Детективы и Триллеры : Триллер : Белая дорога : Джон Коннолли

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57

вы читаете книгу




Как бы ни был прекрасен наш мир, в нем всегда довольно боли и страданий, а значит, частному детективу Чарльзу Паркеру придется на время забыть о тихих семейных вечерах в обществе Рейчел и вновь погрузиться в море страданий и горя. Обладая особым даром чувствовать связь времен и событий, он, словно элементы мозаики, сложит в единую картину, казалось бы, разрозненные факты: стремление некой организации добиться освобождения Фолкнера, убийство белой девушки, в котором обвиняют чернокожего парня, странные смерти респектабельных граждан Чарлстона, штат Южная Каролина... Паркеру предстоит понять суть происходящего, но ни ему, ни его близким не удастся остаться сторонними наблюдателями, ведь эта паутина сплеталась для них. И либо им удастся разорвать ее, либо их уделом станет Белая дорога — дорога смерти.

Кто тот, что вечно следует за мной? Меж нами он невидим, нам неведом, Но ты вглядишься в Белую дорогу - И вот он, в черном весь, до самых пят. Он иль она? О, как тревожит душу Тень за моим плечом... Т.С. Эллиот «Бесплодная земля»

Пролог

Они собираются.

Едут на своих грузовиках и лимузинах, над которыми вьются струйки синеватого дыма, хорошо видимые в чистом небе. Едут с женами и детьми, с родными и любимыми, болтают о сельском хозяйстве и будущих поездках, о церковных колоколах и воскресных школах, о свадебных платьях и именах еще не родившихся детях, о том, кто сказал то и кто сказал это, о делах малых и великих. Жизнь их городка не отличается от жизни тысяч таких же захолустных городков.

Они берут с собой еду и напитки, и запахи жареной курицы, свежеиспеченных пирогов заставляют их рты наполниться слюной. От них пахнет пивом, а под ногтями скопилась грязь, но на них надеты глаженые рубашки и модные платья; некоторые причесаны, некоторые нет. Они едут с радостью в сердце и местью на уме, и возбуждение свернулось змеей в их пупках.

Они едут посмотреть на горящего человека.

* * *

Двое остановились у заправки Цеберта Якена, «самой дружелюбной маленькой заправки на Юге», недалеко от берегов реки Огичи по дороге в Каину. В 1968 Цеберт сам нарисовал эту вывеску, взяв самые яркие краски — красную и желтую. Каждый год в первый день апреля он забирался на плоскую крышу и обновлял вывеску, так что солнце не успевало заставить потускнеть слова гостеприимства. Вывеска отбрасывала тень на чистую площадку, на клумбы с цветами и на ведра с водой, стоящие здесь, чтобы водители могли очистить ветровые стекла от разбившихся о них жуков. За бензоколонкой простирались невозделанные поля, и мерцающий воздух, согретый сентябрьским солнцем, создавал иллюзию, что травы колышутся в безветрии. Разноцветные бабочки, кружащиеся в беспорядке опадающих листьев, были похожи на паруса кораблей, застигнутых стихией врасплох.

Сидя на табуретке у окна, Цеберт высматривал проезжающие машины, и, если видел номера других штатов, мысленно готовился произнести слова теплого южного гостеприимства или продать немного кофе и соленых орешков, а может, и карты туристических маршрутов, сверкающие на солнце яркими обложками, словно предупреждая о собственной бесполезности.

Цеберт одевался просто: синий комбинезон с именем, вышитым на левой стороне груди, и кепка с рекламой кормов для животных, которая придавала ему задумчивый вид. У него были светлые волосы и длинные усы. Последние экстравагантно завивались над верхней губой, а их концы почти соприкасались под подбородком. За глаза говорили, что из-за них Цеберт выглядит так, будто ему на нос только что приземлилась птица. Его семья жила в этих местах на протяжении многих поколений, и Цеберт тоже не собирался никуда уезжать. Он размещал объявления о распродажах домашней выпечки и пикниках у себя на заправке и давал деньги на всякое благое дело. И, если иногда, чтобы продать побольше бензина и шоколадок, он прибегал к образу дедушки Уолтона, так в этом нет ничего дурного.

Над прилавком, за которым Цеберт сидел семь дней в неделю, разделяя обязанности с женой и сыном, висела доска объявлений с надписью: «Смотрите, кто заехал!». К ней были прикреплены сотни визитных карточек. Еще больше их было на стенах и оконных рамах, а также на двери в маленький офис Цеберта. Тысячи всяких Эйбов Нормальных и Бобов Средних, продающих картриджи для копировальных аппаратов или средства для ухода за волосами, вручали свои визитки старине Цеберту, чтобы оставить память о своем визите на «самую дружелюбную заправку на Юге». Он никому не отказывал, так что карточки скапливались у него с поразительной скоростью. По правде говоря, некоторые из них затерялись за холодильниками или еще бог знает где, но, тем не менее, если бы большая часть Эйбов и Бобов вернулась сюда снова в будущем, каждый с маленькими Эйбом и Бобом за спиной, они бы наверняка нашли свои карточки под сотнями других как своего рода реликты прошлой жизни и напоминание о том, кем они были.

Но те двое, что заплатили за полный бак и залили воду в дымящийся мотор своего разваливающегося «тауруса» около пяти пополудни, были не похожи на людей, оставляющих визитки. Цеберт понял это сразу, почувствовав, как захватило дух, когда они посмотрели на него. В их манере держать себя наравне с плохо скрываемой угрозой была какая-то потенциальная смертоносность, присущая заряженному пистолету или опасной бритве. Цеберт едва различимо кивнул им, когда эти двое вошли, и, понятное дело, не стал спрашивать у них никаких визиток. Эти люди не хотели, чтобы их помнили, и, будь вы столь же сообразительны, как многоопытный Якен, и вы приложили бы все усилия, чтобы забыть о них, как только они заплатят за бензин (наличными, конечно же) и пыль из-под колес их колымаги развеется.

Потому что потом, если вы захотите что-то вспомнить, предположим, когда придут полицейские и станут задавать вопросы, да еще дадите их описание, они могут об этом узнать и тоже вспомнить о вас. И, когда в следующий раз кто-нибудь из старых знакомых заедет к старине Цеберту, в руках у него будет пара гвоздик, а старина Цеберт уже не сможет с ним потрепаться о том о сем. Как говорится, в его доме будет играть музыка, но он ее не услышит.

Цеберт взял с них деньги и смотрел, как невысокий белый парень, только что заливший воду в радиатор, прогуливается вдоль полок с дешевыми компакт-дисками и книгами в мягких обложках. Второй, высоченный чернокожий тип в черной рубашке и фирменых джинсах, озабоченно оглядывал потолок и полки за кассой. Убедившись в отсутствии видеокамер, он достал бумажник и одетой в перчатку рукой достал из него две десятки, чтобы расплатиться за бензин и две банки содовой, а потом спокойно подождал, пока Цеберт выдаст ему сдачу. Их машина одиноко стояла у колонки. И номера и машина были перепачканы в грязи, так что Цеберт не мог различить ничего, кроме марки, цвета и виднеющейся на боку Мисс Либерти.

— Может, вам нужна карта? — спросил он с надеждой. — Или туристический справочник?

— Нет, спасибо, — ответил чернокожий.

Цеберт застыл на месте. Почему-то руки его стали трястись. Он понял, что заводит именно тот бессмысленный разговор, какого старался избежать. Он как бы со стороны смотрел, как старый дурак с длинными усами прокладывает себе дорогу в могилу своим языком.

— Вы к нам надолго?

— Нет.

— Значит, больше мы не увидимся...

— Может быть, нет.

Чернокожий сказал это таким тоном, что Цеберт оторвал взгляд от кассового аппарата и посмотрел на него; его ладони вспотели. Большим пальцем он подбросил четвертак и снова поймал его, прежде чем опустить в кассу. Высокий просто стоял по другую сторону стола, но в горле у Цеберта образовался ком, и он не мог понять почему. Казалось, перед ним не один человек в черной рубашке и с южным акцентом, а где-то за спиной есть еще незримый посетитель, перекрывший ему кислород.

— А может, мы как-нибудь заедем, — продолжал чернокожий. — Вы все еще будете здесь?

— Надеюсь, — пробормотал Цеберт.

— Как думаете, вы нас узнаете?

Вопрос был задан мягко, с тенью улыбки, но ничто не могло исказить его смысл.

Цеберт сглотнул.

— Мистер, — выдавил он, — я вас уже забыл.

Услышав это, высокий чернокожий парень кивнул и удалился вместе со своим компаньоном. Цеберт начал дышать только тогда, когда их машина скрылась из вида и тень от вывески вновь легла на пустую стоянку.

И, когда через пару дней приехали полицейские и стали задавать вопросы, Цеберт только качал головой и говорил, что ничего о них не слышал. Много людей проезжают здесь к 301-му шоссе или же по направлению к столице штата непрерывно, как в аттракционах Диснейленда. И, кроме того, все эти черные ребята на одно лицо, сами знаете. Он угостил полицейских кофе с печеньем и пожелал им счастливого пути. После чего, уже второй раз за неделю, вздохнул спокойно.

Цеберт окинул взглядом визитки, покрывающие почти всю поверхность стен, нагнулся и сдул пыль с одной из стопок. На карточке было имя — Эдвард Боутнер. Как свидетельствовала надпись на карточке, он продавал запчасти в Хаттисбурге, на Миссисипи. Если он когда-нибудь снова заедет сюда, сможет взглянуть на свою карточку. Так что она останется здесь, потому что старина Эдвард хотел, чтоб его помнили.

Но Цеберт не запоминал тех, кто этого не желал.

Конечно, он был дружелюбным человеком и законопослушным гражданином, но идиотом — никогда.

* * *

Черный дуб стоит на склоне на северной окраине зеленеющего луга; на фоне залитого лунным светом неба его ветви похожи на кости. Это очень старое дерево; кора его толстая и посеревшая, глубокие борозды испещряют ее по всей длине ствола. Все оно походит на окаменелый реликт давно ушедших времен. В некоторых местах внутренний слой коры стал виден; от них исходит горьковатый запах. Блестящие зеленые листья особенно густо растут именно там: уродливые, длинные и узкие, с частыми щетинками по краям.

Но это не настоящий запах черного дуба, что стоит на краю Адас-Филд. В теплую ночь, когда мир затихает и лунный свет бледно озаряет выжженную под кроной дерева землю, черный дуб издает другой запах, чуждый этому виду деревьев. Это запах бензина и горящей заживо плоти, человеческих испражнений и опаляющихся волос, плавящейся резины и хлопка. Это запах мучительной смерти, страха и отчаяния, последних минут жизни, прожитых в окружении смеющихся и глумящихся зевак.

Стоит подойти поближе, и можно увидеть, что нижние ветви потемнели и обуглились. Присмотритесь, и вы заметите на стволе раздвоенную отметину искусственного происхождения, которая теперь еле заметна, но раньше, очевидно, выделялась. Человека, который оставил эту отметину, последнюю в своей жизни, звали Уилл Эмбри; у него были жена и ребенок, работа в бакалейной лавке, где он получал один доллар в час. Его жену звали Лила Эмбри, урожденная Ричардсон. Тело ее мужа, принявшего страшную муку, когда его обутые в ботинки ноги с такой силой забились о ствол, что он сорвал с него кору и оставил на нем глубокую рану, так и не было ей возвращено. Его останки были сожжены, а обугленные кости толпа разобрала на сувениры, после чего жене послали фотографию умирающего мужа, где он с перекошенным от боли лицом взирал на поднимающееся по его ногам пламя. Впоследствии Джек Мортон из Нэшвилла напечатал пятьсот таких, чтобы использовать как открытки. Остатки плоти сожженного были сброшены в болото, на корм тамошним обитателям. Рана, нанесенная дереву Уиллом Эмбри, так и не заросла. Неграмотный человек, он оставил свою метку на единственном памятнике, и она выглядит так же неистребимо, как если бы ее вырезали на камне.

На этом старом дереве попадаются места, где уже никогда не вырастут листья. Бабочки не садятся на него, птицы не вьют гнезда в его ветвях. Желуди, падая на землю, не прорастают, а просто разлагаются. И даже вороны воротят нос от этого гнилья.

Ствол оплетен лозой. Ее листья широки, а из каждого уплотнения растет пучок цветов. Их запах отдает гниением, и при свете дня цветы покрыты мухами. Это Smilax herbacea — могильный цветок. Другого такого не найти на протяжении сотен миль. Как и черный дуб, оно единственное в своем роде. Два организма сосуществуют здесь, на Адас-Филд: сапрофит и паразит — один питает себя за счет дерева, другой — за счет дав но умершего человека.

Песня, которую поет в ветвях ветер, переполнена жалостью, болью и смертью. Она взывает к невозделанным полям и однокомнатным хибарам, сквозь акры кукурузы и белые облака хлопка. Она взывает к живым и мертвым, и старые привидения неторопливо откликаются на ее мотив.

А сейчас виднеются огни на дороге. Сейчас 17 июля 1964 года, и они собираются.

Они едут посмотреть на горящего человека.

* * *

Верджил Госсард вышел на парковку позади таверны Малыша Тома и звучно рыгнул. Тучи сгущались у него над головой, освещенные желтым диском луны. К северо-западу был виден хвост созвездия Дракона, ниже — Малая Медведица, выше — Геракл, но Верджил не принадлежал к тем людям, которые смотрят в ночное небо, — его взгляд был устремлен вниз, туда, где можно было волей случая найти десятицентовую монету. Так что мир звезд оставался для него неведомым. Из кустов раздавался стрекот полевых сверчков, звучавший в ночи сиротливо, не потревоженный ни шумом проезжающих машин, ни голосами людей из близлежащих домов, потому что большинство давно разъехались, поселившись в более приличных условиях. Цикад уже не было слышно, скоро леса погрузятся в зимнюю тишину. Верджил ожидал ее с нетерпением: он не любил насекомых. Сегодня нечто похожее на зеленоватую корпию проползло по его руке, пока он лежал в постели, и он почувствовал укол, когда невидимый охотник, ползающий по простыням, укусил его. Через секунду тот был уже мертв, но укушенное место все еще чесалось. Помнится, тогда Верджил хорошо запомнил время, когда пришли эти люди — зеленые цифры на электронных часах показывали 21:15, — и рассказал об этом полиции.

На стоянке стояли всего четыре машины, по количеству постояльцев. Остальные все еще сидели в баре — смотрели повтор трансляции хоккейного матча, но Верджил Госсард никогда особенно не интересовался хоккеем. Его зрение было далеко не идеальным, и он не мог уследить за шайбой. Да и вообще, Верджилу было сложно долго наблюдать за чем-либо, — так уж оно повелось. Верджил не отличался умом, хотя, возможно, тот факт, что он это осознавал, делал его умнее, чем ему самому казалось. Было много парней, которые считали себя Альфредами Эйнштейнами и Бобами Гейтсами, но только не Верджил. Он знал, что глуп, так что держал рот на замке, а глаза открытыми, — так и жил.

Он почувствовал позывы в мочевом пузыре и вздохнул. Конечно, прежде чем выйти, нужно было заглянуть в туалет Малыша Тома, но там воняло хуже, чем от самого его хозяина, а уж от старика Томми несло так, будто он уже начал умирать, причем мучительной смертью. Черт возьми, сейчас все начинают умирать еще при жизни, но это не мешает нормальным парням принимать ванну хотя бы с такой регулярностью, чтобы на них не садились мухи. Но Малыша Тома Раджа это не касалось: когда он собирался помыться, вода начинала течь по трубам в обратную сторону.

Верджил ухватился за пах и переступил с ноги на ногу. Ему не хотелось возвращаться назад, но, если Малыш Том поймает его писающим у себя на стоянке, Верджил отправится домой с ботинком Тома в заднице, а у него без того хватает проблем, и такая «клизма» ему ни к чему. Он мог бы отлить у дороги, но чем больше он думал об этом, тем больше ему хотелось сделать все прямо сейчас. Он чувствовал, что сейчас польется из ушей, и если придется терпеть еще хоть чуть-чуть...

Но, черт возьми, Верджил не собирался терпеть! Он расстегнул ширинку, покопался в штанах и облегчился прямо на стену заведения Малыша Тома, успев вывести свое имя, насколько позволяли узкие рамки его образования. Когда давление начало спадать, он глубоко вздохнул и закатил глаза в экстазе.

Что-то холодное коснулось его за левым ухом, и Верджил, вздрогнув, распахнул глаза. Он не шевелился. Все его внимание сфокусировалось на ощущении металла на коже, журчании на дереве и камне и на присутствии высокой фигуры за спиной. Фигура изрекла:

— Предупреждаю, чмо: если хоть одна капля твоей хреновой мочи упадет на мои туфли, тебе придется приделывать новый череп, прежде чем положить в ящик.

Верджил судорожно сглотнул:

— Я этот процесс не контролирую...

— А я и не прошу тебя остановиться. Я тебя вообще ни о чем не прошу. Я предупреждаю: не пролей ни капли своей грязной мочи мне на туфли.

Верджил всхлипнул и попытался отвести струю вправо. Он выпил всего три пива, но было похоже, что сейчас из него изливается целая Миссисипи. Пожалуйста, хватит, думал Верджил. Он осторожно взглянул направо и увидел черный пистолет в черной руке. Черный рукав куртки заканчивался черным плечом, черным лацканом, черной рубашкой и частью черного лица.

Пистолет сильнее надавил ему на череп, понуждая смотреть вперед, но Верджил все равно почувствовал приступ негодования. Грязный ниггер с пистолетом на парковке у таверны Малыша Тома! В жизни было немного аспектов, по которым Верджил Госсард имел вполне осмысленное мнение, и одним из них были ниггеры с пистолетами. Проблема заключалась в том, что в стране было не так много пистолетов, но слишком уж много их находились в руках неправильных людей, и совершенно определенно этими неправильными людьми были ниггеры. Верджил полагал, что белым пистолеты были нужны, только чтобы защитить себя от всех этих ниггеров с пистолетами, в то время как нигтерам — чтобы палить в таких же ниггеров и, если приспичит, в белых. Так что единственным выходом было бы отобрать у ниггеров пистолеты, и тогда станет меньше белых парней с пистолетами, потому что им нечего будет бояться, плюс ниггеры будут меньше друг в друга стрелять, так что уровень преступности понизится. Все просто: ниггеры — это не те люди, которым можно давать в руки оружие. Вот сейчас, как понимал Верджил, один из этих ниггеров наставил один из попавших не в те руки пистолетов на него, и Верджилу это никак не нравилось. Это как раз подтверждало ту же мысль: ниггерам оружие ни к чему...

Пистолет вопросительно надавил Верджилу на череп, и голос спросил:

— Ты хоть в курсе, что говоришь вслух?

— Черт! — ляпнул Верджил в сердцах и на этот раз себя услышал.

* * *

Первая машина поворачивает в поле и едет в гору, старый дуб отбрасывает в свете ее фар тень, которая разрастается на земле, подобно луже темной крови. Из машины выходит мужчина и открывает дверь для женщины. Им обоим за сорок, у них грубые лица, и они носят дешевую одежду, которую так часто чинили, что фабричная кожа затерялась среди бесконечных заплаток и швов. Мужчина достает из багажника соломенную корзину, ее содержимое аккуратно накрыто красной клетчатой салфеткой. Он передает корзину женщине, достает ветхую простынь и расстилает ее на земле. Женщина усаживается на нее, подобрав под себя ноги, и снимает салфетку. В корзине лежат четыре куска жареной курицы, четыре сливочных рулета, миска салата и две бутылки домашнего лимонада, а еще две тарелки и две вилки. Она протирает тарелки салфеткой и кладет их на простыню. Мужчина устраивается возле нее и снимает шляпу. Вечер выдался теплый, и комары уже вышли на охоту. Он прихлопывает одного и внимательно разглядывает на ладони то, что от него осталось.

— Вот сука! — досадливо восклицает он.

— Следи за собой, Эсу, — откликается женщина, поджимая губы, попутно раскладывая еду по тарелкам и убеждаясь в том, что мужу достанется лучший кусок, ведь он хороший, работящий мужик, хоть политесу и не обучен.

— Да ладно тебе, — говорит Эсу, принимая от нее тарелку с курицей и салатом, а она лишь растерянно качает головой, сожалея о манерах человека, за которого когда-то вышла замуж.

Позади них уже паркуются новые машины. В них и пары, и старики, и мальчишки лет пятнадцати-шестнадцати. Некоторые приезжают на грузовиках, другие на больших «бьюиках», «доджах», «фордах-мэйнлайнах» и даже старых добрых «кайзерах» — каждая из машин старше семи-восьми лет. Они делятся едой и пьют пиво, приветствуют друг друга рукопожатиями и хлопками по спине. Вскоре на Адас-Филд собираются больше сорока легковых машин и грузовиков, и все они освещают своими фарами старый дуб. Сейчас здесь уже около сотни людей, и они все прибывают.

Редко появляется возможность так вот собраться. Славные годы «негритянского барбекю» давно ушли, и старые законы не могут устоять перед влиянием извне. В этих краях еще можно найти людей, хранящих память о линчевании Сэма Хоса в Ньюмене в 1899, когда были организованы специальные туристические поезда, чтобы почти две тысячи человек со всей страны смогли лицезреть, как народ Джорджии расправляется с ниггерами-насильниками и ниггерами-убийцами. И совершенно не важно, что Сэм Хос никого не насиловал, а убил только плантатора Крэнфорда, и то в порядке самообороны. Его смерть должна была послужить назиданием для остальных. Они кастрировали его, отрезали пальцы и уши и содрали кожу с лица, прежде чем прибегнуть к маслу и факелу. Толпа дралась за его кости, растаскивая их на сувениры. Сэм Хос стал одной из пяти тысяч жертв публичных линчеваний. Некоторые из них, как говорили, были насильниками, некоторые — убийцами. А потом были те, кто просто много болтал или бессмысленно угрожал, когда должен был держать рот на замке. Подобные разговоры сулили большие проблемы. Они сопровождались ненужными спорами, а нет лучше способа заставить человека замолчать, чем канистра и спичка.

Да, славные были деньки.

Сейчас около половины десятого. Они слышат шум трех подъезжающих грузовиков, и оживленный ропот пробегает по толпе. Все головы разом поворачиваются, когда свет прорезает поле. В каждом грузовике, по крайней мере, шесть человек. В кузове центрального автомобиля — это красный «форд» — сидит высокий чернокожий человек со связанными руками. Его мускулы выступают, словно дыни в мешке, на лице кровь, а один глаз заплыл.

Он здесь.

Человек для «барбекю» здесь.

* * *

Верджил был уверен, что ему не жить. Длинный язык только что завел его в беду, скорее всего, последнюю в его жизни. Но милосердный Господь улыбнулся своему недостойному рабу, пусть не так широко, чтобы этот ниг... простите, бандит убрался. Вместо этого Верджил явственно ощутил дыхание чернокожего, когда тот заговорил, и даже запах его лосьона после бритья. Лосьон был дорогим.

— Еще раз произнесешь это — и ты покойник, так что, если хочешь последний раз с удовольствием помочиться, не теряй времени. Похоже, это будет последний раз.

— Простите, — выдавил Верджил.

Он старался вытравить оскорбительное слово из головы, но оно возвращалось назад еще настойчивее. Верджил взмок.

— Простите, — снова пробормотал он.

— Ну, ладно, ты все что ли?

Верджил кивнул.

— Тогда кончай с этим. А то филин подумает, что это червяк, и прихватит невзначай.

У Верджила возникло ощущение, будто его только что оскорбили, но он не стал углубляться в рефлексию — быстро запихал свое мужское достоинство в штаны и вытер руки о брюки.

— Оружие есть?

— Не-а.

— Спорю, что хотел бы иметь его сейчас под рукой.

— Ага, — признался Верджил в порыве неожиданной и, скорее всего, неуместной честности. Он почувствовал, как его обшарили руки, но пистолет остался на своем месте, плотно прижатый к его черепу.

«Значит, он не один, — мелькнуло в голове у Верджила. — Черт, да у него за спиной может быть полГарлема!»

Он почувствовал, как на запястьях щелкнули наручники.

— Повернись направо.

Верджил повиновался. Перед ним расстилалось зеленое пространство до самой реки.

— Ответишь на мои вопросы, и я отпущу тебя вот в эти поля. Ясно?

Верджил тупо кивнул.

— Томас Радж, Уиллард Хоаг, Клайд Бенсон — они в баре?

Верджил относился к тому типу людей, кто инстинктивно лжет, о чем бы его ни спросили, даже если от этого нет никакой выгоды. Лучше соврать и прикрыть задницу в самом начале, чем сказать правду и сразу же нагрести себе на горбушку проблем. Оставаясь верен себе, он покачал головой.

— Уверен?

Верджил открыл было рот и приготовился подтвердить лживый жест. Вместо этого его зубы клацнули одновременно с ударом головой о стену, когда дуло пистолета уперлось ему в затылок.

— Видишь ли, — прошептал голос, — мы все равно туда войдем. Если мы туда входим и их нет, тебе не о чем беспокоиться, по крайней мере, до тех пор, пока мы снова не начнем про них спрашивать. Но если мы входим, а они там сидят прохлаждаются, то у покойников больше шансов завтра утром воскреснуть, чем у тебя выжить. Понял?

Верджил понял.

— Они там, — твердо заявил он.

— Сколько еще народу там?

— Никого, только они.

Темнокожий человек (как Верджил наконец заставил себя думать о нем) отвел пистолет от его головы и погладил по плечу.

— Спасибо... — произнес он прочувствованно. — Извини, не разобрал, как тебя кличут.

— Верджил.

— Ну, спасибо, Верджил, — и он снова приложил Госсарда по голове рукояткой пистолета. — Ты классный парень.

* * *

Под черным дубом поставили старый «линкольн». Рядом с ним остановился красный грузовик, и трое мужчин в капюшонах спустились из кузова, толкая чернокожего перед собой. Он упал ничком, лицом в грязь. Сильные руки рывком поставили его на ноги, и он уставился в дыры, проделанные в наволочках сигаретами. Он чувствовал запах дешевого спиртного.

Дешевого спиртного и бензина.

Его звали Эррол Рич, хотя ни камня, ни креста не появится на месте его упокоения. С того самого момента, как его вытащили из материнского дома под причитания матери и сестренки, он перестал существовать. А сейчас все следы его физического присутствия на этой земле будут стерты, останутся только воспоминания в памяти любивших его. И воспоминания о том, как он умирал у тех, кто собрался здесь этой ночью.

И почему он оказался здесь? Ему предстоит сгореть, потому что он отказался пресмыкаться, отказался преклонить колени, за неуважение к «лучшим» мира сего.

Ему предстоит умереть за разбитое стекло.

Он вел свой старый грузовичок, старый грузовик с потрескавшимся стеклом и облезшей краской, когда раздалось:

— Эй, ниггер!

И затем стекло разлетелось перед ним, осколки порезали лицо, руки, и что-то ударило его в переносицу. Он затормозил, чувствуя на себе запах разлившейся жидкости. На коленях лежал треснувший кувшин, из него вытекали остатки содержимого, проливаясь на его брюки, на сиденье.

Моча. Они втроем наполнили его и швырнули ему в лобовое стекло. Он отер лицо, рукава стали влажными от крови. Он посмотрел на троицу, стоящую у дороги, в нескольких шагах от бара.

— Кто бросил? — спросил он. Никто не ответил, но в глубине души они испугались. Эррол Рич был сильным, крепким парнем. Они думали, что он утрется и поедет себе дальше, а не станет останавливаться и выяснять отношения.

— Это ты швырнул, Малыш Том? — Эррол остановился напротив Тома Раджа, владельца бара, но тот отвел взгляд. — Потому что, если ты это сделал, то лучше скажи сейчас, не то я спалю твой дерьмовый сарай до земли.

И снова не последовало ответа. Тогда Эррол Рич, который никогда не терял выдержки, подписал себе смертный приговор: он вытащил из кузова доску и пошел на компанию мужчин. Они отпрянули, думая, что он нападет на них, но вместо этого он бросил ее, трехфутовую доску, в окно бара Малыша Тома, сел за руль грузовика и уехал.

А сейчас Эрролу Ричу предстояло умереть за кусок дешевого стекла, и весь город собрался поглазеть на это «аутодафе». Он взглянул на них, этих богобоязненных людей, на этих сыновей и дочерей земли Божьей, и почувствовал на себе жар их ненависти, как предощущение надвигающегося жара пламени.

"Я чинил разные вещи, — подумал он. — Я брал испорченную вещь и делал ее нормальной".

Мысли приходили в голову ниоткуда. Он пытался не обращать на них внимания, но они не давали покоя.

«У меня был дар. Я мог взять двигатель, радиоприемник, телевизор и починить их. Я не читал инструкцию, никогда не обучался специально тому, как это делать. У меня просто был дар, и скоро он исчезнет. Вместе со мной».

Он взглянул на толпу, на выжидательные лица. Вот подросток лет четырнадцати, его глаза горят от возбуждения. Эррол узнал его и мужчину рядом с ним. Мужчина приносил ему в починку радиоприемник и очень переживал, успеет ли Эррол починить его до начала скачек, — очень уж хотел послушать репортаж. Эррол справился, и мужчина поблагодарил его, заплатив доллар сверх договоренного за то, что Эррол так постарался для него.

Мужчина заметил, что Эррол смотрит на него, и отвел взгляд. Ему никто не поможет, для него не будет снисхождения от этих людей. Ему предстоит умереть за разбитое стекло, а они найдут кого-нибудь еще, кто будет чинить их двигатели и радиоприемники, хотя и не так хорошо и не так дешево.

Ему связали ноги, заставили впрыгнуть в «линкольн». Они потащили его на крышу, эти люди в масках, и они повязали веревку вокруг его шеи, когда он упал на колени. Он увидел татуировку на руке самого крупного из них: ангелы держали знамя, и на нем было слово «Кэтлин». Руки натянули веревку. По голове потек бензин, и он поежился.

Потом он поднял голову и произнес свои последние слова на этой земле.

— Не сжигайте меня, — попросил он. Он примирился со своей смертью, с неизбежностью своей кончины этой ночью, но не хотел гореть.

«Пожалуйста, Господи, не дай им сжечь меня!»

Мужик с татуировкой плеснул остатки бензина в глаза Эрролу, ослепив его. Потом спрыгнул на землю.

Эррол Рич начал молиться.

* * *

Невысокий белый вошел в бар первым. Устоявшийся кислый запах пролитого пива висел в воздухе. На полу пыль и окурки громоздились кучками вокруг стойки, куда их заметали, но не убирали. На столе выделялись почерневшие круги в тех местах, куда тысячу раз ставили кружки. Оранжевая краска на стенах горела, как воспаленная кожа. Картин не было, самые обшарпанные места прикрывали рекламные постеры с логотипами фирм — производителей пива.

Бар был совсем небольшой, где-то тридцать на пятнадцать футов. Стойка, по форме напоминающая лезвие конька, располагалась слева, изогнутым концом ближе к двери. С противоположной ее стороны находились небольшой офис и помещение склада. Туалеты размещались позади, рядом с черным ходом. Напротив четырех кабинок с правой стороны стояла пара круглых столов.

За стойкой сидели два белых мужчины и еще один на месте бармена. Всем им на вид было около шестидесяти. Те, что сидели за стойкой, были одеты с небрежностью сезонных работников: дешевые джинсы, на головах — поношенные бейсболки, из-под помятых хлопчатобумажных рубашек выглядывали такие же мятые футболки. У одного из них на поясе висел длинный нож, у другого под рубашкой угадывались очертания пистолета.

Глядя на бармена можно было предположить, что когда-то он был крепким парнем. В его плечах, грудной клетке, руках чувствовалась сила, задавленная слоем жира, а бугры на груди обвисли, как у старухи. Под мышками его белой рубашки с короткими рукавами желтели застаревшие пятна пота, а брюки висели на бедрах, что, возможно, было бы стильно для шестнадцатилетнего парня, но не для мужика на полвека старше. У него были светло-пшеничные волосы, все еще густые; лицо покрывала щетина недельной давности.

Троица смотрела хоккей по старому телевизору, но их головы одновременно повернулись, когда вошел новый посетитель. Он был небрит, одет в помятые брюки, кричащую гавайскую рубашку и грязные кроссовки. По его внешнему виду нельзя было сказать, что парень выбирался хоть раз за пределы Кристофер-стрит[1], хотя никто из присутствующих в баре и понятия не имел, где находится эта улица. Но они были знакомы с таким типом посетителей, о да, хорошо знакомы. Они это чувствовали. И не важно, какая там у него щетина и как он одет, — у этого парня на лбу было написано: «гомик».

— Пиво есть? — спросил он, переступая порог бара. Бармен не сразу шевельнулся, потом достал из холодильника бутылку бада и поставил на стойку.

Невысокий посетитель взял бутылку и уставился на нее так, словно видел впервые.

— Ничего другого нет?

— Есть такое же легкое.

— Ну-у, такой «богатый» выбор...

Бармен никак не отреагировал на колкость, назвав лишь цену:

— Два пятьдесят.

Это было такое заведение, где редко встретишь ценники.

Посетитель отсчитал из толстой пачки три купюры, добавил пятьдесят центов, чтобы получился доллар на чаевые. Вся троица не сводила глаз с его тонких, почти женских рук, когда он прятал деньги в карман. Затем они снова уставились на экран. Невысокий мужчина сел в кабинке позади пары посетителей. Он закинул ноги повыше, устроился в углу и тоже повернулся к телевизору. Все четверо оставались в таком положении минут пять, пока двери снова не открылись и в баре не появился еще один посетитель; в зубах он держал незажженную сигару. Он двигался так тихо, что на него обратили внимание, только когда он оказался в футах четырех от стойки. В этот момент один из мужчин бросил взгляд налево и присвистнул:

— Томми, да у тебя в баре черномазый пацан.

Малыш Том и другой посетитель на секунду оторвались от хоккейного матча и посмотрели на темнокожего мужчину, который уселся на табурет у дальнего конца стойки.

— Виски, пожалуйста, — произнес он низким спокойным голосом.

Малыш Том не пошевелился: сначала этот гомик, теперь ниггер, ну и вечерок. Он перевел взгляд на дорогую рубашку чернокожего, его тщательно отглаженные джинсы, двубортный щегольский пиджак.

— Ты не из нашего города, пацан?

— Можно сказать и так.

Он даже не моргнул в ответ на второе за последние тридцать секунд оскорбление.

— В паре миль отсюда есть заведение для ниггеров, — продолжал Малыш Том, — там выпьешь.

— Мне здесь нравится.

— Ну, а ты мне здесь не нравишься. Шевели задницей, пацан, пока я не вышел из себя.

— То есть мне здесь не нальют?

— Нет. А сейчас мотай отсюда, или мне самому заставить тебя убраться?

Слева от него двое мужчин зашевелились, готовясь к потасовке. Однако объект их внимания невозмутимо достал из кармана бутылку виски и отвинтил крышку. Малыш Том полез правой рукой под прилавок. Оттуда он достал «лузвиль».

— Ты не можешь здесь пить, пацан, — предупредил он.

— Жаль, — произнес чернокожий. — И не называй меня пацаном. Мое имя Луис.

Затем он опрокинул бутылку и стал смотреть, как ее содержимое растекается по бару. Тонкая струйка повернула вдоль стойки — бортик не дал жидкости пролиться на пол — и протекла между тремя мужчинами. Они с удивлением взглянули на Луиса, прикурившего латунной зажигалкой «зиппо».

Луис встал и выпустил струю сигарного дыма.

— Ну, держитесь, белые засранцы, — произнес он и бросил горящую зажигалку в виски.

* * *

Мужик с татуировкой резко стукнул по крыше «линкольна». Мотор взревел, и машина дернулась пару раз, прежде чем сорваться с места в облаке грязи, сухих листьев и выхлопных газов. Казалось, на мгновение тело Эррола Рича замерло в воздухе, потом распрямилось. Его длинные ноги бессильно забились в воздухе. С губ сорвался хриплый звук, глаза выпучились, а веревка впивалась в его шею все сильнее и сильнее. Его лицо налилось кровью, задергалось в конвульсиях, красные капли потекли по груди, подбородку. Прошла целая минута, а Эррол продолжал сопротивляться.

Под ним мужик с татуировкой берет ветку, обернутую тряпкой в бензине, поджигает спичкой и делает шаг вперед. Он держит факел так, чтобы Эррол видел его, затем подносит к ногам жертвы.

Эррол отвечает страшным ревом, и, хотя его горло стянуто, он вопит — высокий тонкий звук полон нестерпимой муки. За ним следует второй вопль, затем пламя охватывает его рот, и голосовые связки пылают. Он бьется, извивается, воздух наполняет запах жареного мяса, и, наконец, судороги прекращаются.

Сожженный человек мертв.

* * *

Бар запылал, пламя перекинулось на бороды, волосы, брови. Мужчина с пистолетом под рубашкой отпрянул, левой рукой он прикрывал глаза, правой потянулся к оружию.

— А-а, — раздался голос. Девятнадцатый «глок» появился в сантиметре от его лица, твердо удерживаемый рукой незнакомца в яркой гавайской рубахе. Рука мужчины замерла: оружие уже обнаружено. Невысокий тип — они никогда не узнают, что его зовут Эйнджел, — разоружил незадачливого завсегдатая баров, и теперь у него в руках оказались два пистолета. Около двери Луис, выхватив «СИГ», нацелился на человека с ножом. А за стойкой бара Малыш Том тем временем заливал пламя. Лицо его налилось краской, он запыхался.

— Какого хрена ты это устроил?!

Он уставился на чернокожего и на «СИГ», который сейчас изменил положение и сместился к центру его груди. В лице Тома что-то изменилось, огонек проснувшегося страха быстро уступил место природной агрессивности.

— А что, какие-то проблемы, что-то не так? — поинтересовался Луис.

— У меня проблемы.

Это произнес мужчина с ножом на поясе, почувствовавший себя увереннее ускользнув из-под прицела. У него странные, словно размытые черты лица: слабый подбородок переходит в худую шею, в глубоких глазницах схоронились голубые глазки, а скулы выглядят так, словно когда-то были сломаны, а потом выровнены. Эти тусклые глаза безучастно смотрят на ниггера, а руки остаются поднятыми — подальше от ножа, но все же довольно близко. Было бы неплохо лишить его этого ножа. Человек, который носит нож таким образом, весьма ловко с ним обращается. Один из двух пистолетов в руках Эйнджела описал дугу в воздухе и уставился на мужчину.

— Расстегни пояс, — приказал Луис.

Немного помедлив, мужчина повиновался.

— Теперь вытащи его.

Он схватил нож и потащил. Ремень расстегнулся, ножны освободились, и нож выпал на пол.

— Вот так лучше.

— У меня все равно проблема.

— Жаль это слышать, — ответил Луис. — Ты Уиллард Хоаг?

Бесцветные глаза ничего не отразили. Не мигая, они смотрели на вопрошавшего.

— Я тебя знаю?

— Нет, меня ты не знаешь.

Что-то мелькнуло в глазах Уилларда:

— Вы ниггеры для меня все на одно лицо.

— Я в тебе не ошибся. Человек за твоей спиной — Клайд Бенсон. А ты, — «СИГ» сместился в сторону бармена, — ты Малыш Том Радж.

Лицо Тома стало багровым не только от жара горящей жидкости. В нем самом бушевало пламя. Оно билось в его трясущихся губах, в сжимающихся и разжимающихся пальцах. От этого татуировка на руках хозяина забегаловки двигалась, будто кто-то размахивал знаменем со словом «Кэтлин».

И вся эта ярость была направлена против чернокожего человека, который угрожал ему в его собственном баре.

— Ты мне не скажешь, что здесь происходит? — не выдержал он.

Луис улыбнулся:

— Искупление греха, — вот что здесь происходит.

* * *

Десять минут одиннадцатого женщина встает. Они зовут ее бабушка Люси, хотя ей нет еще и пятидесяти и она все еще красива, с молодыми глазами и кожей, почти не отмеченной морщинами. В ногах у нее сидит мальчик лет семи-восьми, рослый не по годам. По радио передают «Блюз плачущей ивы».

На женщине лишь ночная сорочка и шаль, ноги босы. Но она встает, выходит из дому и спускается по ступенькам осторожными, размеренными шагами. Рядом с ней идет мальчонка, ее внук.

— Бабушка, что случилось?

Но она не отвечает. Это потом она расскажет своему маленькому Луису о множестве миров, о местах, где грань, разделяющая живых и умерших, так тонка, что они могут видеть, прикасаться, чувствовать друг друга. Она расскажет ему о дневных и ночных странниках, о тех заветах, которые ушедшие из жизни оставляют наследникам и которые не дают тем покоя.

А еще она расскажет о Дороге, по которой мы все идем, это наша общая дорога — для живых и умерших.

Но пока она только плотнее запахивает шаль на груди и продолжает идти к краю леса, где останавливается и ждет в безлунной ночи. Среди деревьев виднеется свет, будто с небес спустился метеорит, он все ближе и ближе к земле, вспыхивая и угасая, разгораясь и затухая. Жара не чувствуется, но в сердцевине света что-то полыхает.

И, когда мальчуган заглядывает в ее глаза, он видит в них горящего человека.

* * *

— Ты вспомнил Эррола Рича? — спросил Луис.

Ответа не последовало, но по лицу Клайда Бенсона прошла судорога.

— Я еще раз спрашиваю: Эррола Рича вспомнил?

— Да мы понятия не имеем, о чем ты говоришь, парень, — произнес Хоаг. — Ты не туда попал.

Мелькнул пистолет, глухо пролаял, и из отверстия с левой стороны груди Уилларда Хоага брызнула струйка крови. Он отпрянул назад, свалил табуретку и грузно повалился на спину. Его левая рука еще пыталась что-то нащупать на полу рядом с собой, но он почти сразу затих.

Клайд Бенсон заплакал, а потом все завертелось.

Малыш Том нырнул под стойку бара, стараясь нащупать под раковиной обрез. Клайд бросил табуретом в Эйнджела, метнулся к двери. Ему удалось добраться до мужского туалета, и в этот момент в его рубашке появились две дырочки. Спотыкаясь, он вывалился в заднюю дверь и исчез в темноте. Эйнджел, стрелявший в него, бросился за Бенсоном.

Сверчки вдруг умолкли, и в наступившей тишине появилось странное предчувствие спокойствия, как будто окружающий мир приготовился к неминуемому, к тому, что должно произойти в баре. Безоружный и истекающий кровью Бенсон почти добрался до края парковки, когда стрелок настиг его. Земля ушла у него из-под ног от неожиданного удара, и Клайд рухнул в грязь. Кровь обильно орошала землю вокруг него. Он пополз к высокой траве, словно надеясь найти в ней защиту. Удар ботинком в грудь перевернул Бенсона на спину, волна ослепляющей боли накрыла его, Клайд непроизвольно зажмурился. Когда он снова открыл глаза, над ним стоял мужчина. Его пистолет был нацелен в голову Бенсона.

— Не делай этого, — взмолился он, — пожалуйста.

Выражение лица человека в гавайской рубашке не изменилось.

— Пожалуйста, — канючил Бенсон, всхлипывая. — Я раскаялся в своих грехах. Я пришел к Христу.

Палец на крючке напрягся, и стрелок произнес:

— В таком случае тебе не о чем беспокоиться.

* * *

В темноте ее зрачков пылал человек, пламя плясало на нем, покрывая с головы до ног, оно пожирало его лицо, глаза, рот. Не было ни кожи, ни волос, ни одежды. Было только пламя в виде человека, и была боль в виде пламени.

— Бедный ты, бедный мой, — прошептала женщина.

Из глубины колодцев ее глаз выступили слезы и потекли по щекам. Пламя взметнулось и стало затихать. Рот горящего человека открывается, из безгубой ямы вырываются слова, которые расслышала только эта женщина. Пламя замирает, из белого становится желтым, от него остается только силуэт, черное на черном, а потом не остается ничего — только деревья и слезы, да ощущение руки женщины на руке мальчика:

— Пойдем, Луис, — говорит она и ведет внука назад, домой.

Горящий человек мертв.

* * *

Малыш Том поднялся с обрезом и обнаружил пустую комнату и мертвого мужчину на полу. Он проглотил слюну, переместился налево, до конца прилавка. Он сделал шага три, когда на уровне его бедра дерево разлетелось на щепки и в его тело вонзились пули, прошив правое бедро и левую голень. Малыш Том рухнул и завопил, когда простреленные ноги ударились о пол, но все же ему удалось выпустить оба заряда. Они разнесли в щепки деревянную стойку и обрушили град битого стекла. Малыш Том чувствовал запах крови, пороха, пролившегося виски. В ушах у него звенело, из всего грохота остался звук растекающейся жидкости и рухнувшего дерева.

А еще звук шагов.

Он посмотрел налево и увидел возвышающегося над ним Луиса. Ствол «СИГа» был направлен ему в грудь. Хозяин бара сглотнул остатки слюны. Кровь фонтаном била из бедренной артерии. Он пытался остановить струю рукой, но кровь растекалась меж пальцами.

— Ты кто? — прохрипел Малыш Том. Снаружи донесся звук двух выстрелов: в уличной грязи умер Клайд Бенсон.

— В последний раз спрашиваю: человека по имени Эррол Рич помнишь?

Малыш Том затряс головой и заскулил:

— Черт побери, да не знаю я его.

— А следовало бы знать: ты его сжег.

Луис приставил дуло пистолета к носу хозяина бара. Малыш Том поднял правую руку, закрывая лицо.

— Я помню! Помню! Я был там, но я не сделал ему ничего плохого.

— Лжешь! Не лги мне, скажи правду. Говорят, признание облегчает душу.

Луис опустил «СИГ» и выстрелил. Верхняя часть ступни Тома исчезла, став кровавым месивом. Он просто захрюкал от боли и ужаса, когда пистолет нацелился на его левую ступню, и слова посыпались из его нутра, как поток рвотных масс:

— Не надо, пожалуйста. Господи, как же больно! Ты прав, это мы сделали. Я раскаиваюсь в том, что мы сотворили. Мы тогда были молодые, ничего не понимали. Это было ужасно, сейчас я понимаю.

Его глаза умоляли саму Немезиду в лице высокого мускулистого чернокожего, который тридцать пять лет ждал этого часа. Все лицо Малыша Тома покрылось потом.

— Ты думаешь, был хоть день, когда бы я не думал об этом, о том, что мы сделали? Ты думаешь, был такой день, когда эта вина не давила бы меня?

— Нет, не думаю, — просто сказал Луис.

— Я найду способ расплатиться за то, что сделал, пожалуйста, — рука поднялась в умоляющем жесте.

— Я знаю способ, как ты можешь рассчитаться.

И после этого Малыш Том Радж перестал жить.

В машине они разобрали оружие, протерли каждую деталь чистой ветошью. Проезжая мимо полей и ручьев, они молча выбрасывали детали пистолетов. Заговорили, лишь отъехав на довольно значительное расстояние от бара.

— Как ты себя чувствуешь? — поинтересовался Луис.

— Никак, — ответил Эйнджел, — только спина болит.

— Как насчет Бенсона?

— С ним мы ошиблись, но я все же прикончил его.

— Они это заслужили.

— Не пойми меня неправильно, — Эйнджел выглядел совершенно спокойным. — У меня нет проблем с тем, что мы сейчас сделали. Но, прикончив его, я не чувствую себя лучше, если ты меня об этом спрашиваешь. Я не его хотел убить. Когда я нажимал на курок, я видел перед собой не Клайда Бенсона, а преподобного. Я видел Фолкнера.

На какое-то время повисла тишина. Они ехали по темным полям, вдали мелькали в тумане очертания домов.

Эйнджел прервал молчание:

— Берду надо было покончить с ним, когда представился случай.

— Возможно.

— Не может быть никаких «возможно». Его надо было просто поджарить.

— Берди не такой, как мы. Он слишком много думает, слишком много чувствует.

Эйнджел глубоко вздохнул.

— Чувствовать и думать — разные вещи. Старый ублюдок никуда не исчезнет. Пока он жив, он остается угрозой для всех нас.

Луис молча кивнул в знак согласия.

— И он изуродовал меня, а я поклялся, что больше никто меня пальцем не тронет. Никто!

Спустя какое-то время его компаньон мягко произнес:

— Нам придется выжидать.

— Чего?

— Подходящей возможности, подходящего времени.

— А если оно не наступит?

— Наступит.

— Вот не надо мне только лапшу на уши вешать, — произнес Эйнджел, прежде чем повторить вопрос:

— А что если не наступит?

Луис протянул руку и мягко коснулся его лица:

— Тогда мы сами создадим такую ситуацию.

Вскоре они пересекли границу штата и направились в Южную Каролину, и их никто не остановил. Где-то далеко остались Верджил Госсард в полубессознательном состоянии и тела Малыша Тома Раджа, Клайда Бенсона и Уилларда Хоага. Эта троица издевалась над Эрролом Ричем, выдернула его из собственного дома, это они повесили его на дереве.

И на Адас-Филд, где горел живой факел, листья дуба стали коричневыми, живица с шипением сочилась из ствола, ветви, как кости горящей руки, распростерлись на бархате ночного неба, усеянном звездами.


Содержание:
 0  вы читаете: Белая дорога : Джон Коннолли  1  Книга 1 : Джон Коннолли
 2  Глава 2 : Джон Коннолли  3  Глава 3 : Джон Коннолли
 4  Глава 4 : Джон Коннолли  5  Глава 1 : Джон Коннолли
 6  Глава 2 : Джон Коннолли  7  Глава 3 : Джон Коннолли
 8  Глава 4 : Джон Коннолли  9  Книга 2 : Джон Коннолли
 10  Глава 6 : Джон Коннолли  11  Глава 7 : Джон Коннолли
 12  Глава 8 : Джон Коннолли  13  Глава 9 : Джон Коннолли
 14  Глава 5 : Джон Коннолли  15  Глава 6 : Джон Коннолли
 16  Глава 7 : Джон Коннолли  17  Глава 8 : Джон Коннолли
 18  Глава 9 : Джон Коннолли  19  Книга 3 : Джон Коннолли
 20  Глава 11 : Джон Коннолли  21  Глава 12 : Джон Коннолли
 22  Глава 13 : Джон Коннолли  23  Глава 14 : Джон Коннолли
 24  Глава 15 : Джон Коннолли  25  Глава 16 : Джон Коннолли
 26  Глава 10 : Джон Коннолли  27  Глава 11 : Джон Коннолли
 28  Глава 12 : Джон Коннолли  29  Глава 13 : Джон Коннолли
 30  Глава 14 : Джон Коннолли  31  Глава 15 : Джон Коннолли
 32  Глава 16 : Джон Коннолли  33  Книга 4 : Джон Коннолли
 34  Глава 18 : Джон Коннолли  35  Глава 19 : Джон Коннолли
 36  Глава 20 : Джон Коннолли  37  Глава 21 : Джон Коннолли
 38  Глава 22 : Джон Коннолли  39  Глава 23 : Джон Коннолли
 40  Глава 24 : Джон Коннолли  41  Глава 25 : Джон Коннолли
 42  Глава 26 : Джон Коннолли  43  Глава 17[4] : Джон Коннолли
 44  Глава 18 : Джон Коннолли  45  Глава 19 : Джон Коннолли
 46  Глава 20 : Джон Коннолли  47  Глава 21 : Джон Коннолли
 48  Глава 22 : Джон Коннолли  49  Глава 23 : Джон Коннолли
 50  Глава 24 : Джон Коннолли  51  Глава 25 : Джон Коннолли
 52  Глава 26 : Джон Коннолли  53  Книга 5 : Джон Коннолли
 54  Глава 27 : Джон Коннолли  55  Эпилог : Джон Коннолли
 56  Автор выражает благодарность : Джон Коннолли  57  Использовалась литература : Белая дорога



 




sitemap  

Грузоперевозки
ремонт автомобилей
Лечение
WhatsApp +79193649006 грузоперевозки по Екатеринбургу спросить Вячеслава, работа для водителей и грузчиков.