Детективы и Триллеры : Триллер : Глава 5 : Джон Коннолли

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49

вы читаете книгу




Глава 5

Все мы живем двойной жизнью. У каждого из нас есть своя реальная жизнь и потаенная жизнь.

Мы настоящие только в своей тайной жизни. Мы смотрим на симпатичную женщину, новую сотрудницу в мини-юбке, и в тайной жизни не видим ни вен, готовых разорваться под ее кожей, ни родинки, своей формой напоминающей старый кровоподтек. Она безупречна в отличие от той, которую мы оставили где-то позади себя утром, мысли о новых ухищрениях в спальне уже забыты, как рождественская свеча, и о них никто не вспомнит еще многие месяцы. И мы берем за руку новую фантазию, незапятнанную действительностью, и уводим ее, и она видит нас такими, какие мы есть настоящие.

Мы храбры и сильны в своей тайной жизни и не страдаем от одиночества, поскольку место когда-то любимых (и когда-то желанных) супругов легко занимают другие. В тайной жизни мы выбираем совсем другую дорогу — ту, которая уже предлагалась нам однажды, но от которой мы ушли в сторону. Мы живем жизнью, которой могли бы жить, которую нам заменили наши мужья или жены, заботы и печали наших детей, придирки мелких тиранов в конторе. Мы становимся тем, кем могли бы стать.

В своей тайной жизни мы мечтаем об ответном ударе. Мы направляем пистолет и нажимаем на спусковой крючок, и это не стоит нам ничего.

Нет никаких сожалений о причиненной ране, о сгорбившемся, уже слабеющем теле, которое оставляет душа. А рядом ждет тот, другой, кто соблазнял нас, тот, кто обещал, что все будет так, как хотелось бы, внушал нам, что это и есть наша судьба. И этот другой просит только одну маленькую привилегию: ему надо прижаться губами к умирающему мужчине, испускающей дух женщине и почувствовать на вкус сладость того, что исходит от них к нему. Он требует только этого, и кто мы такие, чтобы отказываться?

Имя того, другого, — сладкоголосый Брайтуэлл. Он прикормил нас историей нашего прошлого, рассказал нам, как он долго-долго блуждал в поисках тех, кто был потерян. Мы не верили ему сначала, но он знает способ убедить нас. Его слова внутри нас распадаются на элементы, всасываются нашей кровеносной системой и, в свою очередь, становятся частью нас самих. Мы начинаем вспоминать. Мы глубже заглядываем в его зеленые глаза и узнаем наконец правду.

В своей тайной жизни мы когда-то были ангелами. Мы обожали и преклонялись, и нас обожали, и перед нами преклонялись. А когда мы пали, нас жестоко наказывают вечной отметиной прошлого, всего утерянного нами, мучительной памятью обо всем, что однажды было нашим.

Мы не похожи на остальных. Нам было открыто все, и в этом откровении заложена суть свободы.

Теперь мы живем своей тайной жизнью.

Я проснулся и понял, что лежу один в кровати. Колыбель Сэм была пуста, матрасик холоден на ощупь, как если бы на него никогда не клали ребенка.

Я подошел к двери и услышал какие-то звуки, раздающиеся из кухни внизу, натянул тренировочные штаны и пошел вниз.

Через полуоткрытую дверь я видел тени, двигавшиеся в кухне, услышал, как открылась дверь туалета, затем закрылась. Женщина разговаривала. «Рейчел, — подумал я, — она спустилась с Сэм вниз, чтобы покормить ее, и говорит с девочкой, как всегда говорит с нею, возясь с домашними делами, делясь с дочуркой мыслями и надеждами». Я толкнул дверь, и кухня предстала передо мной.

У кухонного стола сидела маленькая девочка, слегка наклонив голову, и ее длинные белокурые волосы касались деревянной поверхности стола и пустой тарелки на столе перед нею, синий узор по краю которой слегка потускнел. Она не двигалась. Что-то капнуло с лица девочки и упало на тарелку, расплывшись красным пятном на ее поверхности.

«Кого ты ищешь?»

Это спросила не девочка. Этот голос, казалось, долетал до меня откуда-то из далекого, темного места и одновременно слышался совсем близко, будто кто-то невидимый нашептывал мне в ухо, обдавая леденящим холодом.

Они вернулись. Я хочу, чтобы они ушли. Я хочу, чтобы они оставили меня и дали мне жить.

«Ответь мне».

Не тебя. Я любил тебя и буду всегда любить тебя, но тебя больше нет.

«Нет. Мы здесь. Везде, где есть ты, там будем и мы».

Пожалуйста, мне нужно, чтобы вы наконец обрели покой. Все обращается в прах. Вы рвете меня на части.

«Она не останется. Она оставит тебя».

Я люблю ее. Я люблю ее, как когда-то любил тебя.

«Нет! Не говори так. Скоро она уйдет, но, когда она покинет тебя, мы все еще будем здесь. Мы останемся с тобой, и мы будем лежать подле тебя в темноте».

Стена справа от меня затрещала, на полу образовался разлом. Разбилось окно, и осколки стекла рассыпались передо мной. Каждый осколок отражал лес, и звезды, и лунный свет, как если бы целый мир распадался вокруг меня на части.

Наверху расплакалась дочка, и я побежал туда, перепрыгивая через ступеньки. Рейчел стояла у колыбели с Сэм на руках.

— Где ты была? — спросил я. — Я проснулся, а вас нет.

Рейчел посмотрела на меня. Она выглядела усталой. На ночной рубашке виднелись пятна.

— Мне пришлось поменять пеленки Сэм. Я отнесла ее в ванную, чтобы не разбудить тебя.

Рейчел положила Сэм в кроватку. Убедившись, что дочери удобно и сухо, собралась лечь и сама. Я постоял над Сэм, наклонился и осторожно поцеловал ее в лоб.

Маленькая капелька крови скатилась на лицо крошки. Я вытер кровь большим пальцем, затем подошел к зеркалу в углу комнаты. Под левым глазом торчал маленький осколок стекла. Я дотронулся до него и укололся. Уже осторожнее нащупал осколок и вытащил его. Капля крови, как слеза, стекла по щеке.

— С тобой все в порядке? — спросила Рейчел.

— Я порезался.

— Сильно?

— Нет, — ответил я. — Ничего страшного.

* * *

В Нью-Йорк я уезжал на следующий день, рано утром. Рейчел сидела за столом на кухне, на том самом месте, где ночью сидела маленькая девочка, кровь которой медленно капала, образуя маленькую лужицу на тарелке. Сэм проснулась два часа назад и почему-то неудержимо плакала. Обычно, если девочка выспалась и была накормлена, ей доставляло удовольствие простодушно наблюдать за происходящим вокруг. Уолтер особенно привлекал ее внимание, появление пса всякий раз заставляло лицо Сэм светиться. И пес предпочитал держаться поближе к девочке. Я знал, что собак иногда приводит в замешательство появление новорожденного, поскольку нарушает иерархию в доме и создает путаницу в их головах, соответственно, заставляя активно выражать неприязнь к младенцам. Уолтер вел себя иначе. Хотя он был молод, он, казалось, сразу принял на себя определенные обязательства по защите маленького существа, которое появилось на его территории. Даже накануне, в суете праздника, он не сразу позволил себе отойти от Сэм. Судя по всему, он позволил себе расслабиться и занял место подле Эйнджела и Луиса, только убедившись в постоянном присутствии Джоан рядом с девочкой.

Фрэнк уже уехал на работу, избежав встречи со мной перед отъездом. Джоан еще не проснулась, но еще вечером она предложила Рейчел побыть с ней, пока я буду в отъезде. Я был благодарен ей за заботу, да и Рейчел приняла предложение матери без возражений. Наш дом был хорошо защищен. События недавнего прошлого заставили меня позаботиться об этом. Система датчиков движения предупреждала нас о всяком чужом присутствии в наших владениях (разве только лисы в силу своих малых размеров могли проскочить незамеченными), на главных воротах, во дворе и на стене дома, обращенной в сторону болота, круглосуточно работали видеокамеры, передавая изображение на мониторы в моем кабинете. Стоила вся эта система безопасности значительных средств, но она себя оправдывала.

— Всего на пару дней, — сказал я, целуя Рейчел на прощание.

— Я все знаю и понимаю.

— Буду звонить.

— Хорошо.

Она держала Сэм на руках, тщетно пытаясь ее успокоить. Я поцеловал Сэм и почувствовал тепло Рейчел, ее груди, коснувшейся моей руки. Мы не были близки с тех пор, как родилась Сэм, и это еще больше отдаляло нас друг от друга.

Я молча вышел из дома и направился в аэропорт.

* * *

Сутенер Джи-Мэк сидел в погруженных во тьму апартаментах на Кони-Айленд-авеню, которые он делил с несколькими из своих женщин. Существовала еще точка в Бронксе, поближе к Поинту, но он все меньше и меньше пользовался тем местом в последнее время, с тех самых пор, как те двое начали искать его шлюх. Еще больше страху нагнало на него столкновение со старой негритянкой, поэтому он отступил к своему личному лежбищу и рисковал появляться в Поинте только ночью, из предосторожности предпочитая всякий раз держаться на значительном расстоянии от главных улиц.

И на Кони-Айленд-авеню Джи-Мэк не до конца был уверен в своей безопасности. Надо сказать, в давние времена эта улица считалась очень опасным местом, еще с девятнадцатого столетия, где бандиты охотились на отдыхающих, возвращавшихся с пляжей. В восьмидесятые годы двадцатого столетия район вокруг Фостер-авеню колонизировали проститутки и торговцы наркотиками, их присутствие высвечивалось яркими огнями близлежащей бензоколонки.

Сейчас здесь по-прежнему ошивались шлюхи и торговцы наркотиками, но они уже не так явно демонстрировали себя. Им приходилось биться за место с евреями, пакистанцами, русскими и еще какими-то типами. Много их тут понаехало отовсюду, Джи-Мэк и названий таких стран никогда раньше не слышал, откуда они убегали в Штаты. После 11 сентября для пакистанцев наступили тяжелые времена, Джи-Мэк слышал, будто многих арестовали федералы, кто-то двинулся в Канаду, а то и насовсем домой. Некоторые меняли имена, и вокруг Джи-Мэка замелькали Эдди и Стивы с типично азиатской внешностью. К примеру, тот же водопроводчик. Джи-Мэку пришлось вызывать его неделю или две назад, когда одна из сук умудрилась устроить засор, смыв что-то, о чем Джи-Мэк даже знать не хотел. Водопроводчика когда-то величали Амиром. Именно это имя было напечатано на старой карточке, которую Джи-Мэк прикрепил к двери холодильника магнитом, но на новой карточке значилось новое имя — Фрэнк. Даже три цифры, 7, 8, 6, которые, как Амир однажды сказал ему, символизировали фразу «Во имя Аллаха», теперь исчезли. Остался только адрес. Впрочем, Джи-Мэка это не слишком заботило. Он знал, что Амир — неплохой водопроводчик. Какой смысл питать злобу к тому, кто умеет делать свою работу, тем более когда нуждаешься в его услугах. Но Джи-Мэк раздражал запах, исходивший от пакистанских магазинов, от пищи, которую подавали в их ресторанах. Ему не нравилось, как они одеваются: слишком вычурно или слишком обыденно, хотя всегда опрятно. Он опасался их самолюбия, маниакального желания добиться лучшей жизни для своих детей. Джи-Мэк сильно подозревал, что этот малый Фрэнк, который был на самом деле Амиром, до чертиков надоел своим отпрыскам проповедями об американской мечте. Наверное, он и Джи-Мэка приводил им в пример, разумеется, отрицательный, как чернокожие не стараются выбиться в люди, хотя Джи-Мэк и был много успешнее того же Амира. Лично Джи-Мэку все эти пакистанцы ничего плохого не сделали, ну, кроме еды и одежды, но такое дерьмо, как 11 сентября, касается всех, и от Фрэнка-Амира вкупе с его соплеменниками требовалось хотя бы прояснить, на чьей они стороне.

Жил Джи-Мэк на последнем этаже трехэтажного дома из коричневого кирпича с ярко выкрашенными карнизами поблизости от исламского центра, кстати, отделенного от Еврейского центра дневного пребывания одной только детской игровой площадкой. Факт этот кто-то называл прогрессом, но такое на вид мирное соседство двух воюющих сторон сидело у Джи-Мэка в печенках. Хуже были только эти чертовы хасиды в конце улицы в своих потрепанных длиннополых черных пальто, со своими тщедушными детками с показушными пейсами. Джи-Мэка не удивляло, что они всегда держались группками, в одиночку ни один из этих странного вида евреев не смог бы постоять за себя, если бы дело дошло до драки.

Он слушал, о чем две его шлюхи болтали в ванной. У него на тот момент их было девять, и три из них обитали тут же на койках, которые он сдавал им по условиям их «контракта». Две другие все еще жили со своими мамашами (надо же было кому-то заниматься их ублюдками, пока они на улице), остальным он снимал точки прямо в Поинте.

Джи-Мэку исполнилось двадцать три, все его женщины были старше. Он начал с продажи травки школьникам, но со своими честолюбивыми замашками нацеливался на широкий бизнес с биржевыми маклерами, и адвокатами, и молодыми белыми парнями с голодными глазами, которые на уик-эндах заполняют длинными ночами бары и клубы в поисках приключений на свою голову. В мечтах Джи-Мэк видел себя в отменном прикиде, за рулем улетной тачки.

Долгое время он грезил семьдесят первым «катлэс сьюприм», с кремовым кожаным салоном, отделанным сверкающим хромом, хотя «катлэс» имел стандартные 18-дюймовые диски, а Джи-Мэк понимал, что тебя никто всерьез не примет, если у тебя нет по меньшей мере 22-дюймовых. Но перед теми, кто метил сесть за руль семьдесят первого «катлэс сьюприм» с 22-дюймовыми дисками, вставала необходимость заниматься чем-то покруче, нежели впаривать травку прыщавым пятнадцатилетним соплякам. Поэтому Джи-Мэк вложился в "Е", дальше — больше. Мало-помалу барабан начал раскручиваться, посев стал приносить урожай.

Но у Джи-Мэка не было крыши, чтобы действовать по-крупному. Он решительно не хотел снова в тюрьму. В девятнадцать лет он уже отсидел шесть месяцев в Отисвиле и до сих пор просыпался ночью от собственных криков. Джи-Мэк был тогда смазливым молодым парнишечкой, и с ним вовсю поразвлекались в первые дни, пока он не примкнул к организации исламистов, в рядах которой числились большие отморозки, не слишком любезничавшие с теми, кто пытался обидеть кого-нибудь из потенциальных адептов.

Джи-Мэк провел остальной срок, вцепившись в эту организацию, как в деревянный обломок после кораблекрушения, но стоило ему освободиться, как он отбросил весь этот вздор, как ненужный хлам. Они его не забыли и после появлялись, задавали вопросы, болтали всякий вздор, но на воле они Джи-Мэку не требовались. На свободе Джи-Мэк чувствовал себя уверенно, посыпавшиеся на него угрозы не принимал всерьез, и в конечном счете исламисты отстали, признав его случай безнадежным. Если возникала нужда, он все еще иногда заигрывал с ними. Он был не из тех, кто безоглядно их слушал, но совсем неплохо, что белые этого Фаррахана в дерьмо не засунули, и присутствие его последователей в их одеяниях повыбивало спесь из всех этих губошлепых благопристойных представителей среднего класса.

Однако обеспечить себе ту жизнь, о которой Джи-Мэк грезил так болезненно страстно, можно было, только взяв на себя наркоту большой партией, а ему претила эта мысль. Поймают за хранение, он подпадет под уголовщину класса "А" — и пятнадцать лет автоматом.

Даже если повезет и у обвинителя не будет домашних неприятностей, он не будет страдать от простаты и спустит класс до "Б", то и тогда Джи-Мэку придется провести оставшуюся часть своих двадцатых за решеткой и отсылать куда подальше всех, кто попытается утешать его. Годами-то он будет еще молод, когда выйдет на свободу, но полгода тюрьмы состарили Джи-Мэка больше, чем ему хотелось, и он не верил, что сумеет прожить эти «от пяти до десяти» за решеткой.

Еще сильнее ему захотелось порвать с жизнью торговца наркотиками после одного случая. Какие-то опустившиеся наркоманы, похоже, выдали кого-то, кто был напуган тюрьмой даже больше, чем Джи-Мэк, и имя Джи-Мэка как-то всплыло на поверхность. Полицейские, однако, ничего не нашли. В соседнем полуразрушенном доме был старый камин, и Джи-Мэк прятал за расшатанным кирпичом свои запасы. Полицейские взяли его, хотя получили один пшик взамен своего ордера на обыск. Джи-Мэк знал, что у них на него ничего нет, поэтому сохранял спокойствие и ждал, пока они отпустят его. Ему понадобилось три дня, чтобы набраться храбрости и вернуться к тайнику. Буквально за пять минут он избавился от своих запасов, отдав их за полцены на улице. С тех пор он держался подальше от всей этой дури и нашел другой источник дохода. Если Джи-Мэк едва не вляпался в дерьмо с наркотиками из-за неосведомленности, то о «кисках» он знал все. Он получал свое и никогда не платил, по крайней мере не прямо и не наличными, но знал, что полно желающих платить. Черт возьми, он даже знал пару сук, которые торговали, но их никто не охранял, а такие женщины всегда находятся в уязвимом положении. Они нуждались в мужчине, который позаботился бы о них, и Джи-Мэку не потребовалось долго убеждать их, что он именно тот, кто им нужен. Ему только приходилось время от времени поколачивать одну из них, но не слишком сильно, остальные же смирились легко, осознав свою заинтересованность в нем. Потом умер старый сутенер Щедрый Билли, и часть его женщин попросились к Джи-Мэку, сильно пополнив его конюшню.

Оглядываясь назад, он не мог вспомнить, почему он все же взял к себе эту наркоманку Алису. Другие девчонки Щедрого Билли разве только травку покуривали, ну немного баловались кокаином, если кто-нибудь предлагал им или они, изловчившись, умудрялись обхитрить Джи-Мэка, хотя он и обыскивал их регулярно, чтобы свести воровство к минимуму.

Наркоманки — телки непредсказуемые, и один их вид мог отпугнуть от них. Но эта девица... Она была какая-то особая, этого никто не мог отрицать, но уже на грани. Наркотики уничтожали лишний вес, и ее тело впечатляло безупречностью форм, а лицом она чем-то напоминала тех эфиопских сук из модельных агентств. И вроде негритянка, да черты не столь откровенно негритянские, тонко очерченный нос и кофейный цвет кожи. К тому же с ней не расставалась Серета, мексиканка с легкой чернокожей примесью, которая была одной из лучших женщин Щедрого Билли. Серета и Алиса четко определили, что пойдут к нему только вдвоем, пришлось Джи-Мэку довольствоваться таким раскладом.

По крайней мере Алиса, или Ла Шан, как она называла себя на улицах, оказалась в меру сообразительна, чтобы понимать, насколько джонсы не любили метки и следы от уколов. Она всегда держала при себе запас жидкого витамина в капсулах и выжимала содержимое на руку, после того как кололась, чтобы скрыть следы. Он догадывался, что она кололась и в другие потайные местечки на теле, но это его уже не касалось. Джи-Мэка заботило только, чтобы отсутствовали явные следы уколов и чтобы она контролировала себя, когда ловила клиентов. У потребительниц героина было одно достоинство: они уходили в себя минут на пятнадцать, возможно на двадцать, сразу после укола, но уже через тридцать минут они оказывались готовы на все. Они даже почти могли сойти за нормальных девиц, правда, только до того момента, пока действие наркотика не начинало постепенно проходить и они не заболевали снова. Тогда уж их охватывал нестерпимый зуд, и они начинали нервно дергаться. Большей частью Алиса, похоже, контролировала свое пристрастие, но, взяв ее, Джи-Мэк был уверен, что эта наркоманка не протянет больше пары месяцев. Подтверждение его расчетов отражалось в ее глазах, в том, как глубоко эта жуткая зависимость проникла в нее, в том, как ее волосы постепенно белели. Но на ее внешности он все еще мог зарабатывать хорошие деньги какое-то время.

И именно так все и шло еще пару недель, но потом она начала утаивать от него заработок, и по мере усиления наркотической зависимости ее привлекательность стала исчезать даже быстрее, чем он ожидал. Люди иногда забывали, что дерьмо, проданное в Нью-Йорке, намного сильнее, чем где-нибудь еще: даже героин был приблизительно десятипроцентной чистоты против не то трех-, не то пятипроцентной где-то еще, например в Чикаго. Джи-Мэк слышал как минимум об одном наркомане, который прибыл в город из какого-то захолустья, уже через час по приезде прикупил зелья, накинулся на него и умер от передозировки через час.

Алиса хирела на глазах, поскольку дурь сильно сказывалась. Ради дозы она шла на все: Джи-Мэк выпускал ее к совершенному отребью, и она шла к ним с улыбкой, даже не интересуясь, наденут ли они резинки. Она отказалась от витамина, ведь он стоил денег, а на деньги покупались наркотики, и стала вводить иглу между пальцами ног и рук. Скоро — Джи-Мэк осознавал это — ему придется развязаться с ней, и она закончит жизнь на улице, беззубая, убивающая себя за десять долларов на мешках мусора у рынка на Хантс Поинт.

Тут этот старикашка появился, все курсировал по улице на своей тачке, и эта задница, его громила-водитель, замедлял ход и подзывал женщин. Он приметил Серету, она предложила ему взять и Алису, затем эти две шлюхи уселись на заднее сиденье с засохшим старым придурком и сами будто очумели. Но Джи-Мэк учел его вставную челюсть и не упустил случая воспользоваться ситуацией. Он переговорил и с водителем, которому четко объяснил цену, чтоб шлюшки не могли соврать ему, занизив улов. Водитель привез их через три часа, и Джи-Мэк получил свои деньги. Он обыскал сумки девиц и нашел по лишней сотне у каждой. Он позволил им оставить себе по пятьдесят, остальное забрал. Похоже, старикашке понравилось то, что девицы показали ему, поскольку он снова приехал через неделю: тот же выбор, та же договоренность. Серета и Алиса балдели, да и старик обращался с ними по-хорошему. Он угощал их выпивкой и конфетами у себя в Куинзе, позволял им резвиться в его большой старой ванне, давал им немного денег сверху, которые Джи-Мэк время от времени позволял им припрятать. В конце концов он не чудовище...

Все шло хорошо и легко, пока девицы не исчезли. Сначала они просто не вернулись от старикашки вовремя. Джи-Мэк не волновался, пока не пришел к себе. Спустя час, а то и два, раздался звонок Сереты. Она плакала, и он никак не мог успокоить ее настолько, чтобы понять суть дела, но постепенно она сумела сообщить ему, что какие-то люди нагрянули в дом к старикашке и начали с ним ругаться.

Девчонки были наверху в ванной комнате, приводили в порядок прически и накладывали косметику перед отъездом. Те типы начали кричать, требуя от старика какую-то серебряную коробку. Они говорили ему, что не уйдут, пока он им эту коробку не отдаст. Тут вошел Люк, водитель старика, и крики стали сильнее, затем раздался звук, который можно было бы принять за лопнувший баллон, если бы Алиса и Серета не провели столько времени на улице и не разбирались, где выстрелы, а где хлопки.

После этого люди внизу что-то сделали со стариком, и он умер. Они принялись шарить по всему дому, но начали снизу. Женщины слышали, как открываются ящики, бьются керамика и стекло. Скоро они добрались бы и наверх, и тогда все закончилось бы, но тут к дому подъехала машина. Серета рискнула выглянуть в окно.

— Частная охрана, — прошептала она Алисе. — Они, должно быть, как-то задели сигнализацию.

Из машины вышел мужчина. Он осветил фонарем фасад дома, затем проверил дверной звонок. Потом вернулся к машине и о чем-то говорил по радио. Где-то в доме зазвонил телефон. Это был единственный звук. Люди внизу затихли. Секунды через две женщины услышали, как открылась дверь черного хода из кухни — это ушли те люди. Удостоверившись, что опасности нет, женщины последовали за ними. Алиса разорвала чулки, карабкаясь по стене, а Серета расцарапала весь бок, но они убежали.

Теперь обе тряслись от страха, что за ними придут из полиции, но Джи-Мэк велел им не терять голову. У полицейских ничего нет на них. Даже если обнаружат их отпечатки, их не впутать в это дело, если только они не влипнут во что-нибудь еще. Надо лишь сохранять спокойствие. Он велел им возвращаться, но Серета отказалась. Джи-Мэк начал кричать, и сука повесила трубку. Тогда он в последний раз говорил с ней, но девчонка была напугана и, судя по всему, направилась на юг, поближе к своему народу. Она всегда грозилась выкинуть нечто подобное, как только накопит достаточно денег, хотя Джи-Мэк и считал это пустым позерством, мечтами, которые развеиваются вместе с сигаретным дымом, но которым большинство этих шлюх предается время от времени.

Смерть старика Уинстона и его водителя наделала шума. Уинстон не был очень богат, не так, как Трамп или другие, но в определенных кругах его знали как собирателя, знатока и торговца антиквариатом. Полицейские считали все случившееся неудавшимся ограблением, пока не нашли женскую косметику в ванной (оставленную женщинами, в панике покидавшими дом), и стали искать женщину, а возможно, и двух женщин, чтобы те могли пояснить кое-что следствию. Полицейские нагрянули в Поинт, после того как им стало известно, что старику Уинстону нравилось ездить по этим улицам в поисках проституток. Когда они вышли на Джи-Мэка, тот стал убеждать их в своем полном неведении. Но копы настаивали, так как кто-то видел Джи-Мэка, разговаривавшего с водителем Уинстона, и уже считалось, что именно женщины Джи-Мэка были тогда в доме старика. Джи-Мэк отнекивался: он говорит со многими мужчинами, иногда с их водителями, но это вовсе не значит, что он имеет с ними дело. Джи-Мэк даже не пытался отрицать, что он плейа. Следует сказать часть правды, чтобы скрыть вкус лжи. Он уже велел другим шлюхам молчать обо всем, и они молчали и из страха перед ним, и из страха за подруг, поскольку Джи-Мэк объяснил им, что Алиса и Серета живы только до тех пор, пока убийцы ничего про них не знают.

Но это было вовсе не неудавшееся ограбление, и те типы все-таки выследили Джи-Мэка так же, как полиция сделала перед ними, только он не смог одурачить их своим якобы полным неведением. Джи-Мэк не любил вспоминать о них: об этом жирном типе с раздутой шеей и запахом свежевыкопанной могилы, исходящим от него, и его тихом приятеле в синем, у которого был такой вид, словно все происходящее надоело ему донельзя. Он не любил вспоминать, как они поймали его в переулке, прижали к стене, и стоило Джи-Мэку произнести первую ложь, как толстяк засунул пальцы в рот Джи-Мэка и захватил ими его за язык. Джи-Мэка тогда чуть не вытошнило от пальцев этого типа, но худшее только начиналось: в голове Джи-Мэка зазвучали голоса, тошнота подкатила к горлу. Ощущение того, что чем дольше он позволит этому человеку прикасаться к нему, тем хуже ему будет, овладело им, и, казалось, все его внутренности скрутятся и выйдут наружу в руки к этому типу.

Он признался, что это были его девчонки, но он не слышал о них с той ночи. Они исчезли, но они ничего не видели. Они все время были наверху. Они не знали ничего, что могло бы помочь полицейским.

Тут-то все и прояснилось, и Джи-Мэк проклял тот час, когда он согласился взять Серету и ее подружку, эту наркоманку, в свою конюшню. Жирный объяснил ему, что их волнует не то, что те видели.

Они ищут то, что женщины взяли.

* * *

На второй вечер счастливый и пресыщенный после нескольких часов умеренного удовольствия, Уинстон показал Серете коробочку, пока Алиса приводила себя в порядок. Ему нравилось показывать свою коллекцию красивых вещиц этой темноволосой девчонке (она была сообразительнее и живее, чем ее подруга), объяснять происхождение некоторых из экземпляров, рассказывать истории, с ними связанные. Серета догадалась: кроме секса Уинстону просто хотелось с кем-нибудь поговорить. Она не возражала. Это был хороший старик, щедрый и безобидный. Возможно, он поступал не очень умно, доверяя женщинам, которых едва знал, тайны своих сокровищ, но по крайней мере ей, Серете, он довериться мог, а она уж глаз не спускала с Алисы на случай, если та вдруг соблазнится украсть какую-нибудь вещицу в надежде позже продать.

Коробочка, которую он держал, была не такая интересная, как другие сокровища в его владении: драгоценности, картины, крошечные слоновые статуэтки. Потускневшее серебро, никакой резьбы или украшений. Но Уинстон рассказал ей, какая это древняя вещица и как она ценна для тех, кто понимает, что она представляет собой. Старик осторожно открыл коробочку. Внутри Серета увидела свернутую бумажку, вернее нечто, напоминавшее бумагу.

— Нет, не бумага, — подсказал ей Уинстон. — Пергамент.

Взяв чистый носовой платок, он вытащил кусочек пергамента и развернул перед ней. Серета увидела какие-то слова, знаки, буквы, рисунки зданий и прямо посередине край, напоминавший край крыла.

— Что это? — удивилась Серета.

— Это карта, — ответил он, — или часть ее.

— А где другая часть?

Уинстон пожал плечами.

— Кто знает? Потеряна, возможно. Это только одна из многих частей. За долгие годы остальные разошлись по всему миру. Я когда-то надеялся, что смогу отыскать их, но теперь уже сомневаюсь, по силам ли мне это. В последнее время стал подумывать, не продать ли. Я уже навел кое-какие справки. Там посмотрим.

Он положил пергамент на место, затем закрыл коробочку и поставил на маленькую полку около туалетного столика.

— Почему бы не положить ее в сейф? — спросила Серета.

— Зачем? — удивился Уинстон. — Будь ты вором, ты бы взяла ее?

Серета посмотрела на полку. Коробка затерялась среди сувениров, каких-то украшений, которые, казалось, заполняли каждый угол дома Уинстона.

— Если бы я была вором, я не смогла бы даже найти ее.

Уинстон удовлетворенно кивнул, затем сбросил с себя халат.

— Пожалуй, еще разочек.

«Виагра», — подумала Серета. Эта проклятая синяя пилюля порой становилась настоящим бедствием.

Джи-Мэк не стал долго раздумывать, когда ему предложили деньги за любую информацию, которая могла бы подсказать, где найти проституток. Никто не оставлял ему никакого выбора, так как толстый четко дал понять, что, если Джи-Мэк попытается обвести их вокруг пальца, ему не поздоровится и в результате кто-то другой приберет за ним его шлюх. Джи-Мэк нанял ищеек, но никто ничего не слышал ни о той, ни о другой женщине. Серета отличалась осторожностью и сообразительностью. Если Алиса осталась вместе с Серетой и во всем слушается подругу, а то и пытается сопротивляться своей пагубной страсти, они могут скрываться довольно долго.

И тут вернулась Алиса. Она позвонила дверь в их лежбища на Кони-Айленд и попросила пустить ее. Было уже поздно, и только Летиция оставалась дома, ее свалил какой-то вирус. Петиция был пуэрториканкой и новенькой, но ее тоже обо всем предупредили, и она знала, как поступить, если Серета или Алиса вдруг появятся. Она впустила Алису, уложила на одну из коек, затем позвонила Джи-Мэку на сотовый. Тот велел ей удержать Алису на месте, не позволять ей уйти.

Но, когда Летиция вернулась в спальню, Алиса уже ушла, прихватив с собой сумку Летиции с двумя сотнями долларов. Худенькой негритянки и след простыл, когда пуэрториканка выскочила на улицу. Джи-Мэк пришел в ярость, когда вернулся. Избив Летицию, изрыгая на нее все проклятия, которые только приходили ему на ум, он прыгнул в автомобиль и стал прочесывать улицы Бруклина, надеясь поймать Алису. Догадываясь, что наркоманка попытается воспользоваться деньгами Летиции, он объехал всех торговцев, кое-кого из них он знал по имени. Он добрался уже почти до Кингс Хайвэй, когда наконец увидел ее. Алиса сидела в наручниках на заднем сиденье полицейского автомобиля.

Джи-Мэк последовал за автомобилем к полицейскому участку. Он мог бы дать за нее залог, но, приди кому-нибудь в голову связать ее с происшествием у Уинстона, Джи-Мэк огребет уйму неприятностей, а он этого не хотел. Сутенер позвонил по номеру, который толстый тип дал ему, и передал тому, кто ответил, где находится Алиса.

Человек сказал, что они позаботятся обо всем. Днем позже появился Синий и заплатил Джи-Мэку. Не столько, сколько ему обещали, но (вкупе с подразумеваемой угрозой расправы, если он станет жаловаться) достаточно, чтобы удержать его от возражений, и больше чем достаточно для первого взноса за машину.

Они велели ему держать язык за зубами, и Джи-Мэк молчал. Он заверил их, что у Алисы нет родственников и никто не придет справиться о ней. Он сказал, что знает это наверняка, поклялся в том, что знает ее очень давно, что мать ее умерла от инфекции, а отец был негодяем, которого убили в драке из-за какой-то женщины пару лет спустя после рождения дочери, которую он никогда не стремился видеть. Джи-Мэк все это выдумал по ходу дела, случайно угадав правду об отце, но это не имело значения. Он заплатил полученными за Алису деньгами за «катлэс сьюприм» на хромированных двадцатитрехдюймовых дисках «Джорданс» и поставил машину в безопасный гараж. Джи-Мэк буквально ожил, пора было наращивать и укреплять конюшню, но он всего несколько раз садился за руль нового приобретения, предпочитая держать машину в тщательно скрываемом гараже и лишь иногда посещать ее, как любимую женщину.

Правда, полицейские могли еще раз прийти к нему из-за залога, но у них и без того дел по горло в этом большом, блудливом городе, и им некогда волноваться о какой-то уличной проститутке, да еще наркоманке, которая удрала, чтобы уйти из жизни.

И вдруг возникла эта негритянка со своими вопросами, и Джи-Мэку не понравилось выражение ее лица. Он вырос среди таких женщин. Если им не показать сразу же, с самого начала, где их место, они не отстанут. Как собаки. Джи-Мэк и ударил ее поэтому. Именно так он всегда поступал с женщинами, которые пытались идти ему наперекор.

Возможно, она уехала и забыла о нем.

Он надеялся на это. Если она начала задавать вопросы и убедила кого-нибудь еще задавать те же вопросы, люди, заплатившие ему, могут прознать про это. И вот тогда — Джи-Мэк не сомневался ни секунды, дабы подстраховать себя, они свяжут его, пристрелят и захоронят в багажнике его автомобиля.

* * *

Мы с Луисом оказались в странной ситуации. Я не работал на него, но работал с ним. На этот раз я не вызывал огонь на себя, и все происходящее представляло личный интерес для него, а не для меня. Чтобы немного успокоить свою совесть, Луис оплачивал мне все расходы.

Он поселил меня в «Парк-Мередиен», и, признаюсь, обычно мне доводилось останавливаться в намного худших местах. На маленьких экранах в лифтах показывали старые мультики, а телевизор в моей комнате по размерам оказался больше, чем кровати в некоторых из тех нью-йоркских гостиниц, в которых я бывал. Сам номер немного отдавал минимализмом, но я не стал жаловаться Луису. Мне не хотелось казаться придирчивым. В гостинице имелся большой гимнастический зал и хороший тайский ресторан в нескольких метрах от него. Можно было поплавать в бассейне на крыше отеля, и оттуда же открывался ошеломляющий вид на Центральный парк.

Я встретил Уолтера Кола в кофейне на Второй авеню. Курсанты полицейской академии шныряли мимо нашего окна, волоча за собой черные вещевые мешки, и напоминали скорее солдат, нежели полицейских. Я пытался припомнить, был ли похож на них когда-то, и обнаружил, что не могу. Выходило, будто некоторые периоды моего прошлого оставались наглухо закрытыми от меня, другие же продолжали выступать, как выпаренная соль на поверхности настоящего, подобно разлитым на полях ядовитым веществам по когда-то плодородной почве.

Город сильно изменился после того дня, когда подвергся атаке террористов, и курсанты, похожие на военнослужащих, теперь больше вязались с обликом его улиц. Жителям Нью-Йорка напомнили о том, что все они смертны, уязвимы для сил, угрожающих им извне, и, как следствие, все они и те улицы, которые они любили, подверглись безвозвратным изменениям. Мне это напомнило женщин, с которыми я общался по долгу службы. Их уже когда-то избивали мужья и могли в любой момент наброситься снова. Эти женщины, казалось, всегда ожидали удара, даже если надеялись, что этого больше никогда не повторится. Мой отец однажды ударил мою мать. Я был еще маленьким, семи или восьми лет, не больше. Она поставила жарить свиные отбивные на небольшом огне отцу на ужин. В этот момент раздался телефонный звонок, и она вышла из кухни ответить на звонок. Сын ее подруги выиграл стипендию в каком-то большом университете. Это была особенная причина для радости, поскольку муж этой подруги несколькими годами ранее внезапно умер и бедная женщина из сил выбивалась, одна воспитывая троих детей все эти годы. Мама задержалась у телефона. Масло на сковороде начало шипеть, дымиться и выплескиваться, и пламя поднялось вверх. Чайное полотенце стало тлеть, и внезапно из кухни повалил дым. Отец оказался там как раз вовремя, чтобы не дать вспыхнуть занавескам. Он схватил мокрую тряпку, стал тушить масло на сковороде и при этом слегка обжег руку. Мама кончила разговаривать как раз на этом месте драмы, и мы с ней пошли на кухню, где отец уже лил холодную воду себе на место ожога.

— О нет, — воскликнула мама. — Я ведь только...

И тут отец ударил ее. Он был испуган и сердит. Он и ударил-то ее не сильно. Он бил раскрытой ладонью и даже попытался остановиться, когда сообразил, что делает, но было уже слишком поздно. Он ударил ее по щеке, и она слегка покачнулась, затем осторожно поднесла руку к лицу, как бы желая убедиться, что ее ударили. Я смотрел на отца, а он белел на глазах. Я думал, что он вот-вот упадет, поскольку он пошатнулся.

— Бог мой, что я наделал!

Он попытался обнять ее, но она оттолкнула его. Она не могла смотреть на него.

За все оставшиеся годы, прожитые ими вместе, он никогда больше ни разу не поднял на нее руку. С тех пор он даже в гневе редко повышал голос. Но тогда человек, которого она знала, внезапно превратился в незнакомца. В тот момент мир, который казался ей таким знакомым, перевернулся. Все стало чужим и опасным, и она узнала о своей незащищенности.

Оглядываясь назад, не могу сказать, простила ли она его когда-нибудь по-настоящему. Я не верю, что простила, не думаю, что женщина может когда-либо по-настоящему простить мужчину, который поднял на нее руку, и уж, конечно, не того, кого она любила и которому доверяла. Любовь тоже страдает немного, но доверие страдает больше, и где-нибудь глубоко внутри себя она будет всегда ждать и остерегаться другого удара. «В следующий раз, — говорит она себе, — я уйду от него. Я никогда не позволю ему бить себя снова». Тем не менее большая их часть все же остается. В моей семье следующего раза не случилось бы никогда, но мать не могла знать этого, и во все последующие годы, как бы отец ни пытался загладить свою вину, ничто не могло убедить ее в обратном.

Вот и сейчас, глядя на прохожих, настоящих карликов на фоне необъятности зданий, окружающих нас, я думал: «Что они сделали с этим городом?»

— Ты еще здесь? — Уолтер постучал по столу пальцем.

— Я вспоминал.

— Ностальгия?

— Только по нашему заказу. К тому времени, когда его принесут, инфляция съест все мои деньги.

Где-то вдалеке я мог видеть нашу официантку, которая лениво пересчитывала мелочь, передвигая монеты по прилавку.

— Нам следовало заставить ее подсчитать цену, прежде чем она отошла, — заметил Уолтер. — Выше голову, вот и они.

Двое мужчин пробирались между столами к нам. На обоих обычные куртки, один с галстуком, другой — без. Тот, что повыше, тянул почти на два метра, тот, что поменьше, был примерно одного со мной роста. И все же их облик буквально кричал сам за себя: «Полицейские!»

Уолтер встал поприветствовать детективов, представил меня, и я тоже обменялся с ними рукопожатием. Высокого звали Мэкки, того, что пониже ростом, — Дании. Любой, кто понадеялся бы использовать их как доказательство засилья ирландцев в нью-йоркском департаменте полиции, вероятно, был бы смущен: Дании оказался чернокожим, а Мэкки походил на азиата, хотя оба в значительной степени свидетельствовали в пользу способностей кельтов обольщать и совращать представительниц женского пола любой расы.

— Как идут дела? — спросил Дании, присаживаясь рядом. Он явно оценивал меня. Мы не встречались раньше, но, как и все, кто проработал в системе по нескольку лет, он знал мою историю. Вероятно, наслушался и всяческих баек, не иначе. Будем считать, меня не слишком волновало, верил ли он всему или нет, пока это не препятствовало нашим планам.

Мэкки, похоже, больше интересовался официанткой, нежели моей персоной.

Я пожелал ему удачи. Мэкки окажется уже очень старым и разбитым к тому времени, как он куда-нибудь сдвинется в отношениях с этой женщиной, если она и ухажеров третирует как клиентов.

— Вот это ноги, — восхищенно заметил он. — А какова она с фасада?

— Уж и не припомню, — ответил Уолтер. — Давненько не видали ее лица.

Мэкки и Дании числились в штате поддивизиона нью-йоркского департамента полиции уже пять лет. Ежегодно город тратил двадцать три миллиона на контроль над проституцией. «Контроль» — оперативный термин. Проституция не собиралась исчезать, сколько бы денег ни выделял город на решение проблемы. Возникала необходимость приоритетов. Мэкки и Дании входили в состав группы по проблемам сексуальной эксплуатации детей, ведавшей всеми пятью районами Нью-Йорка и занимавшейся борьбой с детским порно и детской проституцией. Ежегодно триста двадцать пять тысяч детей подвергались сексуальной эксплуатации, из них более половины убежали из дома или их прогнали из дома родители или опекуны. Нью-Йорк служил для них магнитом. В городе постоянно работали более пяти тысяч малолеток, и ни о каком отсутствии спроса на них не шло и речи. Группа привлекала к работе молоденьких сотрудниц, некоторые из них, хоть это и невероятно, и правда сходили даже за тринадцати— или четырнадцатилетних девочек. Они выходили на отлов «цыплячьих ястребов», как педофилы джонсы предпочитали называть себя. Но по большей части эти типы, хоть их и ловили с поличным, избегали тюремного заключения, если до этого у них не было приводов. Но, худо-бедно, их регистрировали как сексуальных обидчиков, и всю оставшуюся жизнь их можно было контролировать.

Много тяжелее оказывалось отловить сутенеров, и тут методы становились более изощренными. Некоторые сутенеры объединялись в настоящие банды, и в этом крылась опасность как для детей, так и для полицейских. Имелись и такие, кто активно занимался переброской маленьких девочек через границы. Так, в январе 2000 года шестнадцатилетняя девочка из штата Вермонт по имени Кристэл Джонс была найдена задушенной в квартире на Зерега-авеню в Хантс Поинте. Она была одной из множества девочек из Вермонта, соблазненных поездкой в Нью-Йорк в хорошо организованном сексуальном кольце Барлингтон — Бронкс. Тем, кому приходилось сталкиваться с подобными смертями, неожиданно выделенные двадцать три миллиона долларов не показались даже достаточной суммой.

Мэкки и Дании приехали в Ист-Сайд, чтобы побеседовать с курсантами о работе, но, видимо, эти беседы прибавили немного оптимизма и уверенности в будущем их подразделения.

— Эти дети хотят одного — ловить террористов, — возмущался Дании. — Да этот город раз десять купят и продадут, пока они будут допрашивать мусульман относительно их диеты.

Наша официантка вернулась из своего далека, неся кофе и рогалики.

— Простите, мальчики. Отвлеклась.

Мэкки воспользовался удобным случаем и ринулся в атаку.

— Что случилось, великолепная, ты увидела свое отражение в зеркале?

Официантка, а звали ее Милен, одарила его взглядом, каким она могла бы посмотреть на комара, безрассудно севшего ей на руку во время очередного пика паники по поводу вируса лихорадки с берегов Нила.

— Нетушки, увидела тебя, и пришлось ждать, пока мое сердце перестанет так колотиться. Думала, вот-вот умру, такой ты красавчик. Меню на столе. Вернусь с кофе.

— И не рассчитывай, — заметил Уолтер, когда она исчезла.

— Думаю, пошла похихикать.

— Да, я уже запылал. И все равно эта леди выглядит на миллион долларов.

Мы с Уолтером обменялись взглядом. Если та официантка и напоминала миллион долларов, то все в старых купюрах.

— Вы добыли что-нибудь для нас? — Шутки кончились, и Уолтер вернул нас к делу.

— Джи-Мэк: настоящее имя Тайрон Бэйли, — Дании словно выплюнул это имя. — Парень рожден сутенером. Улавливаете мысль?

Я знал, что он подразумевал. Мужчины-сводники, как правило, много изворотливее, чем средний преступник. У них есть способности ладить с людьми и управлять ими, и это позволяет им держать проституток в руках. Они не склонны к крайним мерам, хотя почти поголовно видят свою обязанность и свое право хорошим ударом ставить на место женщин, когда обстоятельства этого требуют. Короче говоря, они трусы, но трусы одаренные. Они хитры, способны к интриге эмоциональной и психологической, а иногда по-настоящему верят, будто их преступление таковым не является из-за отсутствия явных жертв. Порой они искренне считают свое дело этаким элементом сферы обслуживания, где всего-навсего обеспечивают работой проституток и оказывают услуги тем мужчинам, которые предпочитают этот вид развлечения.

— Он и сам подвергся насилию. Отсидел всего шесть месяцев, но это было в Отисвилле, и отнюдь не счастливым опытом для него. Его имя всплыло во время расследования афер с наркотиками с год или два назад, но он оказался в самом конце цепочки, да и обыск у него ничего не дал. Похоже, этот опыт поощрил его подыскать альтернативный способ применения своих талантов. Он завел себе небольшую «конюшню» из женщин, а последние два месяца явно пытается расширить дело. Несколько недель назад умер сутенер по прозвищу Щедрый Билли — его называли так из-за того, что у него такса была слишком низкой, он буквально отдавал своих шлюх за гроши — и его девочек разделили среди акул Поинта. Джи-Мэку пришлось ждать своей очереди, и, после того как остальные отобрали товар, для него выбора не оставалось.

— Та, о которой вы справляетесь, Алиса Темпл, уличное имя Ла Шан, работала у Щедрого Билли, — Мэкки принял эстафету. — Когда-то она была красивой женщиной, но поношенная, слишком уж поношенная. Не похоже, чтобы она могла еще долго тянуть, даже в том районе. Джи-Мэк говорит всем, будто позволил ей уйти, ведь она для него ничего не стоила. Ведь никто не станет платить хорошие деньги за женщину, глядя на которую можно решить, что она умирает от вируса. Кажется, она дружила с другой проституткой, Серетой, чернокожей мексиканкой. Обе старались не разлучаться. По всему видно, Серета исчезла примерно в одно время с вашей девчонкой, но в отличие от подруги она так и не появлялась снова.

— ??? — Я подался вперед.

— Эту Алису взяли недалеко от Кингс Хайвэй примерно с неделю назад. За хранение запрещенного вещества. Похоже, у нее начинались проблемы. Ломка. Полицейские нашли ее с иглой в руке. Не успела даже ввести наркотик.

— Ее арестовали?

— Ночь выдалась тихая, залог ей установили прежде, чем солнце взошло. Она внесла залог где-то в пределах часа.

— Кто заплатил?

— Залоговый поручитель, Эдди Тагер. Дата суда назначена на девятнадцатое, выходит, у нее есть еще пара дней.

— А этот Эдди Тагер связан с Джи-Мэком?

Данни пожал плечами.

— Он мелкая сошка, так что это возможно, но большинство сутенеров, как правило, сами оплачивают залог за своих шлюх. Залог обыкновенно не слишком-то большой, зато они глубже сажают на крючок своих девочек. На Манхэттене, если кто-то попался первый раз, обычно всего-то и назначается обязательное прослушивание курса охраны здоровья и безопасного секса, возможно, общественно полезные работы, особенно если у судьи день выдался тяжелым, но в других районах в судах вообще нет специальных программ, рассчитанных на проституток, так что к ним применяется что-нибудь иное. Полицейские из отдела по расследованию убийств допрашивали Джи-Мэка и утверждают, что он отрицал все, кроме разве своего рождения.

— Убийства?

— Его допрашивали в связи с убийством антиквара по имени Уинстон Алиен. Этому Алиену нравилось общаться с шлюхами, и следствие считало, что, возможно, две из девочек Джи-Мэка могли оказаться с ним той ночью, когда все и произошло. Джи-Мэк клялся, будто он ни при чем, но день совпал с исчезновением Алисы и ее подруги с улиц. С тех пор ничего нового. Тупик.

— Кто-то говорил с Тагером?

— Оказалось, его не так-то просто найти, да и времени искать его в каждой щели ни у кого не было. Давайте говорить прямо: если бы вы с Уолтером не появились со своими вопросами, Алисе Темпл потребовалось бы много усилий, чтобы на нее вообще обратили внимание, даже в связи со смертью Уинстона Алиена. Женщины исчезают в Поинте. Такое случается.

Как будто что-то промелькнуло между Дании и Мэкки. Это не объяснить словами, но я почувствовал.

— В последнее время больше, чем обычно?

Это был бросок вслепую, но он попал в корзину.

— Возможно. Какие-то слухи, болтают всякое. Проблема в одном: те, кто пропадает, по большей части либо бездомные, либо некому их хватиться, у них нет никого. К тому же не все только женщины. Из того, что мы имеем, резкий скачок в Бронксе за прошедшие полгода. Может совсем не иметь смысла или наоборот, но, если мы не начнем поднимать тела, все так и останется всего лишь проблеском на экране радара.

— Это не очень нам помогло, но это следует знать.

— Ну, нам пора, — сказал Мэкки. — Да, мы подумали, что, возможно, если мы снабдили вас этой информацией, вы тоже поможете нам, взяв на себя часть веса, а то и выясните кое-что по ходу дела про того же Джи-Мэка.

— Например?

— У него появилась молоденькая девочка, зовут ее Эллен. Работает вроде, хотя далеко он ее не отпускает. Мы пытались поговорить с нею, но не нашли никаких зацепок, что он ее втянул и принуждает к такой работе. Джи-Мэк хорошо натаскивает своих женщин. Если узнаете что-нибудь о ней, может, скажете нам?

— Да, мы слышали, как Джи-Мэк называл Алису мерзавкой, мерзкой наркоманкой. Мы решили, вам и это следует знать, на всякий случай, если вы планировали говорить с ним.

— Я запомню. Где его территория?

— Его девочки обслуживают внизу Лафайета. Ему доставляет удовольствие следить за ними, и он обычно паркуется на соседней улице. Слышал, что у него появилась новая машина «катлэс сьюприм», да еще на дисках с большой задницей, семьдесят первая или семьдесят вторая, как будто он какой-то там миллионер-рэпер.

— И как давно?

— Недавно.

— Выходит, дела его идут хорошо, коли он такое себе позволяет.

— Полагаю, да. Налоговых деклараций нам никто не показывал, не могу утверждать наверняка, но, похоже, с недавних пор он при деньгах.

Да, надо бы выяснить, с какой стати он так разбогател.

Мэкки задержал на мне взгляд. Я кивнул, давая ему понять, что понял то, что он сообщал: «Кто-то заплатил сутенеру за молчание».

— Жилище есть?

— Да, в Бруклине, в конце Кони-Айленд-авеню. Какие-то из его женщин живут с ним. Кажется, у него еще есть стойло. Он курсирует между ними.

— Оружие?

— Эти парни не настолько глупы, чтобы носить при себе. Более успешные держат один или два пистолета и могут использовать в случае неприятностей, но Джи-Мэк все же еще не в той лиге.

Возвратилась официантка. Настроение у нее совсем испортилось. Дании и Мэкки заказали тунца на хлебной водке и ассорти из индейки. Дании попросил «солнечную сторону» вместе с тунцом. Приходилось только восхищаться его настойчивостью.

— Салат или картофель фри, — сказала официантка. — Солнечный свет дополнительно, и им придется наслаждаться снаружи.

— Как насчет фри и улыбки? — спросил Дании.

— Как насчет моей улыбки после того, как с вами что-нибудь случится?

Она ушла. Мир вздохнул с облегчением.

— Приятель, тебе пожелали смерти, — возмутился Мэкки.

— Я мог бы умереть на ее руках, — сказал Дании.

— Ты умираешь на своей жалкой заднице прямо сейчас, а ее и близко нет. — Он вздохнул и высыпал так много сахара в кофе, что его ложка застряла в вертикальном положении.

— Итак, вы думаете, Джи-Мэк знает, где эта женщина? — спросил Мэкки.

— Мы спросим его об этом. — Я пожал плечами.

— И вы думаете, он вам это скажет?

Я думал о Луисе: что он сделает с Джи-Мэком за то, что тот ударил Марту.

— Не сразу, но скажет.


Содержание:
 0  Черный Ангел : Джон Коннолли  1  Часть первая : Джон Коннолли
 2  Глава 2 : Джон Коннолли  3  Глава 1 : Джон Коннолли
 4  Глава 2 : Джон Коннолли  5  Часть вторая : Джон Коннолли
 6  Глава 4 : Джон Коннолли  7  вы читаете: Глава 5 : Джон Коннолли
 8  Глава 6 : Джон Коннолли  9  Глава 7 : Джон Коннолли
 10  Глава 3 : Джон Коннолли  11  Глава 4 : Джон Коннолли
 12  Глава 5 : Джон Коннолли  13  Глава 6 : Джон Коннолли
 14  Глава 7 : Джон Коннолли  15  Часть третья : Джон Коннолли
 16  Глава 9 : Джон Коннолли  17  Глава 10 : Джон Коннолли
 18  Глава 11 : Джон Коннолли  19  Глава 12 : Джон Коннолли
 20  Глава 13 : Джон Коннолли  21  Глава 14 : Джон Коннолли
 22  Глава 15 : Джон Коннолли  23  Глава 16 : Джон Коннолли
 24  Глава 8 : Джон Коннолли  25  Глава 9 : Джон Коннолли
 26  Глава 10 : Джон Коннолли  27  Глава 11 : Джон Коннолли
 28  Глава 12 : Джон Коннолли  29  Глава 13 : Джон Коннолли
 30  Глава 14 : Джон Коннолли  31  Глава 15 : Джон Коннолли
 32  Глава 16 : Джон Коннолли  33  Часть четвертая : Джон Коннолли
 34  Глава 18 : Джон Коннолли  35  Глава 19 : Джон Коннолли
 36  Глава 20 : Джон Коннолли  37  Глава 21 : Джон Коннолли
 38  Глава 22 : Джон Коннолли  39  Глава 23 : Джон Коннолли
 40  Глава 24 : Джон Коннолли  41  Глава 17 : Джон Коннолли
 42  Глава 18 : Джон Коннолли  43  Глава 19 : Джон Коннолли
 44  Глава 20 : Джон Коннолли  45  Глава 21 : Джон Коннолли
 46  Глава 22 : Джон Коннолли  47  Глава 23 : Джон Коннолли
 48  Глава 24 : Джон Коннолли  49  Эпилог : Джон Коннолли



 




sitemap  
+79199453202 даю кредиты под 5% годовых, спросить Сергея или Романа.

Грузоперевозки
ремонт автомобилей
Лечение