Детективы и Триллеры : Триллер : Глава 5 : Патриция Корнуэлл

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17

вы читаете книгу




Глава 5

Мне было необходимо развеяться, и универмаг на Шестой улице, огромный, весь из стали и стекла, залитый солнцем, для этой цели вполне подходил. Он располагался в самом центре города, по соседству с огромным количеством банков. Не часто я обедала вне дома, и уж тем более сегодня не было времени на подобные излишества, но три трупа за одно утро – две внезапные смерти и одно самоубийство – выбили меня из колеи. Поэтому я все же решила выбраться в приятное место перекусить, несмотря даже на деловую встречу, что должна была состояться через каких-то сорок минут.

Марино меня достал. Его ухмылки, взгляды, бурчание под нос и якобы безадресные реплики слишком живо напоминали обстановку в медицинском университете, в котором я имела удовольствие учиться.

У нас на курсе, кроме меня, было только три девушки. И поначалу я, наивная, не понимала, что происходит. Постепенно до меня дошло: внезапное желание одногруппников передвинуться на стульях именно в тот момент, когда профессор называл мою фамилию, отнюдь не являлось совпадением; тот факт, что разработки и распечатки, курсировавшие по кампусу, никогда не попадали ко мне, также не был простой случайностью. Если я пропускала лекцию (всегда по более чем уважительной причине), одолжить у кого-нибудь тетрадь было невозможно. Ответы сокурсников на мои просьбы не отличались разнообразием: "Ты не поймешь мой почерк" да "Я уже отдал тетрадь... Только не помню кому". Я чувствовала себя мухой, попавшей в паутину "мужской солидарности" – и это "попадание" оказалось единственно возможным для меня видом взаимоотношений с сильным полом.

Изоляция – самое жестокое наказание. Я никогда не могла понять, почему меня считают "человеком второго сорта" только из-за того, что я родилась женщиной. Одна из моих сокурсниц в конце концов вынуждена была бросить университет, другая пережила нервный срыв. Я решила не сдаваться и из кожи вон лезла, чтобы учиться лучше всех, – ведь только так я могла одержать победу над этими шовинистами.

Мне казалось, что студенческие страдания позади, но тут появился Марино... А из-за маньяка я чувствовала себя особенно уязвимой – ведь я, женщина, постоянно подвергалась опасности, в то время как Марино и иже с ним могли спать спокойно. Причем сержант, кажется, уже все решил насчет Мэтта Петерсена. Да и насчет меня.

Прогулка оказалась приятной – солнце светило так ярко и так радостно играло на стеклах проносившихся автомобилей, будто подмигивало, что я несколько успокоилась. Двойные двери оставили открытыми, и свежий воздух свободно проникал в помещение универмага. В кафе, как я и предполагала, яблоку было негде упасть. Стоя в очереди за салатом, я рассматривала людей. В основном сюда приходили парами, и поэтому одинокие женщины (непременно в дорогих деловых костюмах) сразу бросались в глаза – они с серьезными, озабоченными лицами потягивали диетическую колу или без аппетита ели бутерброды с бездрожжевым хлебом.

Как знать – быть может, маньяк выбирает жертв именно в таких людных местах. Может, он тут работает на раздаче салатов, и четырех убитых женщин связывало только одно – кассовые чеки из кафе.

Только одна нестыковка – убитые женщины жили и работали в разных районах города. Значит, они делали покупки, обедали в ресторанах и оплачивали банковские счета где поближе. Ричмонд – большой город, и во всех четырех районах имеются собственные супермаркеты, рестораны и все остальное. Ясно, что человек, живущий на севере Ричмонда, не потащится за покупками на юг, и наоборот. Лично я выезжаю за пределы своего западного района исключительно на работу.

Женщина, которая приняла мой заказ на греческий салат, на мгновение задержала на мне взгляд, будто узнала. Наверняка видела меня в субботней газете, а может, по телевизору – местный канал имеет дурную привычку несколько раз в неделю прокручивать криминальную хронику. В любом случае мне стало не по себе.

Я всегда хотела затеряться в толпе, раствориться. Но по ряду причин этот номер у меня не проходил. Ведь в Штатах женщин-судмедэкспертов раз-два и обчелся, и репортеры не упускают ни единого случая снять меня для новостей. Вдобавок они не скупятся на эпитеты. Как только меня не называли в газетах – я и "заметная", и "блондинка", и "привлекательная". Мои предки с севера Италии – там сохранилась народность, родственная савоярам, швейцарцам и австрийцам, – люди со светлыми волосами и голубыми глазами.

Семья Скарпетта всегда боролась за чистоту крови – мои предки вступали в браки исключительно с жителями Северной Италии. Моя мама не может пережить, что у нее нет сыновей, потому что дочери, по ее глубокому и скорбному убеждению (многократно озвученному), являются генетическими тупиками. Дороти испортила благородную кровь Скарпетта, произведя на свет Люси (отец моей племянницы был мексиканец), а мне, в моем-то возрасте и с моим семейным положением (точнее, отсутствием такового), кажется, даже этот постыдный поступок совершить уже не грозит.

Практически ни один выходной, который я провожу с мамой, не обходится без ее слез: мама оплакивает несуществующих многочисленных внуков. "Подумать только, на нас прервется род Скарпетта! Стыд-то какой! А ведь у нас кровь, можно сказать, голубая! В нашем роду были архитекторы, художники, мы в родстве с самим Данте! Кей, Кей, как ты можешь быть такой безответственной перед своей семьей! О, почему Пресвятая Дева не дала мне сына!" – и так далее в том же духе.

Мама утверждает, что первые упоминания о Скарпетта появились в Вероне, городе Ромео и Джульетты, Данте, Пизано, Тициана, Беллини и Паоло Калиари, причем она уверена, что мы в родстве с этими выдающимися историческими личностями. Я пытаюсь ее урезонить, напоминая, что Беллини, Пизано и Тициан, хоть и оказали огромное влияние на веронскую школу живописи, родились в Венеции; Данте же родился во Флоренции, откуда был изгнан после того, как к власти пришли "черные" гвельфы, скитался по всей Италии и всего-навсего заехал в Верону по пути в Равенну. Я уж не говорю о Ромео и Джульетте. Наши прямые предки пахали землю и работали на железной дороге – два поколения назад они иммигрировали в США не от хорошей жизни.

Я поправила на плече ремешок белой сумочки и вышла из универмага. Как славно, как тепло было на улице! Приближалось время обеденного перерыва, и народ из офисов так и валил в рестораны и кафе. Я ждала, когда загорится зеленый свет, и вдруг что-то заставило меня обернуться. Из китайского ресторана выходили двое мужчин. Знакомый профиль, светлые, редкого оттенка, волосы – конечно, один из них был не кто иной, как Билл Больц, прокурор штата. Он небрежным жестом надевал солнечные очки, не прерывая беседы с Норманом Таннером, ответственным за общественную безопасность в Ричмонде. Больц на несколько секунд задержал на мне взгляд, но не ответил на мой приветственный жест. Может, не узнал? Больше я не стала махать. Через минуту Больц и Таннер растворились в толпе.

Зеленый все не загорался. Наконец у светофора проснулась совесть, и я смогла перейти на другую сторону улицы. Я поравнялась с магазином компьютеров и вспомнила о Люси. В магазине нашлось кое-что для нее интересное – не какая-нибудь "стрелялка", а учебное пособие по истории, с репродукциями, биографиями художников и музыкантов и с тестами. Вчера мы с Люси взяли напрокат катамаран и вдоволь наплавались по небольшому озеру в парке. Люси, подрулив к фонтану, устроила мне настоящий душ, я не осталась в долгу – в общем, мы обе основательно промокли. Потом мы купили булочек и стали кормить гусей, потом до посинения языков ели виноградное мороженое. В четверг утром Люси должна лететь обратно в Майами, и я не увижу девочку до самого Рождества – если, конечно, вообще увижу ее в этом году.

В пятнадцать минут второго я вошла в приемную главного офиса отдела судмедэкспертизы. Бентон Уэсли опередил меня – он уже читал "Уолл-стрит джорнэл", усевшись на кушетку.

– Надеюсь, у тебя в сумочке найдется бутылочка чего-нибудь эдакого, – оживился Уэсли при моем появлении. Он сложил газету и потянулся к своему портфелю.

– А как же. Специально для тебя припасла винный уксус.

– Не обращай внимания. Порой мне бывает так паршиво, что я воображаю, будто в кондиционере у нас вместо воды – чистейший джин.

– Такое воображение достойно лучшего применения.

– Видишь ли, это единственная из моих фантазий, которую я осмеливаюсь озвучить в присутствии дамы.

Уэсли служил в ФБР – отвечал за работу с подозреваемыми. Его кабинет располагался в другом здании, но там Уэсли практически не появлялся. Свободное от разъездов время он посвящал преподавательской деятельности – читал в Национальной академии в Квонтико курс по расследованию убийств и делал все, что мог, чтобы программа немедленного задержания особо опасных преступников не канула в Лету, едва вступив в силу. Одним из нововведений этой программы явилось создание региональных команд, которые должны были стать промежуточным звеном между главным прокурором и опытными детективами. Уэсли позвонили из полицейского управления Ричмонда после того, как была найдена вторая женщина с удавкой на шее. Марино же совмещал обязанности сержанта полиции и представителя региональной команды, то есть был партнером Уэсли.

– Я пришел пораньше, – оправдывался Бентон уже в коридоре, – потому что прямо от зубного. Но ты можешь есть в моем присутствии, меня это не смутит.

– Думаешь, мне кусок в горло полезет?

Уэсли ухмыльнулся.

– Извини. Я забыл, что ты не доктор Кэгни. Он, видишь ли, всегда держит на столе в анатомичке пакет сырных крекеров и прямо там устраивает перекус. Вот ему кусок в горло лезет в любой обстановке.

Мы вошли в крохотную комнатку, где имелись холодильник, автомат по продаже кока-колы и кофе-машина.

– Просто удивительно, как Кэгни до сих пор не подцепил гепатит или СПИД, – заметила я.

– СПИД был бы в самый раз, – засмеялся Уэсли.

Доктор Кэгни, как большинство старых циников, слыл убежденным гомофобом. "Опять педераст, мать его", – ругался он, когда на экспертизу доставляли труп человека, при жизни придерживавшегося соответствующей ориентации.

Я спрятала салат в холодильник. Уэсли продолжал развивать мысль:

– Хорош был бы Кэгни, если б подцепил СПИД. Доказывал бы тогда, что он не верблюд.

При первой встрече Уэсли мне не понравился – уж очень его внешность и повадки соответствовали образу агента ФБР, а я на тот момент имела собственные предубеждения. Правильные, несколько резкие черты лица Уэсли, ранняя благородная седина, предполагавшая, что в молодости волосы у него были темные, поджарая фигура неизбежно вызывали ассоциации с определенным типажом из крупнобюджетных боевиков. Уэсли носил дорогие туфли, безупречные костюмы цвета хаки, синие шелковые галстуки с вычурным узором и непременно белые накрахмаленные рубашки. Я никогда не видела его не при полном параде.

Уэсли имел степень по психологии. Раньше он был ректором высшей школы в Далласе. В Бюро Уэсли начинал региональным агентом, затем внедрился в группировку взяточников, затем его перевели сюда. Теперь Уэсли работает с подозреваемыми. Кого попало в этот отдел не возьмут – человек должен иметь аналитический ум. Мне даже кажется, что одного аналитического ума недостаточно – необходимы паранормальные способности. В общем, сейчас у меня с Уэсли дружеские отношения.

Мы налили себе по стаканчику кофе и, пройдя по коридору и повернув налево, оказались в конференц-зале. Марино, к моему немалому удивлению, уже явился и теперь, сидя за длинным столом, разбирал документы, которые принес с собой в толстом портфеле.

Не успела я выдвинуть стул, как Марино пошел в наступление.

– Заскочил сегодня в отдел серологии. Думаю, вам интересно будет узнать, что у Мэтта Петерсена первая группа крови и нет антигенов в слюне и сперме.

Уэсли посмотрел Марино прямо в глаза:

– Это вы о муже последней жертвы?

– Конечно. У него нет антигенов в слюне и сперме. И у маньяка их тоже нет.

– Вообще-то антигенов нет у двадцати процентов населения, – холодно заметила я.

– Знаю, знаю. У двух из десяти, – отвечал Марино.

– А это приблизительно сорок четыре тысячи человек в таком городе, как Ричмонд. Если учесть, что половина из них женщины, остается двадцать две тысячи, – продолжала я.

Марино, одарив меня неприязненным взглядом, щелкнул зажигалкой.

– Знаете что, доктор Скарпетта? – произнес он медленно, растягивая слова и не вынимая сигарету изо рта. – Вы сейчас говорите как последний продажный адвокат.

* * *

Через полчаса мы с Уэсли и Марино (я – во главе стола, мужчины по бокам) рассматривали фотографии четырех убитых женщин.

Самая сложная (и занимающая уйму времени) работа – определение внешнего вида, социального положения и возраста убийцы. Затем ищут общие черты у всех его жертв и снова высказывают предположения относительно характеристик преступника.

Уэсли взялся описать убийцу. Это был его конек: никто лучше Уэсли не мог дать психологический портрет маньяка и охарактеризовать его эмоции во время совершения убийства. Во всех четырех случаях маньяк действовал в соответствии с предварительно составленным планом. Он избивал, насиловал и душил холодно, спокойно, методично.

– Думаю, убийца – белый, но голову на отсечение не дам. Сесиль Тайлер была темнокожая, а маньяки, как правило, предпочитают насиловать женщин своей расы, если только у них нет навязчивой идеи "отомстить" представителям другой расы. – Уэсли взял фотографию Сесиль Тайлер, очень хорошенькой секретарши, работавшей в инвестиционной компании на севере Ричмонда. Как и Лори Петерсен, она была связана и задушена.

– В последнее время мы часто сталкиваемся с такой формой извращения, – продолжал Уэсли. – Однако тут есть одна загвоздка: черные мужчины насилуют белых женщин, но белые мужчины не насилуют черных женщин. Проститутки не в счет. – Он со вздохом окинул взглядом фотографии жертв. – Эти женщины не были проститутками. В противном случае, – пробормотал фэбээровец, – наша работа была бы полегче.

– Чего не скажешь об их работе, – хмыкнул Марино.

Уэсли не улыбнулся.

– Тогда мы по крайней мере могли бы провести определенную параллель. А так я просто ничего не понимаю. По какому принципу он выбирает жертвы?

– А что по этому поводу сказал Фортосис? – спросил Марино, имея в виду психиатра, доктора судебной медицины.

– Да ничего определенного, – отозвался Уэсли. – Не далее как сегодня утром я с ним разговаривал. Он отвечал очень уклончиво. Видимо, убийство доктора Лори Петерсен заставило его пересмотреть кое-какие версии. Но он по-прежнему уверен, что маньяк – белый.

Перед моим мысленным взором появилось белое расплывчатое лицо из ночного кошмара.

– Ему от двадцати пяти до тридцати пяти лет, – продолжал Уэсли, неотрывно глядя в хрустальный шар, украшавший стол. – Так как убийства происходили в разных районах города, маньяк наверняка передвигается на автомобиле – именно на автомобиле, а не на мотоцикле, грузовике или в фургоне. Думаю, он оставляет машину где-нибудь в темном переулке и дальше идет пешком. Машина у него старой модели, возможно, отечественного производства, темная, бежевая или серая – в общем, неприметная. Очень может быть, что его автомобиль похож на те, на которых ездят полицейские, когда не хотят привлекать к себе внимание.

Уэсли и не думал шутить. Бывают такие отморозки: они интересуются работой полиции и словно бросают полицейским вызов. Обычное поведение обиженного психопата, которого не взяли на службу в полицейский участок. Классика жанра. Такой тип прикончит человека, спрячет тело где-нибудь в лесу, а потом будет проявлять подозрительное рвение, оказывая содействие полиции. Он даже может стать своим в полицейском участке и попивать пиво с копами, свободными от дежурства.

Примерно один процент населения – психопаты. Но наличие соответствующего гена говорит лишь о том, что такой человек способен стать хорошим руководителем. Данное генетическое отклонение при хорошем раскладе делает из человека тайного агента, героя войны, генерала, миллиардера или Джеймса Бонда, а при плохом – Нерона, Гитлера или Джека Потрошителя. Это уже асоциальные элементы, хотя с медицинской точки зрения такие граждане вполне вменяемы. Они совершают зверские убийства, но не чувствуют при этом раскаяния.

– Преступник – этакий одинокий волк, – строил Уэсли свою теорию. – Ему трудно близко сходиться с людьми, хотя окружающим он кажется приятным, а то и обаятельным парнем. Ни друзей, ни постоянной женщины у него нет. Он может подцепить девушку в баре, провести с ней ночь – но для него это все не то. Обычный секс кажется ему примитивным, не приносит удовлетворения.

– Как я его понимаю! – не преминул спошлить Марино.

Уэсли развивал мысль.

– Гораздо больше его возбуждает жесткое порно, детективы, журнальчики соответствующие. Возможно, сначала он только предавался извращенным сексуальным фантазиям и лишь потом стал воплощать их в жизнь. Не исключено, что он любит подглядывать, смотреть на чужие окна, наблюдать за одинокими женщинами. Дальше – больше. Он начинает насиловать. Постепенно к изнасилованию как таковому добавляется избиение жертвы. Наконец он доходит до точки – изнасилование завершается убийством женщины. Убийства, в свою очередь, становятся раз от раза все более жестокими. И вот уже цель нападения на женщину – не изнасилование, а убийство. Изнасилование идет в комплекте. Скоро маньяку уже и убийства недостаточно. Он начинает методично издеваться над жертвами.

Уэсли потянулся за фотографиями Лори Петерсен (из-под рукава пиджака агента показался безупречный накрахмаленный манжет). Он долго, с непроницаемым лицом рассматривал снимки, затем положил на место.

– Совершенно ясно, – сказал Уэсли, повернувшись ко мне, – что в случае с доктором Петерсен убийца применял настоящие пытки. Вы согласны?

– Абсолютно, – ответила я.

– Вы о переломанных пальцах? – Марино, кажется, решил втянуть нас в спор. – Это по части хулиганья. Сексуальные маньяки такими делами не занимаются. Доктор Петерсен играла на скрипке, ведь так? Значит, тот, кто ломал ей пальцы, об этом знал. Тут личные счеты, можете не сомневаться.

Я ответила как можно спокойнее:

– Сержант, у Лори Петерсен на столе лежали медицинские справочники, скрипка стояла на видном месте. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы получить представление о роде ее занятий.

– Конечно, может быть, сломанные пальцы и ребра – результат борьбы жертвы с насильником, – предположил Уэсли.

– Не может, – отрезала я. – Никакой борьбы не было. Из чего видно, что они дрались?

Марино смерил меня неприязненным взглядом своих карих глазок.

– По-вашему, синяки и ссадины – это не доказательства того, что жертва защищалась. Очень любопытно. А что тогда доказательства?

– Хотите, чтобы я их перечислила? Пожалуйста. – Я выдержала взгляд Марино. – Сломанные ногти – раз. Ссадины и другие повреждения на руках, как если бы жертва заслонялась от ударов – два. Достаточно? У Лори Петерсен ничего подобного не обнаружено.

– Таким образом, мы пришли к выводу, что на этот раз преступник был особенно жесток, – подытожил Уэсли.

– Да что там жесток – он просто садюга, – поспешно произнес Марино, словно боясь, что это за него скажем мы с Уэсли. – А что я всю дорогу пытаюсь втолковать – убийство Лори Петерсен отличается от трех предыдущих.

Я чуть не взорвалась, но сдержалась. Три женщины были связаны, изнасилованы и задушены. Это что, не проявление садизма? Надо было и им пальцы переломать, тогда бы Марино остался доволен?

– Можете не сомневаться: с пятой жертвой маньяк поступит еще более жестоко, – мрачно предрек Уэсли. – Там точно не обойдется без пыток. Преступник убивает, потому что не может не убивать. Для него это как наркотик: чем больше он мучает своих жертв, тем больше ему хочется их мучить. Но каждое новое убийство приносит ему все меньше удовлетворения, что, конечно же, злит его и толкает на поиски очередной жертвы. Маньяк как будто становится менее восприимчивым, и для удовлетворения ему надо каждый раз придумывать что-нибудь новенькое. Только удовлетворение, даже от самого жестокого убийства, проходит, и с каждым разом все быстрее. Напряжение убийцы нарастает день ото дня, и он вынужден искать новую жертву. Промежутки времени между убийствами становятся все короче. Не исключено, что скоро он перестанет насиловать, а будет только убивать – так Банди делал, помните?

Да, есть о чем подумать. Первая женщина была убита 19 апреля, вторая – 10 мая, третья – 31 мая. Лори Петерсен погибла 7 июня – то есть между двумя последними убийствами прошла всего неделя.

То, что еще поведал нам Уэсли, я знала и без него: убийца происходит из неблагополучной семьи, в детстве подвергался унижениям, либо физическим, либо моральным, со стороны матери. На жертвах вымещал злобу, накопившуюся у него против матери и необъяснимым образом связанную с сексуальным влечением.

Интеллект преступника, по словам Уэсли, выше среднего уровня. У маньяка имеются навязчивые идеи, он отличается одержимостью и невероятной педантичностью. У него наверняка свои заморочки и фобии – например, он очень следит за своим внешним видом или у него наблюдается мания чистоты, а может, он строго придерживается какой-то определенной (и вряд ли действительно необходимой для здоровья) диеты. В общем, преступник всеми способами стремится упорядочить свою жизнь, и это дает ему ощущение, что он все держит под контролем.

Работает он где-нибудь на производстве или в автосервисе, то есть занимается механическим трудом.

Лицо Марино постепенно краснело и к моменту, когда Уэсли дошел до работы преступника, стало совсем багровым. Он беспокойно оглядывался.

– Для маньяка, – продолжал Уэсли, – самое приятное – процесс планирования убийства. Он предается сексуальным фантазиям и разрабатывает план. Убийство как таковое – просто неизбежный элемент этого плана. Как, по-вашему, при каких обстоятельствах он впервые видит свою жертву?

Хотела бы я знать! Но и сами женщины, останься они в живых, не смогли бы сказать ничего определенного. Разве можно идентифицировать тень, мелькнувшую на границе поля зрения? Однако где-то ведь преступник встречал своих жертв. Может быть, он намечал очередную жертву в супермаркете или в автомобиле, остановившемся на светофоре.

– Что именно его возбуждало в каждой конкретной женщине? – Уэсли снова задал риторический вопрос.

И снова мы не знали ответа. У погибших женщин не было ничего общего, кроме того обстоятельства, что каждая из них становилась легкой добычей, потому что жила одна, или, как в случае с Лори Петерсен, преступник полагал, что женщина живет одна.

Тут вмешался Марино.

– Вас послушать, так преступник – этакий работяга.

Мы с Уэсли опешили.

Стряхнув пепел, Марино всей своей грузной фигурой подался ко мне.

– Это у вас гладко звучит. Но я, знаете ли, не девочка Элли, которая идет по дороге из желтого кирпича. Не все такие пути ведут в Изумрудный город, не так ли? Сантехник, говорите? А вспомните-ка Теда Банди. Он был студентом, причем учился на юриста. А вспомните насильника, что орудовал в округе Колумбия. Ну-с, кем он работал? Зубным врачом. А наш маньяк может оказаться хоть бойскаутом.

Марино тупо и упорно проталкивал свою версию. Я уже знала, что он скажет в следующий момент.

– Я к чему клоню: этот тип может быть студентом. Или даже актером, которого профессия обязывает иметь богатое воображение. Все убийства на сексуальной почве похожи независимо от того, кто их совершает, если, конечно, маньяк не пьет кровь и не жарит жертву на вертеле. И если хотите знать, почему такие убийства, за редким исключением, почти одинаковые, пожалуйста: потому что все люди одинаковые. И врач, и судья, и индейский вождь, если они одержимые, думают и действуют одинаково. Ничего не изменилось со времен, когда неандертальцы за волосы утаскивали своих женщин в темный лес.

Уэсли сначала долго смотрел на Марино, потом спросил как можно мягче:

– Пит, вы в самом деле так думаете?

– Я вам сейчас скажу, что я думаю! – Сержант сжал челюсти, на шее у него выступили вены. – Меня достали эти домыслы насчет характеристик убийцы. Меня от них уже тошнит. Я знаю только одно: есть тип, который пишет леденящую кровь диссертацию о сексе, насилии и каннибализме. Мало того что он сам по себе странный, так у него на руках обнаружены "блестки" – такое же вещество, как на телах всех четырех жертв. Его отпечатки найдены на теле его жены, в комоде у него нож – а на ноже тоже "блестки". Плюс гаденыш каждую неделю возвращается домой в ночь с пятницы на субботу именно в то время, когда совершаются убийства. Но нет, по-вашему, выходит, он невиновен. А все почему? Потому, что он, видите ли, не "синий воротничок". Он слишком утонченный для убийцы.

Уэсли в замешательстве уставился на Марино. Я смотрела на фотографии, разложенные на столе, фотографии мертвых женщин, которым и в самых страшных снах не снилось, что с ними может такое произойти.

– Вам нужны еще доказательства? Пожалуйста. – Ого, тирада, оказывается, не закончилась. – Все дело в том, что миляга Мэтт далеко не такой белый и пушистый, как некоторым хотелось бы думать. Я сегодня, пока дожидался результатов в серологии, позвонил Вандеру. Хотел узнать, откуда в картотеке отпечатки Петерсена. И как вы думаете, откуда? – Вопрос относился ко мне. – А я вам скажу. Вандер через своих ребят все выяснил. Ваш красавчик Мэтт шесть лет назад был арестован в Новом Орлеане. Это случилось как раз в то лето, когда он поступал в университет, задолго до того, как он встретил свою докторшу. Она, бедняжка, небось так об этом и не узнала.

– О чем об этом? – спросил Уэсли.

– О том, что ее муженька-актера обвиняли в изнасиловании, вот о чем.

Повисла бесконечная пауза.

Уэсли крутил на столе шариковую ручку и играл желваками. Марино действовал не по правилам. Ему следовало сразу нам все рассказать, а не выдавать информацию как козырную карту. Мы с Уэсли чувствовали себя проигравшей стороной в суде.

Наконец я произнесла:

– Раз Петерсена обвиняли в изнасиловании, но не осудили, значит, его оправдали.

Надо было видеть, каким взглядом смерил меня Марино – под дулом пистолета я, наверное, и то почувствовала бы себя спокойнее.

– Я ведь еще не закончил изучать его прошлое, – сказал Марино.

– Сержант, к вашему сведению, в такие престижные учебные заведения, как Гарвард, не принимают уголовников.

– А вдруг они не знали? – не сдавался детектив.

– Они могли не знать только в одном случае – если обвинение с Петерсена было снято.

– Мы это проверим, – сказал Уэсли, чтобы как-то разрядить обстановку.

Марино извинился и поспешно вышел. Не иначе, в туалет побежал.

Уэсли и бровью не повел, будто поведение Марино было в порядке вещей. Он только спросил как бы невзначай:

– Кей, какие новости из Нью-Йорка? Результаты исследований готовы?

– Определение ДНК требует времени, – отвечала я рассеянно. – До второго убийства мы ничего не посылали в лабораторию. Скоро результаты по первым двум убийствам будут у меня на руках. Что касается Сесиль Тайлер и Лори Петерсен, анализы будут готовы не раньше июля.

Уэсли одобрительно кивнул.

– Мы пока знаем только, что во всех четырех случаях убийца – человек, у которого антигены не обнаруживаются.

– Да, больше нам ничего не известно.

– Не сомневаюсь, что все убийства совершены одним человеком.

– Совершенно с тобой согласна.

Мы молча ждали Марино. Его голос все еще бил меня по барабанным перепонкам, я взмокла, сердце колотилось.

Уэсли, должно быть, прочитал мои мысли относительно Марино и понял, что я уже окончательно причислила доблестного сержанта к разряду неприятных и опасных в своем служебном рвении людей, с которыми невозможно работать, потому что вдруг нарушил тишину:

– Кей, ты должна его понять.

– Как хочешь, Бентон, но это выше моих сил.

– Он хороший следователь. Один из лучших.

Я не ответила.

Снова повисло молчание.

Мое раздражение все росло и наконец вырвалось наружу:

– Черт возьми, Бентон! Мы должны найти этого отморозка! Мы не смогли защитить этих женщин, так надо хотя бы предотвратить следующие убийства. Пока Марино за уши притягивает улики к Петерсену, настоящий маньяк еще кого-нибудь задушит. У Марино, видите ли, амбиции, а погибнут невинные люди.

– Ничего он не притягивает.

– Нет, притягивает. – Я взяла себя в руки и заговорила на полтона ниже: – Он хочет посадить Петерсена, разве ты не видишь? А значит, и настоящего убийцу искать не станет.

Марино, слава Богу, не торопился возвращаться. Уэсли перестал играть желваками, но, когда заговорил, избегал смотреть мне в глаза.

– Я бы тоже не сбрасывал Петерсена со счетов. Я понимаю, звучит неправдоподобно, что один и тот же человек убил жену и еще трех женщин. Только Петерсен – особый случай. Вспомни Гэйси. Мы до сих пор не знаем, сколько народу он на тот свет отправил. Одних лишь детей тридцать три человека. А может, их было несколько сот. И всех, заметь, он видел первый и последний раз в жизни. А потом Гэйси убил родную мать, расчленил тело и затолкал куски трупа в мусорный контейнер...

Да за кого он меня принимает? Уэсли, видно, решил прочитать мне лекцию "для новичков" – то-то он выпендривается, как подросток на первом свидании.

– Или возьми Чэпмена. Когда его арестовали после убийства Джона Леннона, при нем была книга "Над пропастью во ржи". В Рейгана стрелял некто Брэйди, который, между прочим, с ума сходил по одной актрисе. Улавливаешь связь? Наше дело – предотвратить преступление, видеть на шаг вперед. Но это не всегда получается. Не у всякого преступника можно разгадать ход мыслей.

От перечисления маньяков Уэсли перешел к статистике. Двенадцать лет назад убийства составляли девяносто пять – девяносто шесть процентов всех преступлений. Сейчас эта цифра снизилась до семидесяти четырех процентов и продолжает падать. Причем чужих убивают чаще, чем своих. Я почти не слушала.

– Кей, честно говоря, Мэтт Петерсен меня очень беспокоит, – вдруг произнес Уэсли.

Мне стало интересно.

– Он ведь человек искусства. А психопаты по сравнению с обычными убийцами, совершающими преступления из ревности, ради денег или из мести, тоже своего рода художники, рембрандты, так сказать. Петерсен – актер. Откуда нам знать, что за роли он играет в собственном воображении? Откуда нам знать, что он не воплощает их в жизнь? А вдруг он дьявольски умен? Может, он убил жену из практических соображений.

– Каких-каких соображений? – Я не поверила собственным ушам, тем более что передо мной лежали фотографии задушенной Лори Петерсен: лицо багровое, ноги связаны, провод натянут между икрами и шеей, как тетива. Я снова и снова прокручивала в уме сцену изнасилования. А он говорит "из практических соображений"!

– Кей, я хотел сказать, что Петерсену необходимо было избавиться от жены, – объяснил Уэсли. – Вдруг она заподозрила, что именно ее муж убил первых трех женщин? Петерсен запаниковал и решил убрать жену. И не придумал ничего лучше, чем поступить с ней так же, как с остальными жертвами, чтобы сбить полицию со следа.

– Эта песня не нова, – холодно заметила я. – Сержант Марино уже излагал мне свою теорию.

Медленно и раздельно Уэсли произнес:

– Кей, мы должны отрабатывать все версии.

– Вот именно, все. А если Марино зациклился на одной версии – возможно, у него есть на то свои причины, – мы далеко не уедем.

Уэсли бросил взгляд на открытую дверь и сказал чуть слышно:

– Согласен, у Пита свои предубеждения.

– И хорошо бы, ты мне о них поведал.

– Полагаю, будет достаточно, если я скажу следующее. Когда мы в Бюро решили, что Марино – подходящая кандидатура для региональной команды, мы стали наводить о нем справки. Я знаю, в какой семье и в каких условиях вырос Пит. Тебе такое и в страшном сне не снилось. Не всем везет.

Уэсли не сообщил мне ничего принципиально нового. Я и сама уже поняла, что Марино не повезло родиться в состоятельной семье. Люди в его представлении делились на благополучных и неблагополучных, и с первыми Марино было не по себе, так как он ассоциировал их с правильно "прикинутыми" одноклассниками и высокомерными одноклассницами, презиравшими его за то, что он не принадлежал к их кругу, за то, что его отец был простым работягой с вечной грязью под ногтями.

Все эти слезоточивые истории я слышала уже предостаточно. У личностей вроде Марино в жизни только два преимущества – они белые и крутые, а потому считают, что "пушка" и полицейский значок сделают их еще белее и круче.

– Бентон, нам нельзя себя оправдывать. Мы ведь не оправдываем преступников только из-за того, что у них было трудное детство. Если мы начнем использовать данные нам полномочия против людей, которые всего лишь напоминают нам о нашем тяжелом детстве, то куда же мы придем?

И не то чтобы я такая черствая. Я прекрасно понимаю, что значит расти в неблагополучной семье. И раздражение Марино могу объяснить. Я сотни раз сталкивалась с предубеждением, которое свойственно практически каждому. Например, в суде. Ведь известно: если обвиняемый – симпатичный молодой человек с аккуратной стрижкой и в костюме за двести долларов, то, как бы ни были убедительны улики, присяжные в глубине души не поверят, что он действительно виновен.

Сама я могла тогда поверить во что угодно, лишь бы улики были неоспоримые. Но разве Марино анализирует улики? И способен ли он вообще хоть что-нибудь анализировать?

Уэсли отодвинулся от стола, встал и потянулся.

– У Пита свои тараканы в голове. Ты привыкнешь. Я его сто лет знаю. – Он выглянул в коридор. – Да куда этот Марино, черт возьми, запропастился? Его что, волной смыло?

* * *

Уэсли покончил с неприятными делами в отделе судмедэкспертизы и канул в солнечный полдень – ему предстояли не менее неприятные дела.

Мы перестали ждать Марино – он точно куда-то провалился. Впрочем, у меня и не было времени размышлять над его странным исчезновением, потому что ко мне в кабинет, как раз когда я запирала ящик стола, вошла Роза.

По тому, как Роза поджала губы, я поняла, что ее сообщение меня не обрадует и она об этом знает. После долгой тяжелой паузы Роза произнесла:

– Доктор Скарпетта, Маргарет вас ищет. Она очень просила меня сразу же, как у вас закончится собрание, сказать вам об этом.

Мое лицо выдало меня прежде, чем я успела подумать о том, что хорошо бы скрыть раздражение. Меня поджидали несколько трупов, предназначенных к вскрытию, и чертова куча телефонных звонков. И без того работы на десятерых, а тут еще Маргарет с какой-то ерундой.

Роза вручила мне стопку документов на подпись и продолжала стоять над душой и буравить меня сквозь очки. Наконец она не выдержала и сказала менторским тоном:

– Маргарет у себя. По-моему, дело не терпит отлагательства.

Роза наверняка знала, что это за дело (она вообще всегда знала, что происходит в офисе), но мне сообщать не собиралась. И хотя я не могла поставить ей это в вину, меня здорово раздражали ее замашки школьной директрисы и командный тон. Нет чтобы сказать прямо! Но Роза ни за что не хотела приносить плохие новости. Наверное, годы работы с моим предшественником, доктором Кэгни, научили ее осторожности.

Кабинет нашего системного администратора Маргарет находился в центральной части здания. Стены в этой маленькой комнатке, отличавшейся спартанской обстановкой, были выкрашены той же тусклой бежевой краской, что и в остальных кабинетах. Пол, выложенный темно-зеленой керамической плиткой, постоянно казался пыльным независимо от частоты уборок. На каждой более или менее пригодной для этого поверхности громоздились кипы распечаток, из шкафа чуть не вываливались инструкции, кабели, картриджи и дискетницы. Ничего личного – ни фотографий, ни постеров, ни безделушек. Никогда не могла представить, как Маргарет терпит этот канцелярский бардак. Впрочем, насколько мне известно, все компьютерщики таковы.

Маргарет сидела спиной к двери, уставясь в монитор. На коленях она держала практическое руководство по программированию. Повернувшись вместе с креслом и увидев меня, Маргарет подвинулась. Ее лицо было мрачно, короткие темные волосы растрепаны, будто она их ерошила, в глазах застыло отчаяние.

– Я с утра была на собрании, – начала Маргарет. – А когда вернулась, увидела на экране вот это.

Она протянула мне распечатку с последовательностью команд, позволявших запросить базу данных. В первый момент я ничего не поняла: команда "Характеристики", список фамилий, несколько раз повторенная команда "Найти". Сначала "Найти" требовалось фамилию "Петерсен" и имя "Лори". Под этим запросом значился ответ программы: "Ничего не найдено". Затем некто запросил данные по всем погибшим, носившим фамилию Петерсен.

Лори Петерсен в списках не значилась – я еще не отдавала ее дело для занесения в базу данных.

– Маргарет, вы точно не давали программе эти команды?

– Разумеется, нет, – с достоинством произнесла Маргарет. – И никто не давал. Это невозможно.

Я напряглась.

– В прошлую пятницу перед уходом, – продолжала Маргарет, – я сделала то же самое, что всегда делаю в конце рабочего дня, – поставила компьютер в режим ожидания на случай, если вам понадобится связаться с офисом из дома. Никто не может зайти в программу, пока компьютер в этом режиме, разве что с другого компьютера через модем.

Дело постепенно прояснялось. Офисные компьютеры связаны с компьютером в кабинете Маргарет, сервером, как мы его называем, но не соединены с компьютером в министерстве здравоохранения и социальных служб, несмотря на настоятельные рекомендации начальства. Я ни за что не пойду на такой шаг, потому что данные, хранящиеся у нас, секретные – дело касается тайны следствия. Если перекачать их в главный компьютер, к базе данных которого имеют доступ служащие многочисленных отделений министерства, проблем с безопасностью не оберешься.

– Из дома я не связывалась с офисом, – сказала я.

– Не сомневаюсь, – отозвалась Маргарет. – Зачем бы вы стали набирать эти команды? Вам-то лучше других известно, что дело Лори Петерсен еще не внесено в базу данных. Это сделали не вы, и не другие служащие, и не врачи, что у нас работают. Они бы при всем желании не смогли – ведь все компьютеры, кроме вашего и того, который стоит в морге, просто ящики.

Маргарет напомнила мне, что "просто ящики" состоят из монитора и клавиатуры, подключенных к серверу. Если отключить сервер или поставить его в режим ожидания, остальные компьютеры тоже отключатся или будут находиться в режиме ожидания. Иными словами, все компьютеры в офисе были в режиме ожидания с вечера пятницы до убийства Лори Петерсен.

Попытка взлома произошла либо в выходные, либо сегодня рано утром.

Значит, у нас появился шпион.

Этот шпион хорошо знал, что мы используем под базу данных одну из самых популярных программ, которую совсем не сложно освоить. Удаленный доступ к домашнему компьютеру Маргарет был аналогичен удаленному доступу в домашнюю директорию министерства – она сделала это, чтобы не напрягаться лишний раз. Если в вашем компьютере соответствующее программное обеспечение, если у вас модем, совместимый с модемом нашего сервера, если вам известно, что Маргарет – наш системный администратор, и если вы наберете ее номер удаленного доступа, вы можете подключиться к компьютеру Маргарет. Но не более того. Ни к другим компьютерам, ни к базе данных доступа вы не получите. Даже в электронную почту залезть не сможете, если не знаете имен и паролей пользователей.

Маргарет смотрела на экран сквозь очки с дымчатыми стеклами, хмурилась и грызла ноготь большого пальца.

Я пододвинула стул и села.

– Как это могло случиться? Ведь взломщику были нужны имя и пароль пользователя. Откуда он мог их узнать?

– Ума не приложу. Имя и пароль знают всего несколько человек – я, вы, другие врачи и служащие, которые вносят информацию в базу данных. А имена пользователей и пароли у нас не те, что я официально зарегистрировала в базе.

Несмотря на то что все остальные пользователи были подключены к такой же, как у меня, сети, у них имелась своя база данных, но не было открытого доступа к серверу. Непохоже было (если честно, я даже представить себе такого не могла), что кто-то из моего начальства пытался получить информацию подобным способом.

– Может быть, взломщик просто угадал или вычислил пароль? – робко предположила я.

Маргарет отрицательно покачала головой.

– Исключено. Я сама пробовала. Как-то я забыла измененный пароль для электронной почты и пыталась его вспомнить, но после трех неудачных попыток компьютер перестал реагировать, и телефонная связь прервалась. В итоге пароль пришлось сменить. Вдобавок эта версия базы данных очень не любит нелегальных вторжений. После определенного количества попыток угадать пароль с целью проникнуть в систему или получить доступ к таблице на экране появляется окно "Ошибка", вылезает таймер с обратным отсчетом времени, и по истечении этого времени, если не ввести правильный пароль, вся база данных летит к чертям.

– А можно узнать пароль другим способом? Вдруг он записан где-нибудь? А что, если мы имеем дело с профессиональным программистом?

– Нет, этот номер не пройдет, – отрезала Маргарет. – Я не оставляю пароли где попало. Да, существует программа для хранения имен пользователей и паролей, но ее не так-то просто открыть – нужно понимать, что именно делаешь. В любом случае я эту систему давно удалила от греха подальше.

Я молчала.

Маргарет с тревогой смотрела мне в лицо, видимо, боясь обнаружить признаки недовольства или по моим глазам понять, что я считаю ее виновной в инциденте.

– Просто кошмар! – выпалила Маргарет. – Не представляю, что все это может означать. Неужели администратор базы данных работать перестал?

Ничего себе! Администратор базы данных – это программа, предоставляющая выдающимся сотрудникам вроде Маргарет и меня право доступа ко всем таблицам и право использовать их по своему усмотрению. Администратор базы данных, который вдруг перестал работать, – это все равно что ключ от дома, который вдруг перестал подходить к замку.

– Маргарет, что вы имеете в виду? – Говорить спокойно становилось все труднее.

– То, что сказала. Я не смогла получить доступ к таблицам. Пароль почему-то не действовал. Мне пришлось перезайти в систему.

– Ну, а это как произошло?

– Не знаю. – На Маргарет было жалко смотреть. – Может, изменить все доступы и выдать новые пароли, ну, для безопасности?

– Пока не надо, – ответила я машинально. – Просто не будем вносить дело Лори Петерсен в базу данных. Этот тип, кто бы он ни был, не получит секретную информацию.

Я поднялась.

– В этот раз у него ничего не вышло.

Я похолодела от ужаса. Да что она такое говорит?

Маргарет медленно, но верно заливалась румянцем.

– Я хотела сказать, может, он уже пытался проникнуть в базу данных, только я об этом ничего не знаю, потому что копий уже не было. Все эти команды, – Маргарет ткнула пальцем в распечатку, – копии команд, которые этот тип набирал на компьютере. Я обычно отключаю эту функцию, на случай если вы будете связываться с сервером из дома, – ну, чтобы на экране ничего не осталось и чтобы кому не положено не смог ничего прочитать. А в пятницу я торопилась. Наверное, я забыла отключить эту функцию. А может, отключила, а потом забыла, что отключила, и снова включила. Не помню. – Маргарет скорчила жалобную мину и добавила: – И кажется, это даже к лучшему.

Мы с Маргарет обернулись одновременно. В дверном проеме стояла Роза. С соответствующим выражением лица. "Ох, Господи, за что мне все это?"

Роза дождалась, пока я выйду в коридор, и доложила:

– На первой линии судмедэксперт из Колониал-Хайтс, на второй – следователь из Эшланда, и только что звонила секретарша спецуполномоченного...

– Что? – перебила я. На самом деле я уловила только последние слова Розы. – Секретарша Эмберги звонила?

Роза вручила мне несколько розовых стикеров и изрекла:

– Спецуполномоченный хочет с вами встретиться.

– Господи Боже, для чего? – Если Роза снова скажет, что подробности я должна узнавать сама, я за себя не ручаюсь.

– Не знаю, – без зазрения совести отвечала Роза. – Его секретарша мне не говорила.


Содержание:
 0  Вскрытие показало... : Патриция Корнуэлл  1  Глава 1 : Патриция Корнуэлл
 2  Глава 2 : Патриция Корнуэлл  3  Глава 3 : Патриция Корнуэлл
 4  Глава 4 : Патриция Корнуэлл  5  вы читаете: Глава 5 : Патриция Корнуэлл
 6  Глава 6 : Патриция Корнуэлл  7  Глава 7 : Патриция Корнуэлл
 8  Глава 8 : Патриция Корнуэлл  9  Глава 9 : Патриция Корнуэлл
 10  Глава 10 : Патриция Корнуэлл  11  Глава 11 : Патриция Корнуэлл
 12  Глава 12 : Патриция Корнуэлл  13  Глава 13 : Патриция Корнуэлл
 14  Глава 14 : Патриция Корнуэлл  15  Глава 15 : Патриция Корнуэлл
 16  Глава 16 : Патриция Корнуэлл  17  Использовалась литература : Вскрытие показало...



 




sitemap