Детективы и Триллеры : Триллер : Парижские Волки. Книга 1. Клуб Мертвых : Вильям Кобб

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  4  6  8  10  12  14  16  18  20  22  24  26  28  30  32  34  36  38  40  42  44  46  48  50  52  54  56  58  60  61

вы читаете книгу

«Клуб Мертвых» — первая книга знаменитого романа Вильяма Кобба. Настоящее имя автора — Жюль Лермина (1839-1915). Французский писатель, переводчик произведений В. Шекспира, ученик и последователь Александра Дюма, автор «Парижских Волков» внес значительный вклад в развитие приключенческой литературы и стал одним из основоположников жанра литературного боевика (триллера).

ПРОЛОГ

1

СУД

15 января 1822 года. Тулон.

У здания суда на улице Бонфуа в этот день царило необычайное оживление. У дверей теснилась огромная толпа народа, едва сдерживаемая большим отрядом жандармов, которые осаживали лошадьми слишком нетерпеливых любопытных.

Весь Тулон и даже весь Барский департамент были охвачены волнением, которое все более и более усиливалось и угрожало принять опасные размеры.

Толпа, собравшаяся у дверей суда, ожидала приговора, от которого зависела жизнь человека.

На суде разбирался заговор. Известно, что 1822 год особенно изобиловал беспорядками, целью которых было свержение Бурбонов, еще слабо утвердившихся на троне.

На Востоке и Западе, на Севере и Юге неожиданно появлялись люди, которые, не бледнея перед опасностью, даже поднимаясь на эшафот, громко выражали свои политические симпатии. Таков был Карон, таковы были сержанты Ла-Рошели…

Плохо подготовленные акции не удавались. Полиция широко пользовалась данными ей правами и собирала обильную жатву.

Судьи выносили смельчакам самые строгие приговоры. В Бельфорте, Сомюре, Ла-Рошели только и слышались роковые слова: «Приговорен к смерти».

В числе этих многочисленных неудачных попыток одной из наименее известных был заговор капитана Балле, устроенный в Марселе и Барском департаменте в начале 1822 года.

Мы не станем входить в подробности этого дела, которое, кроме того, осталось в состоянии неисполненного плана, так как измена положила ему конец в самом начале.

Вследствие доноса заговорщики были арестованы, не успев ничем проявить своей деятельности, и суд присяжных в Тулоне был спешно созван по их делу.

Капитан Балле был уже накануне описываемого нами дня        приговорен к смертной казни, и теперь следовало произнести приговор многим из его сообщников, имена которых были найдены в списке, который во время своего ареста капитан разорвал в мелкие клочья, но полиция сумела собрать их и восстановить список.

Главный из этих людей носил имя, очень известное в стране. Жак де Котбель принадлежал к одной из стариннейших фамилий в окрестностях Гиера, издавна пользовавшейся всеобщим уважением и любовью.

Даже президент суда по роковой случайности был старинным другом его отца.

Господин де Мовилье держал в своих руках жизнь того, на кого привык смотреть как, в некотором роде, на своего сына.

После смерти отца Жак де Котбель почти постоянно жил в замке д'Оллиуль, владении Мовилье. Но два года тому назад вследствие политических разногласий между ними произошел разрыв, и де Мовилье отказал от дома сыну своего старинного друга.

Жак, предоставленный самому себе, не колеблясь, отдался делу, которое считал вполне справедливым.

Таким образом, он вдруг оказался замешанным в дело капитана Балле, был арестован и брошен в тюрьму.

Когда разнеслась эта печальная весть, все жители Гиера и Тулона были убеждены, что де Мовилье откажется от президентства по делу, где на скамье подсудимых будет сидеть сын человека, не только бывшего ему другом, но, как всем было известно, спасшего его от разорения.

Понятно после этого, как велико было всеобщее изумление, когда стало известно, что Мовилье занял свое место в суде!

Может быть, он надеялся спасти обвиняемого?

Некоторые думали таким образом, но люди, знавшие Мовилье, качали головами, понимая, что политический фанатизм часто заглушает человеческие чувства...

Кроме того, Мовилье был честолюбив и для своего честолюбия готов был пойти на все. Отказавшись же от президентства по делу Котбеля, он рисковал впасть в немилость.

Нимало не заботясь о том общественном порицании, которому он подвергал себя, Мовилье обрел печальное мужество остаться на своем посту президента карающего суда.

Между тем, заседание шло своим чередом...

В толпе слышался ропот нетерпеливого беспокойства, все увеличивавшийся по мере ожидания.

Вдруг возникла суматоха — двери суда открылись! На пороге появился офицер и подал знак начальнику жандармов. Жандармы тронули лошадей и очистили площадку у входа. Ужасное, роковое слово, как молния, пронеслось по толпе. Послышались восклицания гнева и отчаяния.

Жак де Котбель был приговорен к смерти.

В эту минуту в доме, стоявшем как раз напротив суда, бесшумно отворилось одно окно. Оно было погружено во мрак, к тому же всеобщее внимание было устремлено в другое место.

Женщина, закутанная в плащ, с лицом, закрытым черной вуалью, появилась в окне и наклонилась вниз.

Двери суда быстро распахнулись, и приговоренный появился при свете факелов, которые несли солдаты.

Это был молодой человек высокого роста, крепкого сложения; при желтоватом свете факелов можно было ясно различить черты его лица, дышавшего энергией и благородством. Голова его была обнажена. Коротко остриженные волосы еще более подчеркивали его молодость.

В ожидании казни, уже назначенной на следующий день, приговоренного должны были отвести в тюрьму.

Так как для этого необходимо было пройти по людным улицам, то в помощь жандармам был дан еще небольшой отряд солдат.

Жак со связанными руками ожидал приказа идти.

Вдруг он вскинул голову...

Незнакомка в окне подняла руку и взмахнула платком...

Молодой человек вздрогнул, но тотчас же овладел собой и дважды наклонил голову.

— Вперед! — послышалось позади него.

Но, погруженный в свои мысли и глядя на окно, на которое, кроме него, никто не обращал внимания, Жак ничего не слышал.

Тогда его взяли за плечо и грубо толкнули вперед.

Что-то вроде стона вырвалось из груди молодого человека, он дернулся, как бы порываясь бежать, но вдруг на его губах мелькнула улыбка.

— Идемте! — сказал он.

Мрачное шествие тихо тронулось в путь среди молча расступавшейся и кланявшейся толпы...

2

ТЮРЕМЩИК

Тюрьмы были переполнены, поэтому приговоренного заперли, для большей безопасности, в Большую Башню, стоящую при входе в гавань.

Секретарь суда зачитал приговор. Казнь была назначена на следующий день, в семь часов утра, на эспланаде Арсенала.

После исполнения этой формальности дверь камеры затворилась, и Жак остался один.

Внутри было совершенно темно, снаружи доносились шаги часовых и их голоса, шум моря смешивался с глухим воем ветра и треском корабельных мачт.

Жак стоял неподвижно, опершись о стену, и думал… Печальные думы!

Итак, все было кончено. Едва начатая жизнь вдруг прерывалась. Полный жизни и энергии человек через несколько часов должен был превратиться в труп… А между тем, если бы кто-нибудь могвзглянуть влицо осужденному, то увидел бы, чтонаего лице мелькает улыбка… Его пристально устремленные во мрак глаза, казалось, видели перед собой нечто…

Жак знал, что он погиб, и в то же время сомневался… Будто какое-то кабалистическое заклинание, с его губ сорвалось имя:.

— Мария! Мария!

На башне раздался бой часов.

Десять… Оставалось еще девять часов жизни.

В эту минуту Жак услышал снаружи шум шагов, приближавшихся к его двери. В замке зазвенел ключ, затем тяжелая дверь со скрипом отворилась.

Безумная надежда промелькнула в голове Жака. Но через мгновение она сменилась разочарованием.

Это был тюремщик. Капюшон плаща скрывал его голову так, что видны были только одни глаза и густая длинная борода.

В руках у вошедшего был фонарь.

— Что вам от меня надо? — отрывисто спросил Жак. — Неужели меня не могут ни на минуту оставить в покое?

Тюремщик, не отвечая ни слова, запер дверь, затем, подойдя к Жаку, откинул с головы капюшон.

— Узнаете ли вы меня, маркиз?— спросил он. Жак внимательно поглядел на него.

— Пьер Ламалу! — вскричал он.

— Да, Пьер Ламалу, — сказал тюремщик, — Ламалу, знавший вас крошечным ребенком, и теперь в отчаянии…

— Что делать! — перебил его Жак. — Это война, я побежден и плачу за это… Я исполнил только свой долг, как другие будут исполнять его после меня…

—Да, да, я знаю, — сказал тюремщик, печально качая головой; — Они говорят, Что вы бунтовщик и что нужно дать пример… Но я знаю, что вы добры и могли желать только добра.

— Друг мой, — отвечал Жак, — сочувствие такого честного человека, как ты, будет моим лучшим и последним утешением.

— Погодите, — сказал Ламалу.

Он подошел к двери и прислушался. Снаружи все было тихо. Тогда он снова подошел к Жаку.

— Видите ли, — сказал он, — я взялся за скверное ремесло, но у меня жена, дети… двое детей… надо как-то жить… Я часто упрекал себя, что взял это место, но теперь я счастлив, что бедность принудила меня к этому…

— Что ты хочешь сказать?

— Вы говорили, господин Жак, что сказанные мною несколько слов будут вашим последнимчугешением… Я не думаю этого, потому что принес вам. другое…;

— Я не понимаю тебя…

Ламалу распахнул плащ и вынул из-за пояса тщательно сложенную бумагу.

— Письмо! — вскричал Жак.

— Да, письмо.

— Кто тебе дал его?

— Одна дама, должно быть, молодая, хотя я и не видел ее лица, так как оно было скрыто густой вуалью. Бедняжка, она долго колебалась. Я видел, что она хочет что-то сказать мне, и шепнул ей: «Я знаю маркизаде Котбеля более двадцати лет». Это внушило ей доверие… Тогда я прибавил: «Если вы хотите, чтобы я сказал ему что-нибудь от вашего имени…» -. «Нет, — перебила она. — передайте вот это письмо…» О! Я сейчас же взял его, и вот оно. Теперь читайте,не теряя времени, потому что, если нас застанут…

Жак молча держал в руках письмо. Он весь дрожал. Казалось, что он не в силах сломать печать. В этом письме была вся его жизнь, все его прошлое, все, что было его счастьем и надеждой…

— Ну же, господин Жак, торопитесь!

— Ты прав, — сказал Жак. — Перед судьями я был храбрее. Он разорвал конверт.

Ламалу поднял фонарь.

Но едва молодой человек бросил взгляд на письмо, как побледнел и вскрикнул.

— Боже мой! Боже! Это ужасно!

— Что случилось, господин Жак? Как! Разве я дурно сделал, что взял на себя это поручение?

Но Жак не слушал его более. Он с жадностью читал письмо, очевидно, написанное второпях.

Вот что в нем заключалось:

«Мой друг, мой брат, я умираю от горя и отчаяния. Вы осуждены! Наш отец так безжалостен! Слезы душат меня, я едва в состоянии писать, а между тем я должна сказать Вам… Боже мой! В такую минуту! Жак, та, которую Вы любите, та, которая отдалась Вам, Мария… Мария стала матерью! Мучения этих ужасных дней ускорили развязку… Она явилась ко мне вне себя от ужаса и горя… я спрятала ее в хижине в Оллиульских ущельях… и вчера вечером она произвела на свет мальчика… Что делать?… Должна ли она объявить об узах, соединяющих вас с нею?… Она хочет это сделать, и мне кажется, что никакая человеческая сила не в состоянии удержать ее… а между тем это будет ее погибелью… Наш отец прогонит и проклянет ее… его мщение распространится даже на маленькое невинное создание, только что увидевшее свет… Жак, в этот торжественный час Вы один можете решить участь моей бедной сестры… Напишите ей Вашу волю! О! Вас, Вас одного она послушается… Требуйте, чтобы она спасла себя… Скажите нам, кому должны мы поручить наше сокровище… О! Как мы будем любить его! Бедный сирота, у него, по крайней мере, будет две матери… Я плачу… Я не могу писать… Все, чего не может выразить перо, Вы сами все поймете… Жак, я прошу одного слова… спасите Марию… избавьте ее от отчаяния! Я не хочу, чтобы она погубила себя, я не хочу, чтобы она умерла… Ответьте, ради Бога ответьте…»

Письмо вдруг прерывалось, очевидно, какой-нибудь неожиданный случай помешал его Продолжению.

Но Жак знал достаточно.

Широко раскрыв глаза, как безумный, он машинально мял в руке письмо, каждое слово которого разрывало ему сердце.

Ламалу не смел более заговорить. Он угадывал, что не в состоянии ничем помочь такому отчаянию. Слезы подступали ему к горлу, и он почти задыхался.

Вдруг Жак выпрямился и положил руки на плечи тюремщику, пристально глядя ему в лицо.

— Друг мой! — сказал он.— Во имя моего отца, во имя всех, кто тебе дорог, я должен выйти отсюда…

Ламалу в изумлении отступил. Ему казалось, что он ослышался. Разинув рот, он молча глядел на Жака. Очевидно, он не понял…

— Пьер, — продолжал Жак дрожащим голосом, — умоляю тебя, выслушай меня! Видишь ли, смерть ничего не значит… но на эту ночь я должен быть свободен.

К Ламалу, наконец, возвратился дар речи.

— Ах! Господин маркиз, вы отлично знаете, что это невозможно… это безумие… Свободу! О! Вы не можете этого желать… не просите у меня этого…

— Пьер, — продолжал Жак, — сколько надо времени, чтобы дойти отсюда до Оллиульских ущелий?

— Для хорошего ходока полтора часа.

— И столько же на обратный путь. Это составит три часа. Теперь еще нет одиннадцати. Позволь мне выйти отсюда — и даю тебе слово, что к четырем часам я возвращусь…

— Послушайте, господин Жак, я не понимаю вас. То, что вы просите, так безумно! Это… это невозможно!… Полноте! Успокойтесь! Будьте благоразумны…

— Пьер, мне нужно уйти…

— Просите у меня мою жизнь… я отдам вам ее… но это… это невозможно…

— Пьер, шесть лет тому назад в море упал человек… была сильная буря… этот человек казался погибшим… пытаться спасти его было бы безумием… этот человек был… Пьер, это был твой отец!… Я бросился в воду и спас его!… Или ты забыл это, Пьер?

— Нет! Нет!

— Пьер, моя мать провожала к венцу твою жену!

— Это правда…

— Пьер, ты качал меня на руках… как я, в свою очередь, качал твоего первого ребенка.

— Да.

— Ну! Во имя всех этих воспоминаний, во имя твоего отца и твоего ребенка, улыбавшегося мне в колыбели, дай мне эти пять часов свободы!

Ламалу шатался. Крупные капли пота выступили у него на лбу. Он оперся о стену, чтобы не упасть.

— Пьер, видишь… я становлюсь перед тобой на колени, я умоляю тебя… Пьер!

Жак обнимал колени тюремщика.

— Вы требуете моей жизни! — сказал Ламалу. — Ну, что же, берите ее!

— Наконец-то! — вскричал, вскакивая, Жак.

— Но как выйти отсюда?

— Разве ты не можешь отворить мне двери?

— Но ведь вы не успеете сделать двух шагов, как вас схватят часовые… Вам не пройти в ворота!

— Боже! Все пропало! — простонал Жак, ломая руки.

— Нет! Погодите!

Камера, в которой был заключен Жак, освещалась небольшим окном, выходившим в гавань и заделанным железной решеткой.

— Вы хороший пловец, — сказал Пьер. — Я знаю это, так как вы спасли моего отца. Вы броситесь в воду… Единственная опасность: шум вашего падения будет услышан, но я не думаю, чтобы это случилось…

Жак бросился к решетке и с яростью начал трясти ее.

— Оставьте, — сказал Ламалу, к которому вместе с решимостью возвратилось его хладнокровие.

Он схватился обеими руками за решетку, уперся коленями в подоконник, мускулы его страшно напряглись — и тяжелая решетка в одно мгновение оказалась на полу.

— Теперь ступайте, — сказал Пьер.

Жак шагнул к нему.

— Пьер, — сказал он, — ты поступил благородно и великодушно. Благодарю тебя! В четыре часа я буду у подножия башни.

— К чему? — сказал Пьер, пожимая плечами. — Вы свободны, пользуйтесь же вашей свободой.

— А ты?

— О! Я… обо мне не стоит говорить… Если я не сразу согласился, то это оттого, что у меня жена и дети…

— Беги вместе со мной!

— О! Это невозможно!… Я не могу оставить Тулон… Моя жена тоже. Мы здесь жили, здесь и умрем.

— Если я не возвращусь, ты погиб!

— Ба! — возразил Пьер с печальной улыбкой. — Меня только переместят туда!

«Туда» — это значило — на каторгу.

Жак вздрогнул и схватил Пьера за руку.

— Я вернусь в четыре часа! — сказал он.

— Как! Вы хотите…

— Я хочу сдержать данное тебе обещание… Ты веришь моему слову?

— Но это было бы безумием!

— Исполнение своего долга никогда не может быть безумием.

— Ба! Идите… Там видно будет…

Говоря это, Ламалу думал про себя: «Попав на свободу, станет он думать о старом Ламалу!»

Эта мысль так ясно читалась на его лице, что Жак был восхищен этим возвышенным самоотвержением.

Он обнял Пьера и поцеловал.

— В четыре часа…— повторил он.

Пьер ничего не ответил и молча помог ему пролезть в узкое окно.

Спустя мгновение до него донесся слабый всплеск.

Жак был в воде.

Ламалу стал прислушиваться. Ничто более не нарушало тишины.

— Ну вот я и очутился в славном положении!…— прошептал он.

После этого он вышел и, как ни в чем не бывало, запер дверь…


3

БИСКАР И ДЬЮЛУФЕ

Оллиульские ущелья представляют собой одну из прелестнейших редкостей Южной Франции, столь богатой всякими чудесами.

Между местечком Боссе и городом Оллиуль путешественник вдруг встречает громадные скалы, поднимающиеся на значительную высоту. Зелень, виноградники — все исчезает как бы по волшебству — видны одни непроходимые стены серого и черноватого камня.

В ту эпоху, когда происходит наш рассказ, редкий путешественник рисковал посещать эту местность, так как Оллиульские ущелья пользовались весьма недоброй славой. Множество преступников находили себе убежище в лабиринте этих ущелий.

Сама природа устроила там множество узких и извилистых галерей, пересекавшихся в различных направлениях, выходы из которых зачастую были неизвестны. Ночью казалось, что среди этих ущелий скрывается целый мир, фантастический и страшный.

В особенности в эту ночь…

Прошло два часа с того времени, как Пьер Ламалу помог бегству маркиза де Котбеля.

Оллиульское ущелье, погруженное во мрак, было тихо и пустынно. Слышался только свист ветра.

Вдруг (было около двух часов ночи) горное эхо повторило глухой и равномерный шум.

Это были твердые и поспешные человеческие шаги.

Кто мог решиться проникнуть в такой час в это проклятое место?

Идущий, казалось, очень спешил. Очевидно, он был отлично знаком с местностью, потому что, пройдя два поворота, уверенно направился к левой стороне ущелья. Тут он вдруг наклонился и дотронулся руками до камня.

Без сомнения, он нашел то, что искал, потому что у него вырвалось радостное восклицание, затем он начал медленно подниматься вверх. Он шел по узкой тропинке, которую трудно было бы найти и при дневном свете.

Поднимаясь, незнакомец вынужден был держаться за голые стволы сосен.

Через несколько минут он остановился.

Пройдя еще метров десять, он снова осторожно ощупал камни. Затем наклонился и испустил странный крик.

Это был глухой и хриплый звук, напоминающий сдержанное рычание дикого зверя.

Прошло несколько мгновений. В ответ раздался другой такой же крик.

На этот раз он, казалось, выходил из глубин земли.

Этот крик, без сомнения, сигнал, был повторен дважды.

Затем на вершине скалы появилась тень. Она спустилась и подошла к пришедшему.

— Кто идет?

— Волк.

— Это ты, Бискар?

— Я.

Двое людей сошлись и вскоре скрылись вместе в круглом отверстии в скале. Через это отверстие они проникли в подземелье, где был разложен костер из хвороста, дым от которого увлекался каким-то подземным током воздуха.

— Дьюлуфе, зажги фонарь, — сказал пришедший, назвавшийся Бискаром.

Спутник его молча повиновался.

Хотя лица этих двух людей были совершенно разными, тем не менее их выражение было одинаково ужасно.

Но даже не глядя на их лица, всякий невольно дрогнул бы, неожиданно встретившись с ними, так как оба были одеты в платье каторжников.

Бискар был высокого роста и хорошо сложен. Даже несмотря на его позорный костюм, в нем было видно какое-то природное изящество, его худые и длинные руки не были руками простолюдина. Он снял зеленый колпак, обнажив рыжие, коротко стриженые волосы. При красноватом свете костра можно было ясно рассмотреть угловатые черты лица и чувственный рот.

У него был низкий лоб и мощные челюсти, придававшие ему большое сходство с хищным животным, с волком. Ироническая усмешка позволяла видеть острые белые зубы, а глаза с желтыми подвижными зрачками дополняли сходство этого человека с животным.

Что касается Дьюлуфе, то для его описания достаточно одного слова: это был колосс, огромный и дикий. С первого взгляда на него можно было сказать, что он служит воплощением животных инстинктов, доведенных до крайней степени развития.

— Черт возьми!— сказал Дьюлуфе. — Я уже перестал тебя ждать… Ты обещал быть здесь три часа тому назад…

При этом замечании молния гнева сверкнула в глазах Бискара, но он сдержал себя.

— Раз и навсегда запомни, Дьюлуфе, что ты должен только ждать меня и повиноваться…

— Я это знаю, — сказал гигант, — но все-таки есть границы…

— Нет, для тебя нет других границ, кроме моей воли!

Голос Бискара звучал так повелительно, что никакой деспот не мог бы лучше выразить таким образом всех оттенков безграничной власти.

И, без сомнения, каторжник имел право так говорить, потому что, сделав сначала движение, означавшее возмущение, Дьюлуфе наконец опустил глаза и замолчал.

— Я не мог бежать раньше полуночи, — продолжал Бискар, снисходя до этого объяснения. — Никто не заметил моего исчезновения, так как еще не было сигнальной пушки. Значит, эта ночь принадлежит мне…

— О! Пушка! — сказал, громко смеясь, Дьюлуфе. — Они немало стреляли из-за меня, а тем не менее я здесь, и притом в полной безопасности!

— А кому ты этим обязан?

— Кому? Конечно, тебе! О, ты хитер, с этим никто не спорит, и, понятно, они знали,что делали, когда выбрали тебя предводителем Волков! У тебя есть все: и воспитание, и манеры, и притом такая сила…

Глядя на геркулесовую фигуру Дьюлуфе, невольно можно было удивиться его последним словам. Возможно ли было,чтобы этот гигант мог восхищаться силой Бискара, который хотя и казался крепким, но далеко не настолько, как его товарищ!

Тем не менее, тон Дьюлуфе был совершенно искренен, очевидно, он лишь отдавал должную дань справедливости очевидной истине.

Как бы то ни было, Бискар поспешно перебил своего сообщника.

— Довольно, — сказал он, — мы здесь не для того, чтобы перечислять наши достоинства. Завтра рано утром мы должны оставить Францию.

— Ба! В таком случае отправимся сейчас же!

— Нет, потому что мне еще надо закончить здесь одно дело…

И он злобно засмеялся.

Никакие слова не в состоянии передать дикой жестокости, появившейся на лице этого человека!

— Дело! А я буду принимать в нем участие?

— Да.

— И надо будет…

Дьюлуфе сделал красноречивый жест.

— Я не думаю.

— И велика будет выгода?

— Теперь ничего, но позднее, о! Позднее, — прибавил он, — очень велика!

Он снова засмеялся.

— Ну, в таком случае это мне нравится!

— Теперь отвечай мне. Нашел ли ты то, что я приказал тебе отыскать?

— Что, маленькую даму? О, это было нетрудно!

— Она здесь, близко?

— В ста метрах. В маленьком домике при выходе из ущелья.

— Дом стоит уединенно?

— Там можно убить среди бела дня, и никто не узнает!

— Хорошо. С кем эта дама?

— С Бертрадой, одной старой крестьянкой…

— Да, я ее знаю, это хорошо. А больше никого нет?

— Днем у нее были гости.

— Другая дама?

— Да.

— Посмотри мне прямо в глаза, — сказал Бискар.

— К чему? — с глупым смехом возразил Дьюлуфе. — Я не люблю глядеть тебе в глаза. Они пугают меня.

— Вот потому-то и гляди. А теперь отвечай. Ты не пытался узнать, кто эти женщины?

— О! В этом я могу поклясться!

— Хорошо. Что ты заметил?

— Что это знатная дама, вот и все.

— Что ты думаешь о причине их пребывания в этом доме?

— О, на этот счет у меня есть одно соображение…

— Какое?

— Нечего глядеть на меня, будто собираешься меня убить! Ты спрашиваешь, я отвечаю, притом очень чистосердечно… Я думаю… всякий имеет право думать… что с младшей было несчастье, и чтобы скрыть последствия этого несчастья…

— Довольно! — перебил Бискар.

Он был страшен.

— Слушай, если когда-нибудь у тебя вырвется хоть одно слово, если ты сделаешь какую-нибудь глупость, если даже мне самому намекнешь на это происшествие, то так же верно, как то, что меня зовут Бискаром, королем Волков, ты умрешь!

Гигант, казалось, чувствовал себя скверно. Должно быть, эта угроза сильно подействовала на него.

— Хорошо, — пробормотал он, — я буду молчать.

— Я надеюсь. Теперь идем.

— Куда?

— В уединенный домик.

— Ба! Так вот где будет дело!

— Без вопросов!

— А между тем, я должен знать, что мне придется делать.

— Почти ничего. Ты уверен, что там только молодая дама с крестьянкой?

— О! Теперь они, наверно, спят, если только ребенок не кричит.

— По моему знаку ты бросишься на старуху.

— Что с ней делать? — сказал Дьюлуфе, жестом будто сворачивая шею цыпленку.

— Ты не дашь ей кричать и шевелиться.

— О, это легко, но надо ли идти до конца?

— Как хочешь.

— Хорошо.

— Мне надо остаться наедине с дамой, я должен говорить с ней без свидетелей.

— Никто не помещает тебе.

— Через час мы будем в бухте, где нас ожидает лодка. Когда же, на рассвете, выстрел из цитадели даст знать о бегстве Бискара, мы будем уже далеко!

Минуту спустя оба каторжника спускались с горы, направляясь в сторону Боссе.


4

МАТИЛЬДА И МАРИЯ

Дом, о котором говорили между собой каторжники, находился на восточном склоне Оллиульских скал.

Это строение скорее заслуживало названия хижины. Оно было крыто соломой, всего в два окна, с ветхой, едва затворявшейся дверью.

А между тем в этой хижине нашла себе приют младшая дочь графа Мовилье, того самого, который только что приговорил к смерти маркиза Жака де Котбеля.

Ее печальная история может быть рассказана в двух словах.

Господин Мовилье рано остался вдовцом с двумя дочерьми — Матильдой и Марией.

Погруженный в свои честолюбивые планы, он мало заботился о воспитании детей, полагая, что самое главное будет заключаться в том, чтобы удачно выдать их замуж, причем так, чтобы эти союзы были как можно более полезны для него.

Де Мовилье мечтал сделаться министром, пэром. Его дочери должны были помочь ему в этом. Человек с черствым сердцем, он никогда не знал истинной привязанности, и его враги поговаривали шепотом, что его жена умерла с горя.

Есть любящие души, которых эгоизм убивает вернее яда.

Таким образом Матильда и Мария были предоставлены самим себе и характеры их развивались без всякого участия со стороны отца.

Де Мовилье требовал от них только почтительности. Обычные проявления родительской нежности казались ему излишней тратой времени. Он требовал только беспрекословного повиновения.

Как мы уже сказали, он был многим обязан маркизу де Котбелю. Его состояние, сильно расстроенное во время эмиграции, было поправлено только благодаря помощи отца Жака, который до самой смерти считал де Мовилье великолепным человеком и верным другом.

Умирая, де Котбель оставил двух сыновей. Один, Фредерик, был офицером. Другой, Жак — натура живая и впечатлительная — казался не созданным для жизненной борьбы.

Жак сильно беспокоил отца. Напрасно старался тот сдерживать его порывы и направлять поступки. Отцовская суровость всегда отступала перед несомненными Достоинствами горячего и восторженного сына.

Тем не менее, умирая, де Котбель умолял своего друга Мовилье наблюдать за Жаком. Он надеялся, что холодный рассудок Мовилье успокоит почти болезненную впечатлительность молодого человека.

Де Мовилье дал обещание.

И вот как он сдержал его…

Заметив в молодом человеке незаурядный ораторский талант, развитие которого обещало блестящую карьеру, де Мовилье почувствовал сильную зависть к юноше и ничего не сделал для выполнения обещания, данного его умирающему отцу.

Жак мог беспрепятственно следовать зову своего пылкого характера, пускаться на любые безрассудства.

Но когда он стал увлекаться новыми идеями — Мовилье указал ему на дверь.

Остальное известно.

Но Жак не напрасно прожил эти годы в обществе двух молодых девушек.

Матильда имела спокойный и холодный характер. Не то чтобы она походила на отца по черствости сердца, нет, но она унаследовала от матери определенное недоверие к себе и к другим. Она обожала сестру и готова была пожертвовать для нее всем, но внешне Матильда всегда была неизменно спокойна и ровна, сдерживая всякий порыв, всякое душевное излияние.

Мария, напротив, была еще совершенным ребенком. Она играла жизнью, и жизнь улыбалась ей. Когда она проходила по улице, про нее говорили: «Вот солнце Оллиуля!» Действительно, ее лицо сияло веселостью, добротой и прелестью беспечной юности.

Пришла любовь. Всякий на месте Мовилье предвидел бы это. Он ничего не хотел знать. Он вышвырнул за дверь сына своего благодетеля, как поступил бы с лакеем. Мария хотела защитить Жака, но отец оборвал ее одним словом. Он так хотел. Этого должно было быть достаточно.

Неблагоразумная суровость вызвала возмущение. Мария сделала вид, что покорилась, но это только разожгло едва зародившееся в ней чувство…

Сестра это поняла, но слишком поздно. Могла ли она предвидеть драму, не зная сама, что такое любовь?

Однажды Мария созналась, что любит Жака и что любима им. Она не раскаивалась. Жак был так добр, так благороден, так любил ее! Почему ей не любить его? Она была убеждена, что выйдет за него замуж. Стоило только отцу помириться с ним! Время шло… Жак не подозревал, что идет к своей погибели. Его идеи и убеждения были его религией, он был уверен в близком их торжестве. Все казалось ему прекрасным, волшебным сном…

Наступило пробуждение.

Жака арестовали. Мария готовилась стать матерью.

Мовилье был безжалостен. Сын маркиза де Котбеля был для него только политическим врагом. Он был заранее осужден.

Матильда решилась тогда отправиться к одной старой родственнице, жившей в Эксе, и умолить ее спасти сестру. Мадам де Сорли — так звали родственницу — согласилась на это, и было решено, что Мария проведет у нее последние месяцы беременности.

Что касается Мовилье, то у него было много других забот.

Затем Мария узнала, какой опасный поворот принял процесс Жака. До этого времени она все еще надеялась, она думала, что ее отец не забыл прошлого и что сын маркиза должен быть для него священен!

Но вдруг она поняла все. Ужасное видение предстало перед ее глазами… суд, тюрьма… эшафот!

Тогда, вне себя от ужаса, вырвавшись из объятий мадам де Сорли, желавшей удержать ее, она помчалась к сестре с отчаянным призывом:

— Спаси нас!

И теперь, убитая горем, она лежала больная в маленькой хижине, ожидая прихода сестры, отправившейся в Тулон узнать исход процесса… Сестра, которая уже знала все, не возвращалась…

Женщина, ухаживавшая за Марией, была ее кормилицей.

Мы уже знаем, что ее звали Бертрадой.

Устав после нескольких бессонных ночей, она задремала.

Мария осталась наедине со своими ужасными мыслями. Она бессознательно повторяла:

— Жак! Жак!…

Она не спускала глаз с деревянных часов, висевших на стене.

Была половина первого ночи.

Вдруг Мария вздрогнула и приподнялась на постели. Неужели ей показалось? Она будто слышала какой-то шум снаружи…

Что, если это Матильда?

Она возвращается! Все кончено. Каков приговор? Кто знает? Скорее всего, Мовилье…

— Бертрада! Бертрада! — закричала она.

Кормилица вскочила.

— Иди скорее… к дверям… Кто-то идет…

Бертрада поспешила к выходу. Дверь, скрипя, отворилась.

Раздалось два крика:

— Мария!

— Жак!

Бедняжка, не помня себя от радости, упала в объятия того, кого считала навсегда утраченным…


5

КЛЯТВА МАТЕРИ

— Жак, дорогой мой! — повторяла, рыдая, Мария.

Она отступила на шаг и глядела на него своими большими глазами, в которых светилась безграничная радость.

Жак чувствовал, что слезы застилают ему глаза, волнение и горе душили его.

Действительно, положение было ужасным.

Он понимал, какую надежду, лучше сказать — уверенность внушал Марии его приход. Раз она видела его перед собой, следовательно, считала спасенным…

А между тем с наступлением утра он должен был быть расстрелян…

Он шел к Марии, повинуясь призыву Матильды.

Он шел сказать ей: «Я хочу, чтобы ты жила. Я хочу, чтобы ты скрыла от отца наше горе и наше счастье. Так надо.

Для тебя и для нашего ребенка. Я умоляю тебя повиноваться мне».

Он не подумал о том ужасном обмане, которым будет для нее его появление. Разве могло ей прийти в голову, что ему удастся выпросить у тюремщика лишь несколько часов свободы?… Что он даст честное слово возвратиться, хотя этот возврат будет для него смертью? Он стоял неподвижно, не произнося ни слова.

Заговорить — значило убить.

Безумная радость, охватившая ее, не могла безболезненно перейти в отчаяние.

— Жак. — заговорила она наконец, — ты не поцеловал нашего ребенка.

Она подала знак кормилице. Та подняла ребенка на руки.

Мария взяла его и протянула Жаку.

При виде ребенка Жак почувствовал такое отчаянье, что едва мог сдержаться, чтобы не вскрикнуть.

Он крепко поцеловал сына, пытаясь скрыть терзавшее его горе.

— Ты будешь очень любить его, не правда ли? — говорила Мария. — Я назову его Жаком, как и тебя. О, теперь, когда ты здесь, я ничего не боюсь, я счастлива!

«Счастлива!» Это слово прозвучало для Жака ударом грома.

— Что же ты не говоришь ничего. — продолжала она,— — ведь у тебя должно быть много чего сказать мне? Говори же, говори! Кто тебя спас? Мой отец, не так ли? Мы были несправедливы к нему, он не мог погубить сына своего старинного друга…

— Мария!

Несчастный весь дрожал. О, как хотел бы он остановить на устах молодой женщины эти слова, терзавшие его!

Она же продолжала:

— Видишь ли. я всегда верила в него, несмотря на его суровость. Поэтому теперь мы не должны более иметь от него тайн, мы скажем ему все. Я знаю, что тебе это признание было бы тяжким, но я возьму его на себя. Я убеждена, что он простит нас. И как мы будем тогда счастливы! Я буду твоей женой не только перед Богом, но и перед людьми…

Жак вскрикнул. Он едва держался на ногах.

— Жак! Жак! Что с тобой?

— Мария, вооружись мужеством…

— Мужеством? К чему? Какое новое несчастье угрожает нам?

Он не отвечал.

Он говорил о мужестве, а сам чувствовал себя трусом.

Мария схватила его за руки.

— Умоляю, не терзай меня неизвестностью! Я так много вынесла за то время, когда ты был в тюрьме! Я знаю, чувствую, у меня нет больше сил страдать. Если надежда, которую ты мне подарил, должна снова исчезнуть, я умру…

— Умереть! Разве ты имеешь право умереть? Ты забываешь о нашем ребенке.

— О нашем ребенке!

Она покрыла его поцелуями.

— Это правда! И потом, к чему говорить о смерти, если ты здесь, если мы навсегда вместе!

Часы пробили два.

Время колебаний прошло. Чтобы возвратиться вовремя, Жаку надо было торопиться. Честный человек рисковал для него своей жизнью и ждал его теперь в страшных муках сомнений. А у него тоже были жена и дети…

Жак переборол свою слабость.

— Мария, — сказал он вдруг, — выслушай меня. Ты не все знаешь…

— Ты пугаешь меня!

— Моя дорогая, моя возлюбленная жена, я должен оставить тебя…

— Оставить меня? Нет, нет, я этого не хочу! Я не хочу! Ты не сделаешь этого! Во имя нашего ребенка не оставляй меня…

— Но это необходимо…

Наступило молчание. Жак призвал на помощь все свое мужество.

— Но ты спасен, не так ли?

— Да, — с усилием произнес Жак.

— Хорошо, теперь я слушаю тебя.

— Мария, поклянись мне повиноваться, о чем бы я ни просил тебя…

— Разве ты не муж мне?

— Вот истина, Мария: я был приговорен к смерти…

— Ты? Боже мой! Люди так безжалостны…

Он печально улыбнулся.

— Не говори так, Мария. На свете много добрых и великодушных людей…

Она перебила его:

— Но как же ты здесь, со мной?

Жак колебался.

— Я бежал, — сказал он наконец.

— Бежал! Значит, тебя могут снова схватить. Боже мой, это ужасно! Надо скорее бежать, ты не должен рисковать снова попасть в руки врагов!

Она протянула ему руку.

— Я понимаю. Перед отъездом ты захотел увидеть меня. Мой муж… Ты будешь спасен…

— Да. Да!…

— Тебя ждут друзья?

— Да… через несколько часов я буду на берегу… и тогда… я буду спасен!

— А я не понимала, когда ты говорил, что оставишь меня… О, теперь я упрекаю себя, что так долго задерживала тебя! Ты отправишься в Италию? Ты мне напишешь, когда будешь в безопасности, и я приеду к тебе с нашим ребенком! Это решено, не так ли?

— Да, в Италию!

Жак был бледен и едва говорил, но она не догадывалась о той буре, которая бушевала в его душе.

— Иди, Жак. Я твоя. Когда ты позовешь меня, я поспешу к тебе. Мы будем вместе. Мы забудем все прошлые невзгоды…

— Слушай, — продолжал Жак, — а главное — не пугайся. Я бегу, и ты должна знать, что меня ждет множество опасностей…

— Знаю, но я надеюсь!

— Я тоже, но, однако, должен был кое-что предпринять…

— Что? Говори, теперь я хочу, чтобы ты поскорее уходил…

Жак вынул запечатанный конверт.

— Повторяю тебе, я убежден, что со мной ничего не случится, тем не менее я написал это завещание…

— Завещание? О, не произноси этого слова!

— Однако, это необходимо. Я должен был предусмотреть все во имя нашего маленького Жака. Если случится что-нибудь непредвиденное, то это завещание утверждает права нашего ребенка на мое имя и состояние. Я понимаю, что это сделано не по форме, но в таких особых обстоятельствах оно будет иметь силу. Храни этот документ, моя дорогая жена, и, если понадобится, не колеблясь, предъяви его.

Мария хотела что-то сказать, но он жестом остановил ее.

— Это еще не все,— продолжал он. — Мне тяжело произносить это, но, тем не менее, ты должна узнать, что я услышал свой приговор из уст твоего отца.

— Это ужасно! — прошептала Мария.

— Мовилье подсказала решение его совесть. Не мне порицать его. Он поразил во мне врага всего, что является для него священным. Это его право. Но кто поручится, что его ненависть не распространится на нашего ребенка?

— Нет! Это невозможно!

— Кто знает? Обещай мне быть благоразумной и не выдавать нашей тайны.

— Но ведь я должна буду скоро приехать к тебе!

— Тем не менее, нужно держать это в тайне. Кроме того, благодаря преданным и могущественным друзьям, я надеюсь получить разрешение вернуться на родину, а если твой отец узнает о соединяющих нас узах, то его гнев может повредить мне.

— Ты прав! Я понимаю тебя!

— Ты будешь молчать? Ты клянешься мне?

— Клянусь, что буду хранить нашу тайну, пока ты сам не разрешишь мне говорить.

— Благодарю! Но мое отсутствие может продолжаться несколько недель, месяцев. Поклянись мне молчать целый год, что бы ни случилось…

— Год! Ты пугаешь меня…

— Клянись, умоляю тебя!

Мария пристально взглянула на него, как бы желая прочесть у него в сердце…

Он нашел силы улыбнуться.

— Клянусь тебе, — сказала она тогда, — что бы ни случилось, я не произнесу ни слова целый год!

Он наклонился и обнял ее.

Затем он тихонько поцеловал ребенка.

— Прощай! — сказал он.

— Не говори этого слова! — вскричала Мария. — До свиданья!

— До свиданья! — повторил Жак.

Вне себя от горя, он бросился вон.

— Боже мой! — прошептала Мария. — Сохрани его! Если он умрет, я умру тоже.

Она обняла ребенка.

Бедное маленькое существо заплакало.

Этот крик тяжело отозвался в сердце матери.

— О! Мне страшно! — едва слышным голосом прошептала она.

Неподвижно сложив руки на груди, она казалась мертвой. Страшные мучения терзали ее душу.

Пока Жак был с нею, она была уверена в будущем.

Теперь ей казалось, что она напрасно отпустила его. Что, если он не все сказал? Что, если опасность гораздо ужаснее, чем она думает?

Время шло…

По мере того, как подвигалась часовая стрелка, молодой женщиной овладевало отчаяние.

Вдруг из глубины ущелья раздался выстрел, много раз повторенный эхом.

— Бертрада! Бертрада! — закричала Мария.

Когда кормилица подбежала, она приподнялась, но снова бессильно упала на подушки.

Что случилось? Какое ужасное значение имел этот выстрел?


6

УБИЙСТВО

Мы оставили Бискара и Дьюлуфе в ту самую минуту, когда они выходили из пещеры в скалах Оллиуля.

Не объясняя ничего более, Бискар указал на уединенный дом, то есть на хижину Бертрады, как на цель их преступного путешествия.

Ущелье было узко. Они молча шли между стенами скал, которые возвышались, как громадные черные привидения.

Бискар шел впереди.

Сейчас мы узнаем, кто такой был Бискар, что же касается Дьюлуфе, то его история проста. Он был сыном бедного рыбака. Отец его утонул, мать умерла в нищете, оставив его на произвол судьбы. Он присоединился к шайке негодяев, опустошавших страну, и в возрасте семнадцати лет был пойман и приговорен к каторжным работам.

Он был отправлен на галеры в Тулон, где должен был пробыть десять лет.

В первый же год он пытался бежать, но план бегства был плохо разработан. Его схватили, и срок наказания был увеличен еще на пять лет. На следующий год он сделал новую попытку, снова повлекшую за собой только увеличение срока пребывания на галерах, который вырос таким образом до двадцати лет.

Вне себя от ярости на преследовавшую его неудачу, решившись на все, чтобы обрести свободу, применение которой он сам плохо себе представлял, Дьюлуфе задумал убить охрану и снова бежать. В это самое время на галеры явился Бискар.

Это происходило за два года до начала нашего рассказа.

Бискар был плохо принят своими товарищами по галерам. Им не понравились его манеры. Действительно, он выказывал полнейшее презрение к тем, чье отвратительное общество было навязано ему суровым правосудием.

Он, очевидно, был выше их во всех отношениях, не обладая ни их тупостью, ни невежеством, ни степенью одичания.

Говорили, что он приговорен за покушение на убийство, но никто не знал, при каких обстоятельствах это произошло.

На любопытство каторжников Бискар отвечал лишь грубостью и презрением. Тогда против него составилось нечто вроде заговора.

Старые каторжники распустили слух, что Бискар — фальшивый каторжник, шпион, подосланный полицией, чтобы выдать тайны своих товарищей.

Между преступниками подозрение быстро пускает корни и расправа не заставляет себя долго ждать. Было решено, что Бискар должен умереть.

Был брошен жребий — кому из каторжников взять на себя исполнение приговора.

Жребий пал на Дьюлуфе. Всем была известна его громадная сила, и казалось несомненным, что ему будет легко покончить с Бискаром, рост которого был невелик, а лишения и, возможно, нравственные страдания, без сомнения, ослабили его не очень-то могучий организм.

План убийства был составлен следующим образом.

Каторжники, среди которых должна была разыграться эта ужасная драма, были заключены на понтонах.

Зимой в семь часов вечера давался сигнал к молитве, а затем, по второму сигналу, среди заключенных должна была водворяться полнейшая тишина до восхода солнца.

Было решено, что убийство Бискара произойдет ровно в полночь, после обхода, который обыкновенно проводился за несколько минут до полуночи. Убийцы должны были без шума схватить Бискара и бросить за борт. Чтобы заглушить его крики, Дьюлуфе должен был держать его за горло.

Было поставлено за правило, чтобы ночью каждый каторжник занимал раз и навсегда указанное ему место, но на этот раз Дьюлуфе и его товарищам удалось пробраться к Бискару, который, ничего не подозревая, спал крепким сном.

Обход прошел.

Каторжники были неподвижны. Ничто особенно не привлекло внимания надсмотрщиков, которые спокойно удалились.

Тогда три человека вскочили с нар. Крадучись, они добрались до Бискара, не разбудив его.

Вдруг сильная рука Дьюлуфе схватила его за горло, тогда как два других каторжника овладели руками и ногами.

Бискар мгновенно проснулся и глухо захрипел, но это хрипение тут же смолкло под ужасным давлением руки Дьюлуфе.

При слабом свете луны Бискар увидел наклонившихся над ним убийц.

Как мы уже сказали, один из каторжников завернул ему назад руки, другой крепко держал ноги, тогда как Дьюлуфе душил за горло.

— Поднимайте! — бросил Дьюлуфе.

Но в эту минуту руки Бискара вдруг поднялись, как железные рычаги.

Человек, державший их, упал. Тогда Бискар, быстро поджав ноги, ударил другого в грудь так, что тот свалился, глухо застонав.

Оставался Дьюлуфе.

Бискар схватил его за руки, и тому показалось, будто его руки сжаты в железных тисках, причинявших ему страшные мучения. Пальцы Бискара давили его запястья так, что кровь капала на пол.

В эту минуту на шум прибежали надсмотрщики.

Бискар оттолкнул Дьюлуфе, который упал, точно куль с мукой.

Трое убийц пытались спрятаться.

Надсмотрщики подумали, что была ссора.

На все вопросы Бискар отвечал молчанием. Тогда всех четверых заперли в карцер.

Странная вещь — подозрения пали на Бискара и на него возвели всю вину за происшедшую сцену.

Его хотели принудить сознаться под палкой. Каторжник, которому поручено было привести этот приговор в исполнение, был главой заговора, жертвой которого чуть было не сделался Бискар, и дал себе слово выместить на нем неудачу. Количество ударов было определено — сорок.

При первом же ударе кровь выступила на спине Бискара. Он презрительно улыбнулся.

После двадцатого удара вся спина его представляла одну сплошную кровавую массу. А Бискар все улыбался.

— Довольно, — сказал тогда комиссар галер.

Ясно было, что Бискар не будет говорить. Его отправили в госпиталь, а неделю спустя он возвратился на свое прежнее место.

С этого времени отношение к нему изменилось.

Дьюлуфе испытывал все растущее уважение к необычайной силе, скрывавшейся под сравнительно слабой наружностью новичка.

Не прошло и месяца, как Бискар сделался настоящим королем галер. Ему все рассказали — и о внушенных им подозрениях, и о покушении на убийство, от которого ему удалось спастись.

Бискар не сделал ни одного упрека.

— Дети! — вот все, что он сказал.

Далее мы увидим, каким образом из этих смертельных врагов он сумел сделать преданных друзей, даже более — рабов.

Теперь возвратимся в Оллиульское ущелье.

Бискар молча шел впереди, на лице его играла злая улыбка.

Вдруг он остановился.

Вдали послышались быстрые шаги.

Бискар обернулся к Дьюлуфе.

Кто может идти в это время? — спросил он шепотом.

— Я не знаю. Ни один крестьянин не решится в такую ночь идти через это ущелье.

— Я хочу узнать, — продолжал Бискар. — Дай фонарь!

— Вот он.

— Зажжен?

— Да.

Дьюлуфе подал Бискару закрытый, гЛухой фонарь, не пропускавший ни одного луча света.

Шаги приближались.

Бискар прижался к скале, жестом приказав Дьюлуфе сделать то же самое, затем вынул из-за пояса заряженный пистолет.

Между тем Жак, так как это был он, спешил изо всех сил. В запасе у него было еще около двух часов, и он был уверен, что придет вовремя и сдержит данное им слово.

Но он чувствовал в душе такое страшное отчаяние, что торопился поскорее возвратиться: он боялся, что не устоит против искушения, несмотря на голос чести, который звал его вперед… Ведь в этой хижине, которую он только что оставил, было все его счастье, вся жизнь, все надежды…

Ему казалось, что рука его малютки удерживает его и тянет назад.

Тогда он бросился бежать.

Вдруг (в эту минуту он проходил в нескольких метрах от Бискара) прямо на лицо ему упал луч света…

Он вскрикнул от изумления.

— Он! Жак де Котбель! — воскликнул Бискар. — А! Значит, мое мщение будет полным!

— Кто это говорит? — спросил Жак.

— Я!

И, бросившись вперед, Бискар приставил ему к груди пистолет.

Раздался выстрел…

Жак упал, даже не вскрикнув.

— Теперь.— сказал Бискар, — ваша очередь, прелестная Мария де Мовилье!… После отца — сын!…

Дьюлуфе молча бросился за ним.


7

МЩЕНИЕ КАТОРЖНИКА

Эхо этого выстрела поразило в самое сердце бедную молодую женщину.

Мария инстинктивно поняла, что новая опасность угрожает Жаку.

— Бертрада! — вскрикнула она. — Поди сюда! Я хочу встать и идти…

— Боже мой! Да разве это возможно, дитя мое? — отвечала старая кормилица. — При такой слабости вам запрещено делать даже резкие движения…

— Не все ли равно? Я умру, но, по крайней мере, я попытаюсь спасти его… Давай скорее платье и плащ… Скорее же, Бертрада…

— Но куда же вы хотите идти?

— Разве я знаю? Этот выстрел в Оллиульском ущелье… Я пойду туда…

— Это может быть какой-нибудь контрабандист…

— Нет, не пытайся успокоить меня… не надо… все напрасно… я пойду… пойду…

Собрав всю свою волю, Марии удалось встать на ноги, но она шаталась, холодный пот выступил у нее на лбу…

Бертрада поддерживала ее.

Наконец Мария, завернувшись в длинный плащ, шагнула к выходу.

— А ребенок? — спросила Бертрада.

— Но разве ты не останешься с ним?… Ты будешь защищать его… ты скорее дашь себя убить, чем позволишь добраться до него.

— Я стара и слаба… Что.я могу сделать?

Мария ломала руки.

Если любовь звала ее к Жаку, то долг удерживал около ребенка.

Вдруг старая Бертрада вздрогнула.

— Слушайте! — сказала она.

Мария взглянула на нее, ничего не понимая.

— Разве вы не слышали?

— Что?

— Нет! Я не ошибаюсь!… Я слышу шаги…

Мария вскрикнула.

— Ах! Если бы это был он… Да, он возвращается… он спасся от преследователей, но он ранен, может быть, умирает…

— Успокойтесь! Я выйду к нему навстречу. Но его шаги тверды. Нет, он не ранен!

— Иди! Иди! Бертрада… потому что иначе я умру!

Старуха побежала к двери и, открыв ее, вышла в маленький садик. Она шла в темноте, протянув вперед руки.

Вдруг она почувствовала, что кто-то схватил ее за горло, глухое хрипение вырвалось у нее из груди, она зашаталась… но Дьюлуфе поддержал ее.

— Молчи, старая колдунья, — прошептал он ей на ухо, — а не то, клянусь дьяволом, я сожму покрепче руку… и отправлю тебя на тот свет!…

Мария ничего не слышала.

Она стояла неподвижно, вытянув шею, ожидая, надеясь…

Вдруг дверь резко распахнулась.

— Жак! — вскрикнула она.

Вошедший обнажил голову.

— Нет, это не Жак, — насмешливо сказал он. — Узнаете ли вы меня, Мария Мовилье?

Бледная, задыхающаяся Мария готова была упасть в обморок, но она собрала все силы и выпрямилась, преодолев овладевавшую ею слабость.

— Бискар! — сказала она. — Убийца Бискар!

Он гневно топнул ногой.

— Да, убийца Бискар! А вы не чаяли снова увидеться с ним, не так ли? Вы считали его навсегда прикованным к галерной цепи… Нет, моя красавица, Бискар жив… И стоит здесь, перед вами… как демон, вышедший из ада… и вам придется рассчитаться с ним. Да, придется, моя красавица!

Мария не дрожала больше.

Она с непередаваемым презрением указала рукой на дверь.

— Подите прочь! — сказала она.

Бискар в ответ рассмеялся.

— Вы меня гоните! В самом деле!… Это было бы смешно, если бы не было ужасно!… Вы указываете мне на дверь, как лакею… а действительно, кто я такой? Ниже чем лакей, я — каторжник!… Ну, что же! Каторжник явился к дочери графа Мовилье, и она выслушает его!

Лицо Бискара пылало яростью и злобой.

Мария сделала шаг назад и поднесла руку ко лбу, как бы боясь сойти с ума.

— Бертрада! Жак! Ко мне!… — закричала она.

Сложив руки на груди, каторжник глядел на нее горящими глазами.

Никогда, наверное, человек не представлял собой такого совершенного образа дикого зверя!

Вне себя от ужаса, Мария еще раз закричала:

— Бертрада! Жак!

— Ни Бертрада, ни Жак не придут! — холодно сказал каторжник.

— Что вы хотите сказать?

— Бертрада в моей власти… что же касается Жака…

— Жака?

— Да, Жака, вашего любовника, невинная дочь графа Мовилье, Жака, отца ребенка, который здесь лежит и о котором мы сейчас поговорим! Жак не услышит вашего крика о помощи потому, что он умер!

— Умер?… Неправда!

— Правда!… Я убил его.

— Вы… убили его! — прохрипела Мария.— Нет! Это невозможно!

— Разве вы не слыхали выстрела?… Вот оружие, убившее вашего любовника. Вы можете дотронуться до дула. Оно еще не успело остыть.

Мария упала на колени. Ее горе было так ужасно, что она не в состоянии была плакать.

— Я убил его, — повторил Бискар, — потому что он встал на моей дороге. Я думал, что палач исполнит мое дело, но он, вероятно, бежал, и как верный любовник явился сообщить своей возлюбленной приятное известие… к счастью, я был тут!… И Жак умер!

— Боже мой! Сжалься надо мной! — прошептала Мария.

Вдруг она выпрямилась и взглянула Бискару прямо в лицо.

— Ну, что же! Убийца! — крикнула она. — Кончай твое дело… убей теперь меня!

— Убить вас! Мне! Ах, черт возьми! Вы не знаете меня… Да, я убил вашего любовника… Но вам, Мария Мовилье, вам я отомщу не убийством…

— Отомстите? Вы говорите о мщении?… Но что же я вам сделала?…

— Что она мне сделала! — процедил каторжник. — И она еще спрашивает!… Погодите, Мария, вы, верно, забыли… но я, я помню… и если надо помочь вашей памяти, то я сделаю это…

Испуганная мать схватила на руки проснувшегося ребенка и бессознательно качала его.

— Пять лет тому назад, Мария Мовилье… Бискар был лесничим у вашего отца, графа Мовилье… Его держали из милости… Впрочем, кто же такой был Бискар?… Незаконнорожденный, даже хуже — подкидыш… Его нашли в какой-то яме. Это было преступление… потому что лучше было бы оставить ребенка издыхать, подобно собаке…

Каторжник глубоко вздохнул.

— Я жил где попало и как попало, всегда из милости, всегда! О, безумец! Я мечтал, не будучи ничем, сделать из себя нечто. Я много работал, учился. Когда я ходил в город, то говорил себе: кто знает, может быть, твое место уже заранее определено среди этих людей, которые проходят сейчас мимо тебя, не удостаивая даже взгляда! Не помню, с кем я однажды позволил себе заговорить о моих мечтах и планах… О, каким смехом были встречены мои слова! «Ты, Бискар? Нищий!»… Надо мной смеялись! Меня оскорбляли! О, с этого дня беспощадная ненависть овладела всем моим существом, и только эта ненависть поддерживала меня, потому что не будь у меня цели отомстить за все эти оскорбления, я давно бы убил себя! В это время графу Мовилье понадобился свинопас. Ему указали на меня, и он сквозь зубы произнес: «Да». По крайней мере, я не испытывал голода… Я вырос… Со временем я сделался отличным садовником. А потом и лесничим. Вы сказали, что это лакейское занятие. Но мне было все равно. Если бы граф Мовилье предложил мне быть кучером, я и на это бы согласился. И знаете почему, Мария?

Она даже не повернула головы.

Бискар вздрогнул.

— Я не хотел оставлять дома господина Мовилье, я готов был перенести всякое презрение, всякое унижение, потому что…

Он остановился на мгновение.

— Потому, что я, Бискар, — вскричал он, — я свинопас, нищий, подкидыш… я вас любил, вас, дочь графа Мовилье!

Восклицание отвращения сорвалось с губ Марии.

— А! Молчите!… — продолжал, стиснув зубы, Бискар.

Он помолчал немного.

— Впрочем, не все ли равно! — продолжал он затем. — Оскорбляйте меня… я вознагражу себя и клянусь вам, что это вознаграждение будет ужасно, так ужасно, что вам даже во сне никогда не представлялось ничего подобного… Да, я любил вас… Я прятался в кусты, когда вы проходили… и глядел на вас!… Я был сумасшедшим… Как могло случиться, что, видя вас гуляющей по лесу, я не бросился на вас и не унес в свое логовище!… Я и сам не знаю! А между тем у меня стучало в висках и кровь приливала к голове! Когда вы уходили, я бросался на землю и кусал ее. О! Как ужасны были мои мучения! Я боролся… Я хотел бежать. Но сила, более могущественная, чем моя воля, удерживала меня около вас… Наконец однажды я почувствовал, что не в силах далее бороться… Вы забыли, что произошло в тот день?

Она молча взглянула на каторжника.

— Вы вошли в один из охотничьих павильонов… ваша сестра Матильда ушла… я, дурак, бродил около, думая о вас… повторяя себе: «Я люблю ее, я люблю ее»… Вдруг я услышал шум… я спрятался… и тогда… как только я остался жив?… Из павильона вышел мужчина… это был Жак, да Жак де Котбель, обманывавший своего благодетеля и кравший у него дочь… Одним словом, Жак, ваш любовник… Я оперся о дерево, чтобы не упасть… я был безоружен!… О, с какой радостью я бы убил его!… Он уже удалился, а я все еще не мог прийти в себя… Тогда я не знаю, что руководило мной… я вошел в павильон. Вы стояли на коленях, молясь… за него? Не так ли!… Что я вам сказал, я сам не помню… Я клал к вашим ногам всю мою жизнь, кровь, всю душу… А вы!… О, это ужасно!… Можно, право, было подумать, что вы не поняли меня. Вы медленно встали, потом, указывая мне на дверь, сказали: «Ступайте вон!» Как и сегодня. Но тогда я был вашим слугой. По одному вашему слову я готов был украсть… убить!… Теперь другое дело… вы были госпожой, я — лакеем. Теперь же я господин, а вы моя раба…

Ярость этого человека была ужасна. Глядя на его сверкающие глаза, невольно становилось страшно.

Как мы уже сказали, он был ребенком найден на большой дороге… Откуда он был? И какая кровь текла в его жилах?…

Мария была подавлена его яростью и молча упала на колени, конвульсивно прижимая ребенка к груди.

Бискар замолчал.

У Марии не хватило мужества заговорить с ним, она молча ждала…

— Да, — снова заговорил Бискар, — я помню, как я просил, как валялся у вас в ногах, как умолял: «Не выгоняйте меня! Я спрячусь… Я буду молчать… Вся моя радость будет состоять в том, что я буду издали глядеть на вас…» Но вы были беспощадны. Вы остались глухи ко всем моим мольбам… и в тот же вечер я был изгнан графом Мовилье. О, на этот раз я решил отомстить… Но как? Вот что мучило меня…— Он злобно засмеялся. — Тогда я не был еще так опытен, как теперь. Я еще не знал, что значит страдать и заставлять страдать других… Мой план можно было заключить в одном слове: «Убить!» Убить вашего любовника, убить вас, а потом убить себя. Но вы знаете, чем окончилась первая же попытка… Я пробрался в дом Жака де Котбеля, чтобы убить его… Меня поймали лакеи. Я совершил взлом, я был вооружен… меня обвинили в покушении на воровство с отягчающими вину обстоятельствами. Почему меня не приговорили к смерти? Я сам этого не знаю… или, лучше сказать, я был обязан снисходительности суда и самого графа Мовилье, а также мнимому раскаянию, разыгранному мною перед судьями. Они поверили мне, и я был отправлен на галеры… Теперь я бежал и явился свести счеты… Случай помог мне… я убил маркиза де Котбеля. Теперь ваша очередь…

При этой прямой угрозе Мария выпрямилась, желая встретить смерть без страха, лицом к лицу…

— Убейте же меня! — холодно сказала она.

Бискар насмешливо взглянул на нее.

— Хорошо! А ребенок? — сказал он.

Мария отчаянно вскрикнула.

— О! Вы не осмелитесь дотронуться до этого несчастного создания!

— В самом деле!… А почему это?

— Нет! Это невозможно! — прошептала молодая женщина. — Я одна оскорбила вас… я одна должна и нести наказание!… Почему наказывать маленькое создание за вину его матери?

— Ба! Разве он не сын Жака де Котбеля?

Мария упала на колени перед негодяем.

— Убейте меня! Умоляю вас! Но пощадите дитя… Возьмите мою жизнь взамен его!

Вместо ответа Бискар протянул руки как бы для того, чтобы схватить ребенка…

Мария шагнула назад, заслонив собой ребенка. Наступила минута ужасного молчания. Она неотрывно глядела на злодея, лицо которого выражало только ненависть и злобу…

Вдруг Бискар сказал:

— Я не убью его!…

— О! Слава Богу!

— Погодите радоваться… потому что, может быть, со временем вы будете рыдать, поняв, что для него было бы лучше умереть!…

— Что вы хотите сказать?! — вскричала Мария.

— А, вы решили, что я почувствовал сострадание?… Нет! Это было бы слишком глупо!… Разве вы сжалились надо мной?

— Но… что же вы хотите сделать? — прошептала Мария, снова охваченная ужасом…

— Я вам сейчас скажу… Я знаю, что смерть — недостаточное мщение… Убить вас и ребенка! А потом? Что же мне останется? О, нет, нет! Я хочу долго наслаждаться этим мщением, которое есть и будет целью всей моей жизни!…

— Но говорите же! Говорите!

— Я не убью вас, — произнес Бискар. — Я не убью вашего ребенка… Только…

— Говорите!

— Мария Мовилье, — медленно продолжал Бискар, — слыхали ли вы когда-нибудь о людях, которые, объявив войну всему человечеству, открыто вступают в борьбу с ним?… Они как будто идут по полю битвы, поражая там друзей и врагов, грабя живых и мертвых… Этих людей народ зовет злодеями. Наступает день, когда закон встает на их дороге, хватает их и бросает на эшафот. Воров и убийц…

— Боже мой! Что вы говорите?! — прошептала Мария, чувствуя, что сходит с ума.

— Эти люди, — продолжал Бискар, — проклинаемы всеми… Воспоминание о них лежит тяжким бременем в сердцах их матерей… Их имена произносят с ужасом… Слушайте же, Мария! Вы оскорбили и унизили меня, вы толкнули меня на путь порока, и вот что я сделаю из вашего ребенка…

— Молчите! Ради Бога!… Сжальтесь!…

— Нет! Мария! Твой ребенок будет жить вдали от тебя. Ты не будешь знать, где он… Многие годы ты будешь плакать, тихо произнося имя… Но настанет день, когда негодующий народный голос донесет до тебя имя неслыханного злодея, которого будет ждать эшафот. Тебе изложат перечень его преступлений, который ты выслушаешь с содроганием… Тогда я, Бискар, приду к тебе и скажу: «Мария Мовилье, знаешь ли ты, кто этот человек, голова которого готова пасть на эшафот? Этот человек — твой сын!…»

— Нет, вы не сделаете этого!…

— Вот мое мщение… Этот ребенок принадлежит теперь мне… я сам буду вести его по пути преступлений!… Не старайтесь изменить мое решение, оно непоколебимо… Сын Жака и Марии осужден мной… Ты увидишь его только один раз… на Гревской площади!…

Эти ужасные слова, как громом, поразили несчастную Марию.

Бискар подошел к ней ближе.

Сделав последнее усилие, она судорожно прижала к груди ребенка. Но она видела, что злодей уже протягивает руки, чтобы вырвать у нее маленькое создание…

Мария громко вскрикнула и упала без чувств.

Бискар взял ребенка и завернул в плащ.

— До свидания, Мария! — бросил он с порога хижины.

Дьюлуфе ждал его. Старая Бертрада лежала без движения.

— В путь! — сказал Бискар, и оба каторжника скрылись во мраке ночи.


8

СЛОВО ЧЕСТИ

Пробило шесть часов.

У Большой Башни сидел человек, пристально глядя на гавань.

На небе уже начал проявляться розоватый свет зари. Тучи разогнало холодным сильным ветром.

Слышны были оклики часовых. Вдруг небо осветилось красноватой вспышкой и раздался выстрел из пушки.

— Еще побег! — прошептал человек.

Прогремело еще два выстрела. На галерах заметили исчезновение Бискара.

— Сегодня день побегов! — заметил Пьер Ламалу, пожимая плечами.

Он наклонился через парапет, пристально вглядываясь в темную воду.

— Ба! Одним каторжником меньше, одним больше! Приготовься, Ламалу, занять опустевшее место…

Говоря это, он провел по глазам своей широкой, обросшей волосами рукой. Крупная слеза скатилась на его всклокоченную бороду.

— Ты плачешь, старое животное, — пробормотал он. — Неужели же ты поверил хоть на минуту, что он действительно вернется?… Ты очень глуп для твоих лет… Да и ты сам, что бы ты сделал на его месте?

Он замолчал, как бы стараясь заглянуть в самую глубину своей души.

— Я бы вернулся, — прошептал он, — потому что у бедного Ламалу есть жена и дети.

Он выбил пепел из трубки.

— Ба! Что сделано, то сделано. Он молод, я уже почти старик, это справедливо!

В душе тюремщика происходила страшная борьба. Он не раскаивался в том, что сделал, потому что любил Жака, как своего собственного сына. Жертва была принесена вполне осознанно и добровольно.

Но Ламалу огорчало то, что Жак дал ему честное слово вернуться. Разве он и без этого не дал бы ему бежать? К чему же эта бесполезная ложь?

Ламалу было досадно, что Жак солгал.

Честные люди чувствуют потребность уважать тех, кого любят.

А между тем время шло…

Тюрьма просыпалась.

Напрасно Ламалу прислушивался в надежде, что какой-нибудь крик, сигнал, всплеск вернет ему спокойствие.

Бедняга думал о своей жене, о своих маленьких детях, которые уже сегодня напрасно будут ждать его…

Он утешал себя мыслью, что, может быть, над ним сжалятся и не заставят его нести ответственность за бегство…

Это, конечно, было бы возможно, если бы время было не такое смутное. Но речь шла о политическом преступнике. В обычном случае еще можно рассчитывать на снисходительность, на человеколюбие, но никак не тогда, когда идет гражданская война…

Ламалу не обольщался попусту. Он знал людей и понимал, что для него нет спасения.

— Дело кончено! — заключил он.

Затем он погасил трубку, прочистил горло, чтобы придать себе храбрости, и твердыми шагами пошел в тюрьму.

Прежде чем открыть дверь в камеру Жака, он на минуту остановился. Конечно, он был бы очень удивлен, найдя там Жака, и тем не менее…

Он вошел. Камера была пуста.

В эту минуту в коридоре послышался шум приближающихся шагов, затем звон оружия.

Он вышел и столкнулся с офицером.

— Мы пришли за осужденным, — сказал офицер.

— Еще нет семи часов, — пробормотал Ламалу.

Но как бы в опровержение его слов часы в эту самую минуту начали бить.

Шесть… семь…

Ламалу вздрогнул и сказал:

— Пленник бежал…

Минуту спустя о побеге стало известно властям.

Множество людей рассматривало выломанную решетку и удивлялось громадной силе того, кто мог это проделать.

В эту минуту один из них произнес:

— Взвод, назначенный для исполнения казни, ждет на эспланаде. Отведите туда тюремщика.

Ламалу вздрогнул.

— Идемте! — сказал он, опуская голову.

Его поставили между двух солдат.

Мрачное шествие тронулось в путь.

Когда вышли из тюрьмы, Ламалу на мгновение, казалось, готов был упасть без чувств, но быстро оправился.

Пришли на эспланаду.

Толпа (всегда находятся охотники до этого ужасного зрелища) заполняла улицы, ведущие к эспланаде.

Тут были собраны войска, назначенные для несения караульной службы на галерах.

Мало того, была приведена даже целая партия каторжников посмотреть на казнь.

Было что-то ужасное в этом чудовищном сборище.

С одной стороны солдаты — представители власти, с другой — каторжники.

Ламалу шел впереди.

Вдруг офицер, возглавлявший шествие, подал знак остановиться. К нему подошел капитан.

— Где приговоренный? — спросил капитан.

— Бежал.

— Кто ему помог?

— Этот человек.

И офицер указал на Ламалу.

Капитан был одним из офицеров, получивших чин ценою измены при Франкфурте и Фрисбурге.

Преступление показалось ему ужасным.

— Его надо наказать плетьми.

Ламалу вздрогнул.

— А потом суд решит участь этого негодяя и отправит его на галеры.

— Но… — начал Ламалу.

— Довольно! — сказал другой, которому было не более тридцати лет.

Он обернулся к группе каторжников.

— Охотники!

— Для чего? — спросил галерный надсмотрщик.

— Чтобы наказать плетьми этого изменника… Надо показать пример… Он помог бежать приговоренному.

— Хорошо.

Надсмотрщик повернулся к каторжникам.

Из среды их вышел один, настоящий Геркулес.

Двое других стали по обе стороны Ламалу.

— Начинайте! — скомандовал капитан.

Ламалу был в одно мгновение опрокинут. Впрочем, он и не защищался.

Он думал о своей семье, о своем доме, где в это время ждали его возвращения…

Каторжник, вызвавшийся произвести экзекуцию, взял веревку и сделал на ней три узла.

С Ламалу сняли платье.

— Одно слово, — сказал капитан, — хочешь ли ты сознаться, почему и как ты помог бежать приговоренному?

— Я ничего не могу сказать. Он бежал сам.

— Ты лжешь!

— Я не могу ответить ничего другого. Я в вашей власти, убейте меня!

— Бей! — бросил офицер каторжнику.

Веревка засвистела в воздухе и упала на плечи Ламалу, который негромко вскрикнул.

Три раза веревка поднималась и опускалась. Кровь выступила на спине несчастного.

В эту минуту на эспланаду вбежал человек, залитый кровью.

Это был Жак.

— Остановитесь! — закричал он.

— Жак! — пробормотал Ламалу. — А! Глупец!

Говоря это, он плакал. Он был счастлив. Жак — честный человек! Но эта рана на груди…

— Сударь, — сказал Жак офицеру, — я бежал без ведома этого человека. Теперь я вернулся.

Он едва держался на ногах.

— Друг, — сказал он, подойдя к Пьеру Ламалу, — я не вернулся раньше потому, что меня убили.

— Кто?

— Я не знаю, но как только ты будешь свободен, беги в Оллиульское ущелье, найди Марию и, умоляю тебя, позаботься о моем ребенке!

— Не надо было возвращаться.

— Клянись сделать все, что можешь, для моего сына!

— Я сдержу эту клятву, как вы сдержали вашу.

— Благодарю!

— Сударь, — сказал Жак офицеру, — я к вашим услугам.

Капитан был бледен…

Он угадывал ужасную драму.

Расстрелять этого полумертвого человека было почти преступлением.

— Ну, что же? — спросил Жак.

— Маркиз де Котбель, — начал офицер…

Жак подошел к солдатам.

— Я готов… и прощаю вам… — сказал он.

— Пли! — крикнул тогда офицер.

В эту секунду Жак протянул вперед руки и рухнул на землю.

Он был мертв. Солдаты еще не стреляли.

— Жак де Котбель,— прошептал Ламалу,— вы были благородным человеком. Отныне я принадлежу вам…

Наклонившись над трупом, он обнял его и поцеловал в лоб.

Офицер молча отвернулся.



Содержание:
 0  вы читаете: Парижские Волки. Книга 1. Клуб Мертвых : Вильям Кобб  1  1 СУД : Вильям Кобб
 2  2 ТЮРЕМЩИК : Вильям Кобб  4  4 МАТИЛЬДА И МАРИЯ : Вильям Кобб
 6  6 УБИЙСТВО : Вильям Кобб  8  8 СЛОВО ЧЕСТИ : Вильям Кобб
 10  2 НА БАЛУ : Вильям Кобб  12  4 ПОСЛЕ БАЛА : Вильям Кобб
 14  6 ЗАГАДОЧНЫЙ КАСТИНЬО : Вильям Кобб  16  8 ВОЗРОЖДЕНИЕ : Вильям Кобб
 18  10 В ЗЕЛЕНОМ МЕДВЕДЕ : Вильям Кобб  20  12 ПРИКЛЮЧЕНИЯ МЮФЛИЕ : Вильям Кобб
 22  14 ПЛЕННИКИ МАРКИЗА : Вильям Кобб  24  16 НАЧАЛО БИТВЫ : Вильям Кобб
 26  18 ПОЛОЖЕНИЕ ДЕЛ : Вильям Кобб  28  20 ДВОЙНОЕ ОПЬЯНЕНИЕ : Вильям Кобб
 30  22 МЕРТВАЯ РЕКА : Вильям Кобб  32  24 КОШКА И МЫШЬ : Вильям Кобб
 34  26 МЕРТВЫЙ ИЛИ ЖИВОЙ : Вильям Кобб  36  2 НА БАЛУ : Вильям Кобб
 38  4 ПОСЛЕ БАЛА : Вильям Кобб  40  6 ЗАГАДОЧНЫЙ КАСТИНЬО : Вильям Кобб
 42  8 ВОЗРОЖДЕНИЕ : Вильям Кобб  44  10 В ЗЕЛЕНОМ МЕДВЕДЕ : Вильям Кобб
 46  12 ПРИКЛЮЧЕНИЯ МЮФЛИЕ : Вильям Кобб  48  14 ПЛЕННИКИ МАРКИЗА : Вильям Кобб
 50  16 НАЧАЛО БИТВЫ : Вильям Кобб  52  18 ПОЛОЖЕНИЕ ДЕЛ : Вильям Кобб
 54  20 ДВОЙНОЕ ОПЬЯНЕНИЕ : Вильям Кобб  56  22 МЕРТВАЯ РЕКА : Вильям Кобб
 58  24 КОШКА И МЫШЬ : Вильям Кобб  60  26 МЕРТВЫЙ ИЛИ ЖИВОЙ : Вильям Кобб
 61  Использовалась литература : Парижские Волки. Книга 1. Клуб Мертвых    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap