Детективы и Триллеры : Триллер : Парижские Волки. Книга 2. Царь Зла : Вильям Кобб

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32

вы читаете книгу

«Царь Зла» — вторая книга приключенческой эпопеи Вильяма Кобба (настоящее имя автора — Жюль Лермина (1839-1915).

Мрачное подземелье и роскошный дворец, будуар куртизанки и тюремная камера, матросская таверна и открытое море, судебная палата и джунгли Индокитая — служат ареной напряженной, полной головокружительных перипетий борьбы героев романа за победу Добра и Справедливости.

КНИГА ВТОРАЯ

1

КРОВАВЫЙ СУД

Во время действия нашего рассказа под зданием Госпиталя в Париже находились громадные подземелья, которые были засыпаны, когда начали проводить воду и газ, но в то время, о котором мы говорим, об их существовании едва подозревали.

У нас перед глазами есть план, бывший в числе документов на процессе «Волков», который доказывает существование этих подземелий.

В эти-то подземелья мы приглашаем читателя последовать за нами и уверены, что он не станет колебаться, услыша голоса двух старых знакомых.

— Ай! — вскрикнул один.

— Черт возьми! — отвечал другой.

— Слушай, Кониглю, это становится невыносимым! Крысы почти съели мой сапог, а теперь принимаются за ногу.

— Ай! — снова начинал Кониглю.

— Черт возьми! — возмущался Мюфлие.

Сказать по правде, положение двух друзей было далеко не блестящим. Место, где они находились, было погружено в непроглядную темноту. Почва представляла собой жидкую грязь, и на этом-то ложе, более сыром, чем солома всех тюрем вместе взятых, лежали наши два приятеля.

Вокруг них слышался несмолкаемый писк — сигнал нападения. Напрасно Мюфлие и Кониглю раздавали щедрые пинки направо и налево. Напрасно под их каблуками часто погибали наиболее неосторожные твари. Бесчисленные орды крыс снова строились густыми колоннами.

Писк становился пронзительным, точно призывная труба, и легионы крыс, точно разъяренные турки, лезли по ногам, туловищу, плечам и рукам несчастных.

Тогда борьба принимала грандиозные размеры. Мюфлие начинал яростно встряхиваться, он срывал с себя этих чудовищ с острыми зубами, и тогда его платье разрывалось, оставляя отверстия, способствующие их прожорливости.

Кониглю катался по земле, давя крыс своей тяжестью. Тогда враги отступали в боевом порядке, чтобы через несколько минут возобновить нападение.

И эта пытка продолжалась вот уже много дней!

О! Как далеки были от них радости дома Соммервиля!

Куда делись восхитительные паштеты, чудесные фрукты и старые вина? Куда исчезло тонкое белье и мягкая мебель? Где ты, счастье?

Кониглю был великолепен. Он ни разу не упрекнул Мюфлие, который толкнул его на поиски приключений.

Кониглю стал фаталистом. Это случилось потому, что не могло не случиться.

Это. Но что такое «это»?

Быть мучимым, терзаемым, повешенным, конечно, мало радости. Но не знать, что именно угрожает, чувствовать висящий над головой меч и не знать, когда он опустится! Вот это ужасно!

И наши оба приятеля напрасно ломали себе голову. Конечно, первое имя, которое они вспоминали, было имя Бискара, но они-то знали его.

Король Волков был груб, вспыльчив. Он не стал бы сдерживать свой гнев. Если бы они попались в его руки, то он уже давно убил бы их!

Но кто же? Кто?

Нельзя сказать, что они не пытались что-нибудь сделать, чтобы добыть сведения, но это «что-нибудь» было очень расплывчато.

Каждый день — утром или вечером — это им было трудно определить, потому что, по словам поэта, «В могиле всегда ночь», каждый день раздавался один и тот же стук, что-то отворялось, и в темноте, к которой их глаза привыкли, как глаза ночных животных, Мюфлие и Кониглю видели появлявшуюся в воздухе черную раскачивающуюся линию.

Это была гибкая палка, на конце которой висел кусок черного хлеба.

Провизия на день.

Тогда они начинали кричать, звать, спрашивать. Палка не является одна. За ней предполагается рука, за рукой — голова, у головы — рот.

Но этот рот оставался нем, несмотря на все мольбы, и рука исчезала. Оставшись одни, приятели разделяли между собою горький хлеб несчастья.

Мюфлие иногда возмущался. Тогда его ярость была так ужасна, что, казалось, могла сокрушить стены собора Богоматери. Но своды, окружавшие их, были тверды.

И, тем не менее, они не хотели умирать.

Они чувствовали себя полными жизни и решили сопротивляться до конца.

Но когда наступит этот конец?

Единственным развлечением была война с крысами, но в конце концов это было слишком монотонно, тем более, что, как только они засыпали, их враги пользовались этим, чтобы удвоить ярость своих атак.

В тот день, когда мы снова увидим наших приятелей, ими уже начнет овладевать отчаяние. Они перенесли слишком много потрясений, и их разговор будет состоять из вздохов, прерываемых междометиями.

— О! Отдам жизнь за бутылку абсента! — шепчет Мюфлие. — Ричард Третий говорил нечто подобное: «Полцарства за коня!»

— Слушай! — восклицает Кониглю.

— Кто-то идет.

— Крысы.

— Нет, люди!

— Странно, ведь нам уже принесли нашу порцию.

— Они приближаются!

— Это, наверное, конец.

— А! Тем лучше.

— Пожми мне руку, Мюфлие!

— Обними меня, Кониглю!

В эту минуту подземелье осветилось.

В стене открылось широкое отверстие, и в нем появилось шесть человек.

Лица у всех были вычернены.

— Ну! Вставайте и ступайте прямо, — произнес резкий голос.

Мюфлие выпрямился, Кониглю последовал его примеру, хотя и не был столь величественным, как Мюфлие, гордо вскинувший голеву.

— Ваши руки!

Тогда им надели на запястья маленькие вещицы, которые жандармы всегда держат при себе для укрощения строптивых.

Затем шествие тронулось.

Это весьма напоминало театр.

Они шли в окружении людей, державших факелы. Загадка становилась все сложнее. Но разгадка была близка.

Наконец, перед ними открылась широкая дверь.

Свет множества факелов на мгновение ослепил их.

Мюфлие и Кониглю бессознательно сделали шаг назад. Но упомянутые нами маленькие вещицы сразу напомнили им о необходимости повиноваться.

— Конец — делу венец! — проговорил Мюфлие.

Где же они находились?

Это был огромный зал, потолок которого терялся во мраке.

В глубине зала стоял помост высотой около фута над уровнем пола. Налево — стул, направо — скамья, огороженная решеткой,

На помосте — стол, покрытый черным сукном.

Впереди — несколько скамеек.

Наконец, немного далее, за решеткой, разделявшей зал почти надвое, чернела большая, шумная толпа.

Все имело классический вид зала судебных заседаний.

Друзей толкнули к скамье, стоявшей справа, то есть, к скамье подсудимых, на которую они опустились совершенно машинально.

Те, которые привели их, стали сзади и, освободив их от оков, вынули кинжалы, готовясь пустить их в ход при первых же признаках неповиновения подсудимых, о чем, впрочем, те и не помышляли.

Место для судей было пусто, точно так же, как и кафедра, за которой обыкновенно стоит прокурор. Над местом для судей, там, где помещается распятие, находился предмет какой-то странной формы, прикрепленный к стене.

Со времени своего появления в зале Мюфлие и Кониглю не могли оторвать глаз от этого предмета, озаренного пляшущим светом факелов.

Вдруг они вздрогнули. То, что приковывало к себе их внимание, был силуэт гильотины, выкрашенной в красную краску. Над ней возвышалась громадная волчья голова.

В эту минуту в толпе произошло движение.

— Суд идет! — раздался голос.

Была ли это галлюцинация?

Но вот трое занимают места за столом. Они одеты в длинные черные одеяния. Лица покрыты черной краской.

На шее каждого из них была узкая красная лента. Казалось, будто это полоска крови, будто отрубленная голова была приставлена к туловищу.

Вслед за ними вошло двенадцать человек, которые сели на скамью, обычно предназначенную для присяжных.

На шее у каждого была такая же полоса, как й у того, кто занял обычное место прокурора.

По толпе пронесся шепот, и раздалось несколько аплодисментов, сейчас же умолкших. Очевидно, эти знаки одобрения относились к только что вошедшим.

Кроме красной ленты на шее, у двенадцати человек, занявших скамью присяжных, было на плече нечто вроде эполета в виде волчьей головы.

Около стола, за которым сидели судьи, стоял другой поменьше, за который сел секретарь.

Затем двое людей, на плечи которых были накинуты волчьи шкуры, приступили к исполнению обязанностей судебных следователей.

— Смирно! — сказал один из них пронзительным голосом.

Сейчас же воцарилось молчание.

Один из судей встал. Видимо, это был президент.

— Секретарь, — сказал он, — зачитайте обвинительный акт!

Мюфлие и Кониглю позеленели.

Они начинали понимать.

Они были перед судом Волков. Часто, на галерах, им доводилось слышать, как говорили шепотом об этом суде, который называли Кровавым Судом.

Эта отвратительная подделка под истинное правосудие была обставлена по все правилам настоящего суда.

Президент вместе с двумя судьями руководил прениями. Их места могли быть занимаемы только приговоренными к смерти и бежавшими.

Из среды главных лиц шайки выбиралось двенадцать присяжных, совещающихся, а затем выносивших приговор.

Смягчающих обстоятельств не признавалось.

Особый кодекс определял применение наказаний, которые можно передать одним словом: «Смерть».

Тем не менее, за некоторые проступки полагались клеймение, ослепление и другие мучения. Правила были раз навсегда приняты, и приговоры немедленно приводились в исполнение.

Что касается публики, то она состояла из Волков высшего разряда, посвященных во все тайны Общества.

Надо сказать правду, что Мюфлие и Кониглю принадлежали к самому низшему классу Волков, они были только исполнителями чужой воли.

Этот ужасный Кровавый Суд заседал в упомянутых нами подземельях госпиталя, о существовании которых в Париже никто не подозревал.

— Подсудимые Мюфлие и Кониглю, встаньте и слушайте, — сказал президент.

Это был не Бискар.

Это была другая галерная знаменитость, по имени Пьер Жестокий.

Приятели повиновались.

Секретарь начал чтение. Вся эта пародия на настоящий суд имела с ним такое сходство, что, закрыв глаза, можно было бы вообразить, что присутствуешь на одном из тех торжественных заседаний, где общество защищается от Преступления.

Мы не будем приводить здесь документ, который заключал в себе факты, уже известные читателю, но он хорошо доказывал совершенство той полиции, которую «Парижские Волки» имели в своем распоряжении.

Все было известно подробно: похищение двух друзей, их пребывание в доме Соммервиля, их измена.

Легко представить содержание обвинения, направленного против двух Волков-отступников!

Они выдали врагам тайну убежища Бискара. Благодаря данным ими сведениям, главарь Волков чуть было не был взят в доме на Жеврской набережной!

Впрочем, допрос подсудимых вполне отразит все пункты обвинения. Мюфлие и Кониглю были совершенно подавлены и молча слушали обвинительный акт.

Увы! Куда девалась обычная самоуверенность великолепного Мюфлие? Его усы, в знак солидарности с его печальными мыслями, уныло повисли, губы были бледны.

Наконец заговорил президент.

— Подсудимый Мюфлие, признаете ли вы справедливость фактов, означенных в обвинительном акте?

Мюфлие сделал нечеловеческое усилие, и ему удалось, наконец, освободить язык, который с дьявольским упорством прилипал к гортани.

— Есть другой оттенок, — сказал он. — Другой оттенок.

— Объяснитесь. Защита совершенно свободна, и вы имеете право сказать все, что считаете необходимым для своего оправдания.

Наступило молчание. Мюфлие искал и ничего не находил в своем, обыкновенно столь изобретательном, мозгу.

Президент снова заговорил.

— Я вас буду допрашивать относительно подробностей. Правда ли, что вы попались в руки двух циркачей, известных под прозвищами «Правый» и «Левый»?

— Это правда! — провизжал Кониглю. — Кстати, и то, что нам порядком попало.

Мюфлие перебил его жестом.

Древний римлянин снова пробудился в нем.

— Что же, — сказал он,— поговорим! Мы Волки, а не тигры. В чем вы нас упрекаете? В том, что мы удружили Биско?

— Вы хотели выдать правосудию предводителя Волков!

Мюфлие ударил кулаком по решетке.

— Неправда! Во всем этом деле рыжая нисколько не была замешана! Я говорил! Да! Но с кем? С полицией? Нет! Отнюдь! Я проговорился одному джентльмену из наших друзей, славному малому, который нас кормил, поил, ухаживал за нами. Он хотел знать, где Биско! Почему мне было не сказать ему этого? Один человек стоит другого. Вот и все!

В публике поднялся сильный шум.

Президент встал со своего места.

— Я должен напомнить, что всякое выражение одобрения или неодобрения запрещается. Мы не в парламенте. Мне будет очень жаль, если придется очистить зал.

Невозможно передать тон, которым были выражены эти замечания.

Молчание воцарилось как по волшебству.

Президент повернулся к подсудимым:

— Кониглю, согласны ли вы с объяснением, данным подсудимым Мюфлие?

— Черт знает что! — крикнул Кониглю. — Он сказал правду, почему же мне говорить обратное!

— Присяжные обсудят это, — продолжал Пьер Жестокий. — Я продолжаю допрос. Чем хотите вы оправдать причины, заставившие вас выдать короля Волков его врагам?

— О! Это я вам сейчас скажу, — произнес Мюфлие. — Вы знаете, что я человек чистосердечный! Бискар мне уже давно надоел! И нетолько мне, но и всем нашим товарищам. Спросите у Малуана, Трюара, Бобине, они вам скажут то же самое: Биско стал невыносим!

Кониглю, жадно слушавший слова Мюфлие, вдруг вошел в экстаз.

— Он прав! — завопил он. — Мы хотели избавиться от Биско! Это не касается Волков! Разве мы выдали товарищей! Нет! Его, только одного его!!!

— Но почему вы так ненавидели Бискара?

— Он нам не давал никакого дела. Мы ржавели! Человек должен работать, не так ли? И что же? Нам не давали ничего делать! Если мы позволяли себе обделать самим какое-нибудь делишко, то господин Биско изволил сердиться!

Кониглю говорил слишком много. Мюфлие показалось, что это подрывает его ораторскую репутацию.

— Молчи, Кониглю, — сказал он, делая величественный жест, — ты утомляешь этих господ.

Он низко поклонился президенту.

— Господа судьи, — сказал он, — если бы я и мой друг Кониглю были виновны, то я первый просил бы вас дать мне пеплу, чтобы посыпать главу. Но я торжественно заявляю здесь перед.

Он остановился. Он хотел сказать: перед Богом и людьми, когда взгляд его упал на ужасную эмблему, расположенную над головами судей.

— Перед тем, что висит там, — продолжал он, — я клянусь, что если во всем этом есть виновный, то это Бискар! Вы называете его предводителем Волков! Но предводитель должен управлять, руководить, возглавлять своих солдат! Он же проводит свое время, занимаясь разными хитрыми делами в большом свете, в которых сам черт ногу сломит!

Говоря это, Мюфлие гордо выпрямился во весь рост.

— Я и Кониглю, мы обвиняем Бискара в измене Волкам, в неисполнении обязанностей, которые на него налагал его титул предводителя! Я хотел свернуть ему шею, но не мог. Маркиз держал меня под замком, но нет ни одного настоящего Волка, который не одобрил бы меня!

Мюфлие был великолепен. Его усы гордо поднялись кверху. Это были Дантон и Мирабо, соединенные в одном человеке.

Глухой ропот пробежал по залу.

Президент наклонился к судьям и шепотом обменялся с ними несколькими словами.

Кониглю глядел на Мюфлие с нескрываемым восхищением. Что и говорить, защита была блестящей!

— Мюфлие, — сказал президент, — ваши показания, как ни странны они кажутся, имеют связь с совершенно особым вопросом. Мы сочли нужным прервать ваш допрос, к которому вскоре возвратимся. Оставайтесь на месте и никак не вмешивайтесь в прения, которые начнутся сейчас. Этим вы приобретете себе расположение суда и господ присяжных.

— Значит, я еще не могу уйти? — спросил Мюфлие.

— Если вы скажете еще одно слово, — продолжал президент, — то я буду вынужден снова отправить вас в тюрьму.

В ушах у Мюфлие раздались визги крыс, и холодный пот выступил у него на лбу.

Он молча опустился на скамью.

Кониглю последовал его примеру.

— Введите Дьюлуфе, — сказал президент.

В толпе произошло движение.

Очевидно, допрос Мюфлие и Кониглю был только прелюдией к важному делу, из-за которого собрались Волки.

Толпа раздвинулась.

И в глубине зала появился Дьюлуфе.

Двое держали его под руки.

В самом ли деле это был Дьюлуфе? Честно говоря, в этом можно было усомниться.

Это был человек, прошедший через могилу, которая наложила на него свою неизгладимую печать. Казалось, что это движущийся труп, а не человек! Другими словами невозможно передать вид мертвенно-синеватой бледности на его широком лице.

Он шел, как бы не сознавая, что делает, направляясь туда, куда его толкали. Для таких грубых натур тайна убийственна. Можно было подумать, что он получил удар обухом по лбу.

Голова качалась у него на плечах, а полузакрытые глаза, казалось, ничего не видели.

Мюфлие и Кониглю глядели на него.

— Почему это его привели? — прошептал Кониглю, толкая локтем товарища.

— Не знаю! Может быть, он будет обвинять нас.

— Он! Не думаю! Он славный малый!

— Славный или нет, но он верит в Биско и убьет нас ради него.

— Но ведь Биско умер!

— Э! Полно! Умер как ты или я!

Президент не садился, ожидая пока подойдет Дьюлуфе.

Среди зрителей снова воцарилось молчание.

Все знали Дьюлуфе.

Между присутствующими был не один, которого Дьюлуфе спасал с риском для жизни.

Пришла пора сообщить читателю истину относительно Дьюлуфе.

Да, это был преступник, сообщник Бискара, Волк, член ужасной шайки, приводившей в отчаяние полицию. Да, Дьюлуфе крал, убивал. Но.

Это «но» является одной из непонятных странностей этого мира злодеев.

Никогда, никогда Дьюлуфе не крал для самого себя! Когда он принимал участие в какой-нибудь операции, когда через его руки проходила добыча, он всегда находил повод не участвовать в ее разделе.

Он повиновался приказаниям главаря, он стоял на стреме, он выламывал двери, перелезал через стены, помогал любому своей громадной силой и испытанным мужеством. В случае непредвиденного сопротивления он боролся, не отступая ни перед чем для общего спасения.

Но едва только преступление было совершено, едва исчезала всякая опасность, как Дьюлуфе поспешно удалялся, не заботясь ни о благодарности за оказанные услуги, ни о той части добычи, которая полагалась ему по законам шайки.

Этот человек, из которого обстоятельства сделали разбойника, всегда стремился к спокойной жизни. Он был по-настоящему счастлив только в «Зеленом Медведе». Кроме редких посещений Волков, он жил там как всякий простой торговец, и временами мог считать себя таким же человеком, как и все.

Почему же в таком случае он не возвращался на путь истины? На это надо заметить, что если он и чувствовал отвращение к той преступной жизни, которую вел, то в то же время считал своей обязанностью не оставлять тех, кому давно дал слово, а в особенности — Бискара, к которому, как мы уже сказали, он чувствовал грубую, безрассудную привязанность.

Это был пария. Парией он рос, парией должен был умереть. Свет был слишком далек от него.

Он не имел ни малейшего понятия о праве и долге. У него было только инстинктивное стремление к другой жизни.

Он не был порочен, но был прикован к пороку, не преступен, но виновен, не жаден, но вор. Вот кто был Дьюлуфе.

Он шел вперед как те ослепленные животные, которые следуют за ведущей их рукой и которые, тем не менее, вздрагивают при приближении невидимой им опасности.

А теперь ему казалось, что он пребывает в каком-то ужасном сне. Мрак могилы, казалось, давил его.

Потрясение, перенесенное им, было таково, что он все еще не мог прийти в себя.

Он находился в положении человека, который провел в могиле долгие часы и который вдруг был откопан и поставлен на ноги.

Его чувства были парализованы.

Стараясь хоть что-то осознать, он только вспоминал палату госпиталя с ее желтыми стенами и неслышно скользящими служителями.

Потом — страшная боль в голове. Кровь начала стынуть в жилах. Падение в бездну. Затем какой-то шум, неподвижность, молчание.

Когда он пришел в себя, его окружал непроницаемый мрак.

Его схватили, он услышал несколько слов, которых не понял, потом его толкнули вперед, и он пошел.

И вот теперь он очутился в большом зале, который мы уже описали, озаренный зловещим светом факелов.

Перед ним судьи.

Его держат за руки. Они связаны.

Где он был? Он смотрел и не видел.

Его снова толкнули вперед и на этот раз он очутился один в центре полукруга, образованного судом, скамьей присяжных и кафедрой обвинителя. Он шатался.

Вдруг он услышал голос, который обращался к нему.

— Дьюлуфе, — произнес голос, — готовы ли вы отвечать на вопросы, которые вам предложат?

Он поднял голову. Он увидел страшное черное лицо и красную повязку, изображавшую кровавую полосу.

Он вздрогнул.

Сознание и способность мыслить вдруг возвратились к нему.

— Кто вы такие? — спросил он. — И зачем меня привели сюда?

Его охватило чувство ужаса.

— Дьюлуфе, — продолжал президент, — помните ли вы данную вами клятву?

Он молчал.

— Я напомню вам ее.

Президент развернул лежавшую перед ним тетрадь и зачитал громким голосом:

«Я, Варфоломей Диюлуфе, бежавший из Тулонской тюрьмы, обязуюсь повиноваться при всех обстоятельствах жизни законам, которые управляет Обществом «Парижских Волков», и жизнью своей ручаюсь за исполнение данной клятвы».

— Дьюлуфе, — произнес Пьер Жестокий, — давал ли ты эту клятву?

— Да, я дал эту клятву. — сказал наконец Дьюлуфе.

— Значит, ты Волк! Значит, ты обязан повиноваться законам нашего Общества. Но разве ты забыл правила нашего Кровавого Кодекса?

— Забыл. Да, я не знаю.

Несчастный замолчал.

— Я напомню тебе их, — сказал президент. — Параграф седьмой гласит: «Волк обязан быть вполне откровенен по отношению к нашему Обществу, он обязан, не колеблясь, сообщить любые сведения, которые у него потребуют, даже в том случае, если бы его ответ мог повредить его родственнику, даже если это отец или мать, или самый близкий друг, или даже если бы его собственная жизнь подвергалась опасности из-за этих сведений.» Дьюлуфе, когда ты клялся, зачитал ли тебе начальник этот параграф?

— Да! Да! Я помню! Я клялся.

Дьюлуфе, казалось, делал нечеловеческие усилия, чтобы прийти в себя.

Теперь он знал, где находится.

Он знал этот роковой суд, кровавую пародию на человеческое правосудие. Он припоминал таинственные казни, следовавшие за его приговорами.

Мало-помалу к нему стала возвращаться воля.

Как попал он в руки Волков? Он еще не знал этого. Но не все ли было равно? Разве он не знал, что для достижения своих целей Волки располагали такими средствами, которые надежно блокировали все меры, предпринимаемые против них теми, кто хотел спастись от них?

Читатель, вероятно, уже понял, что человек, посетивший госпиталь под именем Джемса Вольфа, был один из наиболее ловких членов шайки Волков. Это был тот самый, который занимал теперь председательское место.

В то короткое время, проведенное им у постели Дьюлуфе, он, под предлогом изучения строения его черепа, успел дать больному понюхать некий состав, результатом чего была летаргия, вполне похожая на смерть.

Волки знали, что тело будет отнесено в зал для анатомирования, который соединялся тайным проходом с подземельями, служившими убежищем Волкам. Остальное известно.

— Дьюлуфе, сейчас тебе будут предложены вопросы, на которые ты должен отвечать с полной откровенностью. К тому же ты узнаешь причины, заставляющие нас прибегать к твоей помощи. Слушай внимательно, и твоя жизнь будет залогом твоего чистосердечия.

Дьюлуфе стоял, высоко подняв голову. Он полностью пришел в себя.

Теперь заговорил тот, кто занимал место прокурора.

Дьюлуфе стал слушать.

Вот что он услышал:

«В заседании от… числа… года, Высший Совет Волков утвердил за Бискаром, по прозванию Биско, титул Короля Волков, данный ему его товарищами по тюрьме. На кинжале и гильотине Бискар клялся повиноваться законам Общества и подчинять данную ему высшую власть неизменным принципам, на которых основано наше Общество.

Между прочими параграфами Кровавого Кодекса есть несколько, имеющих особенную важность.

Параграф двадцать семь: «Король Волков», обладатель тайн Общества, обязуется не пользоваться ими в своих личных интересах».

Параграф двадцать восемь: «Король Волков», обладатель средств Общества, обязуется не пользоваться ими в своих личных интересах».

Параграф сорок: «В ту минуту, когда «Король Волков» принимает этот титул, он обязуется отдать в пользу Общества все свое имущество, какого бы рода оно ни было, не утаивая ничего».

Параграф сорок один: «Всякое ложное объяснение относительно того имущества, которым он владеет, карается свержением и смертью».

Параграф сорок два: «Король Волков» обязывается представлять на рассмотрение Высшего Совета за две недели до исполнения всякий план, составленный им и требующий для его исполнения содействия более чем двадцати человек, а также средства для его использования».

Параграф пятьдесят: «Королю Волков» запрещается под страхом строжайшего наказания сменять жилище и исчезать более чем на две недели, не дав знать Высшему Совету о месте своего нахождения».

Параграф пятьдесят один: «Высший Совет требует к себе «Короля Волков» через условную публикацию в заранее выбранных газетах».

Параграф пятьдесят два: «В случае неявки после трех публикаций «Король Волков» разыскивается средствами, которыми располагает Высший Совет и который может в случае, если найдет это нужным, наказать его на том самом месте, где он будет найден».

Каторжник, исполнявший обязанность прокурора, прочитал эти параграфы громким и звучным голосом.

Дьюлуфе, внешне совершенно равнодушный ко всему происходившему вокруг, ожидал, что будет дальше.

Помолчав немного, каторжник продолжал:

«Вынужденные произвести следствие по случаю доносов на Бискара, «Короля Волков», мы нашли следующее:

Первое. Бискар употребил для своей личной пользы тайны, открытые ему как «Королю Волков» и начальнику Общества.

Второе. Бискар, владелец кассы Общества, употребил в интересах личной выгоды вверенные ему суммы и растратил их без всякой пользы для Общества.

Третье. Пренебрегая делами Общества, оставляя без применения находившиеся в его распоряжении живые силы, Бискар употребил свое влияние для преследования личных целей, невыгодных для Общества.

Четвертое. Бискар, объявляя много раз, что готовит большое дело, и требуя много раз помощи более чем двадцати членов, оставлял свои планы в тайне и не сообщал их Высшему Совету, как обязан был его сделать.

Пятое. Бискар, застигнутый врасплох преследованиями, навлеченными на него собственным неблагоразумием, исчез, уже более трех недель не давая знать о своем местопребывании.

Шестое. Высший Совет требовал к себе Бискара в установленной форме. Ему три раза дано было знать, чтобы он явился, но от него не получено никакого ответа.

Вследствие этого мы, члены Высшего Совета, обвиняем Бискара в неисполнении законов, руководящих Обществом «Парижских Волков».

Все средства должны быть применены, чтобы найти убежище, где он скрывается.

Кровавый суд будет созван, чтобы выслушать все показания, способные выявить истину, и, наконец, вынести Биско приговор, который он заслужил.

Париж. 184…»

Прокурор поклонился суду и сел.

Дьюлуфе был по-прежнему неподвижен.

Тогда снова заговорил президент.

— Дьюлуфе, — сказал он, — вы слышали. Суд должен всеми возможными средствами собрать сведения, которые покажутся ему необходимыми для выяснения истины. Готовы ли вы отвечать на вопросы, которые вам предложат?

— Я жду, — отвечал гигант. — Спрашивайте!

— Дьюлуфе, вы неразлучный товарищ Бискара, и ваша близость дает вам право на его полное доверие. Но выше дружбы, соединяющей вас с ним, стоят законы нашего Общества, обеспечивающие безопасность всех и каждого. Следовательно, ваш долг вполне ясен. Мы приказываем вам отвечать чистосердечно. Где Бискар?

— Я не знаю, — отвечал Дьюлуфе.

— Погодите! Может быть, сейчас вы пожалеете, что вступили на путь лжи. Сначала узнайте все. Нам известно, что перед следователем вы сказали, что Бискар умер. Это был ваш долг, и мы не можем порицать вас за исполнение его. Но перед нами такой ответ имеет другое значение. Солгать полиции полезно, но здесь вы должны сказать правду. Вы отлично знаете, что Бискар жив, точно так же, как вам известны подробности смерти «Поджигательницы», убитой королем Волков. Я повторяю теперь мой вопрос и спрашиваю у вас, где Бискар?

— Следователю я должен был солгать и солгал, — медленно сказал Дьюлуфе. — Вам я скажу правду.

В толпе раздался ропот любопытства.

— Я знаю, где Бискар, — продолжал Дьюлуфе, — но решительно отказываюсь сказать вам то, что я знаю.

При таком ясном и дерзком ответе члены суда поднялись. Действительно, казалось почти невероятным, чтобы ими могли пренебречь, ими, одного слова которых было достаточно, чтобы Дьюлуфе был немедленно казнен!

— Это вас удивляет,— снова заговорил Дьюлуфе, — и вы уже спрашиваете себя, каким мучениям подвергнуть меня, чтобы заставить говорить. Но знайте, что я дал слово Бискару, и что никакая человеческая сила не принудит меня говорить! Неужели вы не понимаете, что если я устоял против ужасного сознания, что Бискар убил бедную женщину, которую я любил, то это только придаст мне силы устоять против ваших угроз или пыток? Для вас Бискар — король, но для меня он больше: для меня он — господин, которого я люблю несмотря ни на что, несмотря на то зло, которое он мне причинил. Один я знаю его, я знаю все, что он выстрадал, все, что он переживает сейчас. Он доверился мне, и я не обману его доверия. Теперь делайте со мной что хотите.

В толпе раздался глухой ропот.

— Вы поняли, — продолжал президент, — что значат слова, написанные в нашем Кодексе: «Получать всеми возможными средствами те сведения, которые нам необходимы.»

— Я знаю, что моя жизнь принадлежит вам. Ну, что же, возьмите. Я вам отдаю ее.

Дьюлуфе улыбнулся со странной покорностью.

Судьи переговорили между собой.

— Во имя общественной безопасности, подрываемой действиями Бискара, короля Волков, мы решили, что Дьюлуфе, изменивший данной клятве, будет принужден силой выдать суду тайну, которую он отказывается сообщить по собственной воле.

За этими словами наступило продолжительное молчание.

Мюфлие и Кониглю переглянулись. Они были страшно бледны. Может быть, этот первый приговор был только прелюдией.

Все во время этого ужасного допроса напоминало им об опасности, которой они подвергались. Если Дьюлуфе угрожала смерть за то, что он отказался выдать тайну, то каково же будет наказание их, изменников!

Между тем президент подал знак. К Дьюлуфе подошли двое и стали рядом.

Он глядел перед собой, не произнося ни слова.

Открылась боковая дверь и вошли двое других.

Они несли что-то вроде жаровни, наполненной углями.

По толпе пробежал ропот дикого любопытства. Волки чувствовали, что человек будет страдать, и дикие инстинкты быстро пробуждались в их жестоких душах.

Жаровня была поставлена у ног Дьюлуфе.

Колосс остался по-прежнему спокоен.

— Дьюлуфе, — сказал президент, — еще есть время, говори! Скажи, где Бискар!

— Нет'

— Тогда делайте ваше дело!

Быстрым движением двое Волков, стоявших около несчастного, опрокинули его.

— Я не сопротивляюсь, — сказал он.

Он уже лежал на некоем подобии походной кровати из дуба.

Голова его была положена на деревянное изголовье, а горло обхватил железный прут.

Толстая цепь сковала туловище. Руки также закованы. Таким образом он был полностью лишен возможности пошевелиться.

Вся кровь хлынула ему в голову, жилы, казалось, готовы были лопнуть. Несмотря на внешнее спокойствие, он чувствовал чисто физический страх перед приближающимся страданием.

Его ноги были длиннее кровати и свисали. Но он был не в состоянии их поднять, так как их зажали стальные прутья.

Ужасная вещь! На этой части кровати видны были следы огня! Это ужасное орудие, очевидно, не в первый раз применялось в подобных обстоятельствах.

Жаровня была поставлена под ногами, которые ему обнажили до колен.

Под жаровней был треножник, состоявший из двух частей. Верхняя часть была подвижной.

По красным угольям порхал легкий синий огонек.

В эту минуту жаровня была на расстоянии десяти дюймов от ног Дьюлуфе.

Он закрыл глаза. Видно было, как его кулаки сжались, точно он искал точку опоры против ожидаемого мучения.

— Дьюлуфе, будешь ли ты отвечать?

Он молчал.

Президент поднял руку.

Раздался треск. Это пришла в движение верхняя часть треножника.

Жаровня медленно поднималась.

Ноги несчастного озарились красным: жар должен был стать нестерпимым. Но Дьюлуфе даже не вздрогнул.

Жаровня поднялась еще.

Президент снова повторил вопрос.

На этот раз Дьюлуфе ответил.

— Нет! Сто раз нет! — крикнул он громовым голосом.

Жаровня поднялась так, что ноги уже лежали на угольях.

Послышалось отвратительное шипенье. По залу распространился запах горящего мяса.

Лицо пытаемого исказилось. Глаза страшно вращались в орбитах. Дыхание было прерывистым.

Тем не менее, он не кричал.

Вдруг из глубины зала выбежал какой-то человек. Одним движением, настолько быстрым и сильным, что можно было усомниться, что человеческое существо в состоянии совершить такое чудо, он сломал стальные прутья, державшие ноги пытаемого, ногой сбил жаровню, уголья которой рассыпались по земле.

— Негодяи! — рявкнул он.

Все вскочили с мест.

В толпе раздался крик, исполненный ужаса:

— Бискар! Король Волков!

Да, это был он.

Не обращая внимания на крик, он продолжал ломать железо, приковавшее Дьюлуфе, затем, взяв на руки, как ребенка, он положил его на землю, поддерживая ему голову руками.

Дьюлуфе глядел на него. О! Клянусь вам, что он не страдал более и очень мало заботился о своих обожженных ногах!

Бискар взял его за плечи и поцеловал. Затем он гордо выпрямился и огляделся вокруг.

Все молчали. Эта человеческая сила уже внушала восхищение, а смелость пугала.

Кроме того, у Бискара был такой странный вид!

На «Короле Волков» был костюм каторжника: красная куртка, желтые панталоны, на голове зеленый колпак.

Он сорвал колпак и бросил на землю. Тогда все увидели, что голова у него выбрита.

Его лицо с резкими чертами было бледно от ярости, а глубоко запавшие глаза горели диким огнем.

— Негодяи! — повторил он.

Затем он подошел к президенту.

— А ты, Пьер Жестокий, — отрывисто сказал он, — сойди с этого места, которое ты не имеешь права занимать, так как здесь нет других виновных, кроме тебя!

— Это ложь! — отвечал тот, пытавшийся сохранить самообладание.

— А! Ты хочешь, чтобы я говорил? Подлый палач! Хорошо! Слушайте же меня! Все! Этот человек говорит, будто посылал мне условный вызов через газету. Он солгал! Этот человек сказал, что мое отсутствие и исчезновение продолжалось дольше, чем это разрешают наши законы! Он солгал! Этот человек сказал, что я пренебрегал интересами Общества для своей личной выгоды!Он солгал!

Пьер Жестокий пробормотал что-то, пытаясь защищаться.

Беспощадный Бискар гордо стоял перед ним.

— Осмелься только сказать мне в глаза, что посылал мне вызов через газету!

— Я сделал это.

— Докажи. Здесь не отделаться одними словами.

Президент наклонился над бумагами, которыми был завален стол, делая вид, что ищет.

— Ну, что же. Где доказательство? — спросил Бискар.

Пьер упал в кресло бледный, с холодным потом на лбу.

Бискар схватил его за красный шнурок и, приподняв, столкнул вниз.

Пьер вскрикнул от ярости. Он шатался как пьяный.

— А вы, — продолжал Бискар, обращаясь к судьям,— вы его сообщники и солгали так же, как и он. А вы очень храбро мучили сейчас этого несчастного, виновного только в том, что он сдержал данное слово, и который, среди нас всех, разбойников и преступников, один, может быть, имеет право на звание честного человека! Средство было ловко придумано, и победа казалась верной! Даже его молчание было оружием против меня! Вы не сомневались в победе! «Король Волков» был бы осужден! Вы послали бы какого-нибудь убийцу, который застал бы его врасплох. Вы надеялись легко закончить дело. После смерти Бискара его место занял бы другой, и этот другой был бы тот, кто руководил всей этой грубой интригой. Пьер Жестокий!

Он расхохотался.

— Посмотрите на этого человека. Вашего короля! Посмотрите на его лицо, бледное даже под вычернившим его углем!

Пьер сделал яростный жест и хотел броситься на Бискара. Но вдруг двадцать рук схватили его. Бискар своим неожиданным появлением и смелой защитой снова вернул себе симпатии этих злодеев.

Бискар снова заговорил.

— Не наше дело судить виновного, — сказал он. — Его дело решат присяжные, присяжные, которых он сам созвал. Вот какие вопросы будут им предложены:

— Виновен ли Пьер Жестокий в том, что употребил обман с целью завладеть титулом и властью «Короля Волков»?

— Виновен ли Пьер Жестокий в том, что приказал пытать члена Общества, невиновность которого была ему известна?

— Виновен ли Пьер Жестокий в том, что своей ложью нарушил безопасность Общества?

— Господа присяжные, — продолжал Бискар, — потрудитесь вынести приговор!

Двенадцать человек встали и покинули зал.

Заседание было прервано на несколько минут.

А наши приятели? Мюфлие? Кониглю? Разве о них забыли? О, на это они не рассчитывали, и Мюфлие машинально напевал сквозь зубы:

— Пропало все! Пропало все! Пропало все!

Кониглю не шевелился. Он не особенно желал быть замеченным.

Другие перевязывали раны Дьюлуфе. Мясо было только сверху обожжено, и хотя он еще не мог стоять, но уже чувствовал большое облегчение.

Облокотясь на стол и закрыв руками лицо, Бискар глубоко задумался.

Толпа разговаривала шепотом. Над всем собранием тяготело облако страха.

Вдруг все смолкло.

Присяжные возвратились.

Один из них подошел к столу и там, повернувшись лицом к описанной нами эмблеме, он поднял руку и сказал:

— По законам нашего Общества я передаю ответ присяжных: «Да!» на все вопросы!

Раздался страшный крик. Это Пьер Жестокий вырывался из рук, державших его.

Тогда заговорил Бискар.

— От имени Волков, мы, их Король, повелеваем, чтобы Пьер Жестокий был предан смерти.

Едва эти слова были сказаны, как Пьера увели.

Раздался глухой удар, и те, которые исполняли обязанности палачей, снова появились. Один из них держал за волосы голову казненного.

Как ни свирепы были присутствующие, но эта ужасная сцена и скорая казнь, громом поразившие виновного, заставили их сердца невольно сжаться.

Смерть прошла между ними. Самые смелые были бледны, самые жестокие испытывали невольную дрожь.

Один Бискар был спокоен и возвышался над толпой силой своей воли и власти.

— Правосудие удовлетворено, — сказал он торжественно. — Но остаются еще двое виновных.

Говоря это, он повернулся к скамье подсудимых.

Кониглю упал на Мюфлие, который, вместо того, чтобы поддержать его, сам упал на скамью.

Это была роковая минута!

— Помилуйте! — прошептал Кониглю.

— Помилуйте! — прохрипел Мюфлие.

Бискар насмешливо глядел на них.

— В самом деле, — сказал он, — эти люди едва стоят удара топора, который убьет их.

— Удара топора! — вскричал Кониглю.

Мюфлие только молча провел рукой по затылку, как бы желая убедиться, что голова у него еще на плечах.

— Возьмите этих людей! — сказал Бискар.

Исполнявшие роль палачей подошли к приятелям, со стороны которых нечего было опасаться сопротивления.

Бискар подозвал одного из палачей и сказал ему на ухо несколько слов.

Увели одного Мюфлие.

Прошло несколько секунд, затем послышался роковой стук, подобный тому, который возвестил о смерти Пьера Жестокого.

— Ох! — только и смог произнести Кониглю.

— Второго! — сказал Бискар.

Когда Кониглю исчез, повторился тот же стук.

Два друга кончили свое земное странствование.

Понятно, что эта двойная казнь снова произвела на собрание тяжелое впечатление.

Авторитет Бискара стал сильнее, чем когда-либо.

— Теперь, — сказал он, — слушайте меня все! Вместо того, чтобы пренебрегать интересами Общества, я, напротив, организовал такое предприятие, о каком никогда никто из вас даже не осмеливался мечтать. Я не хочу, чтобы Волки тратили свои силы на ничтожные и опасные предприятия. Будучи королем, я хочу, чтобы у Волков было королевство, я хочу, чтобы ваши усилия были направлены к великой цели. Одним словом, я желаю вам могущества и богатства.

Гром аплодисментов встретил эти слова Бискара.

— Я не говорил об этом раньше потому, что мой план еще не был готов. Теперь все нити у меня в руках, и настал час открыть все. Но, по нашим законам, я не могу открывать моих планов на общем собрании.

Раздался естественный ропот разочарования.

Но Бискар не обратил на него внимания.

— Я объясню всем двенадцати членам Высшего Совета, находящимся здесь, а вы добавьте к ним еще двенадцать уполномоченных, которых выберете сейчас из своей среды. Этим двадцати четырем я скажу все. Таков наш закон, и мы не имеем права менять его.

В то время как Волки занялись выбором двенадцати уполномоченных, Бискар подошел к Дьюлуфе.

Во время происшедшей сцены тот лежал, закрыв глаза.

Бискар положил ему руку на плечо. Дьюлуфе вздрогнул.

— А, это ты?

— Ты сдержал слово, — сказал Бискар, — это хорошо.

Странная вещь, можно было подумать, что Бискар тронут. Неужели эта грубая преданность, не остановившаяся перед пыткой и смертью, тронула его каменное сердце?

— Я исполнил свой долг — сказал Дьюлуфе. — А теперь, Бискар, выслушай меня. О! Я отдал тебе все, мою кровь, жизнь. Меня могли убить, и я не сказал бы ни слова. Но между нами все кончено.

— Что ты хочешь сказать?

— Видишь ли, я много думал. Но когда я вспомнил, что ты убил «Поджигательницу».

— Она выдала бы нас!

Дьюлуфе сделал движение.

— Погоди! Ты убил эту бедную женщину, которую я любил, и этого я не могу забыть. Если ты делал мне добро, то я возвратил тебе его. Мы квиты. Мне тяжело расставаться с тобой, но это необходимо, потому что я чувствую, что мне иногда будут приходить в голову дурные мысли. Я устоял теперь, ты это видишь! Ты здоров и невредим, ты могущественнее, чем когда-либо. Оставь меня! Я уйду куда-нибудь, как бедная собака, унеся с собою эту рану, которую ты нанес мне. Так будет лучше! Дай мне руку и — прощай!

Бискар был бледен.

— Так будет лучше, уверяю тебя! Ну, дай же руку!

Бискар колебался. Затем, взяв руку Дьюлуфе, он долго жал ее.

— Делай, как хочешь! — сказал он.

— Благодарю. Да, ты можешь быть не так уж зол в сущности. Но я знаю, бывают минуты, когда ты должен убивать, чтобы забыться.

— Вот имена двенадцати уполномоченных, — раздался голос.

— Прощай, Дьюлуфе! — сказал король Волков.

Затем он обернулся к толпе.

— До скорого свидания! Я вам сказал. Вы будете богаты и войдете в мир как ужасный ураган.

Но про себя он прошептал:

— А я отомщу, наконец!


2

ОТКУДА ЯВИЛСЯ БИСКАР?

Бискар явился из Рошфорской тюрьмы.

Это требует объяснений и заставляет нас рассказать одну историю которая, на первый взгляд, покажется совершенно чуждой нашему рассказу, но которая, как мы вскоре убедимся, находится в тесной связи с ним.

За десять лет до описываемых нами событий в Латинском квартале жила странная личность, возбуждавшая удивление всех, кто только ее видел или слышал о ней.

Его звали господин Эксюпер. Что это за личность? По правде, им не особенно интересовались. Это не был один из тех людей, генеалогии которых изучаются биографами.

Какой Мишо, Ванеро или Гефер занесли бы на свои страницы имя человека, живущего на шестом, вернее, над шестым этажом в одном из домов улицы Грэ?

Не улицы Грэ наших дней, предъявляющей прохожему почти чистые и пригодные для жилья дома.

Улица Грэ наших предков была мрачной, грязной, узкой, с домами, наклоненными друг к другу.

Мы сказали, что Эксюпер жил над шестым этажом.

Поспешим же представить читателю эту особу.

Эксюпер имел шесть футов росту, ни одного дюйма, ни одной линии короче или длиннее. В шестнадцать лет он достиг этого роста и в нем остановился.

Это был найденыш, принятый и воспитанный старым священником-философом. Поэтому он знал очень многое и считал людей братьями не только на словах. Делая для других все что мог, он просил взамен только одного: спокойствия.

Его считали немного чернокнижником. Добрые старушки, называемые добрыми, вероятно, потому, что всю жизнь говорят дурное о других, предполагали даже, что он заключил договор с дьяволом, и, упоминая его имя, лицемерно крестились, что, однако, не мешало им знать очень хорошо дорогу в дом священника, где обычно чувствовался запах не серы, а хорошего супа, приготовленного для бедных. «

Наконец, один благочестивый христианин донес на священника епископу, который, не желая изменять традициям, принял донос и послал за священником.

Отец Домадо, так звали старика, получив вызов, немедленно же явился к своему начальству.

Его приняли очень сурово.

— Вы не исполняете ваших религиозных обязанностей, — строго заметил епископ.

— Извините, монсеньор, я точно и неуклонно исполнял все, что повелевает мне долг

— Внешне — может быть. Но — внутренне? О, вот в этом я сомневаюсь! Вы молитесь только в церкви. Молитва есть хлеб насущный христианина.

— Прошу извинения, монсеньор, — возразил опять священник, — я думаю, что немногие духовные особы молятся столько же, сколько я.

— Мне было бы любопытно узнать, каковы ваши молитвы.

— Я вам скажу это сейчас, монсеньор. Я молюсь, потому что я постоянно работаю.

Епископ подскочил в кресле от изумления.

— Работаете? И это вы называете «молиться»?

Услышав эти слова, старик выпрямился.

— Монсеньор, — сказал он с достоинством, — за сорок лет моего священства я изучил греческий язык.

— Правда?

— Еврейский.

— Что вы говорите?

— Санскритский, язык пали.

— Вы меня пугаете.

— Язык практи, индустани.

— Довольно!

— Я изучал китайский язык.

Это было уже слишком! Маленький старичок казался теперь епископу выше самых высоких пирамид. Латинский, греческий — это еще ничего! Но еврейский, санскритский, пра. Как, бишь, его?

— Слушайте, друг мой, — сказал епископ, — я думаю, что ваши намерения хороши. Я думаю, что вы идете по истинному пути. Молитесь, все-таки молитесь.

На минуту воцарилось молчание.

— Кстати, — заметил епископ, — я хочу обратиться к вам с маленькой просьбой. Составьте небольшую заметку, так, пустяки. О Четвертой Книге Пятикнижия. Вы помните вторую главу?

Отец Домадо невозмутимо прочитал по-еврейски первые строки указанной главы.

— Да, именно это, — сказал епископ, ничего не понявший. — Вот видите, мне кажется, что в латинском переводе Библии идея не совсем верно передана.

— Я приготовлю монсеньору подробную записку об этом.

— Вот именно! Для меня одного! Вы понимаете? Не говорите об этом никому.

Священник понял очень хорошо и отвесил епископу низкий поклон, чтобы скрыть невольную улыбку.

Спустя несколько минут Домадо ехал уже в деревню верхом на своем маленьком осле.

Наступила ночь. Погода была ужасная, дождь лил потоками, и отец Домадо дрожал от холода в своей тонкой рясе, хотя она была самая новая, какая только у него была.

Впрочем, следует заметить, что она была в то время и единственной.

Вдруг какой-то крик, лай, ворчание, одним словом, какой-то, не имеющий точного названия звук поразил его слух.

Домадо остановился и стал прислушиваться.

Тот же звук повторился. В нем слышалось теперь что-то человеческое.

Священник сошел с осла и подошел к неглубокому рву на краю дороги, откуда, по-видимому, доносился этот звук. Став на колени, отец Домадо протянул руку и нащупал что-то живое.

Это «что-то», кричавшее и бившееся в луже, было не что иное, как ребенок. Не колеблясь ни минуты, священник снял свою рясу и закутал в нее ребенка, предоставляя свою особу на произвол дождя и ветра.

Можно представить, какие крики были подняты управительницей доброго старика, когда она увидела его возвращающимся с такой оригинальной находкой! Но священник не обратил на это особого внимания, тем более, что он знал, что эти грозы непродолжительны. И действительно, спустя несколько минут ребенок был уже вымыт, обогрет и спал спокойно перед очагом в люльке, которую качал Домадо.

Может ли быть ребенок некрасив? Чувствительные сердца отвергают это, но, право, при виде находки священника даже им понадобилось бы много доброй воли, чтоб не изменить свое мнение!

Ребенку было около года. Ничто не может дать более ясного и точного понятия о его наружности, как одно простое слово: паук.

У него была огромная голова, длинные руки, казавшиеся переломленными посредине спичками, ноги, которые не кончались, или нет, кончались большими, широкими ступнями, никоим образом не наводившими на мысль об аристократическом происхождении.

Откуда он взялся? Кто мог потерять или бросить на дороге это бедное создание?

Священник поспешил, первым делом, оповестить всех о своей находке, думая, что мать не замедлит явиться за своим утраченным сокровищем. Но проходили дни, недели, а никто не являлся.

Тогда отец Домадо решил, что ребенок останется у него, и он возьмется за его воспитание. Делая это, старик вынашивал в глубине души честолюбивую мысль. В деревне не было учителя. «Я выучу, — думал он, — ребенка, а со временем он будет делать для детей округи то, что было сделано для него».

Как и следовало ожидать, дитя было окрещено. Оно было найдено 28-го сентября и потому получило имя святого этого дня — Эксюпера.

Мы не будем останавливаться на первых годах жизни Эксюпера, который не рос, а вытягивался в длину, уменьшаясь в ширину, как будто годы были для него плющильными валами.

Домадо принялся за воспитание ребенка. И какое воспитание! Из пятидесяти языков и наречий, на которые Аделун перевел «Отче Наш», не было ни одного, который не был бы известен старику!

Эксюпер, воодушевляемый своим воспитателем, создал для себя особенный мир. Для него вся Вселенная заключалась в лингвистике. Сначала он узнал пять языков, потом десять, потом пятьдесят.

Узнавая каждый новый диалект, каждое наречие, ему казалось, что он входил в новую, незнакомую страну. Маленькая деревня с колокольней, крытой шифером, куски которого срывала каждая буря, казалась ему центром огромной окружности, в которой двигались тысячи существ странного вида, называвшиеся буквами алфавита.

В шестнадцать лет, как мы уже говорили, Эксюпер достиг шести футов роста. Священник отвез его в ближайший большой город, где он стал сначала бакалавром, потом лиценциатом, наконец доктором. Все сбережения отца Домадо ушли на это.

Но он гордился своим произведением и восхищался им.

К несчастью, в одно прекрасное, или, вернее, печальное утро, отец Домадо, обходя по обыкновению своих бедных, упал и сломал себе ногу.

Его перенесли домой. Костоправ так усердно лечил его, что на пятый день добрый старик умер, сделав, однако, необходимые распоряжения.

Эксюпер был назначен наследником всего его имущества. То есть, он получил огромную библиотеку, связки заметок, стоившие даже на вес несколько сот франков, рукопись второй главы четвертой Книги Пятикнижия, которую епископ храбро напечатал под своим именем.

А кроме этого?

Сто семь франков денег и добрые советы.

Впрочем, мы ошиблись: была еще маленькая ручная тележка.

Последние слова старика были:

— Иди в Париж!

Старый священник умер на скале, к которой он был привязан, но в часы честолюбия он часто говорил себе:

— Ах! Если бы я жил в Париже!

Эксюпер, брошенный на один из островов Полинезии, завязал бы интересный разговор с первым туземцем, который захотел бы переговорить с ним прежде чем съесть его, но он совершенно не знал, где находится Париж.

Он постарался собрать об этом сведения, повинуясь воле своего благодетеля. Он узнал тогда, что от столицы его отделяли всего восемьдесят лье.

Уложив как можно больше книг на тележку, он запрягся в нее и тронулся в путь. Путешествие продолжалось две недели и обошлось ему в десять франков.

Конечно, его остановили у заставы. Заподозрили, что такая куча книг должна скрывать непременно какую-нибудь адскую машину или, по крайней мере, запрещенные памфлеты. Чиновники осмотрели книги и отступили в ужасе. Послано было тотчас донесение в министерство внутренних дел. Там тоже взволновались и приказали доставить Эксюпера и его тележку в министерство.

Аудиенция была в высшей степени комична. Эксюпер не подозревал даже, что тогда Франция имела счастье быть управляемой королем Луи-Филиппом. Когда его спросили о его убеждениях, отвечал, что Велькинс и Кроуфорд недурны, но, как англичане, слишком методичны, что, с другой стороны, превосходство немцев Бонна и Эйхворна не спасает их от некоторой мечтательности, не сочетающейся со здравыми началами глоссологии и идиомографии.

Эксюпера сочли за сумасшедшего и, наверно, ему не миновать бы Бисетра, если бы в это время в министерстве не оказался, к счастью, или, вернее несчастью (эта поправка будет скоро объяснена), один из членов Академии, профессор Лицея восточных языков.

Желая скрыть его истинное имя (так как история эта наделала много шуму в свое время), мы назовем его господином Лемуаном. Это довольно банальное имя никого не может компрометировать.

Господин Лемуан представлял тип ученого, который сам ничего не знает, но зато обладает изумительной способностью выжимать мозг другого, как самую пористую из губок.

Всегда розовый, круглый, гладко выбритый, с блестящим плешивым черепом, господин Лемуан носил без труда свои шестьдесят пять лет и бесчисленные почетные и непочетные должности, под тяжестью которых всякий другой изнемог бы. В торжественные дни его грудь исчезала под крестами и орденами всех частей света.

Это был человек ловкий и хитрый. Невежливые люди назвали бы его пройдохой.

Он услышал слова Эксюпера, и все его существо вздрогнуло. Вот оно! Вот, наконец, тот, кого он искал так долго!

Он кое-что слышал о Бонне и Кроуфорде, даже иногда читал отрывки из их сочинений, что придавало оттенок знания его невежеству.

Подмигнув секретарю министра, как бы говоря: «Вы сейчас увидите, что я за человек!», он попросил у него позволения задать несколько вопросов Эксюперу.

Разумеется, позволение было дано, и Лемуан храбро начал расспрашивать Эксюпера о восточных языках. Сначала Эксюпер был в восторге. Секретарь дал ему понять, что наступило решительное испытание, и предупредил его, что он стоит лицом к лицу с одним из светил науки, боясь, вероятно, как бы несчастный не ослеп.

Эксюпер слушал во все уши, а они были у него немалы.

Лемуан говорил медленно, жуя бессвязные слова, которые он выдавал за цитаты из Веды.

Эксюпер был поражен. Что это за галиматья? Мог ли он предположить, что этот улыбающийся старик смеется над ним?

Но Лемуан говорил все это для секретаря, подражая доктору Мольера:

— Знаете вы по-латыни? Нет! Постойте!

И начинал городить чушь под видом латыни.

Произведя ошеломляющее впечатление на чиновника, который качал головой с изумленным видом, как бы говоря: «Боже! Какая глубина! Какие знания!», Лемуан пошел дальше.

— Можете ли вы анализировать первую книгу Рамаяны? — спросил он.

Эксюпер презрительноулыбнулся и начал спокойно читать текст оригинала, переводить его по частям, объяснять трудные места.

Лемуан чихнул, что всегда служило у него признаком смущения.

— Ну, что? — спросил секретарь.

— Можно очень много сказать, — отвечал Лемуан, конечно, ничего не понявший из объяснений Эксюпера, но, однако, узнавший гармонические звуки священного языка. — Однако, хотя этот молодой человек не имеет еще глубоких знаний, но, все-таки, он теперь доказал, что говорит правду. Его знание хаотично, если я осмелюсь употребить такое выражение.

Секретарь жестом показал ему, что он может осмелиться.

— Но основания хороши и.

— Прежде чем решить окончательно это дело, — сказал секретарь, — я попросил бы вас бросить взгляд на эти книги.

С этими словами он взял одну из книг Эксюпера, лежавших тут же на полу, и подал ее ученому.

Лемуан надел очки, хотя и совершенно бесполезные при его великолепном зрении, открыл книгу и, заглянув в нее, заметил:

— Великолепно! О! Это мне хорошо знакомо!

— Но вы держите ее вверх ногами! — вскрикнул Эксюпер.

— Дитя! — сказал Лемуан с презрительной усмешкой.

Немедленно же было дано приказание впустить в черту Парижа как Эксюпера, так и его сокровища.

Эксюпер вышел из министерства. Конечно, ученый не отстал от него.

— Вы умеете все это читать? — спросил он, кладя руку на плечо Эксюпера.

— Вот-те на! Еще бы! — отвечал тот.

Ученый снова чихнул.

— Хорошо! Друг мой! — сказал он — Когда вы устроитесь, зайдите ко мне, вот моя карточка.

— Ну, это не скоро еще будет. Мне надо предпринять еще два путешествия. Это займет, по крайней мере, месяц времени.

— Откуда вы?

Эксюпер назвал родную деревню.

— И вы путешествуете пешком?

— Да, я в качестве лошади запрягаюсь в мою тележку.

Лемуан взглянул с изумлением на своего собеседника.

Сначала ему пришло было в голову предложить ему денег, но, вспомнив теорию Талейрана о первом побуждении, воздержался, предпочитая выждать подходящее время.

Эксюпер первым делом постарался найти убежище для себя и своих книг. После двухчасовых поисков он открыл на улице Грэ чердак, кишевший крысами и пауками.

Сорок франков в год, аванс — одна треть. Это было выше всяких ожиданий Эксюпера!

Сострадательные души ссудили Эксюперу трех кошек — и битва началась! Как и все знаменитые битвы, она длилась три дня. Победа осталась за кошками, крысы эмигрировали.

При помощи гвоздей, старых досок и энергии Эксюпер сколотил полки и вскоре все книги старого Домадо демонстрировали оттуда пергаментные корешки.

Устроившись, Эксюпер пересчитал свои деньги. Из ста семи франков у него осталось тридцать три. Тогда он вспомнил о Лемуане и явился к нему.

Ученый ждал его. О, все это время он не терял его из виду!

За единовременный взнос в сорок су привратница Эксюпера сообщила Лемуану все подробности жизни постояльца.

Остальное легко угадать.

Началась планомерная эксплуатация.

Эксюпер должен был тащить колесницу Лемуана. Он и не подозревал, что ему отвели именно эту ослиную роль. Молодой человек взялся за дело с энергией, которую еще усиливало известное личное честолюбие.

Он очень быстро определил полнейшее невежество Лемуана. Но так как он получал сто франков в месяц, то есть три франка тридцать три сантима в день, то он и работал не покладая рук, ведя переписку ученого, который общался теперь со всеми странами земного шара на самых экзотических языках.

Карманы Лемуана были постоянно набиты автографами дикарей. Ничто не могло быть великолепнее той развязности, с которой он, вынимая платок, ронял на пол письмо, пришедшее по прямой линии из Адена, Шанхая или Тамбукту. Он поднимал его, открывал и замечал, смеясь:

— Ах! Если бы вы могли это понять! У этих людей встречаются такие обороты речи!

Возвращая в карман письмо, Лемуан слышал восхищенный шепот очевидцев:

— Какие познания! Кладезь! Корифей!

Между тем, работая на Лемуана, Эксюпер одновременно писал большую работу, касающуюся самых трудных вопросов лингвистики.

Работа была гигантская.

Если бы мы назвали заглавие книги (так как она была напечатана, как мы вскоре увидим), то всякий легко мог бы убедиться в справедливости наших слов.

Лемуан почуял богатую добычу и начал расспрашивать того, кого он звал своим учеником, о его трудах.

— Вы не поймете! — отвечал наивно Эксюпер.

— Я попробую! — заметил ученый, отличавшийся превосходным характером.

— Хорошо, через две недели я принесу вам рукопись.

Эксюпер сдержал обещание.

Лемуан взял рукопись и унес ее, чтобы, как он говорил, показать ее своим коллегам.

— Более ученым, чем я, — добавил он с улыбкой.

И он завалил Эксюпера работой, вероятно, для того, чтобы не дать ему скучать.

Время проходило, а рукопись не возвращалась. Лемуан придумывал тысячи отговорок.

Он изучал. Он консультировался. Он осыпал Эксюпера самыми лестными похвалами.

Проходили дни, недели, месяцы.

Рукопись не возвращалась.

Однажды, остановившись перед книжным магазином, Эксюпер увидел одну книгу, название которой заставило его вздрогнуть.

Под названием стояло имя.

«Франсуа-Мария Лемуан, член Академии, кавалер ордена Почетного Легиона и пр.»

Эксюпер вошел в магазин и спросил эту книгу.

Она стоила сорок франков. Он бросил деньги на прилавок и выбежал из магазина, как сумасшедший.

Прибежав на свой чердак, он раскрыл книгу. Проклятие! Это была его работа! Ни одного слова не было изменено, исключая нескольких типографских ошибок, которых Лемуан не сумел даже исправить!

Эксюпер схватил книгу и бросился, недолго думая, к Лемуану.

Тот, увидя его бледного, взволнованного, понял все и побледнел в свою очередь.

— Это вы сделали это? — спросил Эксюпер.

— Друг мой! — начал профессор.

— Вор! — крикнул ему Эксюпер.

Около него стоял бронзовый Атлант, поддерживающий земной шар. Эксюпер поднял его, как палицу, и ударил им по черепу ученого мужа.

«Он зашел немного далеко!» — сказали бы в наше время. Пустой череп Лемуана не выдержал и дал трещину.

Лемуан и Атлант упали вместе на пол. На этот шум сбежались слуги, несколько рук схватило Эксюпера.

Он защищался с дикой энергией. Он был силен, но что значила сила против численности? Тут же он был арестован.

Дело было серьезным. К тему же Эксюпер и не думал отпираться. Ему грозила дорога на эшафот.

К несчастью для академика и для Эксюпера, вышеупомянутый череп был из числа тех предметов, о которых можно сказать, что и осколки их еще годятся.

Опытный хирург, член Академии, починил череп, сделав несколько швов, и так как известно, что битая посуда три века живет, то и Лемуан стал обладателем первосортного черепа.

Как и следовало ожидать, это улучшило положение Эксюпера.

Наступил день, когда он должен был предстать перед судом присяжных.

Разрушение ученого черепа сильно волновало общество.

Не следует забывать, что ученый был восхваляем, почитаем, превозносим как слава Франции. Его одного толстые журналы осмеливались противопоставлять ученым по ту сторону Рейна.

Поэтому весь академический мир явился на заседание суда. В одном из тогдашних журналов мы читаем следующие строки:

«Когда убийца появился, в зале послышался шепот ужаса. Это чудовище с человеческим лицом — самый отвратительный преступник, который когда-либо появлялся на позорной скамье подсудимых».

«Это человек колоссального роста, страшно худой, с профилем хищной птицы. Его глубоко ввалившиеся черные глаза, кажется, мечут молнии, а его длинные руки цепляются за скамью, как когти хищного зверя».

Это доказывает, что в иных случаях вредно быть худощавым.

Впрочем, надо признаться, что наружность Эксюпера не была симпатичной. Этот человек, всегда живший вне света, казалось, принадлежал к какой-то особенной расе. Он, так сказать, в первый раз появился теперь в обществе, и при каких обстоятельствах, Боже!

Если бы еще он выказывал раскаяние! Но нет! Эта грубая натура знала и понимала только истину.

И когда академик, отеческим голосом прося суд о снисхождении к виновному, рассказал со слезами на глазах, как он вскормил его молоком знания, как он выказывал неизменную благосклонность неблагодарному, который так отплатил ему за все это.

Тогда Эксюпер вскочил в бешенстве и, показывая Лемуану кулак, крикнул:

— Вы лжец и вор!

Это был скандал, печальный со всех точек зрения. Конечно, ученый отвечал только снисходительным презрением на эти безумные обвинения.

Но толпа не была так снисходительна. А также и судьи.

Напрасно президент, выказавший тут замечательное беспристрастие, старался убедить обвиняемого обратиться к человеческим чувствам.

— Вы великий преступник, — говорил он, — вы одно из тех существ, которые позорят человечество. Но, быть может, не всякое чувство умерло в вас. Как! Вы обвиняете ученого, которого чтит вся Европа, из-за которого нам завидует Вселенная, в том, что он похитил у вас плоды ваших трудов. Не добавляйте к совершенному вами преступлению и этого оскорбления. Возьмите назад ваши слова, заклинаю вас!

— Господин президент! — отвечал Эксюпер: — Я объявляю снова, что нет низости, хуже совершенной этим человеком.

— Обвиняемый, если вы будете упорствовать в ваших клеветнических заявлениях, я буду вынужден поступить с вами по всей строгости Закона!

— А! Но, если только вы можете быть правы, к чему же вы тогда меня спрашиваете?

Это бесстыдство, этот цинизм заставил судей подскочить в своих креслах.

Обвинительная речь была громоносна.

— Как! — вскричал прокурор: — Наша страна имеет честь и славу обладать гением, который первый проник в таинственные глубины редких наук, нашел ключ к истории человечества, скрижали которой теперь доступны всем, кто ищет в прошлом семена будущего! Будущее — это великое слово, господа! Кто знает, какие сокровища знания заключены в уме того, кого мы едва не лишились! И посягнул на эти сокровища человек, которого он приютил, когда он был одинок, накормил, когда он был голоден, одел, когда он был наг.

Негодование не имело пределов.

Надо признаться, дикарь абсолютно не умел себя вести. Он даже не взял себе адвоката, и защитник был назначен ему судом.

Защитник пытался доказать помешательство своего клиента.

— Взгляните, господа присяжные,— говорил он, — взгляните на этот длинный череп, этот выдающийся лоб, эти выдающиеся челюсти, наводящие на мысль о низших расах, и вы поймете, что этот человек не может быть ответственным за свои поступки. Перед вами находится одна из физиологических загадок, которые принадлежат к области знания специалистов душевных болезней.

И в таком же духе в течение почти двух часов.

— Не имеете ли вы чего-нибудь сказать? — спросил президент у обвиняемого.

Эксюпер поднялся, уже более спокойный, чем прежде.

— Извините, господин президент, — сказал он. — Думаете вы, что есть во Франции кто-нибудь, кто знает санскритский язык?

— Конечно, Франция богата учеными, которые. Но к чему этот вопрос?

— Я попрошу вот чего. Пусть пригласят сюда одного из этих ученых, о которых вы говорите. Я произнесу несколько строк из Рамаяны, и мы попросим почтенного господина Лемуана перевести их. Ручаюсь моей головой, что он ничего не скажет, так как он никогда не знал ни одного слова на каком-либо из языков Востока! Тогда вы поймете, господин президент, и вы, господа присяжные, что этот человек не мог написать той книги, которую он имел бесстыдство подписать своим именем!

Эти слова были произнесены со спокойным достоинством, составлявшим резкий контраст с общим поведением обвиняемого.

Несколько минут продолжалось мертвое молчание.

Академик поднялся и произнес:

— Будда сказал: «Склоняй голову перед несправедливостью твоего врага и жди, пока небо откроется, чтобы голос истины мог сойти на землю. Багамова прикун Иасман а белиджар!»

— Это! — вскричал со смехом Эксюпер. — Это даже не по-овернски! Каналья! — добавил он в бешенстве, показывая кулак Лемуану.

— Прения прекращаются! — объявил президент.

Совещание присяжных было кратким. Ответ был утвердительным, правда, с признанием смягчающих вину обстоятельств.

Эксюпер был осужден на вечные каторжные работы.

— Каторжные работы! — заметил он, пожимая плечами. — Все, значит, осталось по-старому!

Прошло шесть лет со времени объявления приговора.

Эксюпер был в Рошфорской тюрьме. Странная вещь: изолированный от света, похороненный под курткой каторжника, Эксюпер обрел снова спокойствие былого времени.

В течение нескольких часов свободного от работы времени он снова занимался лингвистическими работами, один, без книг, руководствуясь только своей изумительной памятью.

Зачастую при посещениях иностранцев ему приходилось исполнять роль переводчика, но он, казалось, не слышал изумленных восклицаний, которые вызывала у всех его фантастическая эрудиция.

Его здоровье становилось все хуже и хуже. Было очевидно, что немое горе быстро влечет его к могиле.

Только для того, чтобы переговорить с Эксюпером, Бискар и проник в Рошфорскую тюрьму.

Не подумайте, читатель, что бедный ученый принадлежал к шайке Волков!

После этой печальной истории в его сердце осталось только неискоренимое, глубокое презрение к человечеству.

Он чувствовал себя почти счастливым на каторге, отделенный навсегда от этого общества, где крадут сочинения по сравнительной лингвистике. И, однако, он был бы на свободе, если бы пожелал этого.

Почтенный академик, который после своей первой плутни вошел, так сказать, во вкус, горел желанием издать новую блестящую книгу. Он пытался найти замену Эксюперу.

После изумительной работы ученика отца Домадо надо было отодвигать дальше границы священной науки.

Но кто был способен на это? Конечно, не сам Лемуан. Поэтому он долго и тщательно искал нового секретаря. Но вскоре он заметил, что любителей этого рода занятий мало и что найти второго Эксюпера труднее, чем новую идею. Тогда он явился в кабинет министра внутренних дел и там старый крокодил пролил несколько слез о своем бывшем помощнике.

Министр был тронут. Какая прекрасная душа! Были наведены справки и оказалось, что поведение Эксюпера позволяло смягчить суровость наказания. Тогда Лемуан дал знать Эксюперу, что если он согласится снова стать его секретарем на прежних условиях, то получит свободу.

И знаете, что Эксюпер отвечал на эти проявления великодушного сердца?

Он сказал посланцу жаждущего славы ученого, что он предпочитает оставаться всю жизнь на каторге, носить двойную цепь, падать под ударами сторожей, но ни за что не согласится способствовать этой низости!

Неисправимый!

Он остался на каторге.

Его самым главным и мучительным лишением было отсутствие книг. Он тосковал по санскритскому языку, как другие тоскуют по родине. Он отдал бы руку за индийский манускрипт, ногу за руническую надпись.

Однажды вечером он мечтал, сидя на берегу моря, что было ему дозволено по просьбе доктора, который, видя его слабость, настоял, чтобы ему давали больше времени для отдыха. Вдруг к нему подошел каторжник в зеленом колпаке, стало быть осужденный на всю жизнь.

Впрочем, его костюм был совершенно одинаков с костюмом Эксюпера.

Если бы какой-нибудь сторож проходил в это время мимо и вздумал бы заглянуть в лицо этому каторжнику, он вскрикнул бы от изумления.

Этот каторжник был чужим в тюрьме и не был внесен в ее книги.

Это был Бискар. В стороне от него стояла кучка каторжников, как бы почетный караул короля Волков.

Чтобы попасть в тюрьму, он употребил столько же уменья и ловкости, сколько другие употребляют на бегство из нее.

И, действительно, выдумка была очень оригинальна.

Надо заметить, что проникнуть в тюрьму чрезвычайно трудно.

Каторжник, решивший бежать, должен обладать редкой изобретательностью, составившей легендарную славу Колле и Фанфана. Как новый Робинзон, он должен из ничего сделать весь арсенал, необходимый для дела освобождения, что заставляет предполагать в нем ум, ловкость и энергию, выходящие из ряда вон.

Но все эти микроскопические инструменты, все эти пилки, благодаря которым каторжник может пилить свои цепи и решетки, все эти платья, в которые он переодевается, парики, которые делают его неузнаваемым, — все это приходит извне. Потому-то так и затруднителен доступ в тюрьму.

Без приказания начальника тюрьмы или министерского разрешения никто не может проникнуть в эти места, напоминающие ад.

Бискар знал это очень хорошо.

В это время в Рошфорской тюрьме находился каторжник, неудачно пытавшийся сжечь свою мать и брата, которым он собирался наследовать.

Для этого он поджег дом, но так неудачно, что сам едва спасся, будучи, кроме того, ушиблен в голову упавшим бревном, во время бегства из горящего дома.

В довершение несчастья его преступное намерение открылось, и он был отправлен на каторгу, кривой, с лицом, обезображенным огнем.

Черты его лица, вернее, того, что от него осталось, были ужасны. Каждый невольно отворачивался, увидя его, и даже сторожа, привыкшие ко всему, и те не любили смотреть ему в лицо. Впрочем, он был вполне спокоен и, по-видимому, даже и не думал о побеге, покорясь своей участи.

Все же однажды вечером поджигателя не оказалось на перекличке.

Это было слишком смело.

Пытаться бежать, когда можешь быть уверен, что будешь узнан с первого взгляда, когда обладаешь такими приметами — это было просто безумием!

Три пушечных выстрела пригласили крестьян к началу охоты за диким зверем, приметы которого были тотчас же объявлены.

Начальник тюрьмы мог спать спокойно. Не пройдет и дня, как паршивая овца будет возвращена в овчарню.

Так и произошло.

Через три часа после восхода солнца в тюрьму явились два крестьянина, гордые своим подвигом, держа за шиворот беглеца.

Оставалось только назначить ему наказание. Никто и не подумал беспокоить из-за таких пустяков суд. Административного наказания было за глаза довольно, тем более, что было достаточно самого простого объяснения, чтобы доказать беглецу всю бесполезность повторения подобной попытки.

— Взгляните на себя в зеркало! — говорило со смехом начальство. — И вы еще надеялись скрыться! Взгляните же на ваше безобразное лицо, вытекший глаз.

Несчастный отвечал каким-то бессвязным мычанием.

— Он более идиот, чем я думал, — заметил один из присутствовавших.

— Что ж, дать ему пятьдесят ударов!

— Этого будет довольно!

— И чем скорее, тем лучше.

— Тем более, что скоро обед.

— Покончим же поскорее с этим делом!

Тотчас же были собраны каторжники, чтобы присутствовать при наказании.

Беглеца обнажили до пояса.

Один из осужденных подошел к нему, держа орудие наказания.

Тогда проводили опыты с кнутом английского изобретения, «девятихвостой кошкой».

Каждый удар «кошки» заменял десять обыкновенных, так что беглецу предстояло получить пять ударов.

Раз! Красные и синие полосы покрыли спину каторжника.

Он даже не пошевелился.

Два! Показалась кровь.

Та же неподвижность.

— Черт побери! — сказал один из присутствовавших. — Вот сильная натура! Кто бы мог этого ожидать? Обыкновенно падают на третьем ударе. Этот упадет на четвертом.

Но вот третий удар.

Четвертый вырвал несколько клочков мяса.

Офицеры не могли опомниться от изумления. Британский кнут не оправдал ожиданий!

Пять!

Наказание кончилось. Беглец выпрямился и, подойдя спокойно к стоявшему вблизи чану с морской водой, смочил ею грубое полотенце, служившее губкой, и освежил свои избитые плечи и спину.

Он даже не дрогнул, а между тем боль должна была быть ужасна.

Зная, что по окончании наказания он должен был занять свое старое место, наказанный смешался с толпой каторжников, надевая снятую на время наказания куртку.

— Тут есть еще один осужденный, — заметил один из сторожей, — можно попробовать.

— Хорошо.

Наказание было гораздо более легким. Двадцать ударов, что сводилось к двум ударам «кошки».

— Это у палача была слишком слаба рука! — заметил кто-то.

Беглец, только что получивший пять ударов, подошел, приложив руку к колпаку.

— Я предлагаю свои услуги, — сказал он.

— У тебя не хватит сил.

— Попробуйте.

— Хорошо!

Каторжник, которому следовало получить два удара за какой-то незначительный проступок против субординации, был колосс, казалось, вылитый из бронзы.

Он с презрением взглянул на своего импровизированного палача.

— Важное дело! — прошептал он. — Если этот меня.

Он не кончил фразы.

Раздался дикий хриплый крик — и колосс лежал уже на земле, судорожно царапая землю ногтями.

Один удар кошки свалил его.

Подошел врач. Слабое хрипение вылетело из горла несчастного и на губах его показалась кровавая пена.

— Он не выдержит второго удара, — сказал врач.— Счастье его, если он перенесет и первый.

Вечером этого же дня один каторжник подошел к Эксюперу.

Мы уже сказали, что это был Бискар.

Настоящий же беглец, поджигатель с обезображенным лицом, был уже далеко.

Эксюпер поднял голову и взглянул на Бискара.

— Я хочу с вами поговорить, — сказал тот.

— Со мной? К чему? Оставьте меня в покое!

Бискар вынул клочок бумаги и подал его Эксюперу.

Тот вскрикнул.

— Что это такое? — спросил он.

— Я вас об этом-то и спрашиваю, — заметил Бискар.

Каторжник, бывший ученик отца Домадо, схватил бумагу и рассматривал ее с сверкающими глазами, задыхаясь от волнения.

На бумаге были начертаны странные иероглифические знаки, непонятные узлы причудливых линий.

Это была одна из тех индийских надписей, происхождение которых теряется во мраке веков.

— Вы понимаете, что здесь написано? — спросил Бискар, с волнением следивший за выражением лица ученого.

— Понимаю ли я! — отвечал Эксюпер с презрительным смехом, которому ответил крик радости Бискара.

— Ты можешь перевести мне эту надпись?

— Да.

— Если ты это сделаешь, ты будешь свободен!

— Свободен! — Эксюпер понурил голову, затем вяло улыбнулся. — К чему?

Бискар закусил губу.

Он не понимал, что ученый не нуждался ни в каких обещаниях. Этот человек, который так давно был лишен всего, что составляло радость его жизни, и не думал о вознаграждении за свой труд.

Он понимал, что перед ним находится одна из тех загадок, которые могли разгадывать лишь единицы.

Вдруг неожиданная мысль сверкнула в его голове.

— Кто вас послал? — спросил он сдавленным голосом.

— Что тебе за дело? — сказал Бискар, не понявший чувства, подсказавшего Эксюперу этот вопрос.

— А! Это он! — воскликнул ученый.

Бискар тогда понял все. Он догадался, что Эксюпер считал его посланцем академика, так долго преследовавшего его своими предложениями.

— А! — продолжал Эксюпер: — Вы, значит, думали, что я настолько глуп, что доставлю этому невежде новый триумф. Конечно! Это ясно! Эта надпись попала в его руки черт знает как, и он сказал себе: «На всем свете только один человек может перевести ее — это дурак Эксюпер. Ха! Ха!» Я нем!

Бискар взял его за руку.

— Послушайте, — сказал он, — я каторжник, такой же несчастный как и вы. Верите вы моему слову?

— Ну, это смотря как.

— Я знаю, что вы хотите сказать. Я спрашиваю вас не от имени Лемуана.

— Не произносите этого имени!

— И я могу доказать вам это.

— А!

— Этот человек умер!

— Умер!

Эксюпер вскочил.

— Прочтите это,— сказал Бискар, подавая ученому обрывок газеты.

Да, Лемуан действительно умер. В параличе, в состоянии полнейшего идиотизма. Все оплакивали смерть этого великого человека, этого светила.

Эксюпер поднял голову.

— Вы мне сказали, — начал он, — что я буду свободен, если переведу эту надпись?

— Да, и я это повторяю, но ведь вы сейчас отказывались?

— Потому что я боялся искушения. Если бы я освободился при жизни этого человека, я проник бы снова в его кабинет и снова раздробил бы ему череп. О, на этот раз я не промахнулся бы! Но я не хотел становиться убийцей! Поэтому-то я и отказался. Теперь я принимаю ваше предложение. Впрочем, я все-таки перевел бы эту надпись, даже если бы знал, что вы меня обманываете! О! Вы не можете этого понять! Я так давно был лишен работы.

Крупные слезы покатились по лицу несчастного ученого.

— Торопитесь! — сказал Бискар. — Нам могут помешать.

— Да, вы правы. Есть у вас карандаш?

— Вот.

Эксюпер углубился в работу. Мы должны объяснить читателям, что эта надпись была скопирована Бискаром с кусков черной статуи, которая была в доме герцога де Белена.

— Этот потерянный язык, — сказал после непродолжительного молчания Эксюпер.

— Язык кхмеров, — заметил Бискар.

— Да! Молчите! Вот надпись, — сказал наконец Эксюпер, — но она не полная и ее смысл поэтому непонятен. Статуя Прокаженного Короля, — продолжал он, как бы говоря сам с собой. — Да это так. Но недостает куска, вот тут место для трех слов, здесь для пяти, надо будет восстановить смысл. Речь идет о сокровище.

— Дайте мне надпись. Может быть, я пойму! — заметил Бискар.

Эксюпер улыбнулся, но отдал бумагу Бискару. Вот что было на ней написано:

«Третий Якса Колосс. Нога палец Прев Пут, две линии, палец короля, скрещенная тень, там сокровище короля кхмеров в Ангор Ват».

— Сокровище! Наконец! — вскричал Бискар. — Слушай! — продолжал он, обращаясь к Эксюперу: — Я обещал тебе свободу! Вот что еще могу я тебе предложить: хочешь ехать со мной в эту страну чудес?

— Да, хочу!

— Хорошо! Через месяц ты будешь свободен!

— Я буду ждать.

На другой день утром опять раздались три пушечных выстрела, возвещавшие бегство каторжника.

Неисправимый поджигатель убежал снова.

— О! Мы можем быть спокойны! — заметил начальник тюрьмы. Бесполезно говорить, что эта уверенность не оправдалась.

Уже давно настоящий поджигатель нашел себе верное убежище.

Что же касается Бискара, то мы уже знаем, что он прибыл вовремя, чтобы разоблачить направленные против него интриги и захватить в свои руки чуть было не ускользнувшую власть.


3

ДОКЛАД БИСКАРА

В это время Бискар в одном из подземных залов излагал Высшему Совету Волков свой план.

Его слушали с возрастающим восхищением, и одобрительный шепот не раз прерывал его речь.

— Итак, — говорил он, — вы поняли, что описание места, где скрыты сокровища кхмеров, не полно. Эксюпер объяснил мне все. Там, в этой стране Солнца, существуют громадные храмы, лабиринты, в которые не отважится войти ни один непосвященный. В одной из этих пагод, Ангорской, самой большой, последний король кхмеров спрятал громадные сокровища, желая их спасти от алчности победителей.

Уже давно подозревали о существовании этих сокровищ. Чтобы их открыть, делали много попыток, но до сих пор все было безуспешно. Тем не менее, неким европейцам удалось узнать, что эти сокровища, предназначенные для возрождения погибшего царства, охранялись одной странной личностью, последним потомком древних королей. Эти европейцы, имена которых я вам сейчас назову, принялись разыскивать этого хранителя сокровищ, которого звали Эни, Король Огня. Это, как кажется, пустынник, миссия которого известна только посвященным, но который пользуется царским почетом и уважением.

Эти европейцы захватили Эни и убили. Они надеялись или найти сокровища, или, по крайней мере, раздобыть точные данные о них.

На деле вышло, что они ошиблись в своих ожиданиях.

Только один француз, по неизвестным мне причинам находившийся около старика Эни, был схвачен ими, подвергнут пытке, изуродован и, наконец, убит.

Обыскав его, наши европейцы нашли у него бумагу с несколькими указаниями на французском языке.

Казалось, что эти указания относились к сокровищу.

Но, что всего интереснее, они относились не к стране кхмеров, а к Парижу!

Казалось очевидным, что, по крайней мере, часть сокровища была перевезена во Францию и скрыта в каком-нибудь уголке Парижа. Наши европейцы не колебались. Они были уверены, если не в полном успехе, то хотя бы в том, что будут вознаграждены за труды и совершенное преступление.

Они возвратились в Париж и принялись за поиски.

Но там, где они надеялись найти груды золота и драгоценных камней, они не нашли ничего, кроме кусков камня, которые для них, по их невежеству, не имели никакой цены.

— Всем вам известно, — продолжал Бискар, — с какой настойчивостью я образовал в Париже нашу полицию, которая открывает всякие тайны, и я вас спрашиваю, Парижские Волки, неужели сейчас, слушая направленные против меня смешные обвинения, вы забыли, какие громадные суммы я доставил в кассу, и есть ли между вами хотя бы один, не пользовавшийся ими?

Бискар остановился и обвел собрание своим твердым и решительным взглядом.

Надо полагать, что в Мире каторжников дела ведутся так же, как и в нормальном обществе.

Люди, слушавшие Бискара, принадлежали, так сказать, к аристократии. И в то время, как плебеи вроде Кониглю, Мюфлие, Трюара и других жаловались, что у них нет ни гроша в кармане, аристократия вела широкую и привольную жизнь.

Доказательством этого могло бы служить всеобщее подтверждение слов Бискара.

Он продолжал:

— Эта полиция, которой управляю я один и за которую один несу ответственность, навела меня на след таинственных раскопок, производимых одним знатным иностранцем.

Я понял, что тайна, которой окружает себя этот человек, должна быть хорошей добычей для нашего Общества. Я не стану распространяться о средствах, которые я употребил.

Одним словом, однажды ночью, я застал его врасплох.

О, этот человек видел свою тайну в совершенной безопасности! Мое неожиданное появление поразило его, как удар грома, и мне смешно вспомнить его жалобный вид. Я должен сказать, что это человек энергичный, и он пытался меня убить. Бесполезно говорить, что ему не удалось нанести мне даже царапины.

Самое любопытное в этом то, что мой герой уже отчаивался. Надеясь найти груды золота и драгоценных камней, он второй раз находил обломок камня, которому не придавал никакого значения.

Оставив его, я незаметно срисовал надписи, обнаруженные на найденном камне, точно так же, как у меня уже была точная копия первой его находки.

Приняв некоторые меры, необходимые для успеха моих планов, я начал разыскивать человека, который мог бы перевести мне надписи, сделанные на непонятном языке.

Поиски были очень трудны, так как, — насмешливо заметил Бискар, — я убедился, что уровень филологических наук во Франции оставляет желать лучшего!

Тогда-то я узнал о существовании Эксюпера и мне удалось пробраться в Рошфорскую тюрьму, где несчастный содержится уже шесть лет.

По моей просьбе он перевел знаки, вырезанные на обломке статуи и, с невероятной легкостью, дал мне самые подробные сведения относительно народа, из которого состояло государство и от которого остались в настоящее время только одни развалины.

Да, эти сокровища существуют! Да, они зарыты в подземельях громадной пагоды. И я хочу, чтобы эти сокровища принадлежали Парижским Волкам!

Все молчали, восхищенные и побежденные уверенностью Бискара.

— Я уже вам сказал, — продолжал он, — я не хочу, чтобы Волки были преследуемы в этом старом обществе, в котором они задыхаются. Мир будет наш! Богатство даст нам могущество! С сокровищами короля кхмеров мы устроим там, по ту сторону морей, необыкновенное государство, могущество которого будет так велико, что никто не будет в состоянии сравниться с нами! Государство преступников, каторжников! Оттуда мы распространимся по всему миру, но не лицемерно, не прячась во тьме, а открыто, как победители! Мы будем армией зла, армией преступления!

Мы объявим войну людям! Мы будем народом-мстителем, который заставит людей забыть их ложные добродетели и лицемерные законы!

Понимаете ли вы, что я, Бискар, ваш король, создам вам неприступное убежище, откуда вы броситесь в мир, чтобы опустошить его! У нас будет своя торговля, флот, арсенал! С нашим золотом мы будем презирать сильнейших, мы подкупим всех, мы поднимем сыновей на отцов, злодеев на святош!

Мы призовем к себе всех разбойников, которые, преследуемые, как дикие звери, бросают обществу бессильные угрозы и падают под его ударами. Пусть они придут к нам, и мы дадим им оружие!

Я хочу, чтобы царство зла было ужасным для всех народов! Этот ад, который создало их воображение, я хочу осуществить на земле!

Поняли ли вы меня? Согласны ли вы помочь мне исполнить эту гигантскую задачу? Отвечайте! Готовы ли вы?

— Да! Да! Мы готовы! Ура, Бискар! Да здравствует царь зла!

— Хорошо! О! Я не сомневался в вас! Вы верите мне и вы правы! Но я еще не все вам сказал.

Внимание удвоилось.

— Прежде всего мы должны овладеть этими сокровищами. Я нуждаюсь в вас. Надо совершить убийство! Человек, нашедший два обломка статуи, владеет важной бумагой, скажу даже более, необходимой. Это та бумага, на которой написаны указания, как найти третий обломок статуи. Эксюпер уверил меня, что этих обломков всего три. Смысл, заключающийся в неполной надписи, уже переведенной, — продолжал Бискар, — состоит в том, что сама статуя, поставленная в известное положение, должна своей тенью точно указать место, где спрятаны сокровища. Значит, нам необходим третий кусок. Бумага, указывающая, где он, должна быть вырвана у того, кто владеет ею. Надо убить его.

— Мы убьем его, — сказал один Волк.

— Его имя? — спросил другой.

— Я назову его, когда придет время. Мне надо сделать последние распоряжения, так как я хочу, убивая этого человека, до жизни которого мне мало дела, закончить другое, поважнее. Вы знаете о существовании «Клуба Мертвых», таинственного общества, которое осмелилось бороться с нами. Я хочу уничтожить его, прежде чем мы оставим Францию.

— Что бы ты ни захотел, что бы ты ни приказал, — сказал один из Волков, — мы твои и всюду последуем за тобой!

— Благодарю! Теперь, когда вы знаете мои планы, я вам приказываю быть осторожными! Малейшая беспечность может погубить наше дело!

— Ты позовешь нас, когда будет надо!

— А до тех пор — молчание! Спрячьтесь в ваши берлоги, как дикие звери, готовые броситься по первому сигналу! Сидите там, пока не получите мой сигнал! А теперь идите и не забывайте моих приказаний, не забывайте, что король Волков трудится для всех!

Своды подземелья в последний раз огласились криком: «Да здравствует Бискар!»

Через несколько минут подземелье снова погрузилось в обычный мрак и тишину.


4

РЫЦАРСКИЙ ПОДВИГ

Оставим на некоторое время «Короля Волков» и его мрачные планы и возвратимся к тому, кто, преследуемый его ненавистью, забывал в восторгах безумной страсти несчастья своей прошлой жизни.

Мы говорим о Жаке де Шерлю.

С той минуты, как Изабелла впервые сказала Жаку: «Я люблю тебя!», молодому человеку казалось, что он живет в каком-то сне.

Действительно, эта женщина обладала каким-то адским могуществом. Ее дыхание было опьяняющим. Ее поцелуи убивали душу и тело, как те яды Борджиа, которые убивали в человеке сознание своего собственного «я».

И Жак не сопротивлялся.

Он не знал, где он, куда стремится. Он падал все ниже и ниже, не сознавая глубины пропасти, в которую летел.

Его совесть молчала, ум спал.

Он ни о чем не задумывался. Он жил, не зная даже, что это за жизнь. Кроме того, Изабелла удаляла его от света.

Жак был ее добычей. Она взяла его. Он принадлежал ей. Она говорила, что любит его. Эта чисто физическая страсть казалась ей возрождением.

Как все куртизанки, она забыла свое прошлое. Отравительница герцога де Торрес считала себя порядочным человеком. Она забыла Марсиаля, в котором ее любовь убила всякое желание жить. Забыла сэра Лионеля, который застрелился у ее ног, и тело которого она презрительно оттолкнула своей маленькой ножкой.

Для нее все прошлое, настоящее и будущее заключалось в одном слове: «Любовь!», в одном имени: «Жак!».

Ее дом казался не самым безопасным.

Она тайно купила маленький очаровательный дом в Булонском лесу, и в несколько дней, благодаря огромным деньгам, этот дом превратился в очаровательное гнездышко любви.

Она перестала быть скупой, или лучше сказать, ее скупость изменила свой вид. То, что она хотела теперь сохранить во что бы то ни стало, сокровище, которое она свято берегла, был ее любовник, Жак.

А Жак ничего не видел и не понимал более, даже голос оскорбленной добродетели умолк в нем. Он лишь чувствовал возле себя эту женщину. Он лишь дышал сладострастной атмосферой, которой она была окружена.

Для него тоже прошлое уже не существовало.

Честные мысли рабочего канули в это прошлое, как и негодование оклеветанного, как и гнев оскорбленного. Помнил ли он хоть свое имя? Почему его звали графом де Шерлю? А Манкаль? А Волки? А «Поджигательница»? А Дьюлуфе? Все они казались какими-то тенями, теряющимися во мраке.

Вся его жизнь заключалась в улыбке Изабеллы, все будущее — в ее поцелуе.

Он не хотел никуда выходить. Вся жизнь для него замыкалась в этом доме, атмосфера которого была, казалось, пропитана опьянением.

Иногда он ложился на софу перед окном, глядя в парк. Устремив глаза в одну точку, он ничего не видел, ни о чем не думал.

Тогда Изабелла на цыпочках подходила к нему, клала ему на голову свои прелестные, точно выточенные из мрамора руки, и, наклонившись, целовала его.

Он вздрагивал, будто прикосновение этой руки было языком пламени, потом оборачивался и принимал ее в свои объятия.

Однажды, это было в полдень, Изабелла уехала из дома. Он даже не думал спрашивать ее, куда она отправляется. Разве она не была полной хозяйкой в доме? Кроме того, ее отсутствие, хотя он сам не сознавал этого, было для него облегчением.

В этот день он был рассеян более, чем когда-либо.

Лежа на своем обычном месте, он бездумно смотрел вдаль.

Весна уже наступала.

Солнце ярко светило. Дорога вилась точно шелковая лента.

Вдруг вдали показались две черных точки.

Жак следил за ними с равнодушием ребенка.

Вскоре точки стали увеличиваться.

Это были две лошади, скакавшие галопом.

Две молодые девушки, лица которых еще нельзя было различить, погоняли их хлыстами.

Вдруг одна из лошадей начала беситься.

Сначала она пыталась сбросить наездницу, но когда это не удалось, понеслась вперед бешеным галопом.

Девушка закричала. Смерть казалась неизбежной, если она не усидит в седле.

Что произошло тогда в душе Жака?

Он мгновенно распахнул окно, выскочил в сад и бросился на дорогу.

Взбесившаяся лошадь неслась на него. В одно мгновение Жак очутился перед ней и схватил за узду.

Девушка страшно вскрикнула.

Жак был опрокинут, но его руки не выпустили узды.

Лошадь потащила его. Жак продолжал держаться, но он чувствовал, что слабеет. Вдруг лошадь неожиданно остановилась. Она была укрощена.

Жак встал, бледный, с выступившим на лбу холодным потом.

— Ах, благодарю вас! Вы спасли мне жизнь! — воскликнула юная всадница.

Но вдруг она отшатнулась.

Жак вовремя успел подхватить ее. Теперь изумился он.

Жак узнал ту, которую видел у постели умирающей «Поджигательницы»!

Он спас от смерти Полину де Соссэ!

Он видел ее только одну минуту, когда вне себя от горя, вынужден был склонить голову перед обвинениями умиравшей, но он бежал именно потому, что не хотел краснеть перед ней, не хотел сбивчиво объяснять, почему среди разбойников и убийц были те, кто роковым образом связались с его именем.

И вот теперь, держа в своих руках эту девушку, глядя на ее прелестное, кроткое личико, Жак чувствовал, что его сердце сжимается.

О, как хороша она была! От нее так и веяло невинностью и чистотой.

Вторая девушка быстро подъехала в сопровождении грума, наконец догнавшего ее.

Это была Люси де Фаверей.

Жак узнал ее и невольно опустил глаза. Воспоминания волной нахлынули на него.

— Ранена! Полина ранена! — воскликнула Люси.

Действительно, на лбу Полины виднелась кровь.

— Успокойтесь, — сказал Жак, — мадемуазель не ранена. Это моя кровь.

В самом деле, он разбил себе лоб до крови.

— Это ничего, — сказал он. — Что значит несколько капель крови, когда речь идет о спасении человеческой жизни!

Люси взглянула на Жака.

Она узнала его. Она вспомнила странную сцену, при которой присутствовала, и не решилась заговорить.

— Пусть ваш слуга приведет экипаж, так как ваша подруга не будет в состоянии сесть на лошадь.

Люси отдала распоряжение груму.

Полину, все еще не пришедшую в себя, уложили на траву. Люси положила ее голову себе на колени и всячески старалась привести подругу в чувство.

Наконец глаза девушки открылись. Она глубоко вздохнула и огляделась. При виде Жака она вскрикнула и сильно покраснела.

— Это вы спасли меня! — сказала она слабым голосом. — Еще раз благодарю вас!

— Я благословляю случай, который дал мне возможность сделать это, — отвечал Жак.

В эту минуту грум явился с экипажем, который нашел на одной из соседних улиц.

Тогда заговорила Люси.

— Мы не знаем, как благодарить вас.

— Мадемуазель,— перебил ее Жак,— уменя есть к вам одна просьба.

— Какая?

— Судя по вашим взглядам, по вашему изумлению, я полагаю, что вы узнали меня, и что вы не забыли странного приключения, в которое я был замешан.

Люси покачала головой.

— Дайте мне договорить. Вы слышали, как умирающая выдвигала против меня самые ужасные обвинения, и были удивлены, что я не пытался защищаться. Но клянусь вам, что, несмотря на всю странность моего поведения, клянусь той кровью, которую я пролил, спасая вашу подругу, что я честный человек и заслуживаю вашего уважения!

Полина спрятала лицо на груди Люси и прошептала:

— О! Я никогда не сомневалась!

Люси протянула руку молодому человеку.

— Я вам верю, — сказала она.

— А вы? — обратился Жак к Полине.

Она ничего не отвечала, но молча подала свою руку молодому человеку.

— Я хотел бы знать ваши имена, — продолжал Жак.

Девушки назвали себя.

— А вы, сударь, — сказала Люси, — разве не назовете своего имени?

Жак колебался.

— Меня зовут Жак, — сказал он наконец.

— Это все?

— Да. Жак, который хочет забыть всякое другое имя и звание, чтобы заслужить впоследствии право называться честным человеком.

Полина оперлась на его руку, чтобы дойти до экипажа.

Затем фиакр тронулся. Обе девушки в последний раз улыбнулись Жаку.

В эту минуту экипаж, увозивший Полину и Люси, столкнулся с ландо, подъезжавшим к дому.

— Жак!

Это была Изабелла.

Она поспешно вышла из экипажа.

— Жак! Что ты здесь делаешь? Ты ранен! Боже мой! Ты в крови! Что случилось? Говори! Говори!

— Это ничего, — отвечал с некоторым нетерпением молодой человек: — Я остановил взбесившуюся лошадь.

Изабелла взглянула на него. Тон, которым были сказаны эти слова, отозвался у нее в сердце, как удар кинжала.

Любящие женщины проницательны.

— Ты спас молодую девушку?

— Да.

— Одну из тех, которая сейчас ехала в фиакре?

— Да, но войдем в дом! Я чувствую слабость и хочу отдохнуть.

И желая прервать разговор, он пошел к дому.

Изабелла шла за ним, украдкой рассматривая его.

Прежде, чем войти в дом, Жак как будто отшатнулся.

— Что с тобой? — спросила Изабелла.

— Ничего!

Дверь затворилась за ними.

Жак был задумчив.

Изабелла говорила себе:

— Что произошло? Мне страшно!

Затем она добавляла, вздрагивая:

— Неужели он меня больше не любит?


5

ОБИТЕЛЬ ДОБРА

В предпринятом нами длинном рассказе неизбежно приходится оставлять на некоторое время некоторых героев, чтобы снова возвращаться к ним по мере надобности.

Теперь, когда планы Бискара известны нам хотя бы отчасти, настала пора описать один дом, в который до сих пор еще не вводили читателя.

Этот дом, много веков принадлежавший одной из наиболее уважаемых дворянских фамилий, был расположен в начале предместья Сент-Оноре, недалеко от того места, где находится в настоящее время дом английского посольства.

В описываемое нами время хозяином дома был маркиз де Фаверей, занимавший пост в кассационном суде, человек, неподкупная честность которого стала пословицей.

Маркиза де Фаверей, урожденная Мария де Мовилье, его жена, занимала первый этаж дома со своей дочерью Люси и Полиной де Соссэ, сиротой, которую ее умирающая мать поручила маркизе.

В ту минуту, когда мы входим в этот дом, маркиза и ее сестра Матильда вели оживленный разговор.

— Терпение! Терпение! — говорила Мария. — Как ни печально твое положение, не забывай, что у тебя есть священные обязанности и что никакая сила в мире не в состоянии разорвать узы, соединяющие тебя с мужем!

— Тогда, — возразила Матильда, — мне остается только искать убежища в смерти.

— Сестра! Сестра! Не говори так!Ты пугаешь меня! Ты говоришь о смерти! Но, не приуменьшая твоего горя, я все-таки должна напомнить тебе о тех страданиях, которые переношу я! Неужели ты забыла, сколько слез проливаю я, отчаявшись найти когда-нибудь того, кого я ищу, и вырвать его из рук негодяя, который сделал из него игрушку и добычу! И несмотря на это я живу!

— Ты сильна, а я слаба!

— Нет, это не сила. Но самоубийство — страшный грех!

— Но разве ты не понимаешь, что мое положение становится ужаснее с каждым днем? Мой муж разочаровался в мнимой любви к нему де Торрес, которая скрылась куда-то с новым любовником, и теперь хочет на мне выместить свое отчаяние и муки ревности. Иногда в его глазах сверкает огонь, который пугает меня. Он помирился с герцогом де Беленом, и эти два человека, существующие на горе нам, замышляют теперь, я уверена в этом, какое-нибудь ужасное дело. Нет, я уже сломлена этой вечной борьбой!

— Матильда!

— Часто ночью, в отчаянии, я хватаюсь за свою пылающую голову и хочу бежать. Да, это правда! Я хочу бежать к Арману, крикнуть ему: «Возьми меня! Уведи! Вырви меня из этого ада, в котором я погибаю!» Потом мне делается страшно самой себя, я боюсь погубить Армана, и передо мной вновь возникает призрак низкой, подлой ненависти того человека, который смеет называть себя моим мужем! Ты видишь, сестра, что есть от чего прийти в отчаяние!

Горе Матильды было ужасно.

Все обстояло именно так.

С той минуты, как Тения скрылась вместе с Жаком, Сильвереаль совсем потерял голову.

Эта старческая страсть, тем более сильная, что она была не удовлетворена, превратилась почти в сумасшествие. Он целыми днями бродил около покинутого дома герцогини де Торрес.

Напрасно он старался подкупить несколько оставленных в доме слуг. Рты и двери были для него плотно закрыты.

Он ничего не знал. Он даже не знал имени человека, занявшего его место. С той минуты, как Изабелла увезла Жака, встретив его нечаянно в Булонском лесу, молодой человек не появлялся в обществе. Де Белен предполагал, что раздавленный и униженный полученным оскорблением, юноша отправился куда-нибудь подальше, чтобы скрыть свой позор.

Поэтому, когда Сильвереаль явился к де Белену просить помощи в его розысках, тот никак не предполагал, что соперник барона был не кто иной, как Жак.

Каждый день, возвращаясь домой после неудачных поисков, Сильвереаль вымещал на жене свои неудачи. Не имея возможности заставить себя любить, он хотел, чтобы его, по крайней мере, боялись, даже ненавидели.

Самые отвратительные сцены следовали одна за одной. Забывая свое положение и воспитание, старик не останавливался перед самыми оскорбительными выражениями. Ах, если бы у него в руках было доказательство, которое позволило бы ему убить одного из любовников!

Конечно, он мог явиться к Арману, оскорбить его, принудить драться.

Но Сильвереаль был трусом. Он боялся встать лицом к лицу с врагом и предпочитал ударить его из-за угла, как вор.

Вот каков был человек, с которым судьба связала Матильду неразрывными узами.

Она горько плакала, и сестра напрасно старалась утешить ее. Есть состояния души, которые ничто не может смягчить, в особенности, когда в будущем нет никакой надежды.

Вдруг в дверь постучали.

Вошла горничная и подала карточку.

— Просите, — сказала маркиза.

Затем она обернулась к сестре.

— Выслушай меня и собери все свое мужество. Я посоветуюсь с «Клубом Мертвых» и, может быть, мы найдем какое-нибудь средство облегчить твою участь.

— Увы! Я не надеюсь на это.

В эту минуту в комнату вошел молодой человек.

Это был Марсиаль, сын ученого, бывший любовник Тении, тот, который, будучи спасен от смерти, поклялся посвятить всю свою жизнь цели, провозглашенной «Клубом Мертвых».

Как изменился он за это время!

Он снова занялся живописью, и успех уже вознаградил его, но ему все еще казалось этого мало, и в последнее время он удвоил свои старания.

Можно было подумать, что ему открылась новая цель.

В эту минуту он явился дать маркизе отчет в нескольких добрых делах, возложенных на него.

Каждый день, рано утром, молодой человек отправлялся в самые бедные кварталы и, отыскивая несчастных, предпринимал попытки облегчить их страдания.

— Я ухожу, — сказала Матильда.

Она обняла сестру.

— Ах! — прошептала она ей в ухо: — Ты, по крайней мере, сумела создать себе новую жизнь.

— Кто же мешает тебе сделать то же?

— У меня не хватит мужества! Когда-нибудь. Кто знает? Но теперь горе отнимает у меня даже способность мыслить!

Мария еще раз обняла сестру, затем возвратилась к Марсиалю.

— Ну, друг мой, — сказала она, — каково было это утро?

— Судите сами, маркиза, вот список несчастных, которых я посетил.

Говоря это, он подал Марии записную книжку, которую она внимательно просмотрела. Иногда у нее вырывались восклицания:

— Бедная женщина! Вдова и шестеро детей! Надо пристроить детей. Увечье на работе. Такие люди заслуживают нашего внимания. Да.

И так при каждом имени, проходившем у нее перед глазами, Мария роняла какое-нибудь замечание, свидетельствующее о ее неистощимой доброте и чувстве справедливости.

Закончив чтение записей и дав несколько наставлений Марсиалю, она стала расспрашивать о его занятиях, бросая одобрительные реплики. Наконец она встала, давая понять, что пора проститься.

Но Марсиаль, казалось, не решался уйти. Она заметила, что лицо его покрылось румянцем.

— Вы хотите мне что-нибудь сказать, друг мой? — спросила маркиза.

— Да. Я не смею.

— Почему же? Разве я не друг вам? Вы, может быть, хотите мне признаться в чем-нибудь?

— Может быть.

Лицо Марии слегка омрачилось.

— Признаться или покаяться? — спросила она.

— Покаяться? Что вы хотите сказать?

— Разве я не говорила вам, что хочу заменить для вас вашу умершую мать? Ей вы сказали бы все, даже о своих проступках. Такого же доверия требую от вас и я.

— Но, клянусь вам!

— Полноте! Не дрожите так. Увы! Я, к несчастью, слишком хорошо знаю человеческое сердце. Бывают такие страсти, которые оставляют в душе след, который ничто не в состоянии вытравить. Может быть, вы снова случайно увидели эту женщину, эту Изабеллу?

— О, маркиза! Умоляю вас, не произносите этого имени! Особенно в эту минуту! Вы не знаете, какую боль вы мне причиняете!

— Простите меня!

— Да, я был виновен! Да, эта презренная владела моим сердцем, всем моим существом, заглушила во мне всякое чувство добра и чести, но теперь все это прошло, как дурной сон, я иду по прямому пути, высоко подняв голову, с чистым сердцем! Нет, не говорите мне об этой женщине! Или я буду думать, что моя мать еще не простила меня.

Говоря это, Марсиаль встал.

Глаза его сверкали благородным негодованием.

— Еще раз прошу вас простить меня, — сказала Мария, — простить, если я пробудила в вас эти тяжелые воспоминания. Я была неправа. Я верю в вас! Признаю, дурно подозревать в слабости того, кто искренне раскаивается. Но говорите же, я готова выслушать вас.

Марсиаль опустил глаза.

— Хорошо, маркиза, — сказал он дрожащим голосом, — я буду говорить. Тем более, что долг честного человека велит мне не скрывать более тайну, которую я невольно мог выдать.

— Тайну! Я вас не понимаю!

— В тот самый вечер, когда в отчаянии я решился искать убежище в смерти, перед тем, как я вышел из дома, куда не думал больше возвращаться, одно прелестное видение промелькнуло передо мной как живой протест против акта, который я хотел совершить. Это была молодая девушка! Ее взгляд был так кроток, красота так спокойна, что я на мгновение остановился. Мне казалось, что, не видя меня, она встала на моем пути, как добрый ангел. Но отчаяние взяло верх. Я бросился навстречу смерти и был спасен вами.

— Дальше? — спросила маркиза, невольно чувствуя себя взволнованной.

— Я не забыл, с какой снисходительностью и добротой вы вернули меня к жизни. Вы наложили на меня испытание. И когда, наклонясь над могилой матери, я молил ее о прощении, мне казалось, будто невидимый голос прозвучал во мне: «Иди, дитя мое, иди по пути Добра. До сих пор ты не управлял своей совестью и сердцем. Ты думал, что нашел любовь, но это был только лишь призрак ее. Встань и иди вперед по пути чести и справедливости». Я встал сильный, почти счастливый, и вернулся к вам, чтобы сказать: «Я ваш, располагайте мной!»

— И с этого дня, — перебила маркиза, — вы с честью исполняли взятое на себя обязательство.

— Но я хочу во всем сознаться. Мне кажется, что мною руководило то видение, о котором я вам говорил, я не знаю, на что я надеялся, я больше не видел ее, но мне казалось, что настанет день, когда она будет благодарить меня за то, что я стал благородным человеком, и если мне приходили в голову какие-нибудь дурные мысли, то я думал о ней, и все исчезало, как дурной сон.

— И вы снова увидели ее?

— Да, маркиза. Вот почему я и говорю теперь с вами. Я не хочу, чтобы на мне лежала хоть тень подозрения. Первое условие, назначенное вами, есть полная откровенность, я хочу выполнить его.

— И эта девушка?

— Она снова явилась мне, еще прекраснее и возвышеннее.

— Ее имя?

Марсиаль опустил голову.

— Это мадемуазель де Фаверей, ваша дочь.

Маркиза вздрогнула и побледнела.

— Моя дочь!

— О, ради Бога, не думайте, что я до такой степени злоупотребил вашим доверием, что дал волю чувству, наполняющему мое сердце. Я сумел заставить его молчать. Я никогда не осмеливался поднять взгляд на мадемуазель де Фаверей, и если я говорю вам это, то затем, чтобы вы знали все. Вам одной я признаюсь, что люблю вашу дочь той чистой любовью, которая возрождает человека. Но каково бы ни было ваше решение, я готов повиноваться ему. Теперь, маркиза, приказывайте. Если вы потребуете этого, я удалюсь и никогда ни одно мое слово не выдаст этой любви.

Маркиза, казалось, была в сильном волнении и молчала, закрыв лицо руками.

— А! Я вас понимаю! — воскликнул Марсиаль. — Моя дерзость оскорбляет вас, но из снисходительности вы медлите прогнать меня. Да, я понимаю!— Вы мне не доверяете. Но разве я не сделал всего, чтобы заслужить ваше доверие?

Молодой человек едва был в состоянии говорить от волнения.

— Выслушайте меня,— тихо сказала маркиза, — и постарайтесь понять. Я еще не могу дать вам ответа. Я не в состоянии, по причинам, которые вы не можете понять, дать вам позволение искать руки Люси. Не потому, что я не считаю вас достойным ее. Перенесенные вами испытания очистили вас от грязи прошлого. И я верю вам. Но в семействе, в которое вы хотите вступить, есть ужасные тайны, которые принадлежат не мне одной.

— О! Вы позволите мне надеяться?

— Я была бы счастлива назвать вас сыном. Но, — добавила она поспешно, останавливая восторженный порыв молодого человека, — я боюсь, что этот союз невозможен.

— Я вас не понимаю. Вы пугаете меня! Речь идет о всей моей жизни.

— Я уже часто говорила вам, что главное на свете — это терпение. Говорю вам, что я не могу вам ответить. Погодите несколько недель, может быть, дней, и тогда я скажу вам всю правду.

— Да, я буду ждать с надеждой в сердце, так как теперь, когда вы меня не оттолкнули, я чувствую себя сильным.

— Но, Марсиаль, дайте мне слово, что действительно вы не давали Люси ни малейшим намеком понять, что вы ее любите.

— Клянусь вам.

— Полагаете ли вы, что она вас любит?

— Мне не следует отвечать. Но, однако, иногда мне казалось, что неодолимая симпатия влечет нас друг к другу.

— Хорошо. А теперь, друг мой, оставьте меня одну. Мне надо подумать.

Марсиаль поклонился, и маркиза протянула ему руку, которую он почтительно поднес к губам.

Мария осталась одна.

— Увы! — прошептала она: — Жак, ты, которого я так любила, ты, в котором вся моя жизнь, вдохнови меня! Достоин ли этот человек моей дочери? И не будет ли преступлением разлучить их?

В эту минуту во дворе послышался шум подъехавшего экипажа.

Маркиза подошла к окну.

Это возвращались Люси и Полина.

Минуту спустя они уже были возле маркизы, которая не могла понять, почему, выехав верхом, они возвращались в экипаже.

Вскоре она узнала все подробности приключения, чуть было не стоившего жизни Полине де Соссэ.

— Неосторожная! — воскликнула маркиза, обнимая девушку: — Неужели ты всегда останешься такой?

— Всегда! — ответила Люси. — Она думает, что каждый раз будет являться какой-нибудь странствующий рыцарь, который спасет ее!

— Люси! — сказала Полина, краснея.

Маркиза поглядела на девушек.

— В самом деле вы мне говорили о спасителе, об отважном молодом человеке, который остановил лошадь с опасностью для жизни. Кто он?

Полина еще больше покраснела. Люси молчала.

— Дети мои, я не думаю, что вы не поблагодарили его, как он того заслуживал. Вы спросили его имя?

— Да!

— Что же вы не отвечаете? Разве я его знаю?

— Да, — сказала Люси.

— Он принадлежит к нашему кругу?

— Я думаю.

— Но к чему эти колебания? Мне кажется, я имею право знать.

— Говори, — сказала Полина, обращаясь к Люси, — я не в состоянии.

— Вот в чем дело, — начала Люси, — ты не забыла того дня, когда мы были с тобой в одном доме на улице Арси, где была несчастная женщина, умиравшая от ожогов?

Маркиза вздрогнула.

Это был один из тяжелых дней ее жизни потому, что в этот день существование Бискара было доказано ей самым несомненным образом, и в то же время все усилия ее друзей найти и возвратить ей сына оставались тщетны.

— Я отлично помню это, — прошептала она: — Дальше!

— У постели умирающей стоял молодой человек.

— Да, и эта несчастная в агонии обвиняла его в сообщничестве с ее убийцами.

— Это так. И этот юноша убежал, не защищаясь.

Маркиза задумалась. Она не забыла этого чувства, которое пробудилось в ней при взгляде на молодого человека.

Ей также хотелось, чтобы он защищался, и когда он бежал, не оборачиваясь, сердце ее будто разорвалось.

— Ну, что же?

— Это он спас Полину!

— Он! Граф де Шерлю, друг де Белена!

— Он самый.

— Но как он там очутился? Мне говорили, будто он оставил Париж и прекратил всякие сношения с герцогом.

— Я не знаю. Но я его отлично узнала точно так же, как и Полина!

— Это он! — подтвердила мадемуазель де Соссэ.

— Только, назвав нам свое имя, он, казалось, нарочно умолчал о титуле. Он сказал нам, что его зовут Жак.

— Жак, — вскричала маркиза, хватаясь руками за голову. — О! — добавила она: — Я с ума схожу. Мне пришла в голову безумная мысль.

— И он сказал, — продолжала Полина, — что просит нас забыть его титул, которого он не заслужил, и что теперь он желает только заслужить имя честного человека.

Маркиза была, видимо, обрадована.

— Еще один раскаивающийся! — прошептала она.

Затем она продолжала:

— Теперь, дети мои, после стольких волнений вам надо отдохнуть.

В эту минуту горничная постучала в дверь.

— Госпожа, — сказала она,— двое посетителей просят чести вас видеть.

— Кто это?

— Вот их карточки.

Маркиза вскрикнула.

— Герцог де Белен! Барон Сильвереаль!

Люси и Полина поспешно вскочили.

— Идите, дети мои, — сказала маркиза. — Я думаю, что вы не особенно жаждете присутствовать при этом свидании.

— О! Я ненавижу этого де Белена! — сказала Люси.

— Просите, — кивнула маркиза горничной.

Несколько мгновений она была одна.

— Эти люди у меня! — прошептала она: — Что им нужно?

— Герцог де Белен, барон де Сильвереаль! — доложил лакей.

Сильвереаль был зеленый, осунувшийся и печальный.

Что касается де Белена, то, напротив, он никогда не выглядел лучше. На его лице читалось полное довольство самим собой.

Вошедшие низко поклонились маркизе, которая жестом пригласила их садиться.

— Чему обязана я честью вас видеть? — спросила она.

— Но, дорогая сестра, — сказал своим резким голосом Сильвереаль, — что же удивительного, что мы явились засвидетельствовать вам свое почтение?

Де Белен улыбкой подтвердил слова своего достойного друга.

— Я очень вам благодарна, — отвечала маркиза, — и всегда готова принять вас, но я предполагаю, что сегодня ваше посещение имеет особенную цель.

— Действительно, — сказал тогда герцог, — вы не ошиблись, маркиза. Я человек откровенный, поэтому я прямо скажу, что меня привело сюда дело, от которого зависит все счастье моей жизни.

Маркиза поклонилась.

— Я вас слушаю, — сказала она.

— Маркиза, я имел честь быть представленным вам бароном Сильвереалем и надеюсь, что его рекомендация имеет в ваших глазах большое значение.

Сильвереаль улыбнулся. Маркиза молчала.

— Я ношу древнее имя, так как родословная де Беленов восходит ко времени покорения Мавров. Среди сподвижников Сида был один де Белен.

Маркиза не могла не улыбнуться.

— Скажу более, — продолжал герцог, — я имею уже теперь большое состояние, которое в скором времени станет неисчерпаемым.

— Но, герцог, — перебила маркиза, — я не понимаю, к чему эти подробности.

— Вы сейчас поймете. В жизни мужчины бывает время, когда одиночество становится для него тяжелой ношей. Желая найти себе подругу, я бросил взгляд вокруг.

Теперь уже маркиза была готова встретить удар.


Содержание:
 0  вы читаете: Парижские Волки. Книга 2. Царь Зла : Вильям Кобб  1  1 КРОВАВЫЙ СУД : Вильям Кобб
 2  2 ОТКУДА ЯВИЛСЯ БИСКАР? : Вильям Кобб  3  3 ДОКЛАД БИСКАРА : Вильям Кобб
 4  4 РЫЦАРСКИЙ ПОДВИГ : Вильям Кобб  5  5 ОБИТЕЛЬ ДОБРА : Вильям Кобб
 6  6 ДАМОКЛОВ МЕЧ : Вильям Кобб  7  7 КОЛЬЦО СЖИМАЕТСЯ : Вильям Кобб
 8  8 КАТАСТРОФА : Вильям Кобб  9  9 В ПАУТИНЕ : Вильям Кобб
 10  10 ЗАПАДНЯ : Вильям Кобб  11  11 МЕСТЬ КУРТИЗАНКИ : Вильям Кобб
 12  12 СЛЕДСТВИЕ : Вильям Кобб  13  13 МАНИЯ ПРЕСЛЕДОВАНИЯ : Вильям Кобб
 14  14 ПОСЛЕДНЯЯ БОРЬБА : Вильям Кобб  15  15 ВТОРАЯ СТОРОНА МЕДАЛИ : Вильям Кобб
 16  16 ПРИГОВОР : Вильям Кобб  17  17 НЕНАВИСТЬ И ЛЮБОВЬ : Вильям Кобб
 18  18 НЕОЖИДАННЫЙ ПОВОРОТ : Вильям Кобб  19  19 ЛУЧ СВЕТА : Вильям Кобб
 20  20 ПОХИЩЕНИЕ : Вильям Кобб  21  21 НЕСЧАСТНАЯ МАТЬ : Вильям Кобб
 22  22 МАЛАДРЕТТ И К° : Вильям Кобб  23  23 ПО ВОЛЧЬЕМУ СЛЕДУ : Вильям Кобб
 24  24 ТАВЕРНА ЗОЛОТОЙ ЯКОРЬ : Вильям Кобб  25  25 ОТКРЫТОЕ МОРЕ : Вильям Кобб
 26  26 ПОГОНЯ ЗА РАЗБОЙНИКАМИ : Вильям Кобб  27  27 МОРСКОЙ БОЙ : Вильям Кобб
 28  28 ШАНТАБУМСКИЙ ЛЕВ : Вильям Кобб  29  29 МЕРТВАЯ ЦАРИЦА : Вильям Кобб
 30  30 ВЕЛИКИЙ ЧАС : Вильям Кобб  31  Эпилог : Вильям Кобб
 32  Использовалась литература : Парижские Волки. Книга 2. Царь Зла    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap