Детективы и Триллеры : Триллер : ГЛАВА 2 : Патрисия Корнуэлл

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23

вы читаете книгу

ГЛАВА 2

Они сидят втроем в полутемном уголке «Туллио», популярной траттории с фасадом из травертина, неподалеку от театров и в нескольких шагах от Испанской лестницы.

На столах свечи и бледно-золотистые скатерти, обшитая темными панелями стена у них за спиной заставлена бутылками. Другие стены увешаны акварелями с пейзажами сельской Италии. В зале тихо, за исключением столика, занятого пьяными американцами. Последние ничего вокруг не замечают и поглощены собой, как и официант в бежевой курточке и с черным галстуком. Никто даже не догадывается, о чем беседуют Бентон, Скарпетта и капитан Пома. Если кто-то приближается к столику на расстояние слышимости, они переходят на безобидные темы и убирают в папки фотографии и отчеты.

Скарпетта потягивает «Санти-Брунелло» урожая 1996 года, вино очень дорогое, но не то, что Кей выбрала бы сама, если бы ее мнения спросили, а обычно ее спрашивают. Не поднимая глаз от фотографии, она ставит стакан на стол возле тарелки с пармской ветчиной и дыней, за которыми последуют жаренный на гриле морской окунь и бобы в оливковом масле. Может быть, малина на десерт, если только аппетит не пропадет из-за Бентона, поведение которого внушает опасения.

— Рискуя показаться не слишком оригинальной, — негромко говорит она, — замечу, что меня не оставляет впечатление, будто мы упустили нечто важное. — Она постукивает указательным пальцем по фотографии Дрю Мартин.

— То есть теперь вы не против пройтись по всему делу еще раз. — Капитан Пома откровенно флиртует. — Хорошая пища, хорошее вино. Это обостряет интеллект. — Подражая Скарпетте, он стучит пальцем по голове.

Кей задумчива и немного печальна, какой бывает, когда выходит из дому, не зная, куда идти.

— Нечто настолько очевидное, что мы просто этого не замечаем… никто этого не замечает. Часто мы не видим чего-то только потому, что оно… как это говорят… на виду. Но что? Что она говорит нам?

— Прекрасно. Давайте посмотрим, что тут у нас на виду, — говорит Бентон.

Таким откровенно враждебным и замкнутым она видела его нечасто. Своего презрения к капитану он не скрывает. На итальянце отличный костюм в мелкую полоску, на золотых запонках, когда на них падает свет, вспыхивает герб карабинеров.

— Да, на виду. Каждый дюйм ее обнаженной плоти — до того как ее положили на носилки. Мы должны изучить ее в этом состоянии. Нетронутой. Такой, какой он оставил ее. — Капитан не сводит глаз со Скарпетты. — Но прежде, пока я не забыл, за нашу последнюю встречу в Риме. Предлагаю тост.

Предлагать тост, когда на столе перед ними фотографии мертвой молодой женщины, ее обнаженного, изуродованного тела, в этом есть что-то… нехорошее.

— Выпьем за ФБР, — продолжает капитан Пома. — За их решимость видеть во всем террористический акт. Довольно-таки легкая цель — звезда тенниса.

— Ссылаться на такое — бесполезная трата времени. — Бентон поднимает бокал и пьет без тоста.

— Так передайте вашему правительству, чтобы оно прекратило выступать с этими намеками. И раз уж мы одни, скажу со всей откровенностью. Ваше правительство ведет закулисную игру, и единственная причина, по которой мы не обсуждали эту тему раньше, заключается в том, что итальянцы просто не верят столь смехотворным утверждениям. Террористы здесь ни при чем, что бы ни утверждало ФБР. Это глупо.

— Здесь с вами не ФБР сидит, а мы. Мы не ФБР, и я устал от ваших постоянных ссылок на Бюро.

— Вы ведь не станете отрицать, что большую часть карьеры провели в ФБР. Пока не ушли со сцены и не исчезли, притворившись мертвым. По каким-то причинам.

— Будь это теракт, кто-то уже взял бы ответственность на себя, — говорит Бентон. — И я бы не хотел, чтобы вы упоминали здесь ФБР или касались моей биографии.

— Неутолимая жажда огласки и постоянная потребность всех запугивать и управлять миром. — Капитан Пома наполняет бокалы. — Ваше Бюро расследований допрашивает свидетелей здесь, в Риме, переступая через Интерпол, хотя им полагается работать сообща и у обоих агентств есть в городе свои представители. Из Вашингтона присылают каких-то идиотов, которые не только не знают нас, но и не умеют расследовать сложные дела…

Бентон обрывает его:

— Уж вам, капитан Пома, следовало бы знать, что политическое и ведомственное соперничество в самой природе зверя.

— Пожалуйста, зовите меня Отто. Мы же друзья. — Капитан придвигает стул поближе к Скарпетте, принося с собой запах одеколона, потом передвигает свечу и бросает неприязненный взгляд на разгулявшихся американцев. — Знаете, мы ведь пытаемся вам симпатизировать.

— Не надо. Остальные не пытаются.

— И почему американцы такие шумные?

— Потому что мы никого не слушаем, — говорит Скарпетта. — Поэтому у нас Джордж Буш.

Капитан Пома поднимает лежащую возле ее тарелки фотографию и изучает внимательно, словно не видел раньше.

— Смотрю на то, что на виду, и вижу только очевидное.

Бентон наблюдает за ними с каменным лицом.

— Всегда следует исходить из того, что такого понятия, как «очевидное», не существует. Это всего лишь слово, — говорит Скарпетта, вытряхивая из конверта еще несколько фотографий. — Ссылка на личное восприятие. А мое восприятие может отличаться от вашего.

— Что вы и продемонстрировали весьма показательно в управлении полиции, — замечает капитан.

Итальянец словно не чувствует тяжелого взгляда американца.

Скарпетта смотрит на Бентона, давая понять, что обеспокоена его поведением, для которого нет никаких оснований. Ревность в данном случае неуместна. Она не сделала ничего, чтобы поощрять ухаживания капитана Помы.

— И что у нас на виду? Почему бы не начать с ног? — предлагает Бентон. Его моцарелла остается нетронутой, зато он пьет уже третий бокал вина.

— Неплохая мысль. — Скарпетта рассматривает фотографию с крупным планом голых пальцев Дрю. — Ногти покрашены недавно. Насколько нам известно, она сделала педикюр перед самым вылетом из Нью-Йорка. — Она повторяет то, что знают все.

— А это важно? — Капитан тоже рассматривает фотографию, наклоняясь при этом так близко к Скарпетте, что его рука касается ее руки и она ощущает жар и запах его тела. — Я так не думаю. На мой взгляд, важнее то, что на ней было. Черные джинсы, белая шелковая блузка, черная кожаная куртка с черной шелковой подкладкой. И черные трусики и бюстгальтер. — Он задумывается ненадолго. — Любопытно, что на теле не осталось волокон и нитей от одежды, только от простыни.

— Мы не знаем наверняка, что это была простыня! — излишне резко напоминает Бентон.

— Ни одежда, ни часы, ни ожерелье, ни кожаные браслеты, ни сережки найдены так и не были. Значит, их забрал убийца. — Капитан обращается к Скарпетте: — Почему? Возможно, как сувениры. Но раз уж вы считаете это важным, давайте поговорим о педикюре. Сразу по прибытии в Нью-Йорк Дрю посетила спа-салон. Детали этого посещения известны благодаря тому, что деньги были списаны с кредитной карточки Дрю. Точнее, карточки ее отца. Мне говорили, он многое ей позволял.

— Думаю, мы можем говорить о ее избалованности, — замечает Бентон.

— Я бы не бросалась такими словами, — возражает Скарпетта. — Дрю заработала то, что имела. Она тренировалась по шесть часов в день, тренировалась усердно. Недавно выиграла кубок «Фэмили сёкл», от нее ждали победы на следующем турнире…

— Вы ведь там живете, — вступает капитан Пома. — В Чарльстоне, в Южной Каролине. Это ведь там разыгрывают кубок «Фэмили сёкл». Странно, не правда ли? В ту же ночь она вылетела в Нью-Йорк. А оттуда — сюда. И вот… — Он жестом указывает на фотографии.

— Я хочу сказать, что деньги не выигрывают турниры и не приносят чемпионские титулы, а избалованные люди не работают так напряженно и с таким увлечением, как Дрю Мартин.

— Отец потакал ей во всем, но мало заботился о ее воспитании, — говорит Бентон. — То же и мать.

— Да-да, — соглашается с ним капитан Пома. — Какие родители позволят шестнадцатилетней девушке путешествовать с двумя восемнадцатилетними подружками? Тем более если и поведение ее стабильностью не отличалось.

— Когда с ребенком трудно, легче всего сдаться и опустить руки. Не сопротивляться. — Скарпетта думает о своей племяннице, Люси. Когда Люси была ребенком, у них случались настоящие сражения. — А что ее тренер? Об их отношениях что-то известно?

— Ее тренер — Джанни Лупано. Я разговаривал с ним. Он знал, что она приезжает сюда, и ему это не нравилось, потому что в ближайшие месяцы Дрю предстояло принять участие в нескольких крупных турнирах, в том числе и в Уимблдоне. Ничем особенным он не помог и, похоже, был сердит на свою подопечную.

— В следующем месяце здесь, в Риме, проводится открытое первенство Италии, — напоминает Скарпетта, удивленная тем, что капитан не упомянул об этом факте.

— Конечно. И ей следовало тренироваться, а не бегать с друзьями. Сам я теннис не смотрю.

— Где он был во время убийства? — спрашивает Скарпетта.

— В Нью-Йорке. Мы навели справки в отеле, где, по его словам, останавливался Лупано, и там подтвердили, что он зарегистрировался у них. Кстати, тренер тоже отметил перепады в ее настроении. Сегодня подавленна, завтра весела. Очень упрямая, трудная в общении, непредсказуемая. Лупано сказал, что и сам не знает, сколько бы еще смог с ней проработать. Сказал, что у него есть дела получше, чем сносить ее выходки.

— Интересно бы знать, наблюдались ли подобные расстройства у других членов семьи, — говорит Бентон. — Вы ведь, наверное, спросить не потрудились?

— Нет, не спросил. Очень жаль, но как-то не подумал. Не сообразил.

— И еще было бы весьма полезно выяснить, не проходила ли она лечение у психиатра, о чем семья может и умалчивать.

— Пока известно лишь, что у нее были проблемы с питанием, о чем она, кстати, говорила открыто, — сообщает Скарпетта.

— И никаких упоминаний о расстройствах настроения? Неужели родители ничего не замечали?

Бентон задает вопросы холодно, как будто допрашивает капитана.

— Ничего. Обычные перепады настроения. Типичные для тинейджера.

— У вас есть дети? — Бентон протягивает руку за бокалом.

— Если и есть, мне об этом ничего не известно.

— Что-то случилось, — размышляет вслух Скарпетта. — С Дрю что-то происходило, только никто нам об этом не говорит. Возможно, что-то такое, что лежит на поверхности. Ее поведение. Ее злоупотребление алкоголем. В чем причина?

— Тот турнир в Чарльстоне, — говорит капитан. — Где у вас частная практика. Как это… Lowcountries? А что такое Lowcountries? Что это означает? — Он смотрит на Скарпетту, медленно крутя в руке бокал.

— Мы находимся почти на уровне моря. Буквально — низинная местность.

— И ваша местная полиция не проявила к делу никакого интереса? Хотя она и выступала у вас на турнире за два-три дня до убийства?

— Да, любопытно… — бормочет Скарпетта.

— К убийству Дрю Мартин чарльстонская полиция никакого отношения не имеет, — перебивает ее Бентон. — Это не их юрисдикция.

Скарпетта снова смотрит на него, а капитан наблюдает за обоими. И так весь день.

— Никакая юрисдикция еще никогда никого не останавливала. Особенно тех, кто любить заявляться без приглашения и совать всем под нос свои жетоны.

— Если вы намекаете на ФБР, то ваша мысль мне понятна. Если вы намекаете на мою службу в ФБР, то и здесь вы своей цели достигли. Если же вы имеете в виду доктора Скарпетту и меня, то позволю напомнить — вы сами нас пригласили. Мы не заявились, Отто. Раз уж вы просили так вас называть.

— Это я такой или вино нехорошо? — Капитан поднимает бокал и рассматривает его, точно бракованный брильянт.

Бентон выпивает. В итальянских винах Скарпетта разбирается лучше, но сегодня ему, похоже, необходимо любым способом утвердить свое превосходство, как будто он только что взлетел на пятьдесят ступенек по эволюционной лестнице. Она чувствует интерес к себе со стороны капитана Помы и, разглядывая следующую фотографию, тихонько радуется, что официант вроде бы забыл дорогу к их столику. Ему хватает забот с пьяными американцами.

— Крупный план ног. Синяки вокруг лодыжек.

— Свежие синяки, — уточняет капитан. — Может, хватал ее за ноги.

— Не исключено. Они определенно не от повязок.

Было бы, конечно, лучше, если бы капитан Пома не сидел так близко, но отодвинуться некуда, разве что въехать со стулом в стену. И было бы лучше, если бы он не дотрагивался до нее, когда тянется за фотографией.

— Ноги недавно выбриты, — продолжает Скарпетта. — Я бы сказала: выбриты не раньше чем за двадцать четыре часа до смерти. Волосков почти не видно. Путешествуя с подругами, она думала о том, чтобы выглядеть лучше. Это может быть важно. Надеялась с кем-то встретиться?

— Конечно. Три молодые женщины в поиске молодых людей.

Краем глаза она замечает, как Бентон делает знак официанту принести еще бутылку вина.

— Дрю — знаменитость. Мне говорили, она была очень осторожна в отношениях с незнакомыми людьми и не терпела приставаний.

— Непонятно, почему она пила, — говорит Бентон.

— Речь не идет о хроническом пьянстве. Посмотрите на фотографии — она в хорошей физической форме, подтянута, у нее отлично развита мускулатура. Если она и пила, то лишь недолго, и ее недавний успех это подтверждает. Опять-таки встает вопрос: не случилось ли чего-то в последнее время? Может быть, какое-то сильное эмоциональное потрясение?

— Подавленность. Неуравновешенность. Злоупотребление алкоголем, — перечисляет Бентон. — Такой человек — легкая добыча для хищника.

— Именно это, думаю, с ней и случилось, — заключает капитан Пома. — Случайность. Легкая добыча. Одна на площади Испании, где она встретила золотого мима.


Золотой мим исполнил свой номер, и Дрю бросила монету в его кружку, а он — к ее радости — показал еще один номер.

Она отказалась пойти с подругами. Последнее, что она сказала им, было: «Под всей этой золотой краской скрывается очень симпатичный итальянец». Последнее, что подруги сказали ей, было: «Может, он и не итальянец». Ценное замечание — ведь мимы не разговаривают.

Дрю предложила им погулять без нее, пройтись по магазинам на виа деи Кондотти и пообещала встретить их на пьяцца Навона, у фонтана Четырех рек, где они ждали ее долго-долго. Девушки рассказали капитану Поме, что попробовали хрустящих вафель, которые делают из яиц, картофельной муки и сахара, а потом еще посмеялись над итальянскими мальчишками, которые обстреливали их из баблгана. Вместо этого подруги Дрю сделали временные татуировки и упросили уличных музыкантов сыграть несколько американских мелодий на свирели. Они признались, что выпили немного за ленчем и вели себя глупо.

О Дрю они сказали, что она была «выпивши». По их словам, она не считала себя хорошенькой и говорила, что люди смотрят на нее только потому, что узнают в ней известную теннисистку, хотя на самом деле многих привлекала ее красота. «Те, кто не интересуется теннисом, не узнавали ее, потому что никогда и не видели, — объяснила капитану Поме одна из подруг. — Дрю просто не понимала, какая она красивая».

За главным блюдом капитан рассказывает, а Бентон в основном пьет, и Скарпетта знает, о чем он думает — что ей нужно отвергать авансы капитана и держаться от него подальше, но для этого ей пришлось бы просто-напросто выйти из-за стола и, может быть, даже из траттории. Бентон считает капитана прохвостом, потому что судмедэксперт не должен допрашивать свидетелей, как будто он детектив, и заниматься расследованием. Это противоречит здравому смыслу. А еще его задевает, что итальянец говорит только о себе, не упоминая никого из тех, кто тоже бьется над этим делом. Бентон забывает, что перед ними римский Шерлок Холмс. Точнее, Бентон не желает этого признавать, потому что ревнует.

Капитан подробно, во всех деталях повествует о своей долгой беседе с золотым мимом, а Скарпетта слушает и время от времени делает пометки. У мима, оказывается, безупречное алиби. В тот день он так и выступал на том же месте, у начала Испанской лестницы, до самого вечера, когда подруги Дрю уже вернулись, разыскивая ее. Мим утверждал, что смутно помнит девушку, хотя и понятия не имел, кто она такая. Ему показалось, что она пьяна, а потом ее просто не стало, наверно, ушла. В общем, какого-то особенного внимания он на нее не обратил. Он ведь мим. У него свои заботы. По ночам он работает швейцаром в отеле «Хасслер», где остановились и Бентон со Скарпеттой. «Хасслер», один из лучших отелей в Риме, находится на самом верху Испанской лестницы, и Бентон — по причинам, которые ему еще предстоит объяснить, — настоял, чтобы они поселись именно в нем, причем в пентхаусе.

К рыбе Скарпетта едва притронулась. Снова и снова, словно в первый раз, рассматривает она фотографии. Бентон и капитан Пома спорят о том, почему убийцы придают телам жертв гротескное положение, но Скарпетта в их дискуссии участия не принимает. Бентон говорит о возбуждении, которое испытывают сексуальные маньяки, читая заголовки в газетах или, что еще лучше, прячась поблизости от места преступления или скрываясь в толпе, наблюдая за разворачивающейся драмой, первоначальным шоком и последующей паникой. Скарпетта слушает вполуха и рассматривает изуродованное обнаженное тело — на боку, ноги вместе, колени согнуты, ладони под щекой.

Как будто спит.

— Не уверена, что это презрение, — говорит она.

Бентон и капитан Пома умолкают.

— Если вы посмотрите на это, — Скарпетта подталкивает снимок Бентону, — без всякого предубеждения, не думая о сексуальной деградации, то, возможно, увидите нечто совершенно иное. Нет, религия тут тоже ни при чем. Это не обращение к святой мученице Агнессе. В том, как она лежит… — Мысль еще не сформировалась, и Скарпетта говорит то, что приходит на ум. — В этом есть что-то… почти нежность.

— Нежность? — Капитан удивлен. — Вы шутите?..

— Она как будто спит, — продолжает Скарпетта. — Положение тела нетипично для жертвы сексуальной деградации — на спине, руки и ноги раскинуты и так далее. Чем больше я смотрю, тем больше в этом убеждаюсь.

— Может быть. — Бентон берет снимок.

— Но ее нагота выставлена на всеобщее обозрение, — возражает капитан Пома.

— Присмотритесь. Конечно, я могу и ошибаться. Я всего лишь пытаюсь найти другие интерпретации, отказавшись от предубеждений, от эмоциональной предпосылки, что убийца преисполнен ненависти. Такое у меня ощущение. Я всего лишь предлагаю альтернативную возможность. Может быть, он хотел, чтобы ее нашли, но мотивом было не сексуальное унижение.

— И вы не видите презрения? Злобы? Ненависти? — недоумевает капитан, и, похоже, совершенно искренне.

— Думаю, он сделал это ради власти. Ему было важно пересилить ее, взять верх. У него есть и другие потребности, о которых мы пока не знаем. И конечно, я не хочу сказать, что во всем этом нет сексуального компонента. Нет гнева. Я просто не думаю, что они побудительная сила.

— Чарльстону повезло, что у него есть вы.

— Не уверена, что Чарльстон разделяет ваше мнение. По крайней мере местный коронер определенно не разделяет.

Пьяные американцы веселились уже вовсю. Бентон, похоже, отвлекся, прислушавшись к их болтовне.

— Иметь в городе такого эксперта. На месте вашего коронера я считал бы себя счастливчиком. И он не пользуется вашими талантами?

Капитан тянется за фотографией, которая ему не нужна, и снова, как бы ненароком, касается ее руки.

— Он отправляет свои дела в медицинский университет Южной Каролины, и ему никогда не приходилось сталкиваться с частной практикой. Ни в Чарльстоне, ни где-либо еще. Я работаю с несколькими коронерами с периферии, не имеющими доступа к техническим и лабораторным возможностям судмедэкспертизы, — рассеянно, поглядывая на Бентона, объясняет она.

Тот делает знак, привлекая ее внимание к тому, что говорят их пьяные соотечественники.

— …я просто думаю, что когда раскрывается и одно и другое, это выглядит сомнительно.

— С какой стати хотеть, чтобы кто-то знал? Я ее не виню. Это как Опра или Анна Николь Смит. Люди валят туда толпами.

— Какая мерзость! Представь, что ты в больнице…

— Или, как в случае с Анной Николь Смит, в морге. Или в земле…

— …и толпы народу на тротуаре, все орут, выкрикивают твое имя.

— Не переносишь жару, выметайся из кухни, вот что я скажу. Такова цена за богатство и известность.

— Что происходит? — спрашивает Скарпетта.

— Похоже, у нашей старой знакомой, доктора Селф, что-то случилось, и она на какое-то время осталась без эфира.

Капитан Пома оборачивается и тоже смотрит на столик с шумными американцами.

— Вы ее знаете?

— Приходилось сталкиваться. В основном Кей, — отвечает Бентон.

— Я, кажется, читал что-то об этом, когда просматривал материалы на вас. Сенсационное, крайне жестокое убийство во Флориде. И вы все были как-то замешаны.

— Рад слышать, что вы о нас читали. Наверное, провели тщательное исследование.

— Только для того, чтобы знать, кто к нам приезжает. — Капитан Пома смотрит Скарпетте в глаза. — Одна моя знакомая, очень красивая женщина, постоянно смотрит передачи с доктором Селф. Прошлой осенью на ее шоу была Дрю. Что-то связанное с победой на большом турнире в Нью-Йорке. Признаюсь, я не любитель тенниса.

— Открытое первенство США, — говорит Скарпетта.

— Я и не знал, что Дрю приходила к ней на шоу. — Бентон хмурится, как будто не верит итальянцу.

— Приходила. Я проверял. Интересно, что доктор Селф именно сейчас попадает вдруг в больницу. Я пытался связаться с ней, и она должна была ответить на кое-какие мои вопросы. Может быть, посодействуете? — обращается капитан к Скарпетте.

— Сильно сомневаюсь, что это поможет, — отвечает она. — Доктор Селф ненавидит меня.


Они возвращаются по темной виаду Мачелли.

Скарпетта представляет, как Дрю Мартин гуляет по этим улицам. Кого она встретила? Как он выглядит? Сколько ему лет? Чем внушил ей доверие? Встречались ли они раньше? Был день, на улицах полно народу, но до сих пор не нашлось ни одного свидетеля, который сообщил бы заслуживающую внимания информацию, что видел кого-то, подходящего под описание девушки, в то время, когда она ушла от мима. Как такое возможно? Одна из самых известных в мире спортсменок, и никто не узнал ее на улицах Рима?

— Было ли это случайностью? Как удар молнии? Вот вопрос, к ответу на который мы даже не приблизились, — говорит Скарпетта. Ночной воздух насыщен ароматами, их тени скользят по древним камням. — Она одна, пьяна, возможно, заблудилась, свернув в какой-нибудь переулок, и он встречает ее? И что? Предлагает показать дорогу и уводит куда-то, где может полностью ее контролировать? Возможно, туда, где живет сам. Или к машине. Если так, то он должен хоть немного говорить по-английски. Но почему ее никто не видел? Ни одна живая душа.

Бентон молчит. Подошвы шаркают по тротуару. На улице шумно — люди выходят из ресторанов и баров, громко переговариваясь, смеясь, мимо, чуть не наезжая на них, проносятся автомобили и мотороллеры.

— Дрю по-итальянски не говорила, так мне сказали. Может быть, знала пару слов, — добавляет Скарпетта.

На небе зажглись звезды, мягкий свет луны падает на Казина-Росса, дом, где в двадцать один год умер от туберкулеза Китс.

— Или же он преследовал ее. А может, был знаком с ней раньше. Мы не знаем и скорее всего никогда не узнаем, если он не сделает это снова и не попадется. Ты будешь со мной разговаривать? Или мне продолжать монолог?

— Не знаю, что, черт возьми, у тебя с ним такое, если только ты не пытаешься наказать меня таким вот образом.

— С кем?

— С этим, чтоб ему провалиться, капитаном. С кем же еще?

— Ответ на первую часть вопроса: у меня с ним ничего, и ты просто смешон, если думаешь иначе, но к этому мы еще вернемся. Меня больше интересует та часть твоего заявления, где речь идет о наказании. Поскольку раньше за мной такого не замечалось. Ни в отношении тебя, ни кого-либо еще.

Они начинают подниматься по Испанской лестнице, чему никак не способствуют ни уязвленные чувства, ни выпитое в немалом количестве вино. Тут и там обнимаются влюбленные. Молодежь шумит, веселится, дурачится и не обращает на них ни малейшего внимания. Вдалеке — кажется, не ближе мили — светится огнями громадина отеля «Хасслер», возвышающегося над городом подобно дворцу.

— Наказывать людей не в моем характере, — продолжает Скарпетта. — Чего нет, того нет. Защищать себя и других — да, а наказывать — нет. Тем более тех, кто мне дорог. И я бы никогда… — она переводит дыхание, — не стала наказывать тебя.

— Если хочешь видеться с кем-то, если тебя интересуют другие мужчины, винить не буду. Но ты скажи. О большем я не прошу. Не выставляй это напоказ, как ты делала целый день сегодня. И вечером тоже. Не надо играть со мной в эти долбаные школьные игры.

— Напоказ? Игры?

— Он же так и крутился вокруг тебя.

— А я крутилась, пытаясь от него отделаться.

— Вился весь день. Чего только не делал, чтобы подлезть поближе. Пялился на тебя. Дотрагивался. И все у меня на глазах.

— Бентон…

— Я же вижу, он хорош собой, ну, может, и тебя к нему потянуло. Только вынести это выше моих сил. У меня на глазах! Будь оно неладно!

— Бентон…

— То же, что и с тем… как его там? На вашем Глубоком Юге. Откуда мне знать?

— Бентон! — Молчание. — Что за чушь ты несешь! С каких это пор, скажи на милость, ты вдруг стал беспокоиться, что я тебя обманываю? Да еще так ловко.

Ни звука. Только звук их шагов да шумное дыхание.

— Единственный раз, когда я была с кем-то, — это когда думала, что ты…

— Умер. Верно. Тебе сообщили, что я умер. А через минуту ты уже трахалась с парнем, который тебе в сыновья годится.

— Хватит! — В ней поднимается злость. — Не смей.

Он умолкает. Тема сфабрикованной смерти, когда ему пришлось исчезнуть по программе защиты свидетелей, слишком деликатна и опасна, чтобы продвигать ее даже после выпитой практически в одиночку бутылки вина. Ей пришлось нелегко, и Бентон, понимая это, не рискует обвинять ее в эмоциональной жестокости.

— Извини, — говорит он.

— Так в чем все-таки дело? Господи, эти ступеньки…

— Наверное, тут уж ничего не изменишь. Как ты там говорила… Пришло, ушло и не вернется. Ничего не изменить, нужно признать неизбежное.

— Не желаю ничего признавать. То, что я говорила, касается мертвых. А мы не мертвецы. Ты сам только что признал, что всегда был жив.

Оба запыхались. Сердце у нее колотится.

— Извини. Мне и вправду очень жаль. — Он имеет в виду прошлое, свою сфальсифицированную смерть и ее порушенную жизнь.

— Он был излишне внимателен. Навязчив. Ну и что?

Бентон привык к тому, что другие мужчины оказывают ей внимание; раньше его это нисколько не цепляло, скорее даже забавляло, потому что он знает, кто она и кто он, знает, какая за ним сила, и что ей приходится терпеть то же самое — женщин, которые поедают его глазами, трутся о него, бесстыдно предлагают ему себя.

— Ты устроила в Чарльстоне новую жизнь. Не представляю, чтобы ты отказалась от нее. И поверить не могу, что ты это сделала.

— Не можешь поверить? — Ступенькам как будто нет конца.

— Зная, что я в Бостоне и не могу уехать на юг. И что нам теперь делать…

— Тебе — ревновать. Ругаться. Ты никогда не говорил «трахаться». Господи, ненавижу эти ступеньки! Воздуха не хватает. Но тебе нечего опасаться. И раньше ты никогда не вел себя так, будто боишься кого-то. Что с тобой такое?

— Я слишком многого ждал.

— Ждал чего?

— Не важно.

— Конечно, важно.

Они поднимаются по кажущейся бесконечной лестнице. Разговор прекращается, потому что эти отношения слишком важны, чтобы обсуждать их, когда оба запыхались, выбились из сил и едва дышат. Скарпетта знает: Бентон сердится, потому что напуган. В Риме он ощущает свое бессилие. Он чувствует, что ничего не может изменить в их отношениях в Массачусетсе, куда переехал с ее благословения, чтобы не упустить шанс поработать судебным психологом в госпитале Маклина при Гарвардском университете.

— О чем мы думали?! — Ступенек больше нет, и она берет его за руку. — Идеалисты. Как всегда. И если хочешь держать меня за руку, будь сам поэнергичнее. За семнадцать лет мы никогда не жили в одном городе, не говоря уж об одном доме.

— И ты думаешь, что этого уже не изменить.

Их пальцы переплетаются. Он переводит дух.

— Как?

— Наверное, я втайне тешил себя надеждой, что ты переедешь. Гарвард, МТИ, Тафтс… Ты могла бы найти преподавательскую работу. Может быть, в медицинской школе или консультантом в Маклине. Или в Бостоне, в офисе судмедэкспертизы. Может даже шефом станешь.

— Нет, к такой жизни я уже не вернусь, — говорит Скарпетта. Они входят в фойе отеля, которое она называет «бель эпок», потому что здесь все из той, изящной эры. Но сейчас они не замечают ни мрамора, ни старинного муранского стекла, ни шелков и скульптур, ничего и никого, включая Ромео — это его настоящее имя, — который днем работает золотым мимом, а по ночам швейцаром. В последнее время молодой и симпатичный итальянец хмур и неразговорчив — устал от допросов по поводу убийства Дрю Мартин.

Ромео вежлив, но отводит глаза и, как мим, не произносит ни слова.

— Я хочу для тебя самого лучшего, — говорит Бентон. — Поэтому и не возражал, когда ты решила открыть собственную практику в Чарльстоне. Но расстроился.

— Ты ничего мне не сказал.

— Я и сейчас не должен был говорить. Ты все сделала правильно, знаю. Многие годы ты чувствовала себя неприкаянной. В каком-то смысле бездомной и даже несчастной после того, как уехала — извини, что напоминаю, — не по своей воле из Ричмонда. Этот засранец, губернатор. Так что на том этапе ты поступила правильно. — Они входят в кабину лифта. — Но только я уже не могу так больше.

Она пытается не поддаваться страху. Страху невероятно, неописуемо жуткому.

— Что я слышу, Бентон? Что ты хочешь сказать? Что мы должны расстаться? Я правильно тебя понимаю?

— Может быть, я имею в виду как раз противоположное.

— Не знаю, что ты имеешь в виду, только я с ним не флиртовала. — Они выходят у себя на этаже. — Я никогда и ни с кем не флиртую. Только с тобой.

— Откуда мне знать, что ты вытворяешь, когда меня нет рядом.

— Тебе прекрасно известно, чего я не вытворяю.

Бентон открывает дверь апартаментов. У них прекрасный номер — старинные вещи, белый мрамор, каменное патио, в котором могла бы поместиться небольшая деревушка. Дальше — силуэт древнего города на фоне ночи.

— Бентон, пожалуйста, давай не будем ругаться. Утром ты улетаешь в Бостон. Я возвращаюсь в Чарльстон. Давай не отталкивать друг друга, чтобы потом легче переносить одиночество.

Он снимает пальто.

— Что? Злишься из-за того, что я наконец-то нашла подходящее для жизни место? Место, где меня многое устраивает? Где я начала работать?

Он бросает пальто на спинку стула.

— Давай признаем очевидное: это ведь мне пришлось все начинать сначала, создавать что-то из ничего, самой отвечать на звонки и даже прибирать в чертовом морге. У меня нет Гарварда. У меня нет многомиллионных апартаментов на Бикон-Хилл. У меня есть Роза, Марино и иногда Люси. Вот и все. Поэтому на половину звонков приходится отвечать самой. А звонят многие. Газетчики. Адвокаты. Люди, которые хотят, чтобы я где-то выступила. Они видят во мне борца и разрушителя. На днях звонили из Торговой палаты, интересовались, сколько экземпляров их телефонных справочников я желаю заказать. Как будто я только о том и мечтаю, чтобы попасть в справочник Торговой палаты. Как будто я химчистка какая-нибудь.

— Раньше все твои звонки принимала Роза.

— Роза стареет. Она и без того много делает.

— А Марино? Почему он не может отвечать на звонки?

— Почему, почему… Потому что все изменилось. Когда ты всех убедил, что тебя нет, что ты умер, а прах твой рассеян. Из-за этого все изменились, включая тебя.

— У меня не было выбора.

— Не было выбора… Тут ведь как получается — когда у тебя нет выбора, его и у других тоже нет.

— Потому ты и пустила корни в Чарльстоне. Не захотела выбрать меня. Я ведь могу снова умереть.

— У меня такое чувство, будто я стою в самом эпицентре взрыва и вокруг все летит и крушится к чертовой матери. А я просто стою. Ты меня сломал, Бентон. Ты, будь оно проклято, просто меня сломал.

— Ну и кто теперь ругается?

Она вытирает глаза.

— Вот, довел до слез.

Он подходит ближе, кладет руку на плечо. Они сидят на диване и смотрят на колокольни Тринита деи Монти, на виллу Медичи у края Пинцианского холма и еще дальше, туда, где лежит Ватикан. Кей поворачивается к нему и уже не в первый раз поражается чистоте и выразительности черт, благородной седине, сухощавой элегантности лица, всему тому, что так плохо совмещается с его работой.

— Ну и как теперь? — спрашивает Скарпетта. — Что чувствуешь? Если сравнить с самым началом?

— По-другому.

— Звучит довольно зловеще.

— По-другому, потому что мы через многое прошли. За столько-то лет. Мне уже трудно вспомнить то время, когда я не знал тебя. Трудно представить, что до встречи с тобой я был женат. Я тогдашний — кто-то другой, какой-то парень из ФБР, который всегда играл по правилам, коптил небо да и не жил вовсе до того самого утра, когда вошел в твой кабинет. Такой важный профайлер, призванный на помощь, чтобы поймать убийцу, терроризировавшего ваш скромный городок. А в кабинете была ты. В лабораторном халате, у громадной стопки файлов. Ты протянула мне руку, а я подумал, что такой замечательной женщины в жизни не встречал. Не мог глаз от тебя оторвать. И сейчас еще не могу.

— По-другому. — Она напоминает, что он сказал минуту назад.

— Между двумя каждый день по-другому.

— Не важно. Лишь бы чувствовали одинаково.

— А ты? — спрашивает он. — Твои чувства разве не изменились? Потому что если…

— То что?

— Ты бы хотела…

— Хотела чего? Что-то изменить?

— Да. Навсегда. — Он встает, находит пиджак, опускает руку в карман и возвращается к дивану.

— Навсегда… — рассеянно повторяет она, пытаясь разглядеть, что там у него в руке.

— Я не шучу. Серьезно.

— То есть ты не хочешь потерять меня из-за какого-то глупого флирта? — Она притягивает его к себе, обнимает. Ерошит ему волосы.

— Может быть. Возьми это, пожалуйста.

Он разжимает пальцы — на ладони сложенный клочок бумаги.

— Записочки. Как в школе. — Она не решается развернуть бумажку.

— Давай, смелее. Не трусь.

Она разворачивает. Внутри одно слово «Согласна?» и кольцо. Старинное. Тоненькое платиновое колечко с брильянтами.

— Моей прабабушки, — говорит он и надевает кольцо ей на палец. Самое удивительное, оно ей подходит.

Они целуются.

— Если ты это из-за ревности, то хуже причины и быть не может, — говорит она.

— То есть оно лежало пятьдесят лет в сейфе, а теперь я его случайно прихватил? Нет, я тебя серьезно прошу. Пожалуйста, скажи, что согласна.

— И как мы теперь будем? После всех твоих разговоров насчет того, что у каждого своя жизнь?

— Ради Бога, давай хоть раз обойдемся без рассуждений.

— Оно красивое, — говорит она о кольце. — Подумай хорошенько, потому что отдавать его я не собираюсь.


Содержание:
 0  Реестр убийцы Book of the Dead : Патрисия Корнуэлл  1  ГЛАВА 1 : Патрисия Корнуэлл
 2  вы читаете: ГЛАВА 2 : Патрисия Корнуэлл  3  ГЛАВА 3 : Патрисия Корнуэлл
 4  ГЛАВА 4 : Патрисия Корнуэлл  5  ГЛАВА 5 : Патрисия Корнуэлл
 6  ГЛАВА 6 : Патрисия Корнуэлл  7  ГЛАВА 7 : Патрисия Корнуэлл
 8  ГЛАВА 8 : Патрисия Корнуэлл  9  ГЛАВА 9 : Патрисия Корнуэлл
 10  ГЛАВА 10 : Патрисия Корнуэлл  11  ГЛАВА 11 : Патрисия Корнуэлл
 12  ГЛАВА 12 : Патрисия Корнуэлл  13  ГЛАВА 13 : Патрисия Корнуэлл
 14  ГЛАВА 14 : Патрисия Корнуэлл  15  ГЛАВА 15 : Патрисия Корнуэлл
 16  ГЛАВА 16 : Патрисия Корнуэлл  17  ГЛАВА 17 : Патрисия Корнуэлл
 18  ГЛАВА 18 : Патрисия Корнуэлл  19  ГЛАВА 19 : Патрисия Корнуэлл
 20  ГЛАВА 20 : Патрисия Корнуэлл  21  ГЛАВА 21 : Патрисия Корнуэлл
 22  ГЛАВА 22 : Патрисия Корнуэлл  23  ГЛАВА 23 : Патрисия Корнуэлл
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap