Детективы и Триллеры : Триллер : Код Бытия The Genesis Code : Джон Кейз

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  4  6  8  10  12  14  16  18  20  22  24  26  28  30  32  34  36  38  40  42  44  46  48  50  52  54  56  58  60  62  64  66  68  70  71  72

вы читаете книгу




Священные христианские реликвии… Они все еще хранят прикосновения руки Спасителя, а некоторые – даже следы Его крови…

По миру прокатилась волна загадочных убийств. Жертвы – женщины и их маленькие сыновья.

Полиция теряется в догадках. И лишь частный детектив Ласситер, сестра и племянник которого погибли, видит связь между этими преступлениями: все убитые женщины лечились от бесплодия в одной и той же клинике, где проводились рискованные эксперименты с весьма необычным генетическим материалом…

В живых остался только один ребенок, появившийся на свет при помощи врачей этой клиники. У Ласситера еще есть время спасти его от гибели и «взломать» код бытия…

…Бога от Бога, Свет от Света, Бога Истинного от Бога Истинного, Рожденного, Несотворенного… Никейско-Константинопольский Символ веры. Халкидонский собор. 451 г.

Часть первая

Июль

Глава 1

Отец Азетти боролся с искушением.

Стоя на ступенях приходской церкви и перебирая четки, он смотрел на пустынную площадь и время от времени поглядывал на наручные часы. Всего час тридцать девять пополудни, а он уже умирает от голода.

Строго говоря, церковь должна быть открыта с восьми утра до двух часов дня, а затем с пяти до восьми вечера. Так, во всяком случае, утверждала надпись на бронзовой пластинке, прикрепленной к двери. И отец Азетти не мог не признать, что слова, начертанные на пластинке, имеют определенный вес хотя бы потому, что находятся на этом месте уже сотню лет. Тем не менее…

Его излюбленная траттория располагалась на виа делла Феличе – слишком роскошное наименование для средневековой, мощенной булыжником теснины, которая, удаляясь зигзагами от центральной площади, заканчивалась тупиком у городской стены.

Один из самых труднодоступных и живописных итальянских городков, Монтекастелло-ди-Пелья, располагался на каменном утесе, вознесшись на тысячу футов над равниной Умбрии. Его жемчужиной и славой по праву считалась пьяцца ди Сан-Фортунато, в центре которой в прохладной тени единственной церкви города журчал небольшой фонтанчик. Тихая, напоенная запахом пиний площадь была излюбленным местом влюбленных и ценителей искусства, частенько подходивших к краю окружающих площадь укреплений, чтобы с высоты птичьего полета окинуть взглядом умиротворяющий ландшафт зеленого сердца Италии и замереть от восторга при виде моря трепещущих под горячим солнцем подсолнечников.

Но сейчас туристы не любовались пейзажами. Сейчас все они были заняты едой. А отец Азетти такой возможности не имел. Из-за угла подул легкий ветерок, и священник оказался в плену замечательных запахов. Свежеиспеченный хлеб… Жареное мясо… Лимон… Горячее оливковое масло…

В желудке предательски заурчало, но муки голода пришлось проигнорировать. Монтекастелло был деревней, не имевшей даже приличного отеля, если не считать крошечного пансионата, принадлежащего двум давно переехавшим в Италию бриттам. Отец Азетти жил здесь всего десять лет и потому считался чужаком. Таковым ему предстояло оставаться еще по крайней мере тысячелетие. Как любой чужак, он находился под подозрением и неусыпным надзором со стороны наиболее бдительных пожилых обитателей городка, продолжающих вспоминать его предшественника и величать его «добрым святым отцом». Азетти же оставался для них «нашим новым священником». Если во время, отведенное для исповедей, он закроет церковь, кто-нибудь это обязательно заметит, и в Монтекастелло разразится скандал.

Священник со вздохом отвернулся от площади и скользнул назад, во мрак церковного зала. Сооруженное еще в те времена, когда стекло было драгоценностью, здание с момента постройки обрекалось на вечную темноту. Если не считать тусклого огонька электрического канделябра и нескольких свечей, мерцающих в нефе, единственным источником света служил ряд узких окон, прорубленных в западной стене. Они были совсем крошечными, но создавали весьма необычный эффект, когда во второй половине дня через них, достигая пола, лились яркие солнечные лучи. Проходя мимо барельефа, изображающего воздвижение креста, отец Азетти с улыбкой заметил, что на исповедальню обрушивается водопад света. Вступив в солнечное пятно, отец Азетти получил огромное удовольствие, хотя лучи ослепили его. Священник подумал, что со стороны являет собой впечатляющую картину, но тут же, осудив себя за тщеславие, смущенно вошел в исповедальню, задернув за собой занавеску. Усевшись в темноте, он принялся терпеливо ждать.

Исповедальня представляла небольшую кабинку, разгороженную посередине, чтобы отделить исповедника от исповедующегося. В центре разделительной стенки находилось решетчатое оконце, которое открывалось со стороны священника. Ниже решетки по всей длине стенки проходила неширокая полка. У отца Азетти выработалась привычка касаться кончиками пальцев этой полки, когда он, склонившись к оконцу, вслушивался в шепот грешника. Похоже, эту привычку разделяли многие поколения служивших здесь раньше священников. Узенькая полоска дерева за сотни лет совершенно истерлась.

Отец Азетти вздохнул, поднес запястье к глазам и вгляделся в светящийся циферблат часов. Один час пятьдесят одна минута.

В те дни, когда отец Азетти не пропускал завтрака, он наслаждался часами, проведенными в исповедальне. Подобно музыканту, играющему Баха, он вслушивался в тишину и в каждом беззвучном аккорде различал голоса исповедующихся и своих предшественников. В древней кабинке звучали стоны разбитых сердец, шепот тайн и слова отпущения. Эти стены были свидетелями признания в миллионах грехов, или, как думал отец Азетти, дюжины грехов, но совершенных миллионы раз.

Размышления священника прервал хорошо знакомый шум по другую сторону перегородки – звук отодвигаемой занавески и хриплый вздох пожилого человека, опускающегося на колени. Отец Азетти сосредоточился и привычным движением отодвинул закрывающую решетку планку.

– Благословите меня, отец, ибо я согрешил…

Лицо исповедующегося оставалось в тени, но голос был очень знакомым. Он принадлежал самому знаменитому обитателю Монтекастелло – доктору Игнацио Барези. Доктор в некотором роде напоминал самого Азетти – чужака из большого мира, заброшенного в удушающую красоту провинции. О них постоянно шептались, и объекты внимания здешних обывателей постепенно стали друзьями. Впрочем, если не друзьями, то союзниками – насколько позволяли разница в возрасте и различие интересов. Положа руку на сердце, между ними не было ничего общего, если не считать избыточного образования. Доктору давно перевалило за семьдесят, и стены его дома пестрели дипломами и свидетельствами, подтверждающими успехи владельца в науке и медицине. Священник не был столь знаменит – он десять лет оставался служащим на задворках политической жизни Ватикана.

Однако вечерами по пятницам они частенько сиживали за шахматной доской на площади у «Кафе нейтрале», потягивая вино «Санто». Беседы их текли вяло, никогда не касаясь личной жизни. Замечания о погоде, тост за здоровье партнера и затем: «…пешка f3 на f5…». Тем не менее после года обменов ничего не значащими фразами они знали кое-что друг о друге, и это их вполне устраивало.

Правда, в последнее время доктор появлялся в «Кафе» нерегулярно. Священник слышал, что старик прихворнул, и сейчас, узнав его голос, понял: здоровье Барези основательно пошатнулось. Слова исповеди доносились до отца Азетти едва-едва, и ему пришлось прижаться виском к решетке, чтобы их расслышать.

Нельзя сказать, что священника разбирало любопытство. У Азетти не было необходимости вслушиваться в признания исповедующихся. За десять лет он хорошо изучил слабости паствы. В свои семьдесят четыре года доктор наверняка поминал имя Господа всуе и не проявлял достаточного милосердия. Прежде чем заболеть, он мог испытывать плотское вожделение или даже совершить прелюбодеяние, но теперь для бедняги все кончено, он слабел с каждым днем.

Тем не менее в атмосфере городка витало нездоровое любопытство в отношении близкого конца доктора, нетерпеливое ожидание, от которого даже отец Азетти не мог избавиться. Вообще-то доктор был состоятельным, благочестивым холостяком, иногда жертвовал городку и церкви некоторые суммы денег. Конечно, отец Азетти считал доктора несколько…

Тут священник сосредоточил внимание на прерывистой речи доктора. Тот лепетал что-то в свое оправдание, как часто случается с исповедующимися, которые, не упомянув о грехе, начинают перечислять свои всегда благие намерения. Доктор упомянул гордыню – о том, что был ослеплен ею, – а затем о своей болезни, заставившей его задуматься о бренности жизни. Он осознал ошибочность своих поступков.

«Ничего особенного», – подумал Азетти. В преддверии кончины люди часто вспоминают о своей ответственности, прежде всего моральной. Он еще размышлял об этом, когда доктор наконец добрался до сути и стал рассказывать о самом грехе. О том, что он действительно совершил.

– Что?!

Доктор Барези приглушенно, но весьма настойчиво повторил. А затем описал подробности, чтобы не допустить превратного толкования своих слов. Вслушиваясь в потрясающий и весьма убедительный рассказ, отец Азетти чувствовал, как колотится в груди сердце. То, что совершил этот человек, являлось самым чудовищным из всех грехов, которые можно представить. Смертный грех этот был настолько ужасен и глубок, что даже Небеса рисковали не оправиться от него во веки веков. Неужели такое вообще возможно?

Доктор замолчал. Хрипло дыша, он стоял на коленях во тьме, ожидая от своего друга и союзника отпущения.

Но отец Азетти утратил дар речи. Он не мог произнести ни слова. Он потерял способность думать и дышать. Ему казалось, что он по грудь погружен в бешеную горную стремнину. Священник с трудом глотнул воздух широко открытым ртом, но и после этого его гортань осталась сухой и одеревеневшей.

Доктор тоже внезапно лишился голоса. Он хотел что-то сказать, но вместо слов из его горла вырвался судорожный хрип. Барези попытался откашляться. Это был странный, придушенный звук, зародившийся в глубине груди и неожиданно взорвавшийся настолько яростно, что стены исповедальни дрогнули. Священник испугался, что старик умрет от удушья, но этого не произошло. Дверь исповедальни резко распахнулась, и доктор ушел.

Отец Азетти не мог подняться – так бывает с теми, кто стал свидетелем происшествия со смертельным исходом. Наконец правая рука священника поднялась, и он осенил себя крестным знамением. Через мгновение Азетти уже был на ногах и, откинув в сторону занавес, выступил из темноты исповедальни в колонну небесного света.

Вначале ему показалось, что мир исчез. Отец Азетти не увидел ничего, кроме пылинок, возносящихся ввысь в световом потоке. Медленно, очень медленно его глаза начали приспосабливаться. Взгляд неуверенно блуждал еще некоторое время, прежде чем нащупал хрупкую фигурку доктора, ковыляющую по боковому приделу к выходу. Когда Барези, стуча тростью по плитам пола, подходил к дверям, он попал в полосу света, и его белые волосы вспыхнули сияющим нимбом.

Священник сделал в его сторону шаг, затем другой.

– Доктор! Умоляю…

Голос отца Азетти зазвучал под церковным сводом, и, услышав его, старик заколебался. Он медленно повернулся к священнику, но его лицо вовсе не свидетельствовало о раскаянии. Доктор уже сидел в экспрессе, следующем прямо в ад, и был окружен аурой ужаса – так луну окружает иногда светлый диск.

Бросив последний взгляд на отца Азетти, доктор Игнацио Барези покинул церковь.

Глава 2

Отец Азетти начертал на куске картона «Закрыто» и, прикрепив табличку к запертым дверям церкви, отправился в Рим.

Слова доктора звучали у него в ушах подобно клаксону автомобиля, иногда громче, иногда тише и лишь время от времени замолкая совсем. Священнику казалось, что в его душе объявлено чрезвычайное положение. Приглушенный и полный отчаяния шепот Барези поселился в его голове и никак не желал уходить.

Признания доктора оглушали, а в ответ он нашел лишь несколько ничего не значащих слов: сделай что-нибудь. Хоть что-нибудь! И вот он предпринимает решительные действия. Он едет в Рим. Там, в Риме, знают, как поступить.

Отец Азетти упросил мужа своей экономки подбросить его до близлежащего, более крупного городка Тоди. Оказавшись в машине, священник почувствовал себя лучше. Внутреннее напряжение спало – он начал действовать.

Водитель был крупным, шумным мужчиной, большим любителем карточных игр и перебродившего виноградного сока. Много лет он нигде не работал и сейчас, видимо, заботясь о доходах супруги, проявлял чрезмерное внимание к пассажиру, постоянно извиняясь за дефектную подвеску машины, жару, состояние дороги и безумное поведение других водителей. Каждый раз, нажимая на тормоза, он протягивал в сторону священника руку помощи, как будто Азетти был младенцем, незнакомым с фундаментальными законами физики и не знающим, как поступить, если автомобиль начинает тормозить.

Наконец они прибыли на железнодорожную станцию. Водитель выскочил на мостовую и подбежал к дверце машины со стороны пассажира. Дверца старенького «фиата», изрядно побитого в многочисленных авариях, открылась с ужасным скрежетом. Снаружи оказалось почти так же жарко, как и в салоне, и по спине священника потекла струйка пота. По пути к кассе на Азетти обрушился град вопросов: «Не желает ли святой отец, чтобы он купил для него билет? Не стоит ли ему подождать прихода поезда? Действительно ли святой отец не хочет, чтобы его довезли до вокзала в Перудже?» Священник отверг все предложения:

– Нет! Спасибо!

В конце концов водитель вежливо откланялся и с видимым облегчением отбыл.

Отцу Азетти предстояло почти целый час ждать прибытия поезда на Перуджу, где он должен был перебраться на другой вокзал и еще час прождать поезд на Рим. Но пока он сидел на скамье на платформе станции Тоди, страдая от палящего зноя. Воздух был раскален и заполнен пылью, а черная сутана священника просто притягивала солнечные лучи.

Отец Азетти был иезуитом, членом Общества Иисуса, и, несмотря на жару, священник сидел совершенно прямо, в вызывающей восхищение позе. Будь он простым приходским священником крошечного захолустного городка в Умбрии, дело об исповеди доктора Барези скорее всего не получило бы дальнейшего развития. Действительно, если бы Азетти был рядовым провинциальным священником, то, наверное, просто не понял бы смысла рассказа доктора, не говоря уж о возможных последствиях его прегрешения. И даже обо всем догадавшись, он не имел бы ни малейшего представления, что следует делать с полученной информацией.

Но Джулио Азетти не был рядовым священником.

В наше время в секуляризованном мире для объяснения неожиданных поворотов судьбы стал популярным термин «синхроничность». Для служителя церкви идея «синхроничности» была чуждой и даже в определенной степени демонической. Отцу Азетти предписывалось смотреть на последовательность событий как на цепь, выкованную невидимой Рукой, видеть в ней акт воли, а не совпадение случайностей. Если придерживаться этой точки зрения, его появление в данной исповедальне, чтобы выслушать данную исповедь, являлось проявлением высшего замысла. Именно к этому случаю как нельзя лучше подходило выражение «неисповедимы пути Господни».

Сидя на станционной платформе, отец Азетти размышлял о глубине совершенного доктором греха. Если говорить откровенно, это было отвратительное преступление не только против Веры, но и против самого Космоса. Преступление это нарушало естественный ход событий и таило в себе гибель Церкви. И не только Церкви.

Напомнив себе, что молитва – надежная защита, Азетти попытался вознести молитву, используя ее как завесу, как светлый шум, заглушающий черные звуки, но у него ничего не получалось. В сознании священника упрямо звучал голос доктора Барези, и ничто, даже крестное знамение, не сумело изгнать его.

Отец Азетти покачал головой и позволил своему взгляду остановиться на запыленных стеблях какого-то сорняка, пробившихся сквозь трещины в бетоне железнодорожного полотна. Подобно семенам, попавшим в щели и теперь грозившим разрушить прочное сооружение, грех доктора, если его оставить без внимания, может… что? Неужели наступит конец света?

Вскоре из-за невыносимой июльской жары вся картина перед глазами священника – железнодорожные пути и здание вокзала – начала колыхаться и будто таять в воздухе. Все тело Азетти под черной сутаной было покрыто потом.

Утерев мокрый лоб рукавом, Азетти начал репетировать речь, которую произнесет в Риме, если, конечно, кардинал Орсини его примет.

«Дело чрезвычайной важности, ваше преосвященство…

Я узнал о вещах, наисерьезнейшим образом угрожающих вере…»

Нужные слова он найдет. Гораздо труднее преодолеть рогатки церковной бюрократии. Отец Азетти пытался представить обстоятельства, при которых кардинал-доминиканец согласится принять священника из Монтекастелло. Вспомнив его имя, Орсини, конечно, поймет, что просьба об аудиенции вовсе не прихоть, однако старинное знакомство может послужить помехой. Не исключено, что кардинал решит, будто Азетти явился просить за себя в надежде вернуться в Рим после длительной ссылки в Умбрии.

Азетти закрыл глаза. Он найдет способ добиться встречи. Обязан найти.

Платформа начала дрожать, и постепенно вибрация пробилась через подошвы сверкающих черных ботинок священника. Неподалеку маленькая девчушка в розовых пластиковых сандалиях начала нетерпеливо подпрыгивать. Отец Азетти поднялся. Поезд приближался к станции.

Глава 3

Вагоны поезда Перуджа – Рим были старыми, с обитыми тканью сиденьями и заключенными в рамки фотографиями озера Комо. Поезд пропах дешевыми сигаретами и останавливался чуть ли не у каждого перекрестка, чтобы принять новых пассажиров. Страдая от голода и дорожной скуки, отец Азетти, удобно устроившись на своем месте, смотрел в окно на проплывавшую мимо послеполуденную Италию. Сельские пейзажи постепенно становились все более оживленными и менее привлекательными, превратившись в конце концов в унылый промышленный пригород столицы. Подкатив к вокзалу Термини, поезд заскрипел, затрясся и остановился. Пневмотормоза издали облегченный вздох, двери открылись, и пассажиры устремились на платформу.

Сверившись с записной книжкой, Азетти дозвонился до монсеньора Кардоне в Тоди и принес извинения. Дело в том, что он сейчас находится в Риме по делу чрезвычайной важности.

– В Риме?!

Он рассчитывает вернуться через пару дней, но может задержаться дольше, в этом случае пусть кто-нибудь возьмет на себя его обязанности в Монтекастелло. Монсеньор оказался настолько шокирован, что смог проквакать еще одно «Что?!», прежде чем Азетти, снова извинившись, повесил трубку.

Поскольку у Азетти не было денег на гостиницу, ему пришлось провести ночь на неудобной вокзальной скамье. Утром, умывшись в туалете, он отправился на поиски дешевого кафе. Наткнувшись на одно у вокзала, Азетти выпил двойной эспрессо и жадно проглотил посыпанную сахарной пудрой булочку, отдаленно смахивающую на круассан. Голод притупился, и священник стал искать глазами большое красное «М», обозначающее вход в подземку. Путь Азетти лежал в город-государство, приютившееся в самом сердце Рима, – Ватикан.

Священник предполагал, что все будет непросто, и, к сожалению, так все и оказалось.


Как и в любом другом независимом государстве, в Ватикане всеми делами заправляла бюрократическая машина, именуемая курией. Она осуществляла руководство необъятным организмом, все еще известным под именем Священной Римской империи. Помимо Государственного секретариата, ответственного за внешние сношения церкви, в курию вошли еще девять священных конгрегаций, каждая из которых была сравнима с федеральным министерством или департаментом, отвечающим за одну из сторон церковной деятельности. Наиболее могущественным из этих департаментов считалась Священная конгрегация вероучения, до 1965 года известная как Конгрегация священной инквизиции. Насчитывая более четырехсот пятидесяти лет существования, инквизиция оставалась неотъемлемой частью повседневных церковных дел, хотя ее название изменилось.

СКВ – как ее часто называли – не только следила за программами католических школ по всему миру, но и продолжала расследовать ересь, искоренять угрозу вере, держать в узде священников и отлучать от церкви грешников. В исключительных случаях представители конгрегации производили изгнание бесов, сражения с сатаной или иные действия во имя спасения веры.

Именно в связи с этой последней задачей СКВ отец Азетти и предпринял путешествие в Рим.

Во главе СКВ стоял кардинал Стефано Орсини, который тридцать пять лет назад вместе с Азетти учился в Ватиканском Григорианском университете. Теперь Орсини был одним из иерархов церкви, главой святая святых Ватикана, организации, в которую входили девять менее значительных кардиналов, двенадцать епископов и тридцать пять священников – богословов высшего порядка. Ведомство кардинала располагалось в тени собора Святого Петра во Дворце священной канцелярии, в здании, которое Азетти прекрасно знал. Первые два года после рукоположения он провел здесь в маленькой светлой комнате на втором этаже в окружении книг и манускриптов. С той поры миновало много дней, и теперь, поднимаясь на третий этаж, он почувствовал, как тяжело бьется сердце.

Билось оно не от утомления; на Азетти подействовал вид ступеней, мрамор которых за много столетий истерся. Глядя на углубления в камне и вспомнив, что последний раз он проходил здесь более двадцати лет назад, Азетти вдруг понял, что его жизнь стирается, как этот мрамор. Подобно ступеням дворца, он тоже начинает исчезать.

Эта мысль заставила Азетти вздрогнуть. Он остановился на площадке, вцепившись в перила с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Его охватило чувство, похожее на ностальгию, нечто… нечто более тяжкое. Это было ощущение потери, от которого болезненно запершило в горле. Медленно, очень медленно Азетти возобновил подъем, все сильнее желая оказаться дома.

Он был чужаком, отрезанным ломтем, навещающим дом своего Отца. Знакомые детали интерьера, текстура краски, шелковистый блеск латунных перил, косые пятна света на мраморном полу – все это надрывало его сердце.

Когда-то Азетти думал, что проведет большую часть жизни в стенах Ватикана. В его библиотеке. Преподавая в одном из католических университетов. В этом самом здании. Азетти был достаточно честолюбив и верил: в один прекрасный день он наденет красную шапочку кардинала.

Вместо этого последние десять лет он совершал богослужения в Монтекастелло, где его паствой были лавочники, сельские батраки и мелкие дельцы. Зная, что впадает в грех гордыни, Азетти тем не менее не мог перестать удивляться: что делает в этом городишке человек, подобный ему?

Он защитил докторскую диссертацию по каноническому праву и наизусть знал порядки Ватикана. Несколько лет проработав в Священной конгрегации вероучения, он перешел на службу в Государственный секретариат. Отец Азетти блестяще справлялся со своими обязанностями. Он трудился самозабвенно, с умом и, что самое главное, эффективно. Вскоре на него стали смотреть как на восходящую звезду секретариата. Для «дозревания» его направили в качестве секретаря нунция Апостольской нунциатуры в Мексику, а затем в Аргентину. Никто не сомневался, что скоро он сам станет нунцием – послом папы.

Но свершиться этому не было суждено. Азетти впал в немилость, после того как возглавил демонстрацию против кровавого военного режима в Буэнос-Айресе. Он донимал полицию и правительство в связи с исчезновением граждан, давал настолько откровенные интервью иностранным изданиям, что последовал обмен дипломатическими нотами, и не один раз, а дважды.

Но когда на папский престол взошел Иоанн Павел II, стало ясно, что Ватикан более не потерпит политической активности священников, подобных отцу Азетти. Новый папа был доминиканцем, польским порождением «холодной войны», и консерватором, который считал сражение за социальную справедливость мирским, а не церковным делом.

Как часто случалось в истории, доминиканцы и иезуиты ставили перед собой разные цели, поэтому никто даже не удивился, когда Общество Иисуса стало объектом жесточайшей критики. Ордену был брошен упрек, что «ему не хватает уравновешенности» (выражение самого папы) и он больше обращает внимания на политику, нежели на служение Церкви.

У отца Азетти подобный выговор вызвал резкое раздражение, и он наплевал на обет иезуитов – беспрекословное повиновение папе. Разве можно, оставаясь священнослужителем, не вставать на защиту бедных?

Беседуя «не для печати» с американским журналистом, Азетти заметил, что Иоанн Павел II весьма губительно выступает против политической активности. Азетти все сошло бы с рук, ограничься он этим заявлением. Однако он, дабы ни у кого не оставалось сомнений, развил свою мысль, заявив, что Церковью всячески поощряется антикоммунистическая деятельность, в то время как выступлений против фашистов Ватикан не терпит, хотя последние мучают и убивают тысячи людей.

Двумя днями позже эти замечания более или менее точно были воспроизведены в «Крисчен сайенс монитор». Их сопровождала статья и большая фотография отца Азетти во главе демонстрации. Под фотографией было указано его имя и стояло всего лишь одно слово: «Раскол?».

Азетти повезло, что его не отлучили от Церкви, а лишь понизили. Для смирения гордыни его отправили в приход столь отдаленный и крошечный, что никто не мог точно сказать, где он находится. Некоторые считали, что он расположен вблизи Орвьето, другие – что неподалеку от Губбио. Все сходились в одном: опальному священнику предстояло служить где-то в Умбрии, но где точно – неизвестно. В конце концов, обратившись в государственную топографическую службу, Азетти нашел нужное место. Точка, обозначавшая поселение, оказалась не больше булавочной головки и находилась к северу от Тоби. Его карьера закончилась должностью приходского священника.

И вот отец Азетти переступил порог так хорошо знакомой ему просторной приемной. Обстановка в приемной отличалась удивительной простотой: две деревянные скамьи, старинный письменный стол и распятие на стене. Под потолком, перемешивая горячий воздух, лениво вращался вентилятор.

Клерк вышел, и стол был пуст, но жизнь на нем не замерла. Стая крылатых тостеров бесшумно билась внутри экрана портативного компьютера. Азетти поискал глазами колокольчик, чтобы позвонить, но, не обнаружив его, ограничился сдержанным покашливанием. После этого он уселся на скамью и, вынув четки, принялся неспешно молиться. Он перебирал двенадцатую бусину, когда из кабинета кардинала появился священник в белой сутане. Увидев посетителя, он на мгновение замер от удивления, но затем спросил:

– Могу я вам чем-нибудь помочь, отче?

– Спасибо, – произнес Азетти, вскакивая.

Священник протянул руку, сопроводив этот жест словами:

– Донато Маджо.

– Азетти Джулио Азетти из Монтекастелло.

Отец Маджо удивленно поднял брови.

– Это в Умбрии, – пояснил Азетти.

– Ах да, – пробормотал Маджо, – ну конечно.

Два служителя церкви некоторое время стояли молча, неловко улыбаясь друг другу. Наконец Маджо, заняв место за столом, повторил вопрос:

– Итак, чем я могу вам помочь?

Азетти прокашлялся и спросил:

– Вы – секретарь кардинала?

Маджо покачал головой и улыбнулся:

– Нет, меня посадили сюда на пару недель. Здесь все очень заняты. Так много изменений. А вообще-то я – помощник архивариуса.

Азетти кивнул, теребя в руках шляпу. Он и сам мог догадаться об истинном положении Маджо. Прошло двадцать лет, но одно меткое выражение неожиданно всплыло в его памяти – архивная крыса. Такое прозвище здесь давали тем, кто, роясь в архивах, выкапывал для кардиналов, епископов и профессоров ватиканских университетов пергаменты и древние, с яркими миниатюрами, тексты. У Маджо были красный мокрый носик и близорукие глаза. Эти столь типичные для данного вида обитателей Ватикана признаки неизбежно появлялись в результате скверного освещения, контакта с многовековой книжной плесенью и елозинья носом по строчкам.

– Итак, чем я могу вам помочь? – еще раз, и на сей раз довольно хмуро, поинтересовался Маджо.

Он был несколько разочарован тем, что Азетти не спросил, почему «все очень заняты» и в чем суть упомянутых «изменений». Если бы посетитель задал вопрос, Маджо мог бы намекнуть на состояние здоровья папы и увидеть, как округлятся глаза провинциального патера. Однако священник слишком погружен в размышления…

– Так чем я могу вам помочь? – спросил он в очередной раз.

– Я пришел встретиться с кардиналом.

– Прошу прощения, но это невозможно, – покачал головой Маджо.

– Дело чрезвычайно срочное! – сказал Азетти.

Маджо бросил на посетителя скептический взгляд.

– Речь идет об угрозе устоям веры, – пояснил Азетти.

– Кардинал весьма занят, отче, – с тонкой улыбкой ответил архивная крыса. – Вам это должно быть известно.

– Я знаю! Но…

– Любой вам скажет, что обо всех аудиенциях надо договариваться заранее.

Белая сутана начала монотонно бубнить о том, какова обычная процедура организации подобных встреч. Азетти следовало проконсультироваться с монсеньором своей епархии. Но поскольку он этого не сделал… поскольку он уже в Риме, можно устроить встречу с ответственным представителем аппарата кардинала, которому отец Азетти смог бы изложить свое дело. И если дело сочтут достойным внимания, появится возможность личной беседы с кардиналом. Хотя на это потребуются недели, может быть, даже больше. Имеется, конечно, возможность обратиться письменно… Как смотрит на это отец Азетти?

Отец Азетти задумчиво барабанил кончиками пальцев по полям шляпы. Его и раньше обвиняли в высокомерии и в том, что он ставит свои заботы на первое место, хотя у Церкви иные приоритеты. Но как быть сейчас? Нет. Посредник здесь не годится, так же как и письмо. Он должен встретиться с кардиналом, и именно с этим кардиналом.

– Я подожду, – сказал он и, вернувшись к скамье, сел.

– Боюсь, вы меня не поняли, – произнес Маджо с анемичной улыбкой. – Кардинал не может принимать всех желающих с ним встретиться.

– Я понял. И тем не менее буду ждать, – ответил отец Азетти.

Секретарь с безнадежным видом развел руками.


И Азетти стал ждать.

Каждое утро в семь часов он являлся в собор Святого Петра, возносил молитву и, заняв место на скамье вблизи знаменитой статуи Святого Петра, наблюдал за теми, кто, войдя в собор, ждал своей очереди приложиться поцелуем к ступне великого апостола. Сотни лет целования полностью стерли промежутки между пальцами, и стопа сделалась совершенно гладкой. Даже подошва сандалии и та растворилась в бронзовой плоти ноги.

Ровно в восемь часов утра Азетти поднимался по знакомым ступеням на третий этаж, в приемную, и сообщал свое имя облаченному в белую сутану отцу Маджо. Каждый раз Маджо, холодно кивнув, должным образом и с издевательской точностью вносил имя в журнал. Провинциальный священник занимал место на скамье и оставался там до конца дня. В пять часов вечера, когда палаты кардинала закрывались, он спускался вниз, проходил через колоннаду Бернини и покидал Ватикан через врата Святой Анны.

Сидя на жесткой скамье, отец Азетти имел возможность как следует поразмышлять о характере человека, которого хотел увидеть. Он помнил Орсини массивным и неуклюжим молодым человеком, чье телосложение совершенно не соответствовало острому, аналитическому уму. Мышление Орсини напоминало лазерный луч – отличную от его взглядов точку зрения он понимать отказывался. Более того, она его просто не интересовала.

Единственной страстью Орсини всегда оставалась Церковь, и, следуя этой страсти, он, подобно бульдозеру, сметал все, что стояло на его пути. Его восхождение по иерархической лестнице Ватикана было, как и следовало ожидать, стремительным. Никто не удивился, когда Орсини стал во главе СКВ. В некотором смысле это была полицейская работа, а Орсини в глубине души был полицейским. Он напоминал отцу Азетти полицейского из «Отверженных» Виктора Гюго – неутомимого и безжалостного. Достоинство, плавно превращающееся в свою противоположность.

Такие люди, бесспорно, необходимы, более того, они иногда просто незаменимы, и именно Орсини – человек, кому можно доверить тайну исповеди доктора Барези. Орсини сразу поймет, что надо делать, и проследит, чтобы все было сделано как положено.

Азетти не хотел думать о том, что можно и нужно сделать, поэтому время от времени погружался в молитву.

Ночевал отец Азетти по-прежнему на вокзале. Проснувшись после первой ночи, проведенной на скамье (сон был беспокойным, хотя никто его не прогонял), он обнаружил в лежащей рядом шляпе несколько тысяч лир. Утром, умывшись в туалете, Азетти отправился в маленькое кафе, где потратил все ночное подаяние на кофе, булочки и минеральную воду.

На четвертый день отец Маджо оставил последние попытки казаться вежливым. Он игнорировал приветствия отца Азетти и вел себя так, словно в приемной никого не было. Время от времени перед настойчивым посетителем появлялись посредники с вопросом, не могут ли они быть полезными. Вежливо, но твердо отец Азетти отклонял любые предложения, заявляя, что может обсудить свое дело только с кардиналом.

Иногда кто-то из любопытных просовывал голову в дверь, чтобы бросить взгляд на сумасшедшего священника. Но голова исчезала так же быстро, как и появлялась. Случалось, что до Азетти доносились шепот и обрывки разговоров. Поначалу в них можно было уловить снисходительное удивление, но вскоре на смену ему пришло явное раздражение.

– Чего он хочет?

– Видеть кардинала.

– Невозможно!

– Естественно!

Постепенно из раздражающего фактора отец Азетти превратился в явление, вызывающее смущение. Несмотря на ежедневные гигиенические процедуры в вокзальном туалете, от Азетти стало попахивать. Это вгоняло его в краску, так как, даже по самым высоким стандартам, он был человеком чистоплотным. Азетти терпел только потому, что не видел иного выхода. Несмотря на утренние усилия, грязь и жир забивались в складки кожи и прочно осаждались на одежде. Волосы уже лоснились, и ничего поделать с этим Азетти не мог.

Попытки помыться как следует священник осуществлял ночами, когда туалет пустовал, но даже в такой поздний час ему постоянно мешали. Многие даже специально задерживались, чтобы поглазеть на служителя церкви, моющегося в общественной уборной.

И вообще от этих гигиенических процедур толку оказалось мало. Умывальники были крошечными, а из крана лилась только холодная вода. Размякшее липкое мыло не пенилось, а вместо полотенец висели сушильные автоматы, исторгающие потоки горячего воздуха. Как бы отчаянно отец Азетти ни пытался и какие акробатические позы ни принимал, оставались некоторые части тела, которые он не мог просушить, не вызвав вселенского скандала. Так постепенно на теле скапливалась грязь. Впервые в жизни Азетти понял, что такое быть бездомным.

– А нельзя ли его просто вышвырнуть? – донесся до него чей-то голос.

На шестой день все стали обсуждать Азетти без тени стеснения, словно священник был иностранцем или животным, не способным понять человеческую речь. Или как будто его вообще здесь не было.

– Но как это будет выглядеть? Он все-таки имеет сан.

Однако Азетти не испытывал никаких сомнений, только бы удержать в памяти слова Барези. Ни при каких обстоятельствах он не вернется в Монтекастелло единственным хранителем исповеди доктора. Если потребуется, он будет ждать вечно.

На седьмой день из Тоби приехал монсеньор Кардоне и уселся рядом с ним на скамью.

Иссохший, морщинистый, похожий на птицу, монсеньор молчал целую минуту. Его живые черные глаза, сверкавшие из-под кустистых седых бровей, внимательно изучали белую стену приемной. Наконец, коротко улыбнувшись, он положил ладонь на колено отца Азетти и произнес:

– Мне сказали, что вы здесь.

– Да, – ответил Азетти, демонстрируя, что слова Кардоне ему небезразличны, но его любопытство не удовлетворено.

– В чем дело, Джулио? Может быть, я смогу помочь.

– Только если устроите мне встречу с кардиналом, – покачал головой Азетти. – В противном случае… – Он пожал плечами.

Монсеньор старался изо всех сил. Он говорил, как многоопытный и высокопоставленный клирик беседует с равным. Нет сомнения, говорил он, что Азетти лучше многих знает, как организуются подобные встречи. Имеются установленные протоколом формальности, без которых, увы, не обойтись. Вне сомнения, ему как никому другому известно, насколько драгоценна каждая минута кардинала, и задача сотрудников Конгрегации – не допускать, чтобы его преосвященство отвлекали.

– Поднимайтесь же, Джулио. Поедем домой вместе.

– Нет, спасибо.

Затем монсеньор перешел в наступление:

– Послушайте, Азетти, вы манкируете своими обязанностями! Вы бросили свой храм! Там уже прошло крещение, была заупокойная служба. Что может быть важнее священнического долга? Люди начинают говорить об этом вслух!

Затем Кардоне принялся его улещивать. Если Джулио доверится ему, то монсеньор походатайствует за него перед кардиналом. Ведь его преосвященство может даже и не знать, что Азетти ждет встречи с ним уже столько дней.

– Я не могу поделиться ни с кем, кроме кардинала, – вздохнул Азетти.

В конце концов монсеньор поднялся со скамьи и сердито заявил:

– Что же, Джулио, если вы будете упорствовать…

Азетти попытался представить, в какие слова выльется гнев монсеньора, но, прежде чем тот успел закончить фразу, Донато Маджо сунул голову в приемную и объявил:

– Кардинал вас сейчас примет.

Орсини, видимо, решил, что это лучший способ от него избавиться.


Стефано Орсини восседал за чудовищных размеров деревянным письменным столом. Его черную сутану окаймляла алая тесьма, а на макушке ловко примостилась красная кардинальская шапочка. Это был крупный мужчина с обрюзглым мясистым лицом и огромными карими глазами домашнего, но недружелюбного пса. Физиономия хозяина кабинета слегка напряглась, когда запах немытого тела священника достиг его ноздрей. Он поднял глаза и произнес:

– Джулио, очень рад тебя видеть. Присаживайся. Мне рассказали, что ты давно уже ждешь в приемной.

– Ваше преосвященство, – начал отец Азетти, присаживаясь на краешек широченного кожаного кресла и выжидая, пока отец Маджо покинет кабинет. В его голове теснились давно отрепетированные слова. Но вдруг он увидел, что Маджо, вместо того чтобы выйти, уселся неподалеку от двери. Азетти кашлянул.

– Итак? – поторопил его кардинал.

Азетти покосился в сторону отца Маджо. Кардинал несколько раз перевел взгляд с одного священника на другого и заметил:

– Он – мой помощник, Джулио.

Азетти понимающе кивнул.

– И он останется, – закончил Орсини.

Азетти снова кивнул. Он чувствовал: терпение кардинала заканчивается.

– Ты пришел просить о прощении? – спросил Орсини. – Устал от сельской жизни?

Азетти услышал, как за его спиной фыркнул отец Маджо. Только сейчас он понял, что за последние дни кое-что потерял. Он утратил честолюбие. Но как бы ужасно это ни звучало – даже для него, – утрата амбиций не столь болезненна, как потеря, к примеру, ноги. Скорее, это похоже на исцеление от лихорадки. Окидывая взглядом кабинет Орсини, священник ясно осознал, что, несмотря на ностальгию первого дня, никакая сила не заставит его снова погрузиться в интриги Ватикана. В Монтекастелло он обрел нечто гораздо более ценное, чем карьера. Там он обрел веру.

Но об этом не стоило говорить с Орсини. Кардинал и сам был редкостью для Ватикана. Он веровал искренне и слыл ревностным и непоколебимым воином Креста. Тем не менее Азетти знал, что душа провинциального священника Орсини не интересует. Его интересует власть, и всякое проявление душевной искренности будет истолковано кардиналом как трюк или политический маневр.

– Нет, – сказал Азетти. – Я здесь не ради себя. – Взглянув в хищные глаза собеседника, он продолжил: – Есть нечто такое, о чем Церкви следует знать…

Кардинал поднял руку и с холодной улыбкой промолвил:

– Джулио, умоляю, избавь меня от предисловий.

Отец Азетти вздохнул. Бросив нервный взгляд в сторону отца Маджо, он кинулся в омут, позабыв о речи, которую репетировал целую неделю. В какой-то момент слова стали путаться, но священник сразу взял себя в руки.

– Я выслушал исповедь, – запинаясь произнес он. – Исповедь, которая едва не разорвала мое сердце.

Глава 4

Несколько дней после встречи с Азетти кардинал не мог прийти в себя. Его волновала судьба человека, беспокоился он и о Боге. И о себе Орсини беспокоился тоже. Что ему делать? Что делать другим? Впервые в жизни кардинал почувствовал, что с подобным грузом ему не справиться, настолько чудовищными могут быть последствия исповеди доктора Барези. Совершенно очевидно, что о проблеме следует доложить непосредственно папе, однако тот большую часть времени едва ли способен воспринимать информацию, и его сознание пульсирует как слабый радиосигнал. Такая задача… Да она просто может его доконать.

Проблема осложнялась тем, что требовала абсолютной секретности. Не было ни единого человека, которому кардинал Орсини мог доверить тайну. Конечно, кроме него, в Ватикане она известна лишь отцу Маджо. Обстоятельство, в котором Орсини приходилось винить только самого себя. Джулио Азетти не хотел присутствия свидетелей, но он, кардинал, настаивал: «Он – мой помощник, Джулио. – И после короткой паузы: – И он останется».

И почему у него вырвались эти слова? Да потому, говорил он себе, что ты провел слишком много времени в Ватикане и очень мало в мире. Ты проникся гордыней и уже не можешь представить, что приходской священник способен сказать нечто интересное и важное. В результате единственным твоим конфидентом оказался Донато Маджо.

Донато Маджо. Мысль об этом типе заставила кардинала Орсини громко застонать. Маджо работал архивистом-исследователем и лишь изредка исполнял роль клерка. Однако, несмотря на столь низкое положение, он без стеснения высказывал свои теологические воззрения. Традиционалист, молящийся вслух о «католицизме с более крепкими мускулами», он неоднократно говорил об «истинной мессе», что было не чем иным, как завуалированной критикой церковных реформ, предпринятых II Ватиканским собором.

Но если обряд, предписанный Тридентским собором (служба идет на латыни, а пастырь стоит спиной к пастве), – «истинная месса», то теперешнюю мессу надо считать «ложной» и не чем иным, как святотатством.

Хотя Орсини никогда не обсуждал с Маджо догматы веры, он сразу почувствовал, какие позиции занимает священник по многим вопросам вероучения. Этот догматик не только презирает мессу, на которой древняя латынь уступила место английскому, испанскому или иному живому языку, он наверняка не одобряет положение, согласно которому обязательное посещение воскресной службы можно заменить субботней вечерней. Как всякий традиционалист, он отвергает любые попытки модернизировать Церковь так, чтобы она стала более близкой людям. Кстати, консерватизм Маджо не ограничивался неприятием таких потенциально резких шагов, как рукоположение женщин в священнический сан, разрешение клирикам вступать в брак или допущение абортов. Его консерватизм был гораздо глубже. Донато Маджо в вопросах церковных догм слыл настоящим неандертальцем.

В общем, не было смысла интересоваться мнением Маджо о поступке доктора Барези. У священнослужителей, подобных Донато, мнений не бывает, у них имеются лишь рефлексы, причем рефлексы вполне предсказуемые.

По большому счету все это не имело значения. Отец Азетти явился в Ватикан в тот момент, когда там кипела необычно бурная деятельность. Таким образом, изоляция кардинала Орсини долго не продлится. Болезнь папы оказалась настолько серьезной, что Коллегия кардиналов начала – весьма осторожно, естественно, – прощупывать своих членов на предмет подходящего преемника. Был составлен список потенциальных пап, который постоянно перекраивался и менялся. В Ватикане категорически запретили пользоваться даже сотовой связью, дабы пронырливые журналисты или иные недоброжелатели не подслушали то, что им знать не положено.

Да, время наступило горячее, и обычный рабочий день мог быть потрачен на совещания и конфиденциальные беседы шепотом. В результате кардиналу Орсини приходилось постоянно перемещаться из одного прокуренного кабинета в другой. Атмосфера накалилась настолько, что даже такие вопросы, как кандидатура нового папы или судьба Церкви, могли обсуждаться во время случайных кулуарных встреч.

Исповедь доктора Барези требовала принятия незамедлительных решений, и измученный тайной Орсини решил разделить груз свалившейся на него ответственности, попросив совета у коллег. Двух-трех. Не более.

Но реакция на его слова оказалась весьма предсказуемой. Потрясение, задумчивость и, наконец, заявление, что ничего сделать нельзя. Единственная альтернатива бездействию представлялась настолько чудовищной, что все отметали ее не колеблясь. И тем не менее… Советники Орсини понимали, что бездействие в данном случае само по себе уже действие, последствия которого могут оказаться весьма плачевными. Ведь пружина, двигающая миром, может раскрутиться мгновенно, как лопнувшая пружина часов. Однако часы мира тикают с момента Творения.

Проблема выглядела столь чудовищной, что коллеги Орсини не устояли и поделились ею с друзьями. И через неделю после сбивчивого рассказа отца Азетти в кабинете кардинала эта новость яростно обсуждалась в стенах Ватикана. Дебаты велись секретно. То один, то другой прелат обращался к архивам Ватиканской библиотеки, чтобы найти хоть какие-то указания на этот случай. В итоге никаких путеводных огней так и не обнаружилось. Мудрость прошлых веков оказалась бессильной перед подобным казусом. Все пришли к согласию, что проблему, возникшую в связи с грехом доктора Барези, Церковь в ходе своей истории не предвидела! Подобное считалось просто невозможным.

Догматический вакуум в конце концов породил новый консенсус. После многонедельных неофициальных дебатов курия пришла к выводу: что бы ни совершил доктор Барези, на то была воля Божия. В этой связи предпринимать ничего не следует, до тех пор пока не выздоровеет папа или не будет избран новый Первосвященник, которому и предстоит во всем разобраться. Его святейшество, если пожелает, сделает соответствующее официальное заявление в удобное для себя время. До тех пор обо всем следует забыть. На этом они и успокоились.

Все, кроме отца Маджо, который, прознав про решение курии, сел в ближайший поезд на Неаполь.


Офис ордена «Умбра Домини», или «Под сенью Господней», размещался в четырехэтажной вилле на виа Витербо, всего в нескольких кварталах от здания Неаполитанской оперы. Основанный в 1966 году, вскоре после окончания II Ватиканского собора, орден уже тридцать лет считался светским учреждением. Теперь он насчитывал более пятидесяти тысяч членов и имел миссии в тринадцати странах. Хотя орден много лет добивался более высокого статуса – личного епископата, – многие специалисты по делам Ватикана были уверены: «Умбра Домини» вообще повезло, что он остается в лоне Церкви.

Возражения ордена против решений II Ватиканского собора носили фундаментальный характер. Руководители «Умбра Домини» многократно и во всеуслышание заявляли, что усилия собора демократизировать вероучение есть не что иное, как капитуляция перед силами модернизма, сионизма и социализма. Самой отвратительной реформой в глазах «Умбра Домини» была отмена мессы на латинском языке. Это новшество, по мнению ордена, потрясало тысячелетние устои и разрывало узы, связывающие католиков, в каком бы уголке мира они ни жили. С точки зрения ордена, месса на туземном наречии выглядела пародией на «католическую разновидность богоданной литургии». Как утверждал основатель ордена, появление новой мессы объяснялось только тем, что престол Святого Петра усилиями II Ватиканского собора занял Антихрист.

Но это было еще не все. «Умбра Домини» решительно осуждал либеральные воззрения, согласно которым и другие религии несли в себе зерна истины, или, как провозгласил II Ватиканский собор, «их последователи не чужды любви Господней». В этом случае, заявлял орден, Церковь виновна в необоснованных преследованиях и массовых убийствах. Как иначе можно назвать санкционированную папами шестисотлетнюю доктринальную нетерпимость, которую проповедовала инквизиция? Церковь будет оправдана лишь в том случае, если признает: ее доктрина всегда оставалась истиной, а приверженцы других религий являлись «неверными» и, следовательно, врагами Церкви.

Противники ордена призывали отлучить его членов от Церкви, но папа, опасаясь раскола, колебался. В течение многих лет эмиссары Ватикана тайно встречались с руководством «Умбра Домини», и в конце концов сторонам удалось найти компромисс. Орден получил официальное признание Ватикана и разрешение служить мессы на латыни в обмен на отказ от публичных выступлений. «Умбра» обязался в будущем воздерживаться от заявлений прессе, а информацию о своей деятельности распространять лишь индивидуально и в устной форме.

Соблюдая условия договора, «Умбра Домини» постепенно ушел с арены. Его вожди исчезли из общественной жизни и перестали давать интервью. А в печатных изданиях США и Европы стали появляться статьи с предупреждениями о том, что организация постепенно превращается в секту. «Нью-Йорк таймс» обвинила орден в «чрезмерной секретности и насильственной вербовке новых членов», упомянув при этом огромные богатства, которые «Умбра Домини» скопил за довольно короткий срок. Английская «Гардиан» пошла еще дальше. Указав на «подозрительно большое количество политиков, промышленников и должностных лиц», вступивших в «Умбра Домини», газета намекнула о «появлении неофашистской организации под видом религиозного ордена».

Последнее обвинение весьма элегантно отмел человек, на встречу с которым отец Маджо отправился в Неаполь. Это был молодой харизматический лидер «Умбра Домини» по имени Сильвио делла Торре.

Комментируя статью в «Гардиан», делла Торре выступал перед аудиторией, состоящей из новообращенных членов ордена. В задних рядах неофитов, прижатый спиной к стене, стоял Донато Маджо. Выступление происходило в крошечной древней церкви Святого Евфимия, переданной ордену в первые годы его существования и до сей поры остававшейся его резиденцией.

У этого здания была интересная история. Его построили в VII веке на месте древнего храма Митры. Несмотря на музейную ценность, в 1972 году оно находилось в столь жалком состоянии (крыша текла, стены разваливались), что его оставалось либо передать «Умбра Домини», либо снести в целях общественной безопасности.

«Умбра Домини» отреставрировал церковь, однако в примитивном здании не осталось практически ничего, что имело бы ценность для так называемых «охотников за культурой», которые за полдня успевают познакомиться с творениями Микеланджело, Джотто, Леонардо или Фра Филиппе Липпи. Попутно они стремятся прихватывать и Рафаэля с Бернини. Но святой Евфимий вряд ли мог привлечь внимание любителей искусства.

Фасад церкви украшала пара кипарисовых дверей VIII века, весьма простых, но вполне сносных. Однако в здании практически не было окон, а те немногие, что имелись, почти не давали света: вместо стекол были вставлены пластины селенита – минерала, пропускающего яркие солнечные лучи, но далеко не прозрачного.

Остальные характерные черты церкви выглядели довольно… отталкивающе. Сердце святого, попавшего в наше время в немилость, покоилось в отвратительного вида раке. Гордостью храма было древнее и жутковатое Благовещение. Картина так потемнела от старости, что изображение проступало только в самый солнечный полдень. В эти редкие моменты желающий мог рассмотреть Деву Марию, задумчиво, с одеревеневшем ликом взирающую на Святого Духа, представленного не в виде традиционного голубя, а изображенного в форме извлеченного из головы и витающего в облаках глаза.

В этом мрачном антураже делла Торре сверкал, как свеча. Когда он отвечал на обвинения «Гардиан» в неофашистском характере «Умбра» (день вступления Донато Маджо в организацию), он делал это с завидной легкостью. Священник улыбнулся, воздел руки к небу и, печально покачав головой, произнес:

– Что же касается прессы, то она, поражая всех своей непоследовательностью, требует к себе доверия. Вначале пресса утверждала, что мы слишком много говорим. – Он намекнул на те дни, когда «Умбра Домини» громогласно трубил о своих убеждениях. – Теперь звучат жалобы, что мы вообще замолчали. Преследуя свои цели, она выдает стремление к уединению за таинственность, братские чувства за заговор… и при этом продолжает требовать доверия.

Довольный шепоток прокатился по рядам слушателей.

– Пресса постоянно искажает факты. Помните об этом. Тогда вы станете относиться к утверждениям прессы с тем доверием, которого она заслуживает.

Неофиты ухмылялись.

Отец Маджо был одновременно доминиканцем и членом «Умбра». В рядах «Умбра» состояло множество духовных лиц, но, поскольку орден считался светской организацией, это не рассматривалось как нарушение церковной иерархии. Однако положение отца Маджо оказалось несколько необычным, так как он являлся не только членом религиозного ордена, но и работал в самом сердце Ватикана. Он пребывал одновременно как бы в двух мирах, прекрасно понимая тот страх, который они друг у друга вызывают. Ватикан считал «Умбра Домини» группой экстремистов, ждущей своего часа, – нечто вроде «католической хезболлах». «Умбра Домини», в свою очередь, считал Ватикан тем, чем он на самом деле для него являлся или по меньшей мере казался, – препятствием. Огромной, стоящей на пути преградой.

Несмотря на то что отец Маджо и Сильвио делла Торре лично знакомы не были, организовать встречу не составило труда. Узнав, что один из помощников кардинала Орсини хочет обсудить с ним дело чрезвычайной важности, делла Торре предложил гостю поужинать вместе. «Не исключено, – думал Маджо, – что делла Торре принял меня за постоянного секретаря кардинала, однако…» Ну и что? Будь Маджо самой захудалой архивной крысой, делла Торре все равно захотел бы его выслушать.

Они встретились в маленькой траттории неподалеку от церкви. Ресторанчик назывался «У Матти». С улицы он выглядел весьма заурядно, но внутри оказался на удивление элегантным. Метрдотель встретил отца Маджо исключительно приветливо и провел на второй этаж в отдельный кабинет, где стоял единственный столик у большого окна в псевдоклассическом стиле. В маленьком камине, потрескивая и искрясь, пылали поленья, а из старинных канделябров лился мягкий свет. На столе красовались белоснежная скатерть, свечи и веточка душистого растения.

Когда отец Маджо вошел в кабинет, Сильвио делла Торре смотрел в окно. Услышав шаги, он повернулся, и Маджо увидел то, что было скрыто в темноте церкви Святого Евфимия. Лидер «Умбра Домини» оказался потрясающим красавцем. Перед отцом Маджо стоял широкоплечий мужчина лет тридцати пяти, в неброском, но очень дорогом костюме. Его густая шевелюра казалась иссиня-черной. Но сильнее всего священника потрясли глаза делла Торре – светлый аквамарин. Эти драгоценные камни были заключены в оправы из роскошных густых ресниц.

«Бриллиант в венце Творца, – подумал Маджо, и ему очень понравилось это выражение. – Что же, неудивительно, – продолжил он про себя, – ведь я не только священник, но и мастер слова, слагающий в свободное от службы время стихи». Делла Торре встал из-за стола, и Маджо понял, что черты его лица напоминают лицо каждой второй статуи Форума. «Классический римский профиль», – с восторгом подумал доминиканец. Сердце в его груди стучало в два раза чаще, чем обычно. Подумать только, он ужинает с самим Сильвио делла Торре!

– Добрый вечер, – произнес делла Торре, протягивая руку. – Вы, должно быть, брат Маджо?

Маджо запинаясь пробормотал, что так оно и есть, после чего они оба уселись за стол.

Делла Торре, болтая о пустяках, налил в бокалы «Греко де Туфо», а затем произнес тост:

– За наших друзей в Риме!

Еда оказалась легкой и восхитительно приготовленной. Такой же была и беседа. За холодной закуской они толковали о футболе, о «Лацио» и «Сампдории» и о тех преградах, которые этим командам приходится преодолевать. Официант откупорил бутылку «Монтепульчиано». Через несколько мгновений появился еще один официант с мясом ягненка, фаршированным трюфелями и диким луком. Когда отец Маджо заметил, что ягненок нежен, как «пуховая подушечка», делла Торре ответил притчей, которая здорово напоминала скабрезный анекдот, впрочем, может быть, Донато что-то не понял. Пока они ели и пили, беседа переключилась на политику, и Маджо был потрясен – их взгляды совпали практически по всем вопросам. Христианские демократы – в развале, мафия возрождается, а масоны сидят повсюду. Что же касается евреев, то… Они посплетничали о состоянии здоровья папы и обсудили шансы его возможных преемников.

Подали второе блюдо – форель без единой косточки. Когда официант ушел, делла Торре заметил, что для «Умбро Домини» большое счастье иметь друга, работающего в Конгрегации вероучения. Маджо был польщен и между кусками восхитительно таящей во рту рыбы поделился с делла Торре своими познаниями о внутренней кухне Ватикана и о людях, имеющих доступ на третий этаж Апостольского дворца, где расположены личные покои папы.

– Нам очень полезно знать, – сказал делла Торре, – что думают кардинал Орсини и его святейшество.

Форель уступила место салату, за которым последовал бифштекс по-флорентийски с черными полосками слегка обуглившегося мяса. На этом ужин закончился. Официант убрал тарелки и смахнул со скатерти крошки. Поставив на стол бутылку «Санто» и блюдо бисквитов, он пошевелил поленья в камине и удалился, плотно прикрыв за собой дверь.

Делла Торре наполнил бокалы и, доверительно склонившись к священнику, низким бархатным голосом произнес:

– Итак, Донато…

Откашлявшись, отец Маджо выдавил:

– Да, Сильвио.

– Кончаем со всем этим дерьмом. Зачем ты приехал?

Отец Маджо скрыл изумление за большой белой льняной салфеткой, которой принялся вытирать губы. Придя в себя, он сделал глубокий вдох и, еще раз прокашлявшись, начал:

– Один священник из провинции приехал в Ватикан несколько недель назад и рассказал кое-что интересное.

Делла Торре ободряюще кивнул.

– Ну так вот, – продолжал Маджо, пожимая плечами, – временами я слышу, что говорят кардиналу. Это случается, когда дело не считается важным. Тогда кардинал решил, что ничего толкового не услышит, и я остался в кабинете. А теперь… – Отец Маджо невесело хихикнул. – Одним словом, я уверен, что теперь кардинал Орсини кусает локти.

– Следовательно, дело оказалось весьма деликатным?

– Да, – кивнул Маджо.

Делла Торре подумал и спросил:

– И это произошло несколько недель назад?

– Да, с тех пор в Ватикане только об этом и толкуют, если не считать бесконечных споров о будущем папе.

– Почему?

– Потому что они не знают, как следует поступить.

– Вот как! И до чего же они додумались?

– Они ничего не решили. Или, вернее, решили ничего не предпринимать. Что, впрочем, одно и то же.

Делла Торре немного помолчал и подлил вина в бокал Маджо.

– Что же… Донато, может быть, ты расскажешь, о чем шла речь?

Отец Маджо погладил бровь, а затем, уперев локти в стол и соединив перед собой руки, наклонился вперед. Неторопливо поигрывая кончиками пальцев, он прошептал:

– Все началось с исповеди…


Когда рассказ завершился, делла Торре ерзал на краешке стула с так и не зажженной сигарой в руке. Если не считать шипения и потрескивания углей в камине, в комнате царила гробовая тишина.

– Спасибо, Донато, – наконец выговорил делла Торре, – спасибо за то, что ты все это мне рассказал.

Отец Маджо допил остатки вина и встал из-за стола.

– Мне пора возвращаться.

Делла Торре покачал головой.

– Хорошо, что у тебя хватило смелости донести все это до меня. В Ватикане не могут решить, что делать, потому что и решать-то нечего. Имеется единственный выход.

– Знаю, – ответил отец Маджо, – но у них не хватает духу.

Делла Торре поднялся проводить гостя, но, вместо того чтобы ограничиться рукопожатием, взял ладонь Маджо в руки и, склонившись, поцеловал запястье клирика. Отцу Маджо показалось, что лидер «Умбро Домини» лизнул его кожу, но это было всего лишь мгновение, и священник решил, что ошибся.

– Спасибо, – сказал делла Торре. – Большое спасибо.


Содержание:
 0  вы читаете: Код Бытия The Genesis Code : Джон Кейз  1  Глава 1 : Джон Кейз
 2  Глава 2 : Джон Кейз  4  Глава 4 : Джон Кейз
 6  Глава 6 : Джон Кейз  8  Глава 8 : Джон Кейз
 10  Глава 10 : Джон Кейз  12  Глава 12 : Джон Кейз
 14  Глава 14 : Джон Кейз  16  Глава 16 : Джон Кейз
 18  Глава 18 : Джон Кейз  20  Глава 20 : Джон Кейз
 22  Глава 22 : Джон Кейз  24  Глава 24 : Джон Кейз
 26  Глава 26 : Джон Кейз  28  Глава 28 : Джон Кейз
 30  Глава 30 : Джон Кейз  32  Глава 32 : Джон Кейз
 34  Глава 34 : Джон Кейз  36  Глава 36 : Джон Кейз
 38  Эпилог : Джон Кейз  40  Глава 6 : Джон Кейз
 42  Глава 8 : Джон Кейз  44  Глава 10 : Джон Кейз
 46  Глава 12 : Джон Кейз  48  Глава 14 : Джон Кейз
 50  Глава 16 : Джон Кейз  52  Глава 18 : Джон Кейз
 54  Глава 20 : Джон Кейз  56  Глава 22 : Джон Кейз
 58  Глава 24 : Джон Кейз  60  Глава 26 : Джон Кейз
 62  Глава 28 : Джон Кейз  64  Глава 30 : Джон Кейз
 66  Глава 32 : Джон Кейз  68  Глава 34 : Джон Кейз
 70  Глава 36 : Джон Кейз  71  Глава 37 : Джон Кейз
 72  Эпилог : Джон Кейз    



 




sitemap  
+79199453202 даю кредиты под 5% годовых, спросить Сергея или Романа.

Грузоперевозки
ремонт автомобилей
Лечение