Детективы и Триллеры : Триллер : ГЛАВА 4 : Патрисия Корнуэлл

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23

вы читаете книгу

ГЛАВА 4

Береговая ассоциация судебной медицины, здание по соседству с Чарльстонским колледжем.

Двухэтажное кирпичное строение времен Гражданской войны слегка покосилось, сдвинувшись с фундамента во время землетрясения 1886 года. По крайней мере так объяснили Скарпетте в риелторском агентстве, когда она купила дом по причинам, которые и сейчас недоступны пониманию Пита Марино.

Предложений хватало, и Скарпетта вполне могла приобрести новенький дом — средства позволяли, — но она, Люси и Роза почему-то выбрали развалюху, потребовавшую куда больших трудов, чем представлял себе Марино, соглашаясь на работу. Несколько месяцев они отдирали слои засохшей краски и лака, крушили стены, заменяли окна и черепицу на крыше. Потом рыскали в поисках добычи по похоронным бюро, больницам и ресторанам, результатом чего стал вполне приличный морг — со специальной вентиляционной системой, вытяжными шкафами, запасным генератором, холодильной камерой, прозекторской, хирургическими тележками, каталками. Стены и пол покрыты эпоксидной краской. Вдобавок ко всему Люси установила беспроводную сигнализацию и компьютерную систему, представляющуюся Марино не менее загадочной, чем код да Винчи.

— Я хочу сказать: кто сюда полезет? — говорит он Шэнди Снук, набирая код, который отключает сигнализацию на двери, ведущей из служебного подъезда в морг.

— Держу пари, желающие бы нашлись, — отвечает она. — Давай побродим тут немножко.

— Нет, не туда. — Он ведет ее к другой двери, которая тоже под сигнализацией.

— Хочу посмотреть на мертвеца.

— Нет.

— Чего ты боишься? Смех, да и только. Это она на тебя такого страху нагнала? — Шэнди ступает осторожно, старясь не шуметь. — Ты что, раб ее или как?

Шэнди говорит это постоянно, и с каждым разом Марино злится все сильнее.

— Если б боялся, я бы тебя сюда не привел, а я привел, хотя ты меня уже задолбала. Здесь повсюду камеры, вот и подумай, привел бы я тебя, если б боялся.

Она поднимает голову, смотрит в камеру, улыбается и машет рукой.

— Перестань.

— А кто увидит? Здесь же никого, кроме нас, цыпляток. Да и зачем ей просматривать эти пленки, так ведь? Иначе б нас тут и не было. Ты же просто трясешься от страха перед ней. Такой здоровенный мужик… смотреть противно. Ты бы меня и не впустил, если б у того придурка из похоронного бюро колесо не спустило. Не трусь, приедет она не скоро, а на пленки эти никто и не взглянет. — Шэнди снова машет в камеру. — И ты бы мне эту экскурсию не устроил, если б кто-то мог узнать и ей рассказать. — Она улыбается уже в другую камеру. — А я хорошо выгляжу на камере. Ты когда-нибудь на телевидении был? Мой папаша раньше часто там светился, делал собственные рекламные ролики. Я тоже иногда снималась. Наверное, могла бы карьеру сделать, но кому хочется, чтобы люди постоянно на него таращились?

— Никому… кроме тебя. — Он хлопает ее по ляжке.

Кабинеты расположены на первом этаже. У Марино — самый классный, какого никогда еще не было, с сосновыми полами, с защитными рейками на стенах и декоративной лепниной.

— Видишь, восемнадцатый век, — с гордостью говорит он. — Здесь, наверное, столовая была.

— Наша столовая в Шарлотте раз в десять больше.

Шэнди оглядывает комнату, жуя резинку.

В его кабинете она впервые, как и вообще в этом здании. Попросить разрешения не хватает смелости, да Скарпетта все равно бы отказала. Но после бурной ночи Шэнди снова завела песню насчет того, что он у Скарпетты на положении раба, чем испортила ему настроение. Потом Скарпетта сообщила, что у Люшеса Меддикса спустило колесо и что они опаздывают, а Шэнди опять взялась за свое, мол, он вкалывает впустую и мог бы хоть раз устроить ей экскурсию, о которой она просит всю неделю. В конце концов, она его девушка и имеет право увидеть, где он работает. Поэтому он и сказал ей садиться на мотоцикл и следовать за ним по Митинг-стрит.

— Настоящий антиквариат, — хвастает Марино. — Брали у старьевщиков, в лавках у барахольщиков. Док сама все заново полировала. Ну как, а? Впервые за всю жизнь сижу за столом, который старше меня.

Шэнди устраивается в кожаном кресле и от нечего делать начинает выдвигать ящики.

— Мы с Розой долго прикидывали, что здесь к чему, и сошлись на том, что ее кабинет был хозяйской спальней. А самая большая комната, где офис Дока, называлась у них салоном.

— Ерунда какая-то. — Шэнди заглядывает в ящик. — Тут же ничего не найдешь. По-моему, ты просто не хочешь возиться с файлами, вот и суешь все куда попало.

— Я точно знаю, где у меня что лежит. Собственная каталожная система, все рассортировано по ящикам. Что-то вроде десятичной системы классификации Дьюи.

— Ладно, раз так, умник, где твой карточный каталог?

— Здесь. — Марино стучит себя по выбритой до блеска лысине.

— А у тебя тут есть какие-нибудь интересные дела? По убийствам? Или, может, фотографии, а?

— Нет.

Шэнди встает, обтягивает кожаные штаны.

— Так шефиня, значит, заняла салон. Я хочу посмотреть.

— Нет.

— Имею полное право. Раз уж ты вроде как принадлежишь ей.

— Я ей не принадлежу. И туда мы не пойдем. Да там и нет ничего, кроме книжек да микроскопа.

— Но дела по убийствам у нее там есть?

— Нет. Самые важные дела мы держим под замком. По крайней мере те, что были бы тебе интересны.

— Салон. Теперь и нет никаких салонов. — Рот у Шэнди не закрывается. — Глупо.

— Раньше были, и салоном комнату называли, чтобы отличить ее от гостиной, — объясняет Марино, гордо оглядывая кабинет — со свидетельствами на обшитых панелями стенах, большущим словарем, которым он никогда не пользуется, и нетронутыми справочниками, которые Скарпетта передает ему, когда получает новые, дополненные издания. А главное, с трофеями, добытыми на дорожках кегельбана, — аккуратно расставленными на встроенных полках бронзовыми кубками. — Гостиная — комната официальная, со строгой обстановкой, сразу за дверью. В ней принимали тех, кого не собирались долго задерживать. А в салоне — наоборот, поэтому его и называли еще жилой комнатой.

— Тебя послушать, так ты даже рад, что она этот домишко купила, хоть и жалуешься все время.

— Что ж, для старичка он совсем не плох. Хотя я бы предпочел что-нибудь поновее.

— Твой старичок тоже совсем не плох. — Она хватает его и сжимает так, что Марино морщится от боли. — И всегда как новенький. Покажи мне ее офис. Покажи, где работает шефиня. — Она тискает его еще раз. — У тебя на кого встает: на нее или на меня?

— Помолчи. — Марино отнимает ее руку — шуточки Шэнди ему не по вкусу.

— Покажи, где она работает.

— Я же сказал — нет.

— Тогда покажи мне морг.

— Нельзя.

— Что, ссышь? Да что она тебе сделает? Полицию вызовет? Давай, показывай.

Марино смотрит на крошечную камеру в углу коридора. Никто записи смотреть не станет. Шэнди права. Кому до них какое дело? Зачем? В нем поднимается то же, что и утром, чувство — коктейль злорадства, агрессии и мстительности, вызывающий желание сделать что-то ужасное и отвратительное.


Пальцы доктора Селф бегают по клавиатуре ноутбука. Сообщения в ее электронный почтовый ящик падают постоянно — от агентов, бизнес-менеджеров, сетевых администраторов, пациентов и избранных поклонников.

Но ничего нового от него. Сэндмена. И это невыносимо. Он хочет, чтобы она думала, будто он совершил немыслимое, невероятное. Хочет терзать ее беспокойством и ужасом, заставляя думать, что он это сделал. Невообразимое. В тот день, ту роковую пятницу, когда Селф за поздним завтраком в студии открыла его последнее письмо и увидела, что он прислал, жизнь ее перевернулась. По крайней мере на какое-то время.

Только бы это не было правдой.

Какой же глупой и доверчивой была она, когда ответила на его первое сообщение, пришедшее на ее электронный адрес прошлой осенью! Да, он заинтриговал ее. Но откуда, откуда у него оказался ее личный почтовый адрес? Адрес, известный лишь немногим. Селф ответила и спросила. Он не сказал. Завязалась переписка. Он не такой, как все, он особенный. Из Ирака, где и получил тяжелую душевную травму. Именно с перспективой пригласить его на одно из своих шоу — какой редкостный гость! — она и попыталась провести онлайновый терапевтический курс. Ей и в голову не могло прийти, что он способен на невообразимое.

Пожалуйста, пусть это будет неправдой!

Если бы только время могло идти вспять. Если бы она не ответила на то письмо. Если бы не попыталась ему помочь. Он безумен, а ведь она редко использует это слово. С претензией на славу она провозгласила: измениться может каждый. Но не он. Он — не может, если сделал то, что нельзя даже представить, о чем нельзя помыслить.

Пожалуйста, пусть это будет неправдой!

Если он совершил невообразимое, то ему уже нельзя помочь. Он — чудовище. Сэндмен. Почему она не потребовала тогда объяснения? Почему не пригрозила, что если он не ответит, она прекратит с ним всякие контакты?

Потому что она психиатр, а психиатры не угрожают пациентам.

Пожалуйста, пусть невероятное будет неправдой!

Кто бы он ни был на самом деле, она не в состоянии помочь ему. Ни она, ни кто другой. И вот теперь он, возможно, сделал то, чего она никогда не ожидала. Сотворил немыслимое! Если да, то у нее остается всего лишь один-единственный шанс спасти себя саму.

Селф пришла к такому выводу в собственной студии, в день, который навсегда врежется в память, когда увидела присланную им фотографию и осознала, что не может позволить себе подвергаться серьезной опасности по целому ряду причин. Поняв это, Селф сообщила своим продюсерам, что семейные обстоятельства, раскрывать которые она не может, вынуждают ее уйти из эфира на несколько недель. Им придется заменить ее, как обычно (поставить в программу одного довольно забавного психолога, считающего себя ее конкурентом). Разумеется, позволить себе отсутствовать дольше она не может — ее место желают получить многие.

Доктор Селф позвонила Пауло Марони (упомянула, что речь идет о направлении, и ее мгновенно соединили с ним), потом (замаскировавшись) села в лимузин (не рискнув воспользоваться услугами своего шофера), поднялась на борт частного самолета и под чужой фамилией поступила в Маклин, где ей ничто не угрожает, где ее никто не найдет и где, хочется надеяться, она скоро узнает, что немыслимое все же не случилось.

Это всего лишь уловка. Омерзительная уловка больного человека. Он этого не делал. Сумасшедшие постоянно выступают с выдуманными признаниями.

А если нет?

Всегда нужно предусматривать худший сценарий. Люди будут обвинять ее. Скажут, что это она обратила внимание безумца на Дрю Мартин, пригласив девушку на свои шоу после победы в открытом первенстве Соединенных Штатов. Какие невероятные получились передачи! Какие эксклюзивные интервью! Сколько незабываемых часов провели они в эфире, разговаривая о позитивном мышлении, о вооружении себя необходимыми инструментами, о настрое на победу или поражение и о том, как все это позволило шестнадцатилетней Дрю преподнести крупнейшую сенсацию в истории мирового тенниса! Серия программ под заголовком «Когда побеждать» не только заслужила множество наград, но и имела феноменальный успех.

Пульс учащается — доктор Селф возвращается к другой стороне ужаса. Она снова открывает почту Сэндмена, как будто если смотреть на нее достаточно долго, что-то изменится. Текстового сообщения нет, только вложение, жуткое, сделанное с высоким разрешением изображение Дрю, обнаженной, сидящей в серой ванне, обложенной мозаичной плиткой и утопленной в терракотовом полу. Вода доходит ей до талии, и когда доктор Селф увеличивает изображение, как делала уже много раз, становится видна даже гусиная кожа на руках Дрю, посиневшие губы и ногти, из чего нетрудно сделать вывод, что вода из медного крана льется холодная. Волосы у нее мокрые, выражение миловидного лица определить трудно. Потрясение? Страдание? Шок? Ее как будто опоили или накачали наркотиками.

В своих ранних письмах Сэндмен рассказывал, что подвергать голых пленников пытке водой — в Ираке обычное дело. Их бьют, унижают, заставляют испражняться друг на друга. «Ты делаешь то, что должен», — писал он. Через какое-то время это становится нормальным, и он сам был не прочь порой щелкнуть фотоаппаратом. Так было, пока он не сделал то самое, то, о чем не рассказал ей, и она убеждена — именно с этого началась его трансформация в монстра. Если, конечно, он совершил немыслимое.

А если это хитрость, то он чудовище, потому что обошелся с ней так!

Доктор Селф всматривается в изображение, пытаясь отыскать признаки подделки, уменьшает его и увеличивает, поворачивает, вглядывается. Нет, нет, нет, снова и снова убеждает она себя. Конечно, это ненастоящее.

А если да?

Мозг работает вовсю, но мысли ходят по кругу. Если ее признают ответственной за случившееся, карьере на телевидении придет конец. О шоу придется забыть. По крайней мере на время. Миллионы поклонников скажут, что виновата она, что она должна была предвидеть, что не следовало обсуждать Дрю в переписке с анонимным пациентом. Тот называл себя Сэндменом и говорил, что видел Дрю по телевизору, что она показалась ему милой, но невыносимо изолированной девушкой и что он обязательно познакомится с ней, и тогда она полюбит его, и ей уже никогда больше не будет больно.

Если общественность узнает, повторится то, что уже случилось во Флориде, только в худшем варианте. Снова несправедливое обвинение.

«Я видел Дрю в вашем шоу и почувствовал, как невыносимо ее страдание, — писал Сэндмен. — Она еще спасибо мне скажет».

Доктор Селф смотрит на изображение на мониторе. Ее распнут за то, что не позвонила в полицию сразу же после того, как получила письмо девять дней назад, и никто не примет объяснения, вполне, кстати, логичного: если то, что прислал Сэндмен, не фальшивка, то предпринимать что-то было уже поздно; если же сообщение всего лишь выходка извращенца, то зачем распространяться о нем, вкладывая тем самым вредную мысль в чей-то больной ум?

Мысли ее обращаются к Марино. К Бентону.

К Скарпетте.

Черный костюм в широкую голубую полоску и голубая блузка в тон, отчего ее глаза кажутся еще голубее. Светлые волосы коротко пострижены, минимальный макияж. Эффектная, сильная женщина. Сидит на свидетельской скамье с прямой спиной, но непринужденно, держится уверенно, и присяжные слушают ее ответы и объяснения как завороженные. В свои записи она не смотрит.

— Но разве не правда, что практически все случаи с повешенными являются самоубийствами, а раз так, то не логично ли предположить, что она все же покончила с собой?

Один из адвокатов доктора Селф расхаживает по залу суда.

Сама доктор Селф уже закончила давать показания, однако осталась в зале. Посмотреть, что будет дальше. Посмотреть на нее, Скарпетту. Подождать, пока та оговорится или допустит ошибку.

— Согласно статистике, большинство случаев с повешенными в наше время — насколько нам известно — действительно являются самоубийствами.

Отвечая на вопрос, Скарпетта смотрит на присяжных, а не на адвоката, словно разговаривает с ним по интеркому из какого-то другого помещения.

— Насколько нам известно? Не хотите ли вы сказать, миссис Скарпетта…

— Доктор Скарпетта. — Улыбка присяжным.

И они тоже улыбаются ей, явно очарованные и покоренные. Она же тем временем умело подрывает доверие к показаниям доктора Селф, внушает сомнения в ее благопристойности, но никто даже не понимает, что это все манипуляции и ложь. Ложь и обман. Убийство, а не самоубийство. Доктора Селф косвенно обвиняют в убийстве! Но она же ни при чем! Откуда ей было знать, что этих людей убьют? И факт их внезапного исчезновения из дому вовсе не означал, что с ними обязательно что-то случилось.

И когда Скарпетта после обнаружения пузырька из-под лекарств, на этикетке которого значилось имя прописавшего их врача, доктора Селф, обрушила на нее град вопросов, она воспользовалась правом отказаться обсуждать своего пациента, пусть даже и бывшего. Откуда ей было знать, что все закончится смертью? Смертью ужасной, чудовищной. Вины Селф в случившемся не было. Иначе ее судили бы по уголовному обвинению, а не из-за обращения жадных родственников. Нет, ее вины в случившемся не было, и Скарпетта намеренно ввела присяжных в заблуждение.

Перед глазами сцена того заседания.

— То есть вы хотите сказать, что не можете определить, имеем ли мы дело с убийством или самоубийством через повешение?

Адвокат доктора Селф повышает голос:

— Не можем при отсутствии свидетелей или обстоятельств, проясняющих, что произошло в действительности.

— Каких, например?

— Таких, которые указывали бы, что жертва не могла сделать это самостоятельно.

— Точнее?

— Например, когда жертва была обнаружена висящей на высоком столбе у парковочной стоянки и без лестницы.

— Вы ссылаетесь на реальный случай или сами только что это придумали? — язвительно спрашивает адвокат.

— Тысяча девятьсот шестьдесят второй год. Линчевание в Бирмингеме, штат Алабама, — отвечает Скарпетта перед присяжными, семь из которых чернокожие.

Доктор Селф убирает изображение с монитора. Потом снимает трубку телефона и набирает номер офиса Бентона Уэсли. Отвечает незнакомый женский голос, и чутье моментально подсказывает доктору Селф, что на том конце провода молодая, скорее всего излишне самоуверенная и переоценивающая свои способности женщина, вероятно, из богатой семьи, взятая сюда на работу в виде одолжения и служащая для Бентона источником постоянного раздражения.

— Доктор Селф? — спрашивает женщина, как будто она не знает, кто такая доктор Селф, когда весь мир это знает.

— Надеюсь, доктор Уэсли наконец-то вернулся, — говорит доктор Селф. — Он ждет моего звонка.

— Его не будет до одиннадцати. — Как будто имя Селф ничего для нее не значит. — Позвольте узнать, по какому поводу вы звоните?

— Конечно. А кто вы? Мы, кажется, не знакомы. Когда я звонила в прошлый раз, голос был другой.

— Ее здесь больше нет.

— А вас как зовут?

— Джеки Майнор. Я его новый научный ассистент.

Тон снисходительный и важный. А ведь докторской степени скорее всего нет. И может быть, никогда и не будет.

— Большое спасибо, Джеки, — ласково воркует доктор Селф. — Я так полагаю, что раз уж вы взялись за эту работу, то наверняка будете помогать ему в исследованиях. Как это… ДА. Дорсолатеральная активация.

— ДА? — В голосе ассистентки звучит удивление. — Кто это так называет?

— Кто? Да вы сами. Только что. Мне и в голову не приходило. А вы остроумная, сразу подметили. Был такой поэт… Постараюсь процитировать… «Остроумие есть гений восприятия и метафора выражения». Или что-то вроде этого. Кажется, Александр Поп. Что ж, мы еще встретимся, Джеки. Надеюсь, очень скоро. Я, знаете ли, тоже часть проекта. Того самого.

— Я знала, это что-то важное. Поэтому, наверное, доктор Уэсли и остался здесь на уик-энд и попросил меня прийти. В расписании значится просто «ВИП».

— Работать с ним, должно быть, нелегко.

— Очень нелегко.

— Человек с такой репутацией…

— Поэтому мне и хотелось попасть именно к нему. У меня сейчас интернатура, готовлюсь стать судебным психологом.

— Браво! Вы молодец. Когда-нибудь я приглашу вас к себе па шоу.

— Я об этом и не думала.

— А думать нужно, Джеки. Я вот много думаю о том, чтобы расширить рамки передачи, предложить зрителям «Другую сторону ужаса». Я имею в виду обратную сторону преступления, ту, которую люди обычно не видят, — криминальное мышление.

— Это сейчас всех интересует, — соглашается Джеки. — Стоит лишь телевизор включить. В каждом ток-шоу только о преступниках и говорят.

— Так вот, мне может понадобиться консультант.

— Я готова в любое время, можете рассчитывать.

— Вам уже приходилось общаться с преступниками? Или, может быть, присутствовать на интервью доктора Уэсли?

— Пока нет. Это у меня еще впереди.

— Тогда мы обязательно встретимся, доктор Майнор. Я не ошиблась?

— Осталось только сдать квалификационные экзамены и найти время, чтобы сосредоточиться на диссертации. Мы уже планируем выпускной.

— Понимаю. Один из прекраснейших моментов в жизни.


Когда-то в здании нынешней компьютерной лаборатории, расположенной за старым кирпичным корпусом морга, размещались лошади и конюхи.

К счастью, прежде чем комиссия по архитектуре успела собраться и сказать свое решительное «нет», здание перепрофилировали в совмещенный со складом гараж, где Люси устроила теперь компьютерную лабораторию. Масштабные работы развернулись на другом берегу реки Купер, где земли много, а законы по вопросам функционального зонирования городской территории, как выражается Люси, беззубы. В новых лабораториях будет стоять передовое оборудование, отвечающее самым строгим требованиям современной криминалистики, но пока они неплохо справляются с анализом отпечатков, токсикологическими, баллистическими и трасологическими исследованиями, а также проводят тестирование ДНК. У федералов ничего подобного пока нет. Так что пусть краснеют от стыда.

В лаборатории со старыми кирпичными стенами и сосновыми полами, отделенной от внешнего мира пуленепробиваемыми стеклами, жалюзи опущены всегда. Люси сидит перед мощной рабочей станцией. Операционная система, осуществляющая взаимодействие «софта» с «железом», разработана ею самой на ассемблере, так что, творя свой кибермир, Люси могла разговаривать непосредственно с материнской платой, тем, что она называет «Бесконечностью внутреннего пространства», прототип которого продала за сумасшедшую, неприличную сумму. О деньгах Люси не говорит.

Вдоль стен стоят плоские мониторы, соединенные беспроводным способом с системой микрофонов и камер слежения. То, что Люси наблюдает в данный момент, настолько ужасно, что ей не хочется верить в реальность происходящего.

— Ах ты ж дурачина! — бросает она в монитор.

На экране Марино проводит с Шэнди Снук экскурсию по моргу, и Люси не только видит их одновременно с нескольких точек, но и ясно, как будто сама с ними, слышит каждое слово.


Бостон, Бикон-стрит, пятый этаж кирпичного особняка середины девятнадцатого века. Бентон Уэсли сидит за письменным столом и смотрит в окно на белый воздушный шар, неспешно плывущий над древними, как сама Америка, вязами. Поднимаясь над центром города, он похож на огромную луну.

Звонит сотовый.

— Уэсли, — говорит он.

Только бы не срочный вызов, связанный с доктором Селф, ставшей для госпиталя сущим наказанием и, возможно, самой опасной из всех его нынешних пациенток.

— Это я, — звучит в ухе голос Люси. — Войди в сеть. Я на связи.

Бентон не спрашивает, в чем дело, и подключается к беспроводной сети Люси, передающей видео- и аудиоинформацию в режиме реального времени. Ее лицо заполняет экран ноутбука на письменном столе. Выглядит она, как всегда, бодрой и деловитой, глаза сверкают — Люси в ярости.

— Попробую кое-что другое, — говорит она. — Соединяю с охранной системой. Ты будешь видеть то, что вижу в данный момент я. Готов? Твой монитор должен разделиться на четыре части для приема с четырех точек. В зависимости от того, что я сама выберу. Полагаю, этого будет достаточно, чтобы ты увидел, чем занимается наш так называемый друг Марино.

— Понял, — отвечает Бентон, и экран разделяется, позволяя ему видеть одновременно четыре находящиеся под наблюдением камер зоны.

Зуммер в зоне морга.

В левом верхнем углу экрана появляются Марино и молодая, сексуальная, но довольно потасканного вида женщина в кожаном прикиде мотоциклиста. Парочка наверху, в коридоре, рядом с кабинетом Скарпетты.

— Пока она не отметится, оставайся здесь, — говорит Марино спутнице.

— А почему с тобой нельзя? Мне не страшно.

Голос — хрипловатый, с сильным южным акцентом — звучит ясно и отчетливо из динамиков на столе Бентона.

— Что там такое? — спрашивает он Люси по телефону.

— Просто смотри. Это его последнее завоевание.

— С каких пор?

— Сейчас прикину. Думаю, спят они с прошлого понедельника. С того самого вечера, когда познакомились и вместе напились.

Марино и Шэнди входят в кабину лифта, и теперь их показывает другая камера.

— Ладно. Но если он ей скажет, мне крышка, — говорит Марино.

— Мне крышка, испугалась мышка, — насмешливо декламирует Шэнди.

— Наденешь халат, прикроешь кожу, чтобы он не просек, но рот держи на замке и никуда не лезь. Не выделывайся, ясно? Я серьезно.

— А то я раньше мертвецов не видала.

Створки кабины открываются, и они выходят.

— Знаешь, мой папаша подавился стейком. Прямо на глазах у всей семьи, — сообщает Шэнди.

— Раздевалка вон там. Левая дверь. — Марино показывает.

— Левая? Это если я куда смотрю?

— Первая, как свернешь за угол. Возьми халат, да побыстрее!

Шэнди убегает. В другой части экрана Бентон видит, как она входит в раздевалку, берет из шкафчика синий халат — шкафчик и халат Скарпетты, — торопливо его натягивает и выходит. Марино ждет в коридоре. Она бежит к нему, даже не застегнув пуговицы.

Другая дверь. Та, что ведет к служебному подъезду, где Марино и гостья оставили свои мотоциклы. У служебного подъезда — катафалк. Мотор урчит, и эхо отскакивает от старых кирпичных стен. Из машины вылезает мужчина, долговязый, неловкий, в черном и блестящем, как сам катафалк, костюме. Сухощавое тело раскладывается, распрямляется, словно он на глазах превращается в то, чем зарабатывает на жизнь. Бентон замечает что-то странное — руки у него сжаты, словно клешни.

— Я Люшес Меддикс. — Он опускает задний борт. — Мы с вами встречались на днях, когда того мальчишку доставали из болота.

Меддикс натягивает латексные перчатки, и Люси дает крупный план. Бентон видит ортодонтический фиксатор у него на зубах и резиновую ленту на правом запястье.

— Покажи руки крупным планом, — говорит Бентон Люси.

Она дает приближение.

— Да, помню, — недовольно цедит сквозь зубы Марино — похоже, гробовщик его симпатией не пользуется.

Бентон замечает обкусанные ногти.

— Обрати внимание на пальцы. Ногти обкусаны чуть ли не до мяса. Форма членовредительства.

— По нему есть что-нибудь новенькое? — спрашивает Люшес, имея в виду убитого мальчика, который, насколько знает Бентон, до сих пор не опознан и лежит в морге.

— Не твое дело, — отвечает Марино. — Было бы надо, уже сообщили бы в новостях.

— Господи, — говорит Люси в ухо Бентону. — Ведет себя, как Тони Сопрано.

— А ты вроде колпак потерял. — Марино показывает на левое заднее колесо катафалка.

— Это запасное, — раздраженно бросает гробовщик.

— Весь вид портит, — замечает Марино. — Так стараться, наводить блеск, и на тебе — гайки торчат.

Меддикс, пыхтя, тащит носилки. Складные алюминиевые ножки выскакивают из гнезд и со щелчком становятся на место. Марино помощи не предлагает. Гробовщик скатывает по трапу носилки с лежащим на них в черном мешке телом. Они ударяются о дверь. Меддикс ругается.

Марино подмигивает Шэнди, которая выглядит весьма живописно в расстегнутом хирургическом халате и черных кожаных ботинках. Люшес оставляет каталку с телом посреди холла, щелкает резинкой по запястью и высоким, раздраженным голосом говорит:

— Надо оформить бумаги.

— Потише, — предостерегает Марино. — Еще разбудишь кого-нибудь.

— У меня нет времени веселиться тут с вами. — Люшес направляется к выходу.

— И никуда ты не пойдешь, пока не поможешь переложить тело с носилок на нашу каталку.

— Задавака, — комментирует Люси прямо в ухо Бентону. — Выставляется перед своей шлюшкой.

Марино выкатывает из холодильника каталку, поцарапанную, покосившуюся, с подогнутым колесиком, отчего она напоминает магазинную тележку. Вместе с недовольным Люшесом они поднимают мешок с телом и переносят на каталку.

— Начальница у вас — суровая дамочка, — говорит Люшес. — Настоящая…

— Твоего мнения никто не спрашивает, — осаживает его Марино и поворачивается к Шэнди: — Ты слышала, чтобы кто-то его мнением интересовался?

Она во все глаза смотрит на мешок и как будто ничего не слышит.

— Не я виноват, что у нее адреса в Интернете перепутаны. А вела себя так, будто это моя проблема. Будто я так к ней прикатил, а не по делу. Ну да я с любым могу договориться. Вы своим клиентам какое-нибудь конкретное похоронное бюро рекомендуете?

— Тисни рекламу на «Желтых страницах».

Люшес идет к крохотному офису. Идет быстро, едва сгибая колени и напоминая большие ножницы.

Нижний правый квадрант показывает гробовщика в закутке — он торопливо перебирает бумаги, выдвигает ящики, шарит в них, находит ручку.

В другой четверти экрана Марино обращается к Шэнди:

— И что, никто не знал, как поступить?

— От тебя, малыш, я всему готова научиться. Ты только покажи.

— Я серьезно. Когда твой папаша подавился… — начинает объяснять Марино.

— Мы подумали, у него сердечный приступ или там… паралич, — перебивает его Шэнди. — Картина — жуть. Дернулся, со стула свалился, да еще головой о пол треснулся. И лицо начало синеть. Никто из нас и не понял, что он подавился. Да если б и знали, что б мы сделали? Разве что позвонили б девять-один-один. — Она замолкает, шмыгает носом и, кажется, вот-вот расплачется.

— Извини, но кое-что вы бы сделать могли, — говорит Марино. — Давай, я тебе покажу. Так, повернись.

Закончив с бумагами, Меддикс торопливо выходит из офиса и идет мимо Марино и Шэнди. Они не обращают на него никакого внимания, и Меддикс сворачивает в секционное отделение. Марино обхватывает Шэнди за талию своими здоровенными лапищами, сжимает пальцы в кулак, выставляет большой, прижимает его к верхней части живота, над пупком. Потом кладет на кулак левую руку и осторожно толкает вверх, демонстрируя прием. Ладони скользят по бедрам.

— Боже, — комментирует Люси, — да у него эрекция! Ни хрена себе — в морге!

В секционном отделении Люшес подходит к лежащему на столе толстому черному журналу, «Книге мертвых», как учтиво называет его Роза, и пишет что-то ручкой; которую прихватил из каморки.

— Не его это дело, — говорит Люси. — Все записи в журнал вносит только тетя Кей. Это же юридический документ.

— Видишь, и ничего страшного. — Шэнди улыбается Марино. — Никто не встал. Разве что… — Она тянется рукой к его паху. — Да, уж ты-то знаешь, чем взбодрить девушку. Ух ты!

— Ошалеть! — говорит Бентон.

Шэнди поворачивается в объятиях Марино и целует его — в губы, посреди морга, — и Бентону уже не кажется странным, что они, чего доброго, займутся сексом прямо в коридоре.

— Эй, не наглей, — останавливает ее Марино.

В нижней четверти экрана Меддикс листает журнал регистрации.

Марино поворачивается и качает головой, но возбуждения ему не скрыть. Шэнди, которой не хватает рук, чтобы обнять его, смеется.

— Кроме шуток, — говорит он. — Если когда-нибудь усидишь, что я подавился и задыхаюсь, делай так, как показал. Только посильнее. — Он показывает на себе. — Смысл тут в том, чтобы вытолкнуть воздух, а воздух вытолкнул ту штуку, что застряла.

Она снова опускает руки и пытается схватить его, но он отталкивает ее и поворачивается к Люшесу, который выходит из секционной.

— Так она выяснила что-нибудь насчет малыша? — Люшес щелкает резинкой по запястью. — Похоже, нет, потому что в журнале он значится как «неустановленный».

— Неустановленный был, когда его сюда доставили. А ты-то что там делал? Совал нос в журнал? — Марино стоит к Люшесу спиной, повернув голову, и оттого выглядит странно.

— Ясно, такой сложный случай ей не по силам. Плохо, что я сам не привез его сюда. Помог бы. О человеческом теле я знаю побольше любого врача. — Люшес отходит в сторонку и с любопытством смотрит на Марино. — Ого!

— Ни черта ты не знаешь, а насчет мальчонки можешь заткнуться, — неприязненно бросает Марино. — И насчет дока тоже. А теперь убирайся отсюда ко всем чертям.

— Это ты про того мальчика? — спрашивает Шэнди.

Люшес катит к выходу свои носилки. Тело, которое он доставил, лежит на каталке перед стальной дверью холодильника. Марино открывает дверь и заталкивает непослушную каталку внутрь. Брюки у него топорщатся.

— Господи, — бормочет Бентон.

— Он что, на виагре? — дивится Люси.

— Почему вы не купите новую тележку или как это у вас называется? — спрашивает Шэнди.

— Док понапрасну деньги не тратит.

— Прижимистая. Держу пари, она и тебе ни шиша не платит.

— Если что-то надо, она покупает, но на ветер денежки не швыряет. Не то что Люси. Та бы и Китай купила.

— Ты всегда за нее горой, а? Но встает у тебя на меня, верно? — Шэнди ласкает его.

— Меня сейчас вырвет, — говорит Люси.

Шэнди входит в холодильник. Осматривается. В динамиках у Бентона шелестит холодный воздух.

Установленная у служебного подъезда камера показывает, как Меддикс садится в машину.

— Ее убили? — Шэнди показывает на тело в черном мешке, то, что привез гробовщик, потом переводит взгляд на другое, в углу. — Расскажи про ребенка.

Люшес уезжает на своем катафалке, дверь за ним захлопывается с громким металлическим лязгом, какой бывает при автомобильной аварии.

— Сама умерла, — говорит Марино. — Ей, по-моему, лет восемьдесят пять.

— Если сама умерла, то с какой стати ее сюда привезли?

— Так коронер пожелал. Почему? А черт его знает. Док сказала мне быть здесь, вот я и приехал. Зачем? Понятия не имею. На мой взгляд, банальная остановка сердца. Чем-то здесь попахивает. — Он морщит нос.

— Давай посмотрим, — предлагает Шэнди. — Ну же. Быстренько. Одним глазком.

Бентон наблюдает. Марино расстегивает молнию на мешке, и Шэнди вздрагивает и отскакивает, закрывая ладонью нос и рот.

— По заслугам тебе.

Люси дает крупным планом тело в мешке: разлагающееся, раздутое газами, с позеленевшим животом. Бентон не чувствует запаха, но хорошо его представляет — отвратительная гнилостная вонь, как ничто другое цепляющаяся за воздух и оседающая на нёбе.

— Черт! — Марино застегивает мешок. — Старушка, должно быть, пролежала несколько дней, а чертов коронер не захотел с ней возиться и подсунул нам. Ну что, получила? — смеется он над Шэнди. — Думала, я тут цветочки нюхаю?

Шэнди опасливо подходит к другому мешку, тоже черному, но маленькому, который лежит одиноко в углу, и останавливается, глядя на него.

— Не надо.

Голос Люси звучит в ушах Бентона, но обращается она к Марино.

— Спорим, я знаю, что там, — говорит Шэнди, и чтобы услышать ее, приходится напрягаться.

Марино выходит из холодильника.

— Давай, Шэнди. Живей.

— А что ты мне сделаешь? Запрешь здесь? Перестань, Пит. Открой мешок. Я же знаю, что там тот мальчонка. О нем и этот тип из похоронного говорил. Я же слышала в новостях. Так что он здесь. Как же так, а? Бедняжка, совсем один, холодненький.

— Сдался, — качает головой Бентон.

— Тебе это не понравится, — говорит Марино, возвращаясь к холодильнику.

— Почему? Там же тот мальчик, которого нашли на Хилтон-Хед. О котором трубят во всех новостях. — Шэнди повторяется. — Но почему он еще здесь? А уже известно, кто это сделал? — Она стоит возле лежащего на каталке маленького черного мешка.

— Ни черта нам не известно. Поэтому он здесь и лежит. Идем.

Марино машет рукой. Слушать их становится труднее.

— Давай посмотрим.

— Нет! — Люси, кажется, готова закричать. — Не облажайся, Марино.

— Тебе не понравится. — Он еще держится.

— Ничего, как-нибудь справлюсь. У тебя не должно быть от меня секретов, а значит, я имею полное право его увидеть. Такое у нас правило. Вот и докажи прямо сейчас, что ничего не утаиваешь. — Она не сводит глаз с мешка.

— Нет. На такие дела то правило не распространяется.

— А вот и распространяется. И давай поскорее, а то я тут околею, как эти трупы.

— Если док узнает…

— Ну вот, снова ты за свое. Дрожишь перед ней, как будто ты ее собственность. Что там такого плохого, что мне, по-твоему, и посмотреть нельзя? — Шэнди почти кричит от злости и обнимает себя за плечи — холодно. — Он же не воняет, как та старуха.

— Его резали. Снимали кожу. Удалили глаза.

— Нет, нет! — Бентон трет лицо.

— Хватит со мной играть! — кричит Шэнди. — И оставь свои дурацкие шуточки! Ты сейчас же откроешь мешок и дашь мне на него посмотреть! Ты мне противен! Нытик! Стоит ей что-то сказать, и ты уже тряпка тряпкой!

— Да пойми ты, это не забава. Не то место, чтобы шутки шутить. Я тебе все время об этом твержу. Ты даже не представляешь, с чем здесь приходится иметь дело.

— Подумать только — чтобы твоя шефиня такое вытворяла! Вырезала глаза малышу! Ты же сам говоришь, что она с мертвыми по-хорошему обращается. — Шэнди презрительно фыркает. — Так только нацисты поступали. Обдирали с людей кожу, чтобы делать себе абажуры.

— Иногда чтобы определить, являются потемнения или покраснения синяками или нет, нужно посмотреть под кожу. Только так можно увидеть, есть лопнувшие кровеносные сосуды или нет. Другими словами, синяки это — мы их называем контузиями — или пятна от ливор мортис, — с важным видом объясняет Марино.

— Поверить не могу, — вздыхает Люси. — Он уже чувствует себя главным медэкспертом.

— Нет, здесь другое, — говорит Бентон. — Это ощущение неполноценности. Обида. Горечь. Гиперкомпенсация и декомпенсация. Не знаю, что с ним происходит.

— Не знаешь? Ты и тетя Кей, вот что с ним происходит.

— От чего? — спрашивает Шэнди.

— Когда циркуляция прекращается, кровь останавливается и местами на коже проступают красные пятна. Похожи на свежие синяки. Иногда для появления чего-то похожего на повреждения есть и иные причины. У нас это называется посмертными артефактами. Дело сложное, — важно заключает Марино. — Поэтому кожу надрезают скальпелем, — он делает соответствующее движение рукой в воздухе, — поднимают и смотрят под нее. В данном случае обнаружились синяки. Малыш был весь в синяках. С головы до ног.

— Но глаза зачем вырезать?

— Для других исследований. Ищут кровоизлияния. То же и с мозгом. Его хранят в формалине, в ведерке. Но не здесь, а в медицинском училище. Там проводят специальные исследования.

— Боже! Так его мозг в ведерке?

— Мы только достаем и кладем в формалин, чтобы не разложился и чтобы его можно было потом рассмотреть. Вроде как бальзамируем.

— Знаешь ты точно много. Это тебе надо здесь врачом быть, а не ей. Дай посмотреть.

Дверь в холодильник широко открыта.

— Я этим занимался, когда ты еще под стол пешком ходила. Да, мог бы стать врачом, но кому ж хочется так долго учиться? Кому хочется быть такой, как она? У нее же и жизни своей нет. Только мертвецы кругом.

— Я хочу увидеть, — требует Шэнди.

— Черт, сам не знаю, что со мной такое. Как зайду в холодильник, так до смерти хочется курить.

Она сует руку в кармашек кожаной жилетки, достает пачку и зажигалку.

— Поверить не могу, что кто-то так издевается над малышом. Раз уж я здесь, показывай.

Она прикуривает две сигареты. Оба затягиваются.

— Манипуляционное поведение. Пограничное состояние, — констатирует Бентон. — Парень нарвался на серьезную неприятность.

Марино выкатывает тележку из холодильника.

Расстегивает мешок. Пластик шуршит. Люси дает крупный план Шэнди — будто застывшая струйка дыма, широко раскрытые глаза смотрят на мертвого мальчика.

Истощенное тельце аккуратно разрезано прямыми линиями от подбородка до гениталий, от плеч до запястий, от бедер до пальцев ног, грудь раскрыта, как выеденный арбуз. Внутренние органы вынуты. Кожа отвернута от тела и свешивается полосками, под ними проступают багровые пятна кровоизлияний, различающихся по времени и степени жестокости, порезы и разрывы — до хрящей и костей. Глаза — пустые дыры, через них видна задняя стенка черепа.

Шэнди кричит:

— Ненавижу! Я ее ненавижу! Как она могла?! Сотворить такое! Выпотрошила и ободрала… как подстреленного оленя! Как ты можешь работать на эту сучку?! На эту… психопатку!

— Успокойся. Хватит орать. — Марино застегивает молнию на мешке и закатывает каталку в холодильник. Захлопывает дверь. — Я тебя предупреждал. Тут есть такое, что лучше не видеть. У некоторых после этого развивается посттравматический стресс.

— Боже, он теперь так и будет стоять у меня перед глазами! Больная дрянь. Чертова нацистка!..

— Закрой рот, слышишь?

— Как ты можешь на нее работать?!

— Уймись. Я серьезно, — предупреждает Марино. — Я помогал со вскрытием, но я уж точно не нацист. Такое бывает. Когда людей убивают, им достается дважды. — Он забирает у Шэнди халат и торопливо сворачивает. — Никто о нем не позаботился, всем было начхать — вот и результат.

— Что ты знаешь о жизни? Вы тут думаете, что все обо всех знаете, а на самом деле видите только то, что остается после того, как раскромсаете человека. Мясники.

— Сама хотела сюда прийти. — Марино начинает сердиться. — Так что заткнись и лучше не называй меня мясником.

Оставив Шэнди в коридоре, он относит халат в раздевалку и вешает в шкафчик Скарпетты. Включает сигнализацию. Они выходят. Дверь скрипит и с громким лязгом закрывается.

Голос Люси. Бентону придется рассказать Скарпетте об экскурсии, о предательстве Марино, которое вполне может погубить ее, если о случившемся пронюхает пресса. Люси торопится — ей нужно в аэропорт, и вернется она только вечером следующего дня. Куда летит, Бентон не спрашивает. Он уверен, что она уже знает, хотя и не сказала ему. Потом Люси рассказывает. О докторе Селф и ее переписке с Марино.

Бентон воздерживается от комментариев — нельзя. На экране Марино и Шэнди Снук садятся на мотоциклы и уезжают.


Содержание:
 0  Реестр убийцы Book of the Dead : Патрисия Корнуэлл  1  ГЛАВА 1 : Патрисия Корнуэлл
 2  ГЛАВА 2 : Патрисия Корнуэлл  3  ГЛАВА 3 : Патрисия Корнуэлл
 4  вы читаете: ГЛАВА 4 : Патрисия Корнуэлл  5  ГЛАВА 5 : Патрисия Корнуэлл
 6  ГЛАВА 6 : Патрисия Корнуэлл  7  ГЛАВА 7 : Патрисия Корнуэлл
 8  ГЛАВА 8 : Патрисия Корнуэлл  9  ГЛАВА 9 : Патрисия Корнуэлл
 10  ГЛАВА 10 : Патрисия Корнуэлл  11  ГЛАВА 11 : Патрисия Корнуэлл
 12  ГЛАВА 12 : Патрисия Корнуэлл  13  ГЛАВА 13 : Патрисия Корнуэлл
 14  ГЛАВА 14 : Патрисия Корнуэлл  15  ГЛАВА 15 : Патрисия Корнуэлл
 16  ГЛАВА 16 : Патрисия Корнуэлл  17  ГЛАВА 17 : Патрисия Корнуэлл
 18  ГЛАВА 18 : Патрисия Корнуэлл  19  ГЛАВА 19 : Патрисия Корнуэлл
 20  ГЛАВА 20 : Патрисия Корнуэлл  21  ГЛАВА 21 : Патрисия Корнуэлл
 22  ГЛАВА 22 : Патрисия Корнуэлл  23  ГЛАВА 23 : Патрисия Корнуэлл
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap