казалось, слетал тихий сладострастный смех. Лоснящееся плечо игриво выглядывало из-под укутывавшего его покрывала. Герни еще немного постоял перед полотном и направился к выходу. Когда он спускался с лестницы, человек уже покинул скамейку и теперь стоял у колонны. Улыбнувшись, он протянул Герни руку с двумя небольшими перстнями на пальцах и тонким медицинским браслетом на волосатом запястье. Рука была маленькой, холеной. Пожимая ее, Герни ощутил неприятную сухость кожи, будто потрогал наждачную бумагу.

– Мистер Герни, какая удача! Я чувствовал, что найду вас именно здесь. Рад встрече.

Человек не выпускал руку Герни из своей. Эта римская манера вначале вызвала раздражение, а потом некоторый страх.

– Не хотите ли пройтись? – Незнакомец сделал свободной рукой церемонный жест. – Вот по этой дороге?

Герни кивнул, но не двинулся с места, продолжая стоять на нижней ступени. Ему казалось, что если он встанет рядом с этим типом, прежде чем тот выпустит его руку, то придется идти с ним рука в руке по городу через сады виллы Боргезе[5].

Наконец незнакомец выпустил руку Герни и пошел вперед по узкому тротуару. Герни следовал за ним не торопясь, чтобы тот замедлил шаг и они поравнялись бы.

– Надеюсь, вы хорошо устроились в гостинице?

– Да, отлично.

– Вот и славно. И уже успели осмотреть город? Он произнес эту фразу с расстановкой: о-смот-реть го-род, слова будто застревали у него в зубах.

– Музеи днем за-кры-ты, и церкви тоже.

– Да, я заметил.

– Это глупо, ведь так много безработных. – Он пожал плечами и воздел руки к небу.

Так они шли и разговаривали, не глядя друг на друга. Герни смотрел прямо перед собой, не зная, куда они направляются. Его новый знакомый время от времени озирался по сторонам. Сначала они шли по какому-то проспекту, украшенному статуями, почему-то облитыми красной краской. Мужчина перехватил любопытный взгляд Герни.

– Дети, – сказал он, – молодежь. – И добавил: – Коммунисты.

– А-а-а... – протянул Герни.

По широкой каменной лестнице они спустились на улицу, где футах в двухстах от них стоял лимузин. Мужчина направился к нему, открыл перед Герни заднюю дверцу машины. Там уже кто-то сидел.

– Ну вот мы и пришли. Пожалуйста, садитесь рядом с моим другом, – произнес он вежливо и в то же время повелительно.

Машина развернулась на север. Центр города остался позади, и они поехали через новые районы, сквозь лабиринты современных зданий, как-то оскорбительно торчавших среди старинных домов с украшенными фасадами и балконами. Есть в старых домах какое-то свое достоинство, думал Герни. Они похожи на пленников, ожидающих своего приговора и с презрением взирающих на варварство, с которым не желают мириться. Милю-другую шла скоростная автострада, затем они въехали в чистенькое предместье. Сидевший за рулем незнакомец наконец заговорил:

– Меня зовут Джозеф, а моего друга – Питер. – Он произнес имена на английский манер. – Скоро будем на месте. Теперь Паскини с нетерпением ждет вас.

Джозеф снял шарф и положил рядом на сиденье. Взглянув на его легкое, с бархатным воротником пальто, Герни отметил про себя, что он щеголь и при этом весьма педантичен. От него не ускользнуло, как тщательно Джозеф произнес по-английски последнюю фразу, сделав акцент на слове «теперь».

Дома встречались все реже, но были большими. Проехав еще полмили, они свернули на узкую, едва различимую дорогу. Дом, к которому они подъехали, прятался за деревьями, рассекавшими огромный газон. В дверях стоял человек невысокого роста. Это был Паскини. Он подошел поздороваться, но руки держал за спиной.

– Мистер Герни, – Паскини поклонился и, стремительно повернувшись, пошел к дому. – Пожалуй, мы сначала позавтракаем, вы ведь не ели? Нам кое-что приготовили.

Все это он говорил через плечо и в дом вошел первым, оставив дверь открытой для Герни. Едва Герни вошел, как хозяин пригласил его к столу, сервированному на двоих, и принялся наливать вино. Такая торопливость, граничащая с невежливостью, объяснялась его деловитостью. Видимо, он привык председательствовать на собраниях. Отпив глоток вина, Паскини жестом показал на блюда, стоявшие на столе, и наконец сел.

– Итак, мистер Герни...

Дом был богатый, убранный с большим вкусом и тщательностью. Герни даже не стал рассматривать картины, чтобы установить их подлинность. Паскини было на вид лет пятьдесят. Невысокий, тщедушный. Откинутые назад волосы с проседью открывали узкое лицо с высоким лбом. Одет он был по-домашнему: в джинсы и светлый шерстяной свитер. Когда он накладывал в тарелку салат, видно было, какие тонкие и быстрые у него руки.

Воцарилось молчание. Наконец Герни спросил:

– Когда украли мальчика, синьор Паскини?

– Шесть дней назад. В четверг. – Он говорил, не отрывая взгляда от тарелки. – По дороге на лекцию. Ну, в общем, он вышел из дома, где жил вместе с другими студентами, а в колледже не появился. Потом позвонили по телефону.

– Его матери?

– Да.

Паскини отодвинул тарелку, закурил и сквозь дым посмотрел на Герни.

– Что же теперь будет? – В голосе Паскини не было прежней уверенности. Стряхнув пепел, он стал нервно вертеть сигарету в пальцах. – Что будет?

– Я уже три дня в Риме, почему же вы сразу не связались со мной?

– Мне велели подождать. Ну, конечно же, не встречи с вами. Они о вас ничего не знают. Сказали, что несколько дней не будут звонить и чтобы я ждал их дальнейших указаний. Это дало мне возможность... понаблюдать за вами.

– Последить за мной?

– Да, если угодно.

– Зачем?

– А почему бы и нет?

Герни улыбнулся и взял рюмку.

– А теперь они дали о себе знать?

– Да.

– И сказали, чего хотят?

Паскини водил сигаретой по пепельнице, потом раздавил ее.

– Десять миллионов долларов.

Герни постарался не выказать удивления.

– У вас есть десять миллионов?

– О да, – сказал Паскини. – Но что теперь будет?

– Вы хотите заплатить?

– Иначе они убьют Дэвида, разве не так?

– Да, они могут.

Паскини кивнул и, положив руки на стол, уронил на них голову, будто пронзенный внезапной болью.

– Вот поэтому-то вы и здесь, мистер Герни.

– А мне нужно быть в Америке – там, где находятся мальчик и его мать. Информацию, которую вы сообщили мне в прошлое воскресенье по телефону, вы, видимо, получили от жены! Ведь это она разговаривала с ними. Я зря трачу время, целых три дня провел впустую.

– Нет, – резко ответил Паскини. – Нужно было познакомиться. Это не... Я не бессердечный. Дэвид мне дорог. Он... Мы редко видимся.

Паскини умолк и закурил сигарету, затем помахал ею, словно желая исключить всякие недомолвки.

– Во всяком случае, вам не следует брать денег у его матери.

– А вы достанете деньги, если потребуется? – спросил Герни. Паскини раздраженно кивнул.

– Что же все-таки будет?

– Я должен получше во всем разобраться.

– Подозреваю, что домашнюю работу вы уже сделали?

– Но мне нужно знать больше.

Паскини развел руками, поворачиваясь из стороны в сторону, как бы демонстрируя все, чем владеет.

– Как видите, я богат, недавно стал еще богаче. Вы будете смеяться, но я заработал на продаже рыбы: дары моря, полуфабрикаты...

В ожидании ответа он глядел через стол на Герни. Тот покачал головой:

– Над рыбой и над богатством смеяться не собираюсь, синьор Паскини.

На миг руки Паскини застыли в воздухе над столом, словно в каждой из них он что-то взвешивал, затем упали на колени.

– С товаром легко, например с рыбой. Просто нужно иметь предпринимательскую жилку. У меня она есть. Ничего больше не требуется. Ну разве что немного денег. Не стоит ничего придумывать или печься о том, что производится. Вы даже не слишком рискуете. Не надо ублажать людей или вызывать их восхищение. Вы производите, продаете и снова вкладываете деньги в дело. Иногда, конечно, можно промахнуться с рынком.

Взгляд Герни остановился на картине, висевшей за спиной Паскини.

– О да! – Тот повернулся и посмотрел через плечо, показав, что понял намек. – Я знаю, они великолепны. Во всяком случае, всегда будут в цене. – Он вздохнул с таким видом, словно хотел сказать, что не признает никаких авантюр. – Недавно один мой компаньон сделал весьма удачное предложение нашим конкурентам. И приобрел контрольный пакет акций их компании. Цены на акции сразу подскочили. И я еще больше разбогател. Все просто. Похитители, наверное, узнали об этом из газет. В результате сын мой стал жертвой.

Видимо, под столом находилась кнопка звонка или еще какое-нибудь устройство, потому что внезапно вошел слуга. Он убрал тарелки и стал сервировать стол для кофе, чувствуя, что помешал разговору хозяина с гостем.

У Герни разболелась голова, и он тер лоб, пока Паскини разливал кофе. Разговор, прекратившийся с приходом слуги, не возобновлялся. Паскини, откинувшись на спинку стула, курил сигару и выпускал голубые колечки, то и дело тонувшие в облаке дыма. Герни смотрел на высокие венецианские окна, продолжая массировать лоб. Снопы солнечного света, врывавшиеся в комнату, жадно поглощали дым, в котором прыгали и плясали золотистые пылинки. Молчание не было ни тягостным, ни дружеским. И Паскини, и Герни думали каждый о своем.

– Давайте пройдемся, мистер Герни. – Паскини махнул сигарой в сторону окна.

Они вышли на широкий, искрящийся под солнцем газон, кое-где перемежавшийся фигурно подстриженной живой изгородью. За самой дальней из них виднелся бассейн, где у выложенного плиткой барьера прогуливался мальчишка-подросток, сачком вылавливая из воды насекомых и листья. Они обогнули бассейн и вошли в сад. Кустарники, большие каменные вазы с цветами, статуи, украшенные скульптурами миниатюрные водоемы с рыбой, от которой по поверхности шли волны. Герни пристально смотрел на эту трепещущую рыбу.

– Говорят, вы хороший специалист.

– Кто говорит?

Паскини покачал головой, как бы давая понять, что, видимо, кому-то это известно лучше, чем ему самому.

– Мне сказали, что вы всегда добиваетесь успеха.

– Пока – да. – Герни не отрывал взгляда от рыб, то и дело бросавшихся на какую-то крохотную наживку. – Но это не важно. Каждый раз все по-новому. Нельзя вывести среднее арифметическое. Если хотите, чтобы я помог, отправьте меня в Америку. Это возможно?

– Пожалуйста.

Они добрались до той части сада, откуда открывался вид на Рим. С каждым шагом панорама становилась все шире, и в поле зрения попадали все новые районы города. На горизонте в голубой дымке темнели нагромождения куполов и зданий. Паскини жестом попросил Герни остановиться и, глядя на него снизу вверх, поскольку тот был выше, задал тот же самый вопрос, на этот раз рассчитывая получить ответ:

– Что же будет дальше?

– Они скажут, как отправить деньги, а я попрошу подтверждения, что Дэвид жив.

Паскини перебил его:

– Вы полагаете – он жив?

– Не знаю. Но думаю, что да.

– А может быть, он мертв?

– И это может быть.

– Вы так и скажете его матери?

– Скорее всего, нет.

– Лучше не говорите.

Герни пожал плечами:

– Не буду, если только не возникнет необходимость.

– Пожалуйста, постарайтесь этого избежать.

– Обещаю. – Герни повернулся и пошел к дому.

– А что потом?

– Я в самом деле не знаю. Двух одинаковых случаев не бывает. Надо поискать следы. Похитители должны поговорить с матерью Дэвида, передать свои требования – так или иначе они проявят себя. Я попытаюсь подобраться к ним поближе, но незаметно, чтобы не взбудоражить их. А пока я должен их услышать. Всегда есть какие-то следы – каждый смертный их оставляет. Мне нужно их найти.

Они шли мимо бассейна. Парень все еще ловил своим сачком насекомых, ловким движением встряхивая его так, что улов застревал в сетке. Заметив, что Герни за ним наблюдает, он плавно потянул за ручку, вынул сачок из воды, с размаху плюхнул его на поверхность бассейна и быстро ушел. Они направились через газон к машине. Там, облокотившись на капот, их ждали Питер и Джозеф. Паскини окинул свои владения сторонним взглядом, оценивая их стоимость.

– Когда Дэвиду было лет восемь или девять, еще до того, как я расстался с его матерью, и она уехала к себе на родину в Штаты, мы все жили здесь. С тех пор ничего не изменилось: и дом и сад остались прежними. Однажды мы с Дэвидом пошли на охоту. Но не на обычную итальянскую охоту – вы знаете, на каких-нибудь там птичек, – а на настоящую, в английском стиле. Ему было жаль подстреленную дичь, он все время плакал, и в конце концов нам пришлось вернуться домой. После этого я потерял к охоте всякий интерес. Я правильно сказал? «Потерял всякий интерес»? – Он проверял свой английский.

Герни кивнул.

– Ему теперь семнадцать, и он говорит как американец, да он и есть американец.

Когда они приблизились к машине, Джозеф и Питер подтянулись. Джозеф открыл дверцу со стороны водителя и убрал с сиденья пальто с бархатным воротником. Воспользовавшись тем, что Джозеф и Питер пока не могли их услышать, Паскини обратился к Герни:

– Мистер Герни, как вы думаете, они его бьют?

– Это невозможно узнать.

Герни почувствовал, что говорит в тон Паскини, акцентируя отдельные слова и подыгрывая ему в его скрупулезной манере изъясняться по-английски так, чтобы быть лучше понятым. И Герни досадовал на себя, сообразив, что Паскини это заметил.

– Лучше об этом не думать.

Итальянец ничего не ответил, только дружески похлопал Герни по плечу, продолжая идти к машине, в которой теперь сидел только Джозеф, держа руки на руле. Герни все же предпочел сесть сзади. Он сразу опустил стекла, и Паскини наклонился к нему.

– Плата нормальная?

– Нормальная.

– Вы свяжетесь со мной?

– Конечно, – ответил Герни, – как только появится такая возможность.

Паскини закивал в знак согласия, затем отошел от машины и направился к дому. Он вошел внутрь, когда автомобиль тронулся с места.

* * *

В Нью-Йорке он всегда останавливался в одном и том же отеле в центре Манхэттена. Это было неприметное, но чистое здание, украшенное кое-какими антикварными вещицами. Не очень фешенебельный и слишком тесный для общественных сборищ и благотворительных обедов, отель не был чрезмерно дорогим. Герни ждала записка от Кэролайн Ранc. Это была девичья фамилия жены Паскини, которую она носила вот уже восемь лет. В записке был указан номер телефона отеля «Плаза».

Герни подошел к окну и посмотрел на Пятую авеню. Было холодно. Когда он ехал из аэропорта Кеннеди, глядя на стальное небо, вдавливавшее свет в аккуратное геометрическое пространство города, то вновь почувствовал безумный темп Нью-Йорка, представлявшегося ему сгустком чистой энергии. Город был подобен огромной электростанции, чьи гигантские реле и системы работали круглосуточно. Несколько снежных хлопьев пронеслось мимо его окна на четырнадцатом этаже, и начался сильный снегопад. Хлопья, поддерживаемые ветром, танцевали прямо перед его глазами.

Он позвонил в отель «Плаза». Кэролайн сразу подняла трубку. Говорила она слегка задыхаясь. Да, она ждала его звонка и очень хочет его видеть. Нет, они ей больше не звонили и не давали никаких указаний. Не может ли он приехать в «Плазу» прямо сейчас?

Предрождественская распродажа была в самом разгаре. С трудом пробираясь сквозь толпы людей, наталкиваясь на юнцов на роликовых коньках, нищих и Санта-Клаусов на любой вкус, он шел пешком пять кварталов. И на каждом шагу его подстерегали разнообразные предновогодние безумства. На улице снег казался слабее. Магазины ломились от товаров; в «Бонвит Теллер» изысканно одетые манекены надменно созерцали прохожих. В Нью-Йорке можно было купить решительно все.

Кэролайн жила в просторном номере с окнами в парк. Она приняла его так, как это делают секретарши: взяла пальто, бережно повесила в стенной шкаф, провела в гостиную, предложила сесть и что-нибудь выпить. Можно было подумать, что сейчас она скажет: «Я вас ненадолго покину. Будьте добры, подождите здесь». Но после того как, усадив его, она подошла к подносу с напитками и налила себе неразбавленное виски, от ее энергичного вида не осталось и следа. Кэролайн Ранс оказалась худенькой блондинкой; естественная бледность еще больше подчеркивала хрупкость этой женщины с утомленным лицом со следами слез. Сделав глоток, она ставила стакан на стол, и звон льда выдавал легкое дрожание ее рук.

– Мистеру Герни, прошла уже неделя. Неделя! Они велели мне приехать в Нью-Йорк, в этот отель. Они знают, где я. Они сказали, что передадут мне какие-то инструкции, но до сих пор ничего нет. Что это значит?

– Может, ничего не значит.

Герни перешел на деловой тон, ведь он здесь не для того, чтобы успокаивать. Она и впредь должна нести свое бремя. Он не мог позволить себе расслабиться и утешать ее, хотя знал, чего стоило ей ожидание телефонного звонка в этом гостиничном номере в полном одиночестве, когда некому излить свое горе.

– Вы специалист в этих делах. Чезаре говорил мне.

– Да. – Он поднес к губам стакан. – Нам нужно кое-что предпринять. Я должен кое с кем встретиться, вы останетесь здесь и будете ждать. Я буду держать вас в курсе дела. Как только они позвонят, сообщите мне. Вы им сказали, что заплатите требуемую сумму?

– Да, Чезаре обещал.

– Видимо, они продумывают сейчас, каким образом получить деньги, саму технику их передачи. Ведь сумма огромная. Они разрешили вам поговорить с сыном?

Она покачала головой и впилась глазами в Герни, словно хотела найти в нем уверенность в том, что сын ее вернется, будто жаждала от него услышать, что скоро, очень скоро жизнь войдет в свою колею и все будет по-прежнему. А этот номер, вид на парк, да и вообще весь этот кошмар навсегда сотрутся из ее памяти.

– Вы ничего не получали? – спросил Герни. – Ну, какое-нибудь подтверждение, что Дэвид жив?

Лицо ее исказила гримаса, но она не сводила глаз с Герни.

– Они просто велели ждать. И никому об этом не сообщать, ну, скажем, полиции... Иначе... Дэвид... Я больше его не увижу.

– Кто это сказал?

– Мужчина. Не знаю... ничего особенного, американский акцент, думаю даже, нью-йоркский. Обыкновенный. Голос спокойный. Говорил по-деловому, будто обсуждал какой-то повседневный вопрос.

Наконец она отвела взгляд и взяла стакан.

– Сказав все это, он просто положил трубку. Разговора, в сущности, не было.

– Это случилось в Вудстоке?

– Да.

– И вы сразу приехали в Нью-Йорк?

– Я всем сказала, что Чезаре прилетает в Америку, и что для Дэвида представился случай повидаться с отцом. Мистер Герни... – Она замолчала, борясь с напряжением, и потянулась к стакану, но руки тряслись, а пауза затянулась. Слова застряли у нее в горле, она задела стакан, пролив содержимое на пол, но все же успела подхватить его на лету.

Убитая горем, она заплакала, опустилась на колени и принялась собирать с пола кусочки льда, бросая их обратно в стакан. Затем, не поднимаясь с колен и опираясь на руки, стала раскачиваться взад и вперед, подобно ребенку, больному аутизмом. Из глаз ее текли слезы, капая в лужу тающего льда. С губ срывались какие-то бессвязные слова, переходившие в рыдания.

Герни ждал, пока в ней иссякнут гнев и страх. Он не пытался заговорить или как-то помочь ей. Наконец она успокоилась. Нащупав стоявший позади стул, она села, вытирая рукой глаза и нос, несколько раз тяжело вздохнула и пришла в себя. Некоторое время она сидела молча, уставившись на свои колени, потом заговорила:

– Что же теперь будет?

– Я вам сказал. Подождите. Я повидаюсь с нужными людьми. Главное – получить указания.

Он встал, взял из шкафа пальто и пошел к двери. Кэролайн пристально смотрела ему вслед, и на языке у нее вертелся последний вопрос:

– Что они с ним сделают, мистер Герни? Будут его бить?

* * *

Уже стемнело, когда он вышел на улицу. Падал сильный снег, и от него по всему Нью-Йорку было светло. Снежинки исчезали в ядовитых огнях рекламы, а над городом образовался снежный навес, с которого падали оранжевые хлопья, превращаясь на мостовой в грязную жижу.

Вернувшись к себе в отель, Герни выпил и стал было набирать номер, но решил проверить последние цифры по записной книжке.

К телефону подошли лишь после восьмого гудка. Слегка приглушенный голос ответил:

– Да?

Герни улыбнулся этой знакомой ему краткости.

– Привет, Рейчел. Это Саймон Герни.

– А, это ты. Подожди минутку. – Наступила пауза, после которой голос зазвучал громче. – Извини, я ем сандвич с ореховым маслом. Я получила твою странную телеграмму. Ты где? Как всегда, в том маленьком отеле?

– Да.

Снова наступило молчание. Это Рейчел отправила в рот кусок сандвича и спросила:

– Ты по делу или хочешь развлечься?

Он не ответил, и она не стала приставать к нему с расспросами.

– Завтра я уезжаю, – продолжала она, – у меня небольшой отпуск, и я собираюсь на Лонг-Айленд. До Рождества у меня выходные. Что скажешь?

– Предпочитаю Манхэттен.

– Тогда оставайся, а я поеду. Я уже заплатила. У тебя что-то важное?

– Пожалуй. Мне нужно тебя видеть.

– Нужно? Значит, у тебя дело. Ладно, я не обиделась. Но завтра меня уже не будет в Нью-Йорке.

– Я еду с тобой, – сказал Герни.

* * *

Они встретились утром на Центральной автобусной станции. Всю ночь валил снег, и сквозь темные тучи лишь кое-где проглядывало голубое небо. Свет из окон отражался в сугробах, выросших за ночь благодаря усилиям департамента дорожной службы. Пассажиры в автобусе все были в теплых пальто и темных очках. На Рейчел тоже были очки и короткая стеганая куртка стального цвета, делавшая ее неуклюжей. Когда они вошли в автобус, она сняла ее и, скомкав, бросила на полку над головой, потом плюхнулась на сиденье рядом с Герни и взяла его под руку.

Они были знакомы лет шесть; их дружба пережила несколько увлечений и одну несостоявшуюся женитьбу. Их встречи на вечерах в Посольстве Великобритании в Вашингтоне быстро переросли в роман, но оба были уверены, что он недолговечен. По мнению Герни, Рейчел Ирвинг была одной из самых красивых женщин, которых он когда-либо знал. К тому же он понимал, что дружба с ней может оказаться ему полезной: ведь еще тогда, давно, через ее руки проходили почти все секретные документы. С тех пор Герни переменил работу, отошел от дипломатического мира с его интригами, но Рейчел порой все еще была ему полезной, оставаясь при этом такой же привлекательной.

В пути они обменялись новостями, однако Рейчел знала, что лишних вопросов лучше не задавать. Только устроившись в прибрежном домике, выложив косметику, бритвенные принадлежности и развесив одежду, она спросила:

– Что-то случилось?

– Как будто бы да.

Ему захотелось пробежаться по берегу: было время отлива и песок стал твердым. Герни разделся, бросил на кровать старый тренировочный костюм, спортивные ботинки и пару носков фирмы «Найк».

– Пожалуй, я тоже пробегу с тобой милю, – сказала она.

– Давай. – Он с удивлением смотрел, как она достает из сумки теплый спортивный костюм и дорогие кроссовки.

– Саймон, сейчас это модно. Ты разве не знаешь? Он усмехнулся, развязывая узел на шнурках. Затем стал смотреть, как она раздевается. Он понял, что они никуда не пойдут.

Еще до того, как она разделась, Герни представил себе ее фигуру. Она очень напоминала женщин с полотен Модильяни[6]: маленькая, хрупкая, с округлой грудью. Он вспомнил ее узкое тело, на котором проступали ребра, когда она поднимала руки, неширокие изящные бедра с аккуратным темным треугольником посередине. Заметив его взгляд, она подошла к нему, и он обвил рукой ее талию. Затем положил ей на бедра ладони. Она прильнула к нему и улыбнулась, когда он провел языком вокруг ее крошечного пупка. Сев на подушку и обхватив руками его голову, она подтянула ее к своему животу, опуская все ниже и ощущая его язык. Закрыв глаза от наслаждения, она пальцами помогала ему и слегка двигала бедрами. Наконец она позволила Герни овладеть собой.

– Подольше, – сказала она, и он прильнул к ней в поцелуе, проводя языком по ее губам и деснам и оставляя на них солоноватый привкус.

* * *

Герни надел спортивный костюм и пробежал четыре мили на ледяном ветру, а когда вернулся, Рейчел все еще лежала в постели. Она дремала в полутьме, раскинув ноги. Он принял душ и возвратился в комнату, на ходу включив свет, чтобы получше ее разглядеть.

– Хороша. Настоящая шлюха.

Она сощурилась и уронила руку с вытянутым указательным пальцем между ног.

– Я часто думаю, – сказала она мечтательно, – если бы мне гарантировали богатых, молодых, здоровых, атлетически сложенных клиентов, я стала бы потрясающей шлюхой. Увы! В жизни так не бывает. Все имеет свои темные и светлые стороны.

Она повернулась на бок, демонстрируя свои гладкие ягодицы с белой полоской от бикини.

– Я проголодалась.

– Пятнадцать минут пятого, – сказал он, – слишком рано и слишком поздно для всего на свете.

– Эта мысль давно устарела в стране потребителей, дружок. Она скатилась с постели и потянулась.

– На этой свободной земле не существует разумных перерывов в потреблении пищи. Если хочешь есть и можешь за это заплатить, кто-нибудь обязательно приготовит тебе еду в любое время суток.

Он поднял телефонную трубку и вопросительно посмотрел на Рейчел.

– Не надо, – сказала она, махнув рукой, и пошла в ванную. – До обеда как-нибудь дотерплю. Что ни делается, все к лучшему.

Через пять минут она вышла из ванной, но, глядя на нее, можно было подумать, что она провела там целую вечность: мокрые волосы были прилизаны и зачесаны за уши. Она завернулась в большой купальный халат и, оправив полы, села по-турецки на кровать.

– Ну, а теперь о деле. Ты сказал, что это случилось здесь.

– В Нью-Хэмпшире, если это важно.

– Расскажи.

– В прошлый четверг по пути в колледж был похищен юноша. Сын Чезаре Паскини. – Герни сделал паузу, реакция Рейчел была соответствующей. – А мать, – продолжал он, – из Вудстока. Парень жил неподалеку от студенческого городка в доме, где студенты снимают комнаты. За него просят десять миллионов долларов.

– Ничего об этом не слышала.

– Вот и прекрасно. Паскини пригласил меня в Рим, какое-то время довольно неудачно следил за мной и наконец выложил свое дело.

– А мать? – Рейчел порылась в сумке, ища сигареты.

– Сидит в трехсотдолларовом номере отеля «Плаза», ждет звонка и тихо сходит с ума. Они с мужем много лет в разводе, сын живет с ней. Отец для него чужой человек.

– Но готов расколоться на десять миллионов.

– Вот именно.

– А что полиция? – Голос ее прозвучал резко.

– Ты же знаешь: я обычно советую обращаться в полицию.

– Если только...

– Если только по каким-то причинам она не отказывается помочь.

– А разве в этом случае она не могла бы помочь?

– Скажешь тоже. Она задумалась...

– Телефонный звонок... мать ждет указаний, где и когда передать деньги...

– Да.

– А парня похитили... – она запнулась, – восемь-девять дней назад?

Он поднял брови и кивнул.

– Вот так.

– Он убит?

– Нет. – Герни замотал головой. – Не думаю. Слишком все профессионально. Убей они его, не сидели бы спокойно. Начались бы звонки, попытки как можно скорее получить выкуп, ну, в общем, какие-то признаки паники. Во всяком случае, они не молчали бы... Ты, кажется, раньше не курила?

– Нет. – Она грустно посмотрела на сигарету. – Но сейчас жизнь очень напряженная. Ведь чем выше поднимаешься по служебной лестнице, тем тяжелее. А ты сам что обо всем этом думаешь?

– Не знаю.

– Чего же ты от меня хочешь?

– Паскини богат, а чем больше денег, тем больше сложностей. Все как-то очень уж подозрительно: он весь в делах. Наверняка какие-то тайные связи, всевозможные махинации... Мне нужно навести о нем справки. Ваши люди должны располагать информацией о таких влиятельных персонах. Может быть, кто-нибудь в американском посольстве в Риме...

– Конечно, – кивнула она, – это можно узнать... Ты думаешь, здесь политика?

– Да все, что угодно. Возможно, я ошибаюсь и это обыкновенное вымогательство. Но дело почему-то не клеится.

– Ты сомневаешься?

– Да.

– Хорошо, – сказала она. – Я поинтересуюсь. Но для этого мне понадобится час-другой. Надо кое-кому позвонить. В общем-то ничего сложного нет. Но мы рискуем возбудить любопытство. Начнутся вопросы.

– Я знаю.

– Когда ты собираешься обратно в Нью-Йорк?

– Завтра днем.

– Хорошо, в понедельник вечером позвоню тебе. – Она докурила сигарету и осторожно держала окурок, стараясь сдержать на кончике пепел. – Здесь есть гимнастический зал, за ним – парная и подводный массаж. Я туда собираюсь. – Она выбросила окурок в мусорную корзинку. – Потом хочу выпить и пообедать.

Вдруг она сказала с улыбкой:

– Возможно, тебя это мало волнует, но я рада нашей встрече, хотя приехал ты не ради меня.

Они рано пообедали в одном из скромных ресторанов отеля. Оба были в спортивной одежде, как и большинство посетителей. Так здесь принято – на этом, с позволения сказать, курорте минеральных вод, где предлагают недельную программу похудения женщин с избыточным весом. Эти женщины, с грушевидными фигурами, мелькали повсюду: одетые в гимнастические трико, валялись по полу в спортивных залах, переносили свои животы от одного спортивного снаряда к другому, задыхаясь и краснея от усилий, но светясь доблестью. А за ужином те же самые люди яростно, словно кочегар в топку, забрасывали в рот свои макароны, видимо полагая, что игры в похудение днем разрешают им по вечерам предаваться гастрономическим излишествам.

Герни и Рейчел вернулись к себе в номер и пошарили в холодильнике в поисках бренди, потом, несмотря на холод, вышли на крошечное крыльцо, отделявшее их от соседей и глядевшее прямо на океан. До этого они сидели в баре за столиком у окна и смотрели, как заходит солнце. На горизонте горела кроваво-красная полоска, казавшаяся краем моря. Облака, похожие на страусиные перья, были окрашены в тот же цвет, розовато-лиловый тон неба переходил в чистый аквамарин, хрупкий и распадающийся на самые необыкновенные оттенки.

– Здесь до банальности красиво, правда? – заметила Рейчел. Она стояла, облокотившись на перила, и смотрела на мерцающую лунную дорожку на воде.

– Хочется чего-то необычного, – задумчиво произнесла она, – какого-нибудь маленького открытия, которое приплывет к нам на гребне волн, внезапного озарения или познания мистической связи между человеком, музыкой офер и счетом из универмага «Блуминдейл».

Герни не отвечал. Он подошел к ней сзади, опустил ее бикини и легонько провел пальцами между ее ног. Она захихикала и, зашаркав ногами, раздвинула их. Он взял ее за бедра и скользнул в ее плоть, глядя поверх ее спины на пустоту океана и лунный след на его поверхности. Движения его были медленными, ленивыми, почти рассеянными, словно он раскачивал на качелях ребенка. Она то бормотала что-то бессвязное, то мяукала от удовольствия. Постепенно дыхание ее участилось, и она, делая ягодицами легкие круговые движения, стала подталкивать его в бедра. Потом еще ниже опустила бикини и прильнула к перилам, почти распластавшись на них.

Она стонала, лепетала что-то, но шум океана заглушал ее голос. Он видел, как в главном здании отеля зажегся свет и за шторами замелькали тени. Все время шумевший генератор вдруг затих.

* * *

Мальчик ощутил темноту, потом свет, затем снова темноту. Свет был белым и ярким, почти слепящим. Все предметы мальчик воспринимал так, словно смотрел через фотообъектив «рыбий глаз» на залитое солнцем озеро.

Он знал, что лежит. И хотя не чувствовал холода, его укрыли одеялом. Возможно, он что-то говорил, но смысла слов уловить не мог.

Путешествие было коротким. Осталось ощущение, что его все время тормошили и подбрасывали. Был какой-то дом, он то возникал в памяти, то исчезал, как маленькие мифы детства. Тела своего он не чувствовал – руки и ноги были такими чужими, что о них даже не стоило думать, а голова – как воздушный шар, наполненный гелием и раскачивавшийся на веревочке от малейшего дуновения.

По лбу, казалось, ни на минуту не стихая барабанил какой-то вибрирующий звук. В нескольких футах от него смеялся, выглядывая в окно, человек. Потом, на секунду задумавшись, он взял сигарету. В комнате был еще один человек. Он чиркнул спичкой и с шумом выпустил дым. Они что-то говорили о нем, задавали ему какие-то вопросы. Но в ответ мальчик лишь отрицательно качал головой. У него отключилось сознание. Единственное, что он способен был воспринимать, – это звуки. Ему вдруг послышалась музыка, и один аккорд, заглушавший все остальные, застрял в голове. Но вскоре он перестал различать и звуки. Они словно опутали его: возможно, он уснул.

Глава 5

Снег исчез почти бесследно. На улицы высыпали торговки наркотиками, смешавшись с толпой последних покупателей, нагруженных всякими дорогими пустяками, необходимыми лишь в рождественскую ночь. Герни давно понял, что Нью-Йорк воссоздает себя только днем. Каждое утро его жители вспоминали свои роли и авторские ремарки. Некоторые из них, отчаянные импровизаторы, предвкушали успех своего представления.

Когда он брал ключи у портье, тот передал ему записку, лежавшую вот уже полчаса, и он сразу же пошел в отель «Плаза». Кэролайн в номере не оказалось, и он остался ждать ее в холле. Он знал, что еще ничего не потеряно – по крайней мере она была жива-здорова. Через десять минут Кэролайн появилась, волоча по полу свою огромную сумку и озираясь по сторонам. При виде Герни с лица ее исчезло выражение гнева и возмущения, какое бывает у человека, обнаружившего измену, а заодно и преступника. Она прошла мимо него к лифтам.

Герни последовал за ней и встал у нее за спиной, пока она смотрела, как на табло загораются номера этажей. Ее густые светлые волосы лежали на воротнике норкового манто и рассыпались по плечам, стоило ей повернуть голову, чтобы удостовериться, что он здесь. Они молча ехали в лифте, и попутчики их то и дело менялись от этажа к этажу. Герни шел за ней по коридору, потом терпеливо ждал, пока она возилась с сумкой и ключами, и наконец вошел в комнату. Кэролайн поставила сумку на стол у окна, положила на нее руки, словно хотела прикрыть покупки, и так и осталась там стоять.

– Я звонила на Лонг-Айленд, мне сказали, что вы выехали. – Она была взволнованна, но не сердита, однако решила разыграть гнев.

– Когда вы звонили, я был в пути, – ответил он. – Мне необходимо было туда съездить. Извините.

Голова ее опустилась, руки беспомощно повисли вдоль туловища. Сумка накренилась набок, и из нее вывалилось несколько свертков.

– Видите ли...

Она отодвинула свертки, освобождая место для целой кипы каких-то кульков и разноцветных пакетов. Затем, перевернув сумку вверх дном, вывалила из нее все содержимое.

– Видите ли, я была у вас в отеле, там сказали, что вы только что ушли. Я знала, что вы едете сюда, на Пятую авеню. Я...

Кэролайн как-то растерянно указала рукой на покупки. Потом робко, как-то по-детски сбросила шубу, которую Герни взял у нее, попросила налить ей виски. Она боялась заговорить о том, ради чего Герни вошел в ее жизнь. Надо потянуть еще минуту-другую, по крайней мере выпить немного.

Взяв у Герни стакан с виски, она, прежде чем сделать глоток, сказала:

– Часа полтора назад один из них позвонил. Сказал, что позвонит позднее – может быть, ночью или утром, в общем, скоро. Спросил о вас и был очень раздражен.

– Это все?

– Да, все.

– Никаких указаний, никаких угроз?

– Разговор продолжался всего... двадцать-тридцать секунд.

– Что именно он спросил обо мне?

Кэролайн прижала стакан к щеке, будто хотела ее остудить. Герни заметил, что выглядит она еще хуже: этот новый контакт с похитителями тяжело дался ей.

– Он спросил: «Кто такой этот Герни? Что он здесь делает?» Что-то в этом роде.

– А вы что ответили?

Кэролайн прикусила губу. Телефонный звонок так много для нее значил, что от волнения она упустила из сказанного больше половины. Но надежды ее не сбылись – не было ни обещаний, ни обсуждения цены, никаких указаний. Целыми днями она металась по своему номеру, двигаясь в сложном рисунке, похожем на пентаграмму, между теми точками в комнатах, где стояли телефонные аппараты. Телефон постоянно был в поле зрения. Звонки портье, горничной и даже Чезаре вызывали у нее головокружение.

Она ждала только один звонок. Она так его желала, что, когда, наконец, это случилось, силы почти оставили ее, а сам разговор привел ее в еще большее отчаяние. Он был беспощадно кратким и ничего не решил. Ее чувства, до крайности обостренные, заслонили все остальное.

– Сейчас вспомню. Кажется, я сказала ему: «Это мой друг». Да, как будто бы так. Тогда он ответил: «Берегитесь» – и назвал меня по фамилии мужа. «Берегитесь, ложь дорого вам обойдется». И положил трубку. Кажется, это все.

Кэролайн в сомнении покачала головой и отвернулась к окну, пытаясь подавить слезы.

– Ну что ж, подождем, – сказал Герни. – Я останусь здесь вместе с вами.

Она кивнула и улыбнулась, обрадованная его решением.

– Извините, хотите выпить?

Он попросил виски с содовой. Кэролайн метнулась к подносу, принесла ему стакан, после чего снова занялась своими покупками, тщательно укладывая их в сумку. Ее лихорадочные движения выдавали сильное напряжение. Наконец она все упаковала и отнесла сумку в спальню. Потом вернулась, взяла стакан с виски, включила телевизор и села на диван, но не рядом с Герни, а на противоположном конце.

Сидя в разных углах, они смотрели какое-то рождественское шоу. Пять женщин и один мужчина, видимо «звезда», такими приторными голосами распевали рождественские гимны, что они звучали почти кощунственно. В красных мини-платьях с капюшонами, отороченными мехом, длинноногие женщины улыбались и пританцовывали, стоя за спиной солиста, проникновенно исполнявшего «Ночь молчит...», словно это была какая-то народная баллада. Воздев руки к небесам и закатив глаза, он выводил свои бархатные трели. Белая крахмальная манишка резко контрастировала со смуглой кожей его лица, казалось насквозь пропитанной загаром.

Герни заметил, что Кэролайн хотела создать в своем номере домашний уют, но эти попытки ничего, кроме грусти, в ней не вызывали. Сбросив туфли и поджав под себя ноги, она бросила острый взгляд на Герни. На протяжении часа, пока они сидели у телевизора, она то и дело принималась тихонько плакать, опустив голову и прикрыв лицо рукой.

Когда Герни звонил ей, чтобы сообщить о своем прилете в Америку, он попросил приготовить для него фотографии Дэвида. Они и сейчас были при ней, но расставаться с ними ей не хотелось, они были для нее своего рода талисманом, и она всегда носила их при себе. И сейчас, достав их из сумки вместе с пачкой сигарет, Кэролайн просматривала их, но говорить о сыне все еще не была готова, хотя у Герни не было необходимости расспрашивать о нем.

Ранним рождественским утром, примерно в семь тридцать, раздался звонок.

Герни велел Кэролайн, находившейся в спальне, снять трубку, и она, как и договорились, подняла ее после третьего звонка. Он слушал разговор из гостиной.

Когда она ответила, мужской голос после паузы сказал:

– У нас мало времени, так что постарайтесь не перебивать меня. Я звоню, чтобы сообщить о Дэвиде. С ним все в порядке.

Кэролайн стала что-то лепетать, но мужчина ее оборвал:

– Слушайте внимательно. В Штатах его больше нет, мы его перевезли.

– Что вы хотите этим сказать... нет в Штатах? Что вы имеете в виду?

На этот раз у него хватило терпения ее выслушать. В ее словах звучала паника, сдерживаемая лишь необходимостью знать все подробности.

– Так безопаснее для всех, и для Дэвида тоже.

– С ним все в порядке? – Голос ее стал пронзительным, а под конец она уже визжала.

– Да, – ответил мужчина. – У нас нет времени. Мы хотим знать о Герни.

Кэролайн ответила так, как велел ей Герни.

– Он мой друг, я же вам говорила. Это правда. Он мне помогает. Одна я не справлюсь. Просто не могу, – произнесла она сквозь рыдания.

Несколько секунд на другом конце провода молчали, но не из жалости к ней, – видимо, обдумывали ее слова.

– О'кей, – последовал ответ.

Но она не слушала его и продолжала говорить, потом наступило неловкое молчание – слегка комичное, когда сначала вместе говорят, а потом также дружно вместе умолкают.

– Алло? Вы слушаете? – Она была напугана тишиной, решив, что на него подействовали слова о Герни и что он сейчас повесит трубку. – Вы слушаете? – спросила она. – О Боже! О Господи!

Мужчина наконец ответил:

– О'кей, вы хотите, чтобы он был вашим представителем, не так ли? Она ответила утвердительно.

– О'кей, если он нас не подслушивает, передайте ему, что мы позвоним и скажем, что ему делать. Мы знаем, что в полицию вы пока не сообщали и вообще никому ничего не говорили. Пусть Герни тоже молчит. Мы не хотим неприятностей. С Дэвидом все в порядке, но мы не любим осложнений, понимаете?

Она закивала головой, словно он мог ее видеть. Впрочем, в ее ответе он не нуждался.

– Теперь по поводу денег и их передачи. Мы позвоним сегодня или завтра. Потом отправим к вам Дэвида, договорились?

Она ответила, что согласна. То ли не услышав ее, то ли желая более веского подтверждения, он, повысив голос, повторил вопрос:

– Договорились, миссис Паскини?

– Да, – тихо сказала она, – пожалуйста. – И села, не отнимая трубки от уха и слушая гудки, пока не подошел Герни и не положил трубку на рычаг.

Он подумал, что слово «представитель» слишком официально и несколько странно. Неудивительно, что они о нем знают, вот только откуда им известно его имя? Сквозь промежуток в задернутых шторах спальни он посмотрел на улицу. На Пятой авеню машин почти не было: такси огибали парк, куда через каждые полминуты вбегали люди в спортивных костюмах, двое нищих застолбили свои места у подъездов к отелю. В общем, ничего необычного он не заметил. Несколько праздношатающихся, ребятишки, вечно куда-то спешащие ньюйоркцы. Он еще немного понаблюдал за улицей, но не заметил ничего подозрительного.

Во время телефонного разговора Кэролайн отбросила простыни и села на край кровати. И так до сих пор и сидела, не меняя позы. Поэтому Герни, хоть и перестал смотреть на улицу, все еще стоял к ней спиной. Она спросила, что он думает о звонке.

– Кажется, они намерены как-то продвинуть дело. – Он не был в этом уверен, но именно такого ответа она от него ждала. – Думаю, они позвонят сегодня, а не завтра.

– По-моему, они успокоились, когда я им сказала о вас.

– Как будто бы да.

– Надо позвонить Чезаре.

– Пожалуй, – ответил он, – позвоните. Скажите, что я свяжусь с ним, как только узнаю, как передать деньги.

– Почему Дэвида увезли? – Это обстоятельство ее волновало больше всего.

– Каждый похититель действует по-своему, – ответил он. – Общего правила для всех нет. Иногда это происходит стихийно, в зависимости от обстоятельств. Впрочем, переезд, я полагаю, был запланирован, они готовили его заранее.

– Могут возникнуть осложнения? – спросила Кэролайн. – Я хочу сказать: это опасно для Дэвида?

Он пожал плечами:

– Да нет, не думаю. Почему?

На сей раз он сказал правду, хотя многому, о чем говорил ей, сам не верил. Странно, что похитители тянут время и пока ничего не сказали о выкупе. Возможно, они уже убили парня. Но зачем? Ведь от них потребуют доказательств, что он жив. Мужчина, звонивший по телефону, говорил спокойно. Чувствовалось, что он не глуп и уверен в себе.

Герни не мог понять, что все это значило и как следует ему действовать. У него было такое ощущение, как у альпиниста, который, взбираясь на знакомую скалу, вдруг обнаруживал на месте уступов гладкую поверхность. «Зачем они увезли парня из Америки? – недоумевал Герни. – Как им это удалось?»

– Я приму душ, – сказала Кэролайн. Это значило, что на какое-то время она отойдет от телефона.

– Хорошо.

Он все еще стоял у окна. Неожиданно зазвонил телефон, и женщина выскочила из ванной, закутанная в полотенце. Но это была Рейчел. В отеле Герни по его просьбе ей дали этот номер телефона.

– Привет, Саймон, счастливого Рождества! – весело сказала она. – Я подумала, что, может быть, тебе захочется со мной поболтать.

Герни взглянул на Кэролайн и покачал головой.

– Спасибо, Рейчел, – он нарочно произнес ее имя, чтобы Кэролайн поняла. – Что-нибудь есть для меня?

– Кое-кому я тут звонила, но сейчас трудно что-нибудь сделать. Рождество, все разъехались. К тому же не каждому позвонишь, из-за излишнего любопытства, а объяснять все подробно не стоит. Можешь дать мне еще два дня?

Он сказал, что да, может, и добавил, что позвонит сам, после чего поинтересовался, как долго еще она пробудет на Лонг-Айленде.

– Какое-то время еще побуду. А где будешь ты? Что-нибудь случилось?

Он сказал, что мальчика вывезли из страны.

– Господи, – взволнованно произнесла Рейчел, – зачем им это понадобилось?

– Даю тебе два дня. Не больше, – ответил Герни.

– Да, конечно. Но должна сказать, Саймон, пока все выглядит вполне невинно. По крайней мере, то, что касается тайн Паскини. Он действительно сказочно богат, даже с точки зрения такого алчного человека, как я. Но грехов за ним никаких не водится. Так, по крайней мере, мне сказали те, с кем я говорила по телефону. Как ни старались его конкуренты хоть что-то выискать, сколько ни копались в его делах – ничего не нашли. Он собирает картины, но платит за них. Почему бы и нет? Он даже в состоянии купить половину Музея современного искусства. Один из парней, с которыми я разговаривала, был наблюдателем на Международной конференции по торговле и там познакомился с Паскини. Он рассказал, что тот любит секс, но не изощренный. – Она рассмеялась. – Возле него постоянно крутится пара каких-нибудь прихлебателей, которым он покровительствует и дает поручения. Ты, вероятно, знаешь, что он сделал себе состояние на рыбе?

– Да, знаю.

Рейчел опять рассмеялась.

– Ну кому какое дело? Когда-то я знала человека, который сделал миллион на карточках соболезнования хозяевам издохших животных. Паскини не чуждо милосердие и все прочее, он занимается благотворительностью. Год или два назад подарил детям-калекам дом на юге Италии. Он не затворник, но и не слишком общителен. Пожалуй, это все, что мне удалось выудить.

– Никаких семейных связей? – спросил Герни.

– Не успела узнать, иначе не забыла бы тебе об этом сказать.

– Да, разумеется, извини за дурацкий вопрос. Постарайся позвонить этим людям как можно скорее.

– Хорошо, как можно скорее, – сказала она тоном, каким разговаривают с ребенком, обещая ему, что придет Санта-Клаус. – Позвони дня через два. Ну, а у тебя как дела?

– Одолевают сомнения.

Рейчел помолчала, сбитая с толку его кратким ответом, потом спросила:

– А его мать здесь?

– Вот именно.

– Держится?

Он не ответил.

– Господи, в каком кошмаре она, должно быть, живет! – воскликнула Рейчел и, помолчав, добавила: – Саймон, через два дня, сделаю все, что смогу. Но хорошо бы нам снова встретиться прежде... чем ты уедешь.

– Да, – сказал он. – Не знаю только, получится ли.

– Послушай, если будешь звонить, лучше в полдень. По утрам я хожу на спортивные прогулки по берегу. Представляешь?

– Представляю, – улыбнулся он. – Всего хорошего, Рейчел.

Он положил трубку и повернулся к Кэролайн, все еще стоявшей в дверях ванной. Она имела привычку спать голой, и, когда Герни впервые вошел в ее комнату, чтобы положить на рычаг телефонную трубку, она также была без одежды. Но сейчас, не появись она обернутой в полотенце, никто из них не заметил бы этого.

* * *

Кэролайн ждала, а вместе с ней и Герни. Это было занятие не из легких. Как большинство целеустремленных или же загнанных в угол людей, Герни не находил себе места в ожидании каких-либо событий. Его раздражали любые разговоры, общение с кем бы то ни было, любые дела. Он предпочитал одиночество и спячку, не требовавших никакой активности.

Он знал, что из следующего телефонного разговора станет ясно, заинтересованы ли похитители в выкупе и жив ли Дэвид. Нет причин тянуть с этим делом; с каждым днем растет вероятность того, что механизм сделки перегреется и взорвется. Он должен знать, кто похитил Дэвида, кем бы ни оказались похитители. Кроме того, Герни не мог уже отказаться от этого дела: ведь была еще Кэролайн Ранс со своими тревогами и волнениями, от которых не отмахнешься. Нельзя лишать ее последней надежды. Кто-то должен был рядом с ней находиться, поэтому они заказывали в номер еду, к которой не притрагивались, пытались смотреть телевизор... Даже принимая душ, он поддерживал с ней разговор через закрытую дверь. Она стала меньше пить. На улицу они не выходили, только передвигались из комнаты в комнату, пока горничная делала уборку. А главное, они постоянно обсуждали случившееся и то, что еще может произойти.

* * *

Когда Герни позвонил Паскини, Кэролайн вертелась около него. Разговаривать с бывшим мужем она не хотела, и Герни постарался быть кратким. Он рассказал Паскини, как развиваются события, и обещал позвонить, как только все прояснится с деньгами.

Прежде чем повесить трубку, Паскини сказал:

– Мне не нравится, что они знают о вас.

– Я и сам от этого не в восторге, – ответил Герни.

– Как это случилось?

«Странный вопрос», – подумал Герни и ответил:

– Не знаю. Хотелось бы выяснить. Раз они сами выбрали отель для вашей жены, значит, имеют возможность за ним наблюдать. – Он знал, что не следует произносить слово «жена», но другого не смог подобрать и продолжал: – Да, мне это очень не нравится, как и вам. Впрочем, ничего страшного нет. Они сказали, что переговоры будут вести со мной, так что моя маскировка – это отсутствие маскировки.

– Не потребуют ли они, чтобы вы поехали к Дэвиду?

– Не знаю, – раздраженно ответил Герни, – но не исключаю такого варианта.

– Конечно, конечно. – Паскини не сразу положил трубку.

«Уж не хочет ли он поговорить с Кэролайн?» – подумал Герни. Он подождал немного, сказал:

– До свидания, синьор Паскини, – и нажал на рычаг.

Кэролайн набросилась на него:

– Почему он не приехал?

Герни понял, что ей просто хотелось излить на кого-то свое горе.

– В этом нет никакой надобности. Дэвида увезли, по крайней мере, так они говорят. А может, он в Италии?

Эта перспектива, видимо, испугала Кэролайн, и она пристально посмотрела на Герни. В то же время ей было обидно, что он не осуждает Паскини и не поддерживает ее.

– Если, конечно, – продолжал Герни, – вы не хотите, чтобы Паскини приехал сюда ради вас.

– Не-ет! – произнесла она, растягивая слово и пристально глядя на Герни, оскорбленная подобным предположением. Потом взяла сигарету, зажгла и, покачав головой, повторила «нет», теперь уже резко.

Поскольку ответ Герни спровоцировал, он приготовился услышать подробности, но она успокоилась, чему он был несказанно рад. Она принялась ходить по комнате, то и дело присаживаясь на стул или диван, постояла у окна. Время от времени она открывала бутылку и наливала себе виски. Наконец Кэролайн улеглась спать, в это время над городом стал подниматься туман. Спала она долго, пока где-то в половине одиннадцатого ее не разбудил телефон.

Прежде чем поднять трубку, Герни дал ей время подойти к другому аппарату.

– Вы Герни? – спросил мужской голос.

– Да.

«Человек деловой, – решил Герни, – твердый и практичный».

– Буду краток, о'кей? Дэвид Паскини в Британии. С ним все в порядке, но он тоскует по дому. Вам надо поехать в Лондон, хотя Дэвид в другом месте. Поняли?

– Понял.

– Устройтесь в отеле «Коннот». Если у вас нет денег, пусть за номер заплатит Паскини. Зарегистрируйтесь под своим именем и ждите звонка. Мы хотим совершить сделку без неприятностей и как можно скорее. Уверен, вы хотите того же. Не стоит повторять, чтобы вы держали язык за зубами.

– Само собой разумеется.

– Ведь вы, Герни, кажется, только друг?

– Да.

– Впрочем, нас не волнует, кто вы такой, главное, чтобы вы не наследили и не запутали дело. Помните: в ваших руках жизнь мальчишки.

– Не беспокойтесь.

– Поезжайте в Лондон и ждите в «Конноте» нашего звонка.

– Нет, – отрезал Герни.

Воцарилось молчание, потом тот же голос спросил:

– Вы сказали «нет»?

– Мне нужны доказательства, что Дэвид жив.

– Не лепите мне дерьмо, он жив.

Прежде чем ответить, Герни медленно сосчитал до пяти. Ничто не говорило о том, что дела пойдут так, как ему хотелось бы. Он подумал о Кэролайн, которая сидела в спальне, прижав трубку к уху, и молил Бога, чтобы она молчала.

– Вы можете говорить что угодно, мне нужны доказательства.

– Какого черта вам надо, Герни?

– Представьте мне доказательства хоть какие-нибудь, не надо только отрезать от парня кусочки. Уверен, вы знаете, как это делается. А не хотите, значит, ясно, что Дэвид убит, и я немедленно предам дело огласке. Поставлю в известность полицию, газеты, в общем, всех. – Он замолчал.

Наконец на другом конце провода сказали:

– Я вам представлю их в Лондоне.

– Хорошо, – ответил Герни, – договорились. – Он положил трубку.

Из спальни появилась побледневшая Кэролайн. Дрожащей рукой она проводила по волосам.

«Совсем плоха, – подумал Герни. – Выдержит ли она предстоящие испытания?»

– Вы играли с огнем.

В ней боролись страх и гнев, и гнев победил. Она подошла к Герни и стала колотить его в плечо кулаком.

– Ведь они шантажировали вас!

Он схватил ее руку, с силой сжал и сказал, делая ударение на каждом слове:

– Это не шантаж, просто торговля. Они дали понять, что Дэвид скорее всего жив.

Герни выпустил руку Кэролайн, и она чуть не упала, словно была невесомой.

– Вы... вы в этом сомневались?

– Временами – да.

Она села, тихо охнула, а потом спросила:

– Скорее всего жив?

Он не ответил и стал собирать свои вещи, разбросанные по комнате, их было немного. Потом сказал:

– Вам надо ехать в Новую Англию. Всем говорите, что Дэвид отправился с отцом на каникулы.

Она взглянула на него.

– А мне нельзя поехать с вами? – спросила она, заранее зная ответ. Герни взял было свое пальто с вешалки, но снова повесил его.

– Если хотите, останусь с вами до своего самолета.

Она молча кивнула.

– Или до вашего... До завтрашнего утра.

Ему совсем не хотелось этого. Он налил виски, и Кэролайн, обеими руками держа стакан, словно тарелку с супом, потягивала его. Герни по телефону заказал билеты.

С самолетом Кэролайн все было в порядке, а на свой рейс Герни с большим трудом удалось взять билет первого класса. Он должен был вылететь в семь вечера на следующий день на самолете британской компании, а Кэролайн – еще до полудня, из аэропорта Ла-Гуардиа. После второго стакана она принялась «репетировать» свой отъезд, входя в роль. Он одобрил ее план и обещал по мере возможности сообщать о дальнейших событиях. Но в то время, как она что-то лепетала, вдруг понял, что действовал неправильно.

Он вдруг осознал всю нелепость ситуации и уязвимость плана Кэролайн, не имевшего ничего общего с делами по выкупу заложников. Его самой большой ошибкой было пребывание с Кэролайн в одном номере. Особенно нелепыми были последние два дня. Об этом говорила сама ситуация – эта женщина, гостиничный номер, жалкий вид ее болтавшихся грудей, когда он забирал у нее телефонную трубку, ее маниакальная страсть к покупкам, обеды в номере, избитый рисунок ситцевой обивки. Он попытался найти во всем этом хоть каплю здравого смысла, но не смог: остались только эмоции.

Это ощущение не покидало его и утром. Кэролайн каждые два часа просыпалась, зажигала свет, ворочалась в постели, чиркала спичкой или шла в ванную. А однажды даже включила в своей комнате на десять-пятнадцать минут телевизор, правда приглушив звук до минимума. Направляясь из своей комнаты к холодильнику за минеральной водой, она наткнулась на его диван, задела стулья и пробормотала: «Извините, извините».

Он подождал, пока она получила свои вещи из камеры хранения гостиницы, и подозвал такси. Прежде чем она села в машину, Герни дал ей клочок бумаги с номером телефона и комнаты в «Конноте», которую он накануне забронировал. А она отдала ему фотографии сына. Герни и Кэролайн сейчас можно было принять за любовников, которые завели роман во время морского путешествия и, прежде чем расстаться, обмениваются адресами.

Герни смотрел, как такси повернуло на Пятую авеню. Оно еще не исчезло из виду, когда появился коридорный, неся сумку Кэролайн с подарками. Он растерянно посмотрел по сторонам, не зная, что делать: то ли кричать, то ли махать руками вдогонку. Он поднял было руку, но тут же опустил ее и с шумом вздохнул, поняв, что опоздал. Направившись к двери, он увидел Герни. Глаза их встретились. Что-то промелькнуло во взгляде коридорного. Он вопросительно посмотрел на Герни и показал сумку, но Герни, даже не взглянув на нее, ушел.

* * *

Он упаковал вещи, заплатил за номер и позвонил Рейчел.

– Ты где? – спросила она.

– Уезжаю. Сегодня улетаю из Нью-Йорка.

– Улетаешь?

– В Лондон.

– Мальчишку туда увезли?

– Говорят, в Великобританию. Мне велено отправляться в Лондон.

– Желаю удачи, Саймон.

– Спасибо. – Он облокотился о кровать. – Есть что-нибудь новое?

– Мне удалось связаться еще с одним человеком, на этот раз в Италии. Он был любопытен, но все-таки...

– Ну тут уж ничего не поделаешь, – успокоил ее Герни.

– В общем, интересно... Похоже, синьор Паскини не так уж безгрешен. Но придраться не к чему, ты понимаешь. И все же кое-какие наметки имеются. Кажется, он торгует не только рыбой. Очевидно, он – одиночка, никаких связей с Коза Нострой. Так, немного, по-дилетантски. Сам Паскини дела не ведет: он только вкладывает деньги в разные предприятия и получает хорошие барыши.

Герни слушал молча.

– На первый взгляд ничего особенного. Один из его парней – владелец публичных домов. Возможно, Паскини об этом не знает. Ведь некоторые считают, что содержать проституток – неотъемлемое право итальянских мужчин. Продажа рыбы время от времени перемежается с поставками какого-то первосортного зелья, наемных рабочих для этого не используют. Наркотики распространяются только через один притон за границей, там тоже есть несколько шлюх, но главным образом его владельцы занимаются сбытом и перепродажей.

– Кто у них покупает? – спросил Герни.

– Вероятно, дельцы, впрочем, я не уверена. Парень, с которым я говорила, ничего не сказал мне об этом. Не думаю, что большая часть их идет в уличную торговлю.

– А где продают?

– В Лондоне. – Она умолкла на секунду и продолжала: – У меня даже есть адрес. Это была просто удача – кто-то в Риме его нашел. Им все равно. Честно говоря, им вообще нет до этого никакого дела. У Паскини очень хорошая крыша, и он слишком важная персона, чтобы как-то его затронуть, если даже он в чем-то замешан. Узнай я, что сам папа римский имеет отношение к делам подобного рода, я и то не удивилась бы. Только помни, Саймон, я ничего тебе не говорила и, если спросят, все буду отрицать.

– Разумеется, – ответил он.

Рейчел дала ему адрес на Чейни-Уок в Лондоне.

* * *

Почти все время его стерегли двое, а третий постоянно куда-то исчезал. Они носили строгие темные костюмы и галстуки и были аккуратно подстрижены. Несмотря на разное телосложение, Дэвид не мог различить их со спины и прозвал Томом, Диком и Гарри.

Гарри был на посылках. Он то и дело куда-то уходил и появлялся с едой, напитками и одеждой. Один раз он даже принес галоши и электрический фонарь. По наклейкам и оберточной бумаге легко было догадаться, что он делал покупки в каком-то городе. Интересно, как далеко находится этот город. Дэвид знал, что у них есть машина и что стоит она в гараже с противоположной стороны дома. Но окна обеих комнат, где держали Дэвида, выходили на лужайку, переходившую на востоке в поросший березами холм, так что его осведомленность о машине и гараже оказалась для него совершенно бесполезной. Гарри был высоким, темноволосым, каждый вечер, когда готовил ужин, курил сигару, о чем Дэвид догадывался по запаху.

Том, коренастый блондин, с нервными манерами, говорил скороговоркой, часто делая паузы в поисках нужного слова и вытягивая при этом свою холеную руку ладонью вверх – словно просил: «Не подсказывайте, я сейчас сам скажу».

Так же, как Гарри и Дик, Том редко разговаривал с Дэвидом, хотя они спали в одной комнате. Это случалось, лишь когда им нужно было дать ему какие-нибудь указания. Том не переставая курил и маленькими глотками пил виски «Бурбон», прижимая стакан к губам и смешно оттопыривая мизинец. Иногда все трое рассказывали анекдоты. После каждой фразы Том принимался раскатисто хохотать, как бы призывая остальных присоединиться к нему.

Из троих только Дик ходил в дальнюю комнату звонить – как правило, два раза в день, а порой и чаще. Он, как и Том, был светловолосым, но более хрупким и намного выше Гарри. Как и Том, он курил, но реже. В его речи проскальзывал южный акцент. Это он, до того как они поехали в аэропорт, сделал Дэвиду укол в руку, прижав тампон, прежде чем вытащить иглу. Дэвид был совершенно уверен, что Дик и Гарри считают Тома придурковатым.

Все трое всегда были тщательно выбриты. У Дика виднелся V-об-разный шрам, начинавшийся на переносице и доходивший до самых бровей, но для Дэвида это не имело никакого значения, и он, как только его привезли в какой-то дом, просто забыл об этом.

Он тяжело перенес наркотик: до сих пор его мучили кошмары. Не покидала тревога и охватывал ужас при мысли о том, что он может погрузиться в мир демонов и адского огня – самый страшный на свете мир. Дэвид знал, что не похож на других и что из-за особенностей своей психики вынужден всю жизнь ходить по лезвию бритвы. Его сознание могло выйти из-под контроля, и порой ему казалось, что это скоро случится.

Он не был уверен, что у него дар, скорее талант. Но некоторые отождествляли эти слова. Видения у Дэвида были ослепительно яркими, казались пустынными и в то же время полными шума и человеческих теней, каких-то полулюдей и пернатых, как будто знакомых ему. Комната наполнялась голосами, людей, криками животных, топотом множества ног. Справиться с этим было трудно, но, если даже это ему удавалось, он чувствовал себя испуганным и совершенно разбитым. Дэвид не знал, что собираются сделать с ним эти люди, но не надеялся на спасение: их ложь и нерешительность могли привести к печальному концу.

Единственной его защитой был сон. Сначала это их не волновало, но потом, когда он стал слишком много спать, они решили, что паренек нездоров. Тома это страшно раздражало, он чувствовал себя какой-то дурацкой нянькой, да и вообще вся ситуация действовала ему на нервы, словно Дэвид ускользал от них или тайно пользовался какой-то привилегией. Они докладывали об этом, но им в довольно резкой форме было приказано заниматься своим делом. Если парень много спит – это только к лучшему.

И все-таки Том беспокоился.

– Какое-то глухое место, – сказал он. – Здесь много... – он поискал слово, – подозрительного. Парень почти все время в забытьи. Кто же этот чертов Герни?

– Они выясняют, – ответил Дик, не поворачиваясь. Он сидел за обеденным столом и чистил свой кольт 38-го калибра.

– Он профессионал? – поинтересовался Том.

– Выясняют.

* * *

Дэвид не слышал их разговора, он спал. Его кровать поставили так, чтобы она была видна через открытую дверь. Единственное окно в спальне было завинчено болтами. Последние два-три часа он казался угрюмым, попросил поесть, но не притронулся к пище. Бить его, кажется, не собирались, но это ничего не значило.

Порой ему снились сны, которые он запоминал. Это не были кошмары, вызванные наркотиком и преследовавшие его наяву, а осмысленные, иногда слишком ясные, картины, в которых он сам принимал участие, зная, однако, что все это происходит во сне.

Он видел, как Дик собирает оружие и прячет его в кобуру на поясе, как Том, сидя на стуле, наклоняется вперед, чтобы хорошо видеть его кровать.

Поняв, что это сон, Дэвид принимался с интересом его смотреть. Как-то ему приснился дом в каком-то незнакомом месте, каменный, совершенно квадратный, с двумя трубами на крыше. Он стоял на откосе холма и глядел на другой холм. Ниже дома аккуратными рядами росли ели, напоминавшие ряды шагающих рудокопов. Слабый ветерок шевелил верхушки деревьев, и они, словно солдаты по команде, начинали раскачиваться. Окна выходили на дальний холм, и в них отражался яркий день, но одно окно было темным. Дэвид знал, что у окна кто-то стоит, глядя на улицу, и что это мужчина. Он пытался подойти поближе к дому, но почему-то, как бывает во сне, не смог этого сделать.

Потом он вышел на поляну за домом и видел, как мужчина, обогнав его, стал взбираться на вершину холма – его голова и плечи вырисовывались на фоне неба. Рядом с мужчиной бежала собака. Они прошли по вершине примерно ярдов пятьдесят и стали спускаться с другой стороны. Собака скрылась почти мгновенно, а силуэт мужчины еще какое-то время темнел впереди, как это бывает, когда человек спускается с лестницы. Дэвид проводил его взглядом, но за ним не пошел. Поблизости находился колодец – большое кирпичное сооружение, построенное на месте, где бил ключ. Шум воды показался Дэвиду каким-то очень знакомым.

Теперь через окно кухни он видел большой буфет с посудой, сосновый стол и деревянные стулья; возле печки стояла корзинка для собаки. По мере того как он смотрел, предметы расплывались, теряли свои очертания. Вдруг Дэвид оказался в Нью-Йорке, потом у моря, и тут появился Том. Он что-то говорил и махал руками, чтобы его не перебивали, но голоса слышно не было.

Ему понравился сон, постепенно он стал черно-белым и возвратил его в студенческий городок, многолюдный и шумный. И снова загудело что-то, видимо самолет. Казалось, оркестр грянул в набитом до отказа концертном зале. И вдруг застрял на одном аккорде.

Дэвид проснулся заинтригованный, представил себе виденный во сне дом и все, что было вокруг. Просматривая «библиотеку» своей памяти, он все больше убеждался в том, что никогда там не был. Но его очень тянуло туда. Он попросил кофе, но ему сказали, что скоро ужин, а уж потом кофе. Том, хлопая себя по бедру, ходил от окна к окну, видимо чем-то взволнованный. Он ждал телефонного звонка. Дик вежливо осведомился у Дэвида, как он спал, и получил положительный ответ.

Внезапно Дэвид увидел того человека с холма – он снова поднимался на вершину. Мальчика не огорчило, что фигура мужчины все уменьшалась и наконец исчезла за холмом. «Он ушел, лишь на время», – подумал Дэвид.

Глава 6

Глаза Рейчел блуждали по комнате, останавливаясь на невыразительном абстрактном рисунке обоев, обитых кожей стульях, равномерно расставленных вокруг овального стола. Она не отводила глаз под взглядами двоих мужчин, сидевших за столом, но старалась на них не смотреть, потому что разговаривать с ними не хотела. Она ощущала неловкость; немного нервничала и сердилась.

Плотно закрыв за собой двойные двери, в комнату вошел третий. Он был возбужден и торопился, словно опаздывал на важное совещание. Рейчел заметила, как он небрежно извинился за опоздание, как раскладывал на полированной поверхности стола какие-то бумажки и потом придвинул их к себе, сцепив пальцы.

В Вашингтоне командовал Эд Джеффриз, и это чувствовалось в каждом его жесте. «А вот костюм на нем сидит отвратительно, – подумала Рейчел, – да и галстук не первосортный». Привычным движением он откинул как-то по-мальчишески упавшую ему на лоб прядь волос. Он разыгрывал перед ними спектакль, пробегая глазами какие-то листы, пока остальные молча сидели. Наконец он поднял голову и спросил:

– Итак, что мы имеем? Герни полетел в Лондон, верно?

– Эд, он уже там. – Тот, кто это сказал, поднял руку и посмотрел на часы. – Самолет прибыл два часа назад.

– Кто-нибудь его ведет? – Джеффриз взглянул на другого, лысого, но с пышными усами.

– Конечно. Мы будем следить за ним даже в ванной.

– О'кей. Теперь, – Джеффриз уставился на Рейчел, сидевшую в дальнем конце стола, – я все-таки хотел бы кое-что уточнить. Ты выдала ему информацию о Паскини?

– Да, еще до его отлета, – ответила Рейчел и порылась в сумочке в поисках сигарет, выдав этим свое волнение. На мгновение она вся напряглась, но тут же мысленно послала всех к черту, злясь, что этот подонок вывел ее из равновесия, и с заученной тщательностью закурила сигарету.

– Так-так. – Джеффриз посмотрел в свои бумаги, будто проверяя, все ли он спросил. – И он тебе поверил?

Она пожала плечами:

– Кто знает? Думаю, да. Нет причин не верить. Ведь это он просил меня все выяснить.

– Да, я знаю. Ты дала ему поверхностную информацию, которая не повредит Паскини. – Он раздраженно забарабанил пальцами по столу. – Сожалею, но вы почти ни с кем не связались, прежде чем позвонить Кэролайн Ране.

– Извините, – запальчиво возразила Рейчел, – мне никто ничего не сказал. Было известно, что он мой друг, по крайней мере, так зачислено в досье. Какого дьявола я могла знать...

Джеффриз перебил ее, замахав рукой, и сказал с улыбкой:

– Да нет же, ты ни в чем не виновата. Просто кто-то все напутал... не связался с кем надо, не потрудился проверить... Не бери в голову. Давайте работать с тем, что имеем.

Его покровительственный тон оскорбил Рейчел.

– Ребятам сказали, чтобы они пока не трепыхались?

– Так точно.

– А где они?

– Безопасный дом, графство Бакингемшир. В часе езды на машине от Лондона.

– С мальчишкой все в порядке?

– Все хорошо.

– О'кей. – Джеффриз отвернулся от Рейчел. – Итак, я в курсе. Теперь вернемся к Герни, посмотрим, что мы здесь имеем.

Да, в сложившейся ситуации Рейчел ничего не могла сделать. Она работала с полной отдачей и вряд ли совершила ошибку. Но теперь все запуталось. Впрочем, она это предвидела. Ее работа затронула все остальные области жизни. Она всегда жила с ощущением, что занимается воровством. Почему именно Герни? Неожиданно для себя самой она сказала:

– Мне все это не нравится, Эд.

– Он, кажется, работал в их посольстве здесь, не так ли?

– Шесть лет назад, а может, раньше. – Она стала перебирать в памяти все, что знала о нем. – Он учился в Оксфорде, был прекрасным спортсменом, специализировался по истории. Это... – Она махнула рукой. – Впрочем, эти подробности, я думаю, давно устарели и вам не нужны.

– Нет. Имеется досье.

«Всегда имеется досье, – подумала она с улыбкой. – Хотя в случае с Герни, в нем вряд ли есть что-то секретное». Сведения, которые интересовали Джеффриза, он мог получить и от своих агентов. Но он хотел поближе узнать этого человека, прикоснуться к нему, наступить ему на пятки, стать его тенью. Он хотел сидеть рядом с ним в самолете, быть сиделкой у его кровати, обедать с ним за одним столом – он хотел стать его зеркалом.

Рейчел опять закурила, выпустила дым и продолжала:

– Его отец был фермером на западе Англии. Пробовал себя Герни и на дипломатическом поприще, был, говорят, блестящим дипломатом, но очень независимым. В общем, неудобным. Он знал это лучше, чем кто бы то ни было, но какое-то время не менял профессию, видимо прикидывая, что делать дальше. У него всегда были трения с начальством, кстати, это значится в его досье. Слишком большой индивидуалист. Помню, как-то давно он сказал мне, что не может спокойно выполнять тупые приказы ослов в докроновых костюмах, в общем, что-то в этом роде.

Герни никогда не говорил ей ничего подобного, но она позволила себе немного пофантазировать. Джеффриз это незаметно зафиксировал.

– Мы встретились с ним на одной вечеринке, и у нас начался роман. – Она улыбнулась. – В то время я была чем-то вроде довеска, любой важный чиновник мог похлопать меня по заднице. В общем, это продолжалось несколько месяцев, все шло прекрасно, и никто не остался в обиде, – поспешила она закончить.

– Ты все еще с ним спишь?

Рейчел поморщилась и тихо ответила:

– Когда встречаемся. – Она вся кипела от злости, это было уже слишком, и решила пойти в контратаку. – Зачем Дэвида Паскини увезли в Англию?

Джеффриз тряхнул головой.

– Есть на это свои причины. Англия – не Америка... у нас там надежное убежище... друзья. А чем кончился ваш роман?

– Несколько недель мы не виделись, а потом перестали избегать друг друга и поняли, что все в порядке.

– Значит, это продолжается?

– Да, хотя он живет в Англии и мы почти не видимся. Он обычно звонит, когда приезжает в Нью-Йорк. Иногда застает меня, иногда нет.

– О'кей, – сказал Джеффриз, и по его тону можно было понять, что с этим вопросом покончено. – Ну и что ты о нем узнала?

Она попыталась уклониться от ответа, и, как ни удивительно, ей это удалось.

– Знаешь, как он стал заниматься тем, чем сейчас занимается? Джеффриз понял, что ее ответ заключен в этом вопросе. Он знал, но ответил:

– Расскажи.

– Это случилось, когда взяли в заложники Мэсси и секретаря. Он был в отпуске, рыбачил где-то за городом. Ирландская республиканская армия обрабатывала одного из наших доморощенных психопатов, чьи предки начитались Шона О'Кейси[7]или еще какого-то ирландца; в общем, какой-то сентиментальный хлам, ставший поводом для игры в полицейских и террористов. Они хотели освободить группу людей из тюрьмы, из Героинового блока, и, в случае невыполнения их требований, грозились убить Мэсси. Возможно, они и собирались его прикончить, но им нужна была огласка. – Она вспомнила, как злился Герни, когда рассказывал ей об этом. – Во всяком случае, они довольно ловко захватили его. – Она вставила еще один эпизод из неофициальной версии Герни. – У них даже было время полакомиться форелью, которую он наловил утром, прежде чем заявить об этом. Но было еще кое-что, сделавшее эту историю более серьезной, чем простое похищение крупного британского дипломата. Во-первых, Мэсси взял с собой на отдых какую-то работу, хотя, конечно, не стоило этого делать. Во-вторых, произошел инцидент, еще ближе подтолкнувший Герни к его нынешней профессии. У него была секретарша, он ее очень любил просто как друга, никакого секса, и очень ценил.

Усатый, который сидел развалившись на стуле, закинул руку за спинку и слушал со скучающим видом, будто все это давно знал, кивнул и проговорил:

– Кажется, ее звали Фиона...

Рейчел выждала несколько секунд, потом разыграла маленькое представление, откинувшись на спинку стула с таким видом, будто не собиралась продолжать.

– Ну, все вы знаете эту историю, – наконец сказала она.

– Но нам хотелось бы услышать ее от тебя, – заявил Джеффриз. Он не смотрел на усатого, но в голосе его звучала едва сдерживаемая злость.

Усатый повернулся к нему, не зная, куда девать руки, и застыл. Он хотел что-то сказать, но передумал. Рейчел проследила за его реакцией и снова заговорила:

– Да, кажется, Фиона. Похитители не сразу поняли, что за бумаги попали к ним в руки, а когда разобрались, стали торговаться. Британцы, опасавшиеся огласки, согласились на все условия, но предупредили похитителей, чтобы не вздумали встречаться с прессой, иначе заключенные Героинового блока так там и сгниют, если даже все заложники будут убиты. Они, конечно, блефовали, но это сработало. Британцы заявили, что им необходимо кое-что предпринять, – вы знаете, как это делается, – и стали думать.

Тем временем заложники изнасиловали «эту самую Фиону», но никто не придал этому значения. Герни отправил ее в домик Мэсси с каким-то поручением, видимо надеясь, что она вынесет оттуда бумаги. Это в порядке вещей. Секретари Министерства иностранных дел Великобритании часто колесят по Лондону в «даймлерах» в качестве курьеров.

В итоге все кончилось очень плохо, их люди из отдела безопасности оказались совершенно беспомощными. Короче говоря, Герни поехал туда сам и решил эту проблему. Странно, что в делах такого рода системы, подобные нашей, совершенно не подготовлены и работают наобум. Никто не знал, что делать. А Герни поехал, вел длительные переговоры, настаивал на встрече с заложниками, чтобы удостовериться, что они живы, и требовал показать бумаги. Ирландские ребята не профессионалы и согласились удовлетворить многие из его требований, что немаловажно. За день ему удалось наверстать упущенное и настоять на своем. Его пустили в дом, и таким образом он выигрывал время, удостоверился, что бумаги не отправлены в прессу и что Мэсси и девушка живы. В конце концов они согласились. Тем временем «важные шишки» делали свои «важные дела»: звонили в Лондон, в Белфаст, составляли письма... об отставке... Герни же пошел туда и спас их. Беда была в том, что он перегнул палку, действовал, не имея полномочий.

Он так разозлился, что убил похитителей. Никто не знал, что можно сделать в подобной ситуации, но начальство посчитало, что он превысил свои полномочия. Мэсси был тяжело ранен и на всю жизнь остался инвалидом. Думаю, «эта самая Фиона» тоже была не в лучшем виде. Так закончилась дипломатическая карьера Герни. Не думаю, что он сильно переживал. Но как бы то ни было, он потерял работу, зато упрочил свою репутацию среди тех, кто знал эту историю. Он стал свободным художником. Хотя никогда не собирался им быть. Тогда опять... – Она заколебалась, не зная, как выразить свою мысль, обвела всех взглядом и наконец решилась: – Для него это что-то вроде религии.

Ее слова не принесли ожидаемого эффекта.

– Само по себе похищение, – продолжала она, – Герни воспринимает как зло. – Эти слова Рейчел слышала как-то от Герни, в коротком обрывочном разговоре с ним. – И надо сказать, со своим делом он успешно справляется. У него есть шанс стать специалистом номер один. – Это заявление, как будто, не осталось без внимания. – После истории с Мэсси, месяцев через шесть, кто-то обратился к нему за помощью. Он взялся за дело. Хотя обычно отказывается, считая, что полиция может справиться с этим не хуже его. Он никогда не был... – Она сделала паузу, вдруг осознав, что чего-то не понимает. – В Герни есть что-то странное. Он только выглядит человеком цивилизованным, на самом же деле это не так. Вы думаете, мне многое известно о нем, какие-нибудь подробности, которых не прочтешь даже между строк его досье? Ничего подобного. Не уверена, что его вообще кто-то хорошо знает. Он добросовестно выполняет свою работу, но не любит о ней говорить. Убеждена, что она просто претит ему. Кое-что он мне, конечно, рассказывает... – Она подняла руку. – Но с таким видом, будто речь идет о нудном деле в офисе. – Она о чем-то подумала и рассмеялась. Потом плечи ее стали вздрагивать от хохота. – Господи! Может, он псих?

Джеффриз подождал, пока она успокоится, и, поняв, что рассказ окончен, сказал:

– Именно это нас и беспокоит.

– А почему мальчишку отвезли в Англию? – спросила Рейчел.

Джеффриз взглянул на усатого, потом перевел взгляд на нее и опустил глаза.

– Слишком опасно держать его здесь. Англичане знают, как мы работаем, и многим нам обязаны.

– Вы намерены его убить? Я правильно тебя поняла? А Америка не хочет трупов?

– Не могу сказать тебе всего, Рейчел, ты же знаешь, черт возьми! Поддерживай связь с Герни и с нами, возвращайся в Нью-Йорк. – Это означало, что они не выводят ее из игры. – Что он собирается делать дальше?

Внезапная резкость Джеффриза ошеломила Рейчел. Он оставил ее на месте. Только теперь она поняла, какому риску подвергается Герни.

– Знаешь что... – Рейчел хлопнула по столу.

Он пристально посмотрел ей в глаза и увидел в них вызов. «Даже не думай этого делать, – говорил его взгляд. – Я тебя уничтожу». И она вновь ощутила свое бессилие.

– Понятия не имею, – ответила она. – Разве он скажет? Да и кто сказал бы? Подумай! – Она почувствовала усталость. – По-моему, вы сами должны бы ему сказать, что делать дальше.

Джеффриз собрал свои бумаги и отодвинулся от стола.

– Не теряй его из виду, Рейчел. Если он позвонит... что-нибудь...

– Конечно, конечно.

Когда они поднялись, он потянулся к ней через стол и как-то странно пожал ей руку.

– Мы скажем тебе, что делать.

Она кивнула.

Остальные тоже подходили к ней с дежурной улыбкой и трясли руку.

* * *

Герни перестал озираться по сторонам. Лучше всего изобразить незащищенность и спровоцировать их. Он так и не узнал, кто они такие. Он ничего не мог придумать. Только потребовать доказательств, что мальчик жив, но этот его главный аргумент был всего лишь легким ударом открытой перчаткой, не больше. Гораздо правильнее дать им возможность водить себя. И хотя все шло как-то стихийно, он чувствовал, что они тоже страдают от неведения. Но за всем этим не чувствовалось опасности. Они, кажется, импровизировали, но дело сдвинулось с мертвой точки. Чем все кончится, они не знали, Герни был в этом уверен. И если это так, пусть лучше ведут его, а не наоборот.

* * *

Отель «Коннот» каждой своей дубовой панелью как всегда излучал безупречность. Здесь все шло как надо. Мужчин без галстуков и дам в брюках, согласно суровым правилам, в ресторан не пускали. Эта гостиница всегда забавляла Герни. Когда бы он ни приехал сюда, не обходилось без любовной интрижки, поэтому «Коннот» был для него связан с сексом, и он с нетерпением ждал ночи, когда из темноты появится голая красотка...

Герни сдал багаж на хранение и пошел спать. Через четыре часа он вдруг проснулся и подумал, что его разбудил телефонный звонок. Но в конторе отеля сказали, что звонка не было. Он пошел принять ванну, сел на табурет и задремал, чувствуя, как комната наполняется паром. Он все еще был во власти только что виденного сна. Попробовал отогнать его, но потом решил вспомнить, зная, что если сконцентрирует внимание на какой-нибудь детали, то восстановит и все остальное. К тому времени, как он погрузился в наполненную водой ванну, сон был почти полностью восстановлен.

Он шел от своего дома, двигаясь к линии деревьев и чувствуя, как выходит из темноты на яркий солнечный свет. В какой-то сюрреальный момент он ощутил под ногами мягкий, словно плюшевый, покров из сосновых иголок. Собака шла рядом, изредка бросаясь в погоню за зайцем и возвращаясь с добычей. Погоня казалась стремительной, а движения собаки замедленными, как это бывает во сне. Туловище ее то сжималось, и задние лапы оказывались между передними, то растягивалось до отказа.

Потом он видел себя стоящим высоко на холме и рядом собаку. В трех футах от него стоял еще кто-то. Он подумал было, что это он сам, но затем понял, что этот «кто-то» стоит к нему боком, едва попадая в поле зрения. И чем выше поднимался по холму Герни, тем больше уходил в сторону незнакомец, а потом и вовсе исчез. Герни почему-то не мог обернуться и посмотреть на него, и даже не старался, потому что знал, что так всегда бывает во сне.

После этого он отправился по своему излюбленному маршруту: перешел через вершину холма и стал спускаться с другой стороны, где у живой изгороди собака могла хорошо поохотиться. Теперь главное место во сне занимала прогулка, но ощущение, что рядом с ним кто-то есть, не покидало его.

Потом он снова увидел себя в доме, где никого не было, и вдруг заметил, что из кухонного окна на него смотрит какой-то человек. Видимо, он еще раньше пришел в дом. Каким-то образом он оказался за спиной этого человека и теперь ждал, когда тот повернется к нему лицом.

Он смотрел на все как бы сзади и сверху, созерцая собственную спину, затылок и человека, стоявшего перед ним, будто образ попал в несколько разных измерений и растягивается до бесконечности. Потом он посмотрел через плечо и в синеве окна увидел отражение лица Дэвида Паскини.

По логике сна мальчик не мог повернуться, но его отражение стало как-то искажаться, и Герни понял, что тот что-то говорит. А поскольку это было всего лишь отражение, слов он не слышал. Последнее, что вспомнил Герни, – это как он, тщетно напрягая силы, пытался прочесть по губам, что говорил Дэвид. Все было как в немом кино.

Приняв ванну, он стал размышлять о символике сна. Она была очевидной. Он вспомнил три фотографии Дэвида, которые дала Кэролайн Ранс. На первой мальчик улыбался, сидя с друзьями за столом на открытом воздухе, видимо, во время зимних каникул. День стоял холодный и ясный, неподалеку от них в снег были воткнуты лыжи. Двое сотоварищей кривлялись перед фотоаппаратом. Дэвид сидел слева сзади, обнимая хорошенькую блондинку.

Вторая фотография была сделана во время его путешествия по Европе: Дэвид стоял на фоне лагуны с изящными гондолами, привязанными к тонким жердям на пристани. Позу подсказал ему фотограф: он глядел вдаль, слегка повернув голову влево.

Третья фотография – студийный портрет, изображавший Дэвида более детально. Красивое доброе лицо чуть-чуть детское, но уже с признаками зрелости. Судя по его внешности, можно было предположить, что он повзрослеет лишь годам к пятидесяти. «Лицо открытое, лишенное хитрости и коварства. А также решимости, но она приобретается обычно с годами, путем жизненных испытаний», – подумал Герни. В общем, это было лицо благополучного богатого мальчика.

Три фот


Содержание:
 0  вы читаете: Вороний парламент : Джек Кертис  1  Глава 1 : Джек Кертис
 2  Глава 2 : Джек Кертис  4  Глава 4 : Джек Кертис
 6  Глава 6 : Джек Кертис  8  Глава 8 : Джек Кертис
 10  Глава 10 : Джек Кертис  12  Глава 12 : Джек Кертис
 14  Глава 14 : Джек Кертис  16  Глава 16 : Джек Кертис
 18  Глава 18 : Джек Кертис  20  Глава 20 : Джек Кертис
 22  Глава 22 : Джек Кертис  24  Глава 24 : Джек Кертис
 26  Глава 26 : Джек Кертис  28  Глава 28 : Джек Кертис
 30  Глава 30 : Джек Кертис  32  Глава 32 : Джек Кертис
 34  Глава 34 : Джек Кертис  36  Глава 13 : Джек Кертис
 38  Глава 15 : Джек Кертис  40  Глава 17 : Джек Кертис
 42  Глава 19 : Джек Кертис  44  Глава 21 : Джек Кертис
 46  Глава 23 : Джек Кертис  48  Глава 25 : Джек Кертис
 50  Глава 27 : Джек Кертис  52  Глава 29 : Джек Кертис
 54  Глава 31 : Джек Кертис  56  Глава 33 : Джек Кертис
 58  Глава 36 : Джек Кертис  59  Использовалась литература : Вороний парламент
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap