Детективы и Триллеры : Триллер : Часть первая : Бернард Корнуэлл

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6

вы читаете книгу

Часть первая

Меня выписали из больницы через четырнадцать месяцев.

Я был уверен, что доктор Мейтленд предупредит журналистов, и сбежал оттуда двумя днями раньше. Я не хотел никакой шумихи, мне нужно было просто вернуться в Девон, зайти в кафе и сделать вид, что я отсутствовал всего неделю-другую.

Итак, я ковылял к больничным воротам, пытаясь уверить себя, что боль в спине вполне можно терпеть, а моя дергающаяся походка не так уж смешна. У ворот я сел на автобус, затем пересел на тотнесский поезд, а там — снова на автобус, который, дребезжа, петлял по извилистой дороге среди крутых, изрезанных речушками холмов Саут-Хемс. Был конец зимы, и кое-где вдоль дороги лежал снег. Когда из окна я увидел девонские холмы, в горле у меня предательски защипало, и я порадовался, что не сообщил никому о своем возвращении.

По моей просьбе водитель высадил меня в начале Ферри-Лейн. Он смотрел, как я с трудом спускаюсь по ступенькам автобуса, а когда, тяжело дыша, я едва не грохнулся с нижней, самой высокой, участливо поинтересовался:

— Дружище, с тобой все в порядке?

— Еще бы! — заверил я его. — Просто охота пройтись.

Дверь с шипением закрылась, и автобус загромыхал дальше, по направлению к деревне, а я, хромая, потащился по улице, ведущей к старому парому, откуда была хорошо видна моя «Сикоракс», пришвартованная у противоположного берега.

Вновь увидеть свой дом! Потрепанная зимними штормами, исколотая льдинами, «Сикоракс» оставалась моим домом, единственным и самым желанным. Все эти долгие месяцы только мысли о ней и придавали мне сил.

И вот я спешил к своему пристанищу, точнее сказать, ковылял. Ходьба причиняла мне нестерпимые муки, и я знал, что отныне так будет всегда. Я обречен жить с этой болью, и потому разумнее всего постараться забыть о ней, а лучший способ для этого — просто думать о чем-нибудь еще.

Как ни странно, у меня это получилось. Пройдя полпути, я свернул за угол, и неожиданно солнечный луч, отразившись в окнах старого отцовского дома на том берегу, с невероятной яркостью ударил мне в глаза.

Я остановился, разглядывая отцовский особняк. Новый владелец удлинил здание, пристроив к нему большое крыло, причем его фасадная часть, обращенная к обширному лугу, спускающемуся к воде, была полностью стеклянной. Но мачта, с вантами, салингами и реем, поставленная моим отцом, сохранилась. Правда, на ее верхушке уже не развевался флаг — это значило, что дом пустует. Но теперь все это чужая территория, и доступ туда для меня закрыт.

Подхватив свою котомку, я заковылял дальше. Летом здесь куда оживленней, повсюду снуют матросы с корабельных шлюпок, которые они швартуют у берега. Но до лета было еще далеко, и сейчас лишь одна машина стояла у старого причала. Она была нагружена краской, инструментами, тросами — в общем, всем необходимым для подготовки судна к сезону. Средних лет мужчина возился рядом с нею с красками и кистями.

— Доброе утро! Великолепное утро, не правда ли? — жизнерадостно приветствовал он меня.

— Да, — согласился я.

На якоре стояло с десяток катеров — сущая безделица по сравнению с тем их количеством, которое обычно бывает здесь летом, но достаточно, чтобы заслонить от меня мою «Сикоракс», пришвартованную у пристани неподалеку от глубокого канала, ведущего к старому папашиному эллингу на дальнем берегу.

Начинался прилив. Я надеялся, что общительный мужчина не станет надоедать мне в этот торжественный момент, ради которого я перенес и все эти месяцы, и всю эту боль. Господи, я жил только мечтой увидеть свой плавучий дом, на котором я отправлюсь в Новую Зеландию! Конечно, я был готов к тому, что яхта окажется сильно потрепанной за две минувшие зимы. Джимми Николе писал мне осенью, что с ним придется повозиться, и по его намекам я понял, что работа потребуется весьма основательная. Но это не пугало меня, напротив, я знал, что она доставит мне радость, а дни будут становиться все длиннее, и я начну постепенно набираться сил.

И вот, как ребенок, который хочет продлить удовольствие, я не поднимал глаз, пока шел, хромая, к концу пристани. Лишь когда носки моих ботинок почти коснулись воды, я стремительно вскинул взгляд. У меня перехватило дыхание. Вот я и дома!

А «Сикоракс» на месте не было...

* * *

— Что-то случилось?

Я никак не мог унять дрожь в правой ноге. «Сикоракс» исчезла! На ее месте покачивалась какая-то посудина, подозрительно смахивающая на коробку.

— Извините... — Это был тот самый бодрячок. Он неслышно подошел ко мне в своих туфлях на мягкой подошве для морских путешествий. Очевидно, он был обеспокоен моим видом и горел желанием помочь.

— Да? — резко ответил я.

Мне совсем не хотелось, чтобы он заметил охватившее меня смятение. Я устремил взгляд выше по течению, туда, где стояли еще какие-то суда, но «Сикоракс» среди них не оказалось. Тогда я посмотрел в ту сторону, где был поворот, за которым скрывалась деревня, но там кораблей не было вовсе. Яхта как в воду канула.

Я обернулся — мой давешний собеседник продолжал загружать свою лоханку.

— Скажите, — обратился я к нему, — ваша яхта простояла здесь всю зиму?

— Вроде бы так, — отозвался он с таким видом, словно его обвинили в плохом обращении со своим судном.

— Тогда, может, вы знаете, куда делась яхта под названием «Сикоракс»?

— "Сикоракс"? — Он выпрямился, явно озадаченный. Наконец вспомнив, радостно прищелкнул пальцами. — Старая яхта Тома Сендмена?

— Да.

Не время было объяснять ему, что много лет назад отец продал эту яхту мне.

— Грустная история, — покачал он головой. — Правда, очень жаль. Она вот там. — И ткнул пальцем куда-то за реку. Я посмотрел в том же направлении и наконец увидел свой дом.

Он никуда не исчез — просто валялся на склоне холма к югу от эллинга. Отсюда хорошо просматривалась корма, торчащая из густой травы. Чтобы транспортировать по суше судно такого класса, с широким килем, требуются специальные салазки или опоры. Но «Сикоракс», скорее всего, просто выволокли на веревках и бросили где попало, как ненужный хлам.

— Чертовски жаль, — удрученно заметил мужчина. — Хорошая была яхта.

— Вы не перевезете меня? — попросил я.

Его одолели сомнения:

— Но там ведь частные владения...

— По-моему, этот участок к ним не относится.

Вообще-то я знал это наверняка, но не хотел признаваться, чтобы сохранить инкогнито. И уж тем более у меня не было ни малейшего намерения делиться своими переживаниями, ведь, даже будучи поруганной, моя мечта по-прежнему оставалась моей мечтой.

Желание помочь у моего собеседника таяло прямо на глазах, но речная солидарность все-таки одержала верх. Я усаживался в лодку, а он смущенно наблюдал за этой сложной процедурой. Сначала я сполз на камни у края причала, а затем рывком перекинул свое тело в шлюпку так, словно пересаживался с кровати в инвалидную коляску.

— Что с вами произошло? — помедлив, поинтересовался он.

— Автомобильная катастрофа. Спустило переднее колесо.

— Не повезло.

Мужчина передал мне свои сумки с красками, запрыгнул в лодку сам и оттолкнулся от причала. По дороге он отрекомендовался стоматологом, имеющим клинику в Девайзесе. Его жена ненавидела море. Указывая на свой катер «Вестерли Фулмар», он сокрушался, что становится уже староват для него. По-моему, катер был для него всего лишь поводом периодически сбегать от сварливой супруги. Еще он говорил, что собирается через сезон-другой продать кораблик, чтобы потом сожалеть об этом до конца дней своих.

— Так не делайте этого, — произнес я.

— Она мечтает увидеть Диснейленд...

Мы погрузились в мрачные размышления — каждый в свои. Я взглянул на «Сикоракс», и в этот момент солнце попало на золотые буквы, шедшие по транцу, и те словно подмигнули мне.

— Кто его туда заташил?

— Понятия не имею. Но не Беннистер, это точно.

— Беннистер? — переспросил я.

— Тони Беннистер. — Он поглядел на меня так, словно я свалился с луны. — Тот самый Тони Беннистер. Теперь он хозяин всего этого, а яхту свою держит в городском порту.

Теперь пришла моя очередь удивляться. Энтони Беннистер был ведущим на телевидении, любимцем публики. Впрочем, его известность вышла уже далеко за пределы этого ящика для идиотов. Его физиономия красовалась на журнальных обложках, его поддержки искали производители самых разнообразных товаров, от машин до лосьонов против загара. Кроме того, Беннистер был еще и яхтсменом, одним из тех блестящих любителей, чьи яхты служили украшением самых престижных гонок. Правда, с морем у него были связаны и печальные воспоминания: его жена утонула в результате несчастного случая в прошлом году, в то время как муж ее стремился к победе в сен-пьерской гонке. Вся страна, помнится, сочувствовала этому горю. Я невольно почувствовал себя польщенным, что такая знаменитость живет в доме моего отца.

— Похоже, этот дом не принес Беннистеру счастья. — Зубной врач уставился на огромные окна.

— Вы имеете в виду жену?

— Старина Сендмен тоже здесь жил, — многозначительно произнес он.

— Да, припоминаю. — Я постарался, чтобы это прозвучало как можно равнодушнее.

Дантист хмыкнул:

— Интересно, как ему теперь на новом месте?

В этом хмыканье звучало глубокое удовлетворение тем, что бывший богач разорился, — типично британская черта. Мой отец, достигший в свое время колоссальных успехов, теперь сидел в тюрьме.

— Я думаю, он это переживет, — сухо сказал я.

— Старик-то конечно, но не его чертов сын. Я слышал, он теперь калека.

Я промолчал, увлеченно разглядывая пейзажи. Мое внимание привлекла уродливая баржа, стоявшая на якоре у моего причала. Когда-то это было судно-трудяга, вероятно тральщик, а сейчас надстройку убрали и на ее месте поставили хижину. Да-да, по-другому ее не назовешь, именно хижина — столь же безобразная, как и стоящий рядом контейнер. Ее односкатная крыша была покрыта толем. В центре судна торчала труба из нержавеющей стали, а кормовая часть, где стояли два лонгшеза, была огорожена перилами, на которых сушилось белье.

— Кто там живет? — с некоторой брезгливостью спросил я.

— Гонщики Беннистера. Мерзкие обезьяны.

Из увиденного сам собой напрашивался вывод, что «Сикоракс» вытащил все-таки Беннистер, но мне не хотелось этому верить. Энтони слыл добрым и сильным человеком, к которому любой может обратиться за советом или за помощью, и неприятно было бы в нем разочароваться. Кроме того, он был яхтсменом, потерявшим жену, и я не мог не сочувствовать ему. Во мне еще теплилась надежда, что в этом деле замешан кто-то другой.

Когда мы поравнялись с каналом, я увидел в эллинге второе судно Беннистера — быстроходную двухмоторную яхту с низкой посадкой. У нее был полированный корпус и ослепительно яркая дуга радара. Я прочитал название — «Уайлдтрек-2» и вспомнил, что та его яхта, которая едва не выиграла гонки в Сен-Пьере, тоже называлась «Уайлдтрек». На сводчатой крыше красовалась табличка: «Частная собственность. Вход воспрещен!»

— Вы уверены, что мы имеем право здесь находиться? — У бедняги дантиста перехватило дыхание, когда он рассмотрел расставленные по всему берегу таблички, зловещими алыми буквами на белом фоне предупреждающие: «Частная собственность», «Не швартоваться», «Частное владение». Они совершенно не вписывались в пейзаж и казались абсолютно несовместимыми с личностью общего любимца Тонни Беннистера.

— Брокер сказал, что все в порядке, — я кивком головы указал на «Сикоракс», — и любой может осмотреть яхту.

— Вы покупаете ее?

— Еще не решил, — неопределенно ответствовал я.

Очевидно, ответ был вполне удовлетворительным. Зубной врач перестал считать меня грабителем, а мой акцент, по-видимому, внушал ему доверие. Но кое в чем он еще сомневался:

— Но здесь же ведь уйма работы!

— Не в этом дело. — Продолжая разглядывать «Сикоракс», я представлял себе, как ее волокли целых двадцать футов от приливной отметки. На склоне было полно камней, и они, конечно, пропороли всю обшивку. Кормой она была обращена к нам, и я разглядел, что винта больше нет. — Почему они не оставили ее гнить на воде? — со злостью спросил я.

— Может, морские власти были против? — С неожиданной ловкостью мой перевозчик подогнал лодку кормой прямо к каменной лестнице, ведущей вверх, к лесу, и удерживал ее, пока я неуклюже выбирался на берег. — Помашите мне, когда соберетесь обратно.

Я уселся на ступеньку, выжидая, пока утихнет боль в спине, и наблюдал, как дантист шпарит вверх по течению к причалу. Грохот мотора затих, и слышался лишь мерный плеск реки, но мое настроение не располагало к мирному созерцанию. Спина болела, яхта была разбита, и я никак не мог взять в толк, какого черта Джимми позволил вытащить «Сикоракс» на берег. Ведь я же дал ему денег именно затем, чтобы этого не случилось. Деньги, правда, были не ахти какие, так ведь от него и требовалось-то всего-навсего немного приглядывать за «Сикоракс». И вот я вернулся, а яхта моя болтается на суше.

Подъем оказался очень тяжелым, а первые несколько футов — особенно мучительными. Не было ничего такого, за что я мог бы ухватиться руками. Хорошо было видно, где тащили «Сикоракс» — в этом месте по земле тянулась гладкая полоса. Вскоре я выбился из сил и долго стоял, согнувшись пополам, пытаясь восстановить дыхание. На последних ступеньках стали попадаться низкие деревца, и дело пошло лучше. Тем не менее, когда я наконец добрался до яхты, спина у меня болела так, словно в нее всадили раскаленный штырь. Ухватившись за руль, я закрыл глаза и постарался убедить себя, что эта мука вполне терпима. Прошло, пожалуй, минуты две, прежде чем я смог выпрямиться и обследовать свою яхту.

Она лежала на боку, и на ней играли пятна зимнего солнца. Медная обшивка была сорвана почти на треть, киль вскрыт ломом, а свинцовый балласт украден. Не было ни бушпритов, ни мачт, причем мачты даже не вынимали из степсов, а просто-напросто спилили у основания. Тиковая решетка в кубрике, плинтусы и крышки обоих люков пропали, компасы — тоже.

Что еще? Полуклюзы и блоки сняли, все ценное исчезло. Крышу капитанской каюты срезало, как консервным ножом. Очевидно, по дороге яхта наткнулась на пень.

Я заглянул в каюту.

Первое, что я смог разглядеть, когда мои глаза привыкли к полутьме, — черную воду, поблескивающую далеко внизу. А больше ничего, как я и ожидал. Радиоприемники, обогреватели и все до одной лампочки были украдены, внутренняя отделка сорвана. В дождевой воде плавал мой матрац. Если что и уцелело, то давно уже сгнило. Интересно, что морская вода действует на дерево укрепляюще, а вот пресная, наоборот, разрушает его. Ведущий в каюту трап отсутствовал, и обнажившийся мотор наверняка уже превратился в груду металлолома.

Неожиданно я успокоился. По крайней мере, «Сикоракс» была здесь. Она не исчезла, не утонула, и ее вполне можно было восстановить, разумеется, за счет того ублюдка, который устроил этот погром. Ущерб, нанесенный яхте, был огромен, но я, как ни странно, испытывал скорее чувство вины, а не гнева. Когда мне было восемь лет, мою собаку, фокстерьера, сбил молоковоз. Я нашел ее умирающей в траве у обочины. Увидев меня, она попыталась повилять хвостом, и я рыдал над ней, ощущая себя виноватым перед этим существом, которое так доверяло мне, а я его предал. Вот и сейчас я чувствовал, что предал «Сикоракс». Она оберегала меня в море, а я должен был защитить ее от людей. Я попробовал поговорить с ней, в открытом море мы частенько так беседовали. Похлопывая по ободранной крыше, я старался утешить ее, я говорил, что все будет хорошо, просто теперь ее очередь немного подлечиться, а потом мы вдвоем уплывем в Новую Зеландию.

Спотыкаясь на каждом шагу, я спустился с холма. Я намеревался вернуться на тот берег, добраться до кафе, а там сказать Джимми пару ласковых. Какого дьявола он сидел сложа руки?! Причал принадлежит мне, и не было такого закона, по которому кто-то мог отобрать его у меня. Его построили двести лет назад, когда по берегам реки еще добывали известняк, а теперь эти шестьдесят футов старой каменной кладки были моей собственностью. Даже морские власти не имели права распоряжаться этим причалом, который я выкупил у собственного отца, чтобы дать «Сикоракс» пристанище, а себе — место, которое я мог бы назвать своим домом. Черт побери, это же был мой единственный адрес: Лайм-Уорф, Тайдсхем, Южный Девон. А теперь Энтони Беннистер поставил туда свою уродину! Но мне все еще с трудом верилось, что такой человек, как Беннистер, просто-напросто украл у меня причал, выбросил оттуда «Сикоракс». Но кто-то же ведь вытащил мою яхту, и я поклялся, что разыщу этих мерзавцев и заставлю их заплатить все до последнего гроша за исковерканное судно.

Я перешагнул через один из канатов, удерживавших баржу у моего причала. Я уже собирался посигналить своему знакомому, чтобы тот вернулся за мной, но напоследок мне захотелось осмотреть баржу.

И тут я увидел свою шлюпку, пришвартованную к правому борту «Уайлдтрека-2». Хотя краска кое-где и облупилась, на транце ясно читалась надпись: "Плавучая база «Сикоракс», — что подтверждало мои права. Эта деревянная шлюпка, обшитая внакрой, моя шлюпка, была пришвартована к этой кичливой быстроходной яхте Беннистера!

Думаю, именно его уродство и убедило меня окончательно в причастности Беннистера. Владелец столь броской, аляповатой посудины вряд ли мог быть тем чутким и внимательным человеком, каким тот себя изображал. И он вдруг стал для меня просто еще одним из тех богатых подонков, которые воображают, что деньги ставят их выше закона.

Стало быть, этот ублюдок искорежил мою яхту и спер мой причал. Но я не допущу, черт побери, чтобы он стащил и мою шлюпку! Я решил: заберу-ка я ее и с приливной волной сам доберусь на ней до кафе.

— Эй! — крикнул я на всякий случай. Никто не отозвался. Я громко стукнул по гулкому борту, но баржа, похоже, была безлюдна.

На яхту можно было попасть либо с реки, либо через единственную калитку, ведущую из сада. Я решил воспользоваться калиткой, но на ней висел замок. Я заколебался, взвешивая законность своих действий, но в конце концов исключил возможность того, что Беннистер спас мою шлюпку и хранит ее до моего возвращения. Присутствие его мерзкой баржи у моего причала убеждало в обратном, и я решил сбить замок.

Я поднял увесистый булыжник, и, пока колотил им по медному замку, спина у меня разрывалась от боли. Звуки ударов разносились по всему аккуратно подстриженному газону, спускавшемуся от нашего дома. Мне пришлось ударить раз шесть, прежде чем скобы выскочили из дерева. Калитка открылась, и я вошел.

Передо мной плавно покачивался «Уайлдтрек-2». Вся его палуба, от лобового стекла до двух мощных моторов на корме, была забрана зеленым брезентом. Форштевень был словно носовая игла реактивного истребителя. Этот монстр сочетал в себе вульгарность и жадность, моему отцу он пришелся бы по душе.

Я обошел место швартовки. Мои паруса, упакованные в мешки, были свалены у борта рядом с моим же рыболовецким якорем. Зашипев от боли, я наклонился и пощупал мешки. Они были влажными. «Черт бы побрал этого Беннистера с его жадностью!» — подумал я.

Найдя два весла, я кинул их в шлюпку и осторожно полез через поручни из нержавеющей стали на «Уайлдтрек-2». Когда я ступил на палубу, яхта закачалась. Канаты, которыми была привязана моя шлюпка, уходили куда-то под брезент. Я отвязал его, скатал от лобового стекла к корме и направился к черному кожаному креслу рулевого.

И тут я увидел собственные медные люки.

Здесь же обнаружились оба моих приемника, высокочастотный и коротковолновый, из которых торчали обрезанные провода.

Приемники лежали в куче прочих вещей, в основном с других кораблей, сваленных в два ящика из-под чая, спрятанных под брезентом. Эхолоты и электронные лаги, высокочастотные приемники и компасы, даже лебедки Льюмара, — короче говоря, все, что когда-то было украдено с палуб других судов, валялось здесь. В Англии нет смысла воровать сами катера, потому что их регистрация ведется очень тщательно, гораздо выгоднее грабить с них все ценное. Я уставился на содержимое ящиков и прикинул, что на черном рынке его можно продать за три-четыре тысячи фунтов. А теперь кто мне объяснит, зачем такому человеку, как Беннистер, связываться с подобной мелочевкой?

— Не двигаться! — Голос шел от калитки, которую я взломал. Я обернулся.

— Я сказал, не двигаться, ублюдок!

Именно так кричали мы в Северной Ирландии, высадив прикладами двери и врываясь в дома. Первая команда заставляла человека испуганно вскочить, а после второго окрика он застывал на месте.

Я тоже застыл.

В дверном проеме маячил мужской силуэт. Я стоял против солнца и поэтому не мог разглядеть лица. Я видел только, что передо мной крупный мужчина, ростом более шести футов, с мускулистыми руками и скошенным черепом. Безусловно, это был не Беннистер. Прямо в грудь мне смотрело двухствольное ружье с коротким прикладом.

— Чем это ты тут занимаешься? — Голос у него был резкий и хриплый, и при этом он чеканил каждое слово. Акцент выдавал в нем выходца из Южной Африки.

— Забираю то, что принадлежит мне, — ответил я.

— Взломал калитку и вошел, — удовлетворенно отметил южноафриканец. — Ты просто грязный вор, вот ты кто. Подойди сюда. — В подкрепление своих слов он резко вскинул ружье.

— Отвали-ка, братец, — учитывая мое состояние, мне не стоило проявлять агрессивность, но я был слишком зол.

Тогда он прыгнул на нос, яхту сильно качнуло, и, чтобы не упасть, я ухватился за радарную дугу, а мой противник — за ветровое стекло, но я поймал его руку и инстинктивно дернул, чтобы вывести его из равновесия.

Но я забыл про свои ноги. Правое колено подвернулось, я зашатался и опрокинулся на ящики из-под чая. Южноафриканец захохотал и занес надо мной медный приклад своего ружья.

Потеряв равновесие, я был не в состоянии защититься, и приклад со страшной силой врезался мне в ребра. Я попытался ткнуть пальцами в глаза этой скотине, но координация у меня была полностью нарушена. Второй удар отбросил меня назад, а затем южноафриканец презрительно ухватил меня за пиджак и выволок из кубрика.

Я услышал свой вопль, когда громила протащил меня по ветровому стеклу. Я ударил его, и ему это, наверное, показалось забавным, потому что он залился смехом, но каким-то бабским, писклявым, а затем отшвырнул меня, словно дохлую птичку. Я растянулся на своих же мешках с парусиной, но они оказались не слишком мягкими, и по моим ногам разлилась жгучая боль.

Южноафриканец отбросил ружье, видя, что я укрощен.

— Встать! — коротко приказал он.

— Иди ты... — Я попытался встать, но боль в спине была такая, словно меня пронзило пулей. Я задохнулся и снова упал. Вообще-то я намеревался, может, конечно, не слишком вежливо, уговорить громилу помочь мне забрать мои вещи, но от боли лишился дара речи.

Он слегка забеспокоился, увидев мое подергивающееся тело и услышав мое прерывающееся дыхание.

— Встать! — повторил он уже не так уверенно. — Не прикидывайся, красавчик! — Но в голосе его звучала тревога. — Я же тебя не поранил. Да я едва дотронулся до тебя. — Похоже, он и сам в это не верил.

Потом он, должно быть, наклонился надо мной, и я помню, что он рывком постарался придать мне вертикальное положение, но едва он отпустил меня, я перенес основную тяжесть на правую ногу, и та оказалась как ватная. Я опять упал, и на этот раз моя спина напоролась на лапу якоря.

Я заорал и потерял сознание.

* * *

Придя в себя, я увидел без единой трещинки кремовый потолок, на котором вовсю горели две люминесцентные лампы, несмотря на то что через большое окно в комнату вливался дневной свет. Попискивал кардиограф. Слева стояла капельница с физраствором, и в мою левую ноздрю была вставлена толстая трубка. Над кроватью склонялись два озабоченных лица. Одно принадлежало медсестре, а другое — врачу, который прижимал к моей груди стетоскоп.

— О Боже, — прошептал я.

— Не разговаривайте. — Врач убрал стетоскоп и принялся ощупывать мои ребра.

— О Господи! — Я опять почувствовал боль, но не старую, привычную, а какую-то новую, в груди.

— Я же сказал, не разговаривайте. — Врач носил очки, по форме напоминающие полумесяц. — Ну-ка, попробуйте пошевелить пальцами правой руки.

Я попробовал, и у меня, наверное, получилось, потому что он удовлетворенно кивнул.

— А теперь левой. Вот так, хорошо. — Но его лицо не выражало оптимизма, звучащего в его словах. — Если вы захотите что-то сказать, — предупредил он, — делайте это очень осторожно. Вы можете назвать нам свое имя?

— Мое имя? — Я был словно в тумане.

— Когда вас нашли, при вас не было никаких документов. Сейчас вы находитесь в Главной больнице Южного Девона. Можете вы вспомнить свое имя?

— Сендмен. Ник Сендмен.

Мое имя доктору ни о чем не говорило.

— Хорошо, Ник. — Он закончил мять мои ребра, и теперь, наклонившись, направил мне в глаза яркий свет.

— Где вы живете?

— Здесь, — сказал я, понимая, что это не ответ, как вдруг новая боль, внезапно слившись со старой, охватила все мое тело, заставив меня выгнуть спину. Рука врача метнулась к капельнице, и я уже знал, что за этим последует. Но мне еще рано было впадать в сон, сперва я должен был выяснить, насколько я изувечен. Я сделал попытку протестовать, но язык не слушался меня. Я видел, как нахмурилась сестра, и хотел успокоить ее — дескать, я прошел через худшее, гораздо худшее, но в этот момент провалился в знакомый темный и мягкий колодец наркоза.

Мне снилась «Сикоракс». Ночью, когда разрезаемые яхтой волны блещут фосфоресцирующими искорками, я часто бросал штурвал и шел на нос, к самому бушприту. Там я поворачивался лицом к яхте и разглядывал ее, будто со стороны. Мне часто мечталось об этом, только в мечтах у меня были здоровые ноги. И сейчас, во сне, я стоял у бушприта и любовался изяществом своей яхты, разрезающей густые морские волны, оставляя за кормой переливающуюся дорожку.

Вот так, наверное, мы поплывем с ней когда-нибудь в вечность, разрезая сверкающие воды, подгоняемые ночными ветрами и полностью, полностью свободные...

* * *

«Сикоракс» была задумана как игрушка для богача, но строили ее мастера, имевшие дело лишь с рыбачьими баркасами, и она вышла похожей на смэк[2], этакий бриксхемский мул со скошенной кормой, тупым носом и гафельным вооружением.

Конструкция была старой, проверенной не одним поколением людей, которым приходилось плавать через опасные Западные проходы. Сделанная на совесть, яхта имела сугубо функциональный вид, ничего лишнего. Единственными ее украшениями служили элегантный тахометр, крепящийся на консоли, и искусно выточенные детали такелажа.

Первого владельца яхты не интересовала скорость, он хотел иметь судно для длительных путешествий, способное выдержать любую бурю.

Пять чудесных лет прожила «Сикоракс», а потом грянула Великая депрессия. Богатый владелец избавился от яхты, и вплоть до 1932 года она каждый сезон переходила из рук в руки — одних не устраивала ее тихоходность, для других она была чересчур дорогой в эксплуатации. «Сикоракс» постарела, ее металлические детали потускнели, паруса разорвались, краска пооблупилась, но медная обшивка служила исправно и в трюмах было так же сухо, как в год постройки.

К середине тридцатых яхта превратилась в трудягу. Все ненужное с палубы убрали, оставив лишь тесную капитанскую каюту в кормовой части, у грот-мачты. Длинную скошенную корму укоротили, и та стала совсем квадратной. Сняли бизань, и от этого яхта сделалась похожей на какое-то морское чудище. Но несмотря на все неприятности, она была упряма, как дьявол, — да и правда, было в ней что-то дьявольское. Ее название сменили, и хотя это считается плохой приметой, под именем «Девица Паулина» она благополучно отработала пять навигаций в качестве базы для глубоководного лова.

Война положила конец ее карьере. Яхту бросили на песчаном берегу в Доулиш-Уоррен, оторвали окислившуюся обшивку, а с киля сняли свинец. Солдаты превратили ее в мишень для стрельб, черновая обшивка покоробилась, сквозь нее сочилась дождевая вода, и дубовый остов начал подгнивать.

Мой отец набрел на заброшенную яхту в шестидесятых годах. В то время он был на взлете и делал так много этих чертовых денег, что не знал, куда их девать. Он разбогател на лизинговых операциях на лондонском рынке недвижимости и мог позволить себе иметь «роллс-ройс», парочку «ягуаров», три «мазератти» и два гоночных катера «Николсон», которые были пришвартованы на реке возле его дома в Девоне, где я и родился. Помимо этого у отца имелись дома в Лондоне и Беркшире, а также квартира с видом на залив в Сан-Тропезе. По неясным причинам мой папаша воспылал мечтой пополнить свою флотилию чем-нибудь антикварным. Он вообще обожал все броское — быстрые машины, ярких женщин и чтобы дети непременно учились в Итоне. Мой старший брат, когда учился там, носил какой-то экстравагантный жилет, меня же, к моему великому облегчению, туда даже не приняли. Я был слишком глуп и ленив, и меня отправили в интернат для тупиц, где я в полнейшем невежестве счастливо проводил время.

Меня интересовали только корабли, и в те длинные летние каникулы перед отъездом в интернат я помогал восстанавливать «Сикоракс» на том же месте, где она впервые сошла со стапелей. Мой отец, в точности как первый хозяин яхты, приказал не жалеть средств. Она должна была обрести былую красоту.

Корпус яхты реставрировали любовно и с почти утерянным ныне мастерством. Я помогал конопатить и смолить остов судна и привык к шедшим словно из глубины веков ударам деревянного молотка, которые эхо разносило по всему заливу. Мы обмазывали корпус дегтем, обклеивали бумагой, а поверх клали медь, так что он засверкал у нас как золотой. Мы вновь удлинили корму, чтобы разместить бакштаги для новой бизани, заново покрыли палубу тиком и соорудили еще одну каюту, в которой старательно установили всякие приборы, собранные отцом.

Для мачт мы тщательно отобрали ели из северной части леса, чтобы сердцевина дерева шла строго по оси, а не смещалась бы в сторону солнца, как у деревьев в южной части. Я помогал обтесывать стволы, пока те не превращались в абсолютно гладкие и блестящие мачты. Мы пропитывали новое рангоутное дерево льняным маслом и парафином, а затем покрывали его слой за слоем лаком. До сих пор, закрывая глаза, я вижу готовую грот-мачту, лежащую на подпорках, поблескивая на солнце, прямую, как портняжная линейка.

Сшили новые паруса, пропустили через них шкоты, отполировали керосиновые лампы — и вот на стапеле Девонского дока вновь ожила яхта. На новом транце выгравировали ее прежнее имя — «Сикоракс» и буквы позолотили. Дизель установили в «брюхе» кормовой части, и наконец настал день, когда яхту подняли на тросах и спустили на грязную воду дока. Ее еще нужно было оснастить, но я смотрел, как яхта покачивается на приливной волне, и поклялся себе, что, пока я жив, она будет моей.

Отец не мог понять моей любви к «Сикоракс». Сам он, как только ее спустили на воду, утратил к ней всякий интерес. Безусловно, по части внешнего вида яхта не имела себе равных, но в то же время она не была тем тихоходным послушным судном, о котором мечтал мой родитель. Ему нужна была лоханка, на которой можно было бы расслабиться с девушками в ленивые часы заката, а «Сикоракс» была чересчур своенравна. Она умела стойко противостоять морским ветрам, но киль ее был слишком велик для спокойных прогулок по реке. Отец продал бы судно, но не в его правилах было расставаться с красивыми вещами, а «Сикоракс» была потрясающе красива, и отец пришвартовал ее рядом с домом, чтобы яхта служила садовым украшением. Иногда мой папаша запускал мотор и совершал небольшие прогулки вверх по реке, но поднимать на яхте паруса любил только я. Мы с Джимми Николсом выводили ее в море, навстречу большим волнам, идущим с Атлантики. Она могла и взбрыкнуть, но, по словам Джимми, лучшей яхты еще не сходило с девонских стапелей.

— Она упрямится, только когда ты пытаешься подчинить ее, — говорил мне Джимми со своим ирландским акцентом. — Положись на нее, и она тебя не подведет.

Через шесть лет после того, как «Сикоракс» вновь была спущена на воду, я собрался в армию. Ярость моего отца не имела границ.

— Черт побери! — возмущался он. — В армию?! — и добавил с ноткой надежды в голосе: — В гвардию?

— Нет, не в гвардию.

— Тогда почему же не на флот, черт возьми? Ты же так любишь море, или я не прав? По-моему, это единственное, что тебя занимает. Море да бабьи юбки.

— Мне не нравятся большие корабли.

— Ты растрачиваешь жизнь впустую!

Я был лишен особых способностей, но отец считал, что я мог бы зарабатывать на жизнь, будучи банковским служащим, или брокером, или прибегая к каким-нибудь иным завуалированным формам воровства, в чем он сам и мой старший брат так поднаторели.

Я ушел в армию, но иногда, приезжая в Девон, вытаскивал из эллинга холщовые жесткие паруса и выходил в море на «Сикоракс». Я женился. Мелисса и я ездили на выходные в Девон, но со временем все реже заставали отца дома. Позднее я узнал почему. Он занимал суммы, которые никогда не мог вернуть, под честное слово, которое никогда не сдерживал. Чтобы хоть как-то добыть денег, он продал мне «Сикоракс» вместе с причалом. Его борьба за выживание становилась все более безнадежной, и в конце концов он проиграл ее. Отца приговорили к семи годам. Приговор был жесткий, видимо, судья хотел подчеркнуть, что преступление, даже совершенное бизнесменом в своем офисе, все равно остается преступлением. Но я к тому времени уже плыл по Южной Атлантике в составе британских войск, и жизнь моя стояла на пороге перемен.

Только «Сикоракс» оставалась неизменной, она была всем, что я имел и хотел иметь.

* * *

— Ты помнишь меня?

У моей кровати возник высокий человек с мертвенно-бледным лицом, одетый в потрепанный серый костюм. Он выглядел гораздо старше своих пятидесяти. У него были желтые зубы, налитые кровью глаза и редкие седые волосы. На его физиономии, сплошь покрытой порезами от бритья, застыло скорбное выражение.

— Конечно помню, — ответил я. — Детектив сержант Гарри Эббот, обаятельный, как всегда.

— Теперь уже инспектор Эббот. — Ему было приятно, что я его узнал. — Как дела, Ник?

— Лучше не бывает. — Боль в груди мешала мне четко выговаривать слова. — Пожалуй, если не будет дождя, я отправлюсь на велосипедную прогулку.

— Дождя как раз-таки нет, — мрачно заметил Эббот. — Уже почти весна. Ничего, если я закурю? — Он зажег сигарету и выпустил дым в сторону. Эббот обычно играл в гольф с моим отцом — тот всегда старался поддерживать дружеские отношения с местными блюстителями порядка. Он давал им повод посплетничать, а сам мог рассчитывать на их снисходительность, когда бывал пьян за рулем. Отцовские гулянки были слышны на милю вверх по реке, но пока местная полиция благоволила к нему, никаких жалоб не поступало.

— Ты здесь читаешь газеты? — осведомился Эббот.

— Нет.

Он продемонстрировал мне заголовок в какой-то бульварной газетенке: «Нападение на героя Фолклендов, награжденного Крестом Виктории, в гнездышке Тони с телевидения». Тут же красовалась моя армейская фотография, большой портрет Тони Беннистера и снимок дома.

— Черт побери, — только и сказал я.

— Господин Беннистер в это время был в Лондоне. — Эббот сложил газету и убрал ее. — Значит, избил тебя не он.

— Это был южноафриканец.

— Догадываюсь. — Эббот не выказал ни удивления, ни интереса. Он сорвал виноградинку с кисти, лежавшей на тумбочке, и сплюнул косточки на пол. — Здоровенный, черт!

— Огромный, как баржа.

Гарри кивнул.

— Фанни Мульдер, профессиональный шкипер, — издевательски заметил он.

— Фанни?

— Френсис, но все зовут его Фанни. Он уже, конечно, дал деру. Сейчас где-нибудь во Франции или Испании, а может, вернулся на родину. В любом случае он где-то отсиживается, пока здесь все не уляжется и ему можно будет вернуться. — Эббот пристально посмотрел на меня. — Славно он тебя отделал.

— Он стащил кошелек, сумку и раздел мой катер.

— Он ведь пытался убить тебя, правда? — В голосе Эббота не ощущалось никакого беспокойства по этому поводу. — Фанни бросил тебя на берегу, надеясь, что ты захлебнешься во время прилива. Тебя нашел какой-то зубной врач. Господин Беннистер заявил, что ты вломился к нему на баржу.

— Черт побери, там была моя шлюпка! — Я возражал слишком яростно, и по моему телу словно пропустили ток. Я закашлялся так, что на глаза навернулись слезы.

Эббот подождал, пока кашель успокоится.

— Господин Беннистер, конечно, не желает никакой шумихи и, безусловно, добьется своего.

— Неужели?

— Как, по-твоему, это скажется на его карьере? Он не хочет, чтобы грязные газетенки трубили о том, что одна из его обожаемых горилл избила героя войны. Для него главное — сохранить имидж. Он из тех, кто лезет в бутылку из-за любой мелочи. Ты ведь знаешь их, все эти треклятые лондонцы, что приезжают на выходные в провинцию, чтобы утереть нос местным дуракам.

— Но он же блестящий яхтсмен!

— Это его жена. Была. Собственно, она и настояла на покупке дома в Девоне. Часто бывала здесь и всегда выходила в море. Я ее, честно сказать, недолюбливал. Американка. — Он произнес последнее слово так, словно оно объясняло его неприязнь, и выдохнул дым в сторону капельницы. — Ты знаешь, я скучаю по твоему отцу, Ник.

— Неудивительно, если вспомнить его пожертвования полицейским сиротам и щедрые вливания шампанского.

Эббот неодобрительно хмыкнул.

— Ник, а ты навещал своего отца?

— Мне было некогда, — ответил я и, чтобы сменить тему, спросил: — А когда Беннистер купил этот дом?

— Пару лет назад. Именно столько потребовалось суду, чтобы разобраться со всеми делишками твоего папаши.

— Это Беннистер вытащил мою яхту из воды?

— Бог его знает. — Эббота, по-видимому, это ничуть не заботило. — Это мог сделать любой. Зимой на реке орудовали жулики. Обычное дело. Воровали приемники и эхолоты.

— Это все Мульдер, — заметил я. — На барже было навалом этого добра, кстати, и мои приборы.

— Там они не залежатся, — небрежно обронил Гарри. — Фанни все барахло сплавляет Куллену. Помнишь Джорджа?

— Еще бы.

— Изворотлив, как угорь. Мы уверены, что Мульдер крутит с ним всякие делишки, но это очень трудно доказать.

— А я почему-то считал, что мы, налогоплательщики, платим вам как раз затем, чтобы вы доказывали то, что трудно доказать.

— Это не моя работа, Ник, не моя. — Эббот подошел к окну и с явным неодобрением посмотрел на безоблачное небо. — Меня отстранили от криминальных дел.

— И чем же ты теперь занимаешься? Выдаешь талоны на парковку?

Эббот пропустил насмешку мимо ушей.

— Я сообщу в Службу розыска об украденных вещах, Ник, обязательно. Но сомневаюсь, что там ими займутся. Я имею в виду, что еще есть случаи грабежей сирот и вдов, а те, знаешь ли, не имеют страховок, в отличие от богатых владельцев плавучих средств.

— Я тоже. Моя бывшая жена страховку не продлила.

— Ты дурак, — заявил Эббот.

— Мелисса загуляла, как тут упомнить обо всем? Кроме того, — я пожал плечами, — Джимми Николе должен был присмотреть за «Сикоракс».

— Джимми с ноября в больнице, — сказал Гарри, объяснив мне наконец, почему «Сикоракс» оказалась без присмотра. — Эмфизема. Слишком много курит. — Поглядев на свою сигарету, Эббот пожал плечами и стащил еще одну виноградинку. — Как твои дети?

— Они навещали меня в другой больнице. — Я старался понять, почему Эббот намеренно уходит от более животрепещущей темы. — Ты собираешься предъявить обвинение Мульдеру? — требовательно спросил я.

— Не знаю, Ник, не знаю. В этом есть что-то не то, а?

— Ради Бога! Он украл все мои приборы!

— Нет доказательств. Но если хочешь, можно предъявить ему обвинение в нападении. — В голосе Эббота не было энтузиазма.

— Почему ты не арестуешь его?

— Он ведь тебя засек, — резонно заметил Эббот, — а не меня.

— Короче говоря, ты умываешь руки?

— Я же сказал, меня отстранили от криминальных дел. Я пришел поговорить с тобой в частном порядке. Во имя нашей дружбы.

— Премного благодарен.

— Но будь я на твоем месте, я бы не настаивал на обвинении, — продолжал Гарри как-то беззаботно. — Будь уверен, Беннистер прикроет Фанни. Он наймет ему лучшего адвоката, а тот так замутит воду, что в результате суд выразит тебе сочувствие по поводу медали и заставит оплатить судебные издержки. — Он покачал головой. — Овчинка выделки не стоит, Ник. Забудь об этом.

— Что значит — забудь? Я должен предъявить кому-нибудь иск, если хочу найти деньги на починку «Сикоракс».

Эббот мотнул головой в сторону двери.

— Там полно писак, которые с радостью выпишут тебе чек. Пресса, Ник. Они пытаются прорваться к тебе уже несколько дней.

— Не пускай их сюда, Гарри, ради Бога, не пускай! И все-таки я хочу подать на Мульдера в суд.

Эббот тяжело вздохнул, огорченный моим упрямством.

— Ну, если ты так настаиваешь, Ник. Если настаиваешь. Я пришлю к тебе адвоката. — Он подошел к двери и остановился. — Ты знаешь, твой отец очень гордился тобой, Ник. Действительно гордился. — Не дождавшись моего ответа, он пояснил: — Твой орден Крест Виктории.

— Его заработали двое других, — заметил я, — а я просто не подчинился приказу.

— Все равно, Ник, орден — это орден. Он может изменить всю твою жизнь.

— Я не собираюсь менять свою жизнь. Просто я хочу вернуть его.

— Кого? — нахмурился Эббот.

— Орден, Гарри. Этот чертов Мульдер уволок его вместе со всем остальным. Он был в моей сумке.

Эббот вздрогнул, будто только сейчас понял, в какую передрягу я попал.

— Прости, Ник.

— Теперь тебя ясно, почему я хочу предъявить иск этому гаду?

— Если это утешит тебя, ему будет чертовски сложно продать его. Любой коллекционер сразу определит, что он краденый. Я думаю, Фанни не знает, куда с ним толкнуться. Он имеет дело только с Кулленом, а Джордж не захочет даже дотронуться до этого ордена.

— Замолви словечко, Гарри.

— Хорошо, Ник, я попробую. — Эббот кивнул на прощание и вышел.

На следующий день я выдвинул обвинение против Френсиса Мульдера в нападении и грабеже. Адвокат сочувствовал мне, но не строил никаких иллюзий. Мульдер, по его словам, исчез и вряд ли вернется в Англию, пока ему угрожает судебный иск. Он считал, что у меня крайне мало шансов вернуть орден, а уж возместить затраты на ремонт — и того меньше.

— Предположим, мы предъявим иск Беннистеру за ущерб, причиненный катеру? — спросил я.

— Нам придется доказывать, что Мульдер действовал по его приказу. — И адвокат покачал головой в знак того, как мало надежд он связывает с этой идеей.

После его ухода я долго лежал, уставясь в потолок, словно хотел найти там хоть малейшую трещинку. Боль предательски подкралась ко мне. Когда я задерживал дыхание, она, казалось, отступала, но стоило только сделать вдох — и она снова была тут как тут. Я чувствовал себя так, словно лежу на каменистом дне. Послышался вой сирены, и за стеной прогрохотали носилки. Сколько же мне еще здесь торчать? Врач сказал, что после выписки я буду по-прежнему хромать, но не уточнил, когда эта выписка состоится.

Я закрыл глаза и снова увидел «Сикоракс». Вот она валяется на склоне холма, истерзанная, без мачт, с гниющим корпусом. Фанни Мульдер должен был возместить ущерб, но сбежал. Я мог бы наказать его с помощью закона, но закон — слабое оружие. Конечно, если он объявится, у него найдутся средства на ремонт яхты, но реально я мог рассчитывать только на себя. Я подумал о своем небольшом счете в банке. Можно было бы залатать корпус и сделать фанерную крышу. Если б у меня было дерево, я мог бы поставить новые мачты, а украденный свинец заменить чугунными болванками. Но на это уйдет столько времени, что навигация закончится, а «Сикоракс» так и не будет готова выйти в море до начала зимних штормов в Ла-Манше.

Да и когда они начнутся, она не будет готова полностью. Я не смогу купить блоки и лампы, винт и паруса, обшивку, провода и инструменты. На это нужно целое состояние, а я располагал всего несколькими сотнями фунтов. Одна только плата крановщику сожрет половину моих денег. Я даже не могу позволить себе купить высокочастотный передатчик, не говоря уж о выдержанных дубовых досках для замены прогнившего каркаса. Мне придется продать ее за бесценок, и в лучшем случае мне дадут за нее сотен пять. Конечно, можно еще толкнуть журналистам свой рассказ о случившемся, но на это я не пойду.

Таким образом, я стоял перед выбором: либо продать себя, либо продать «Сикоракс». Ни то, ни другое меня не устраивало, но яхта — это игрушка для богатого человека, а не мечта нищего героя, значит, нам придется расстаться.

Скрипнула дверь, и я открыл глаза.

У кровати стоял высокий человек и смотрел на меня. Я должен был сразу узнать его, но не узнал, потому что его лошадиная челюсть была куда тяжелее, чем на фотографии, волосы не такие блестящие, а загорелая кожа какая-то неровная. Только через пару минут до меня дошло, что передо мной тот самый Энтони Беннистер, но Энтони Беннистер без традиционного грима и воздушной прически — творения услужливого гримера. Он выглядел старше, чем я думал. Но вот он улыбнулся, и моментально все эти недостатки улетучились под воздействием его очевидного и непостижимого обаяния.

— Капитан Сендмен? — Его такой знакомый голос таил в себе надежность и доброту.

— Черт возьми, кто вы такой? — Я не желал поддаваться его обаянию и решил с самого начала выбить его из колеи.

— Меня зовут Беннистер. Тони Беннистер. — Позади него толпились медсестры с глупыми восторженными лицами. Еще бы, сам великий Тони посетил их больницу! Вся сцена напоминала королевский визит, но Беннистер улыбнулся им извиняющейся улыбкой, прикрыл дверь, и мы остались вдвоем. Великолепно сшитый твидовый пиджак сидел на нем безупречно, но когда он поворачивался, я обратил внимание, что его рубашка вздулась у пояса. — Мне кажется, нас волнует одна и та же проблема, — произнес он.

Я с удивлением заметил, что Беннистер нервничает. Мне представлялось, что такие люди идут по жизни с небрежной и несокрушимой уверенностью.

— Моя единственная проблема — яхта, — я боролся с нелепым желанием воспользоваться его славой и богатством. — Которую растащил ваш бур.

Он кивнул, готовый взять на себя всю ответственность:

— Это моя вина, но меня уверили, что яхта заброшена. Я был не прав и приношу свои извинения. Насколько я понимаю, вы хотите вернуть ей прежний вид?

Он меня полностью обезоружил. Я не собирался присоединяться к толпе его некритичных поклонников, но он вызвал у меня симпатию. Беннистер оказался честным, а это качество я ценю превыше всего. Вдобавок ко всему я чувствовал себя польщенным тем, что в моей палате находится такая знаменитость. Мой воинственный пыл угас.

— Я все могу сделать сам, — сказал я, — мне только нужны материалы. Я, знаете ли, сейчас на мели.

— К счастью, я не на мели. — Он улыбнулся и протянул мне правую руку, на которой красовались золотой браслет, золотые часы и два массивных золотых кольца.

Не знаю почему, но я вспомнил одну из любимых присказок отца: «Принципы растворяются в наличных», — и только ради «Сикоракс», только ради нее, я пожал протянутую мне руку.

— Ты должен понять, — говорил Мэттью Купер, — что это лишь предварительный монтаж.

— Предварительный — что?

Он энергично махнул правой рукой, пальцы которой от постоянного контакта с сигаретой выглядели так, словно их окунули в охру.

— Мы собрали его из обрывков. — Он нахмурился, стараясь выразиться яснее. — Просто взяли и соединили их безо всякой увязки. — Мэттью, нервный мужчина лет тридцати, был директором фильма. Его прислал Беннистер. С момента своего появления в доме он беспрестанно, одну за другой, курил сигареты.

— К тому же он еще не дублирован, — решительно добавила Анжела Уэстмакот.

— Дублирован?.. — тупо повторил я.

— Звук еще не сделан, — ответил за нее Мэттью. — Сейчас фильм длится десять минут. В окончательном варианте он будет идти минут шестьдесят.

— Или девяносто, — уточнила Анжела. — Но тут мы рискуем. — Она говорила, не глядя в мою сторону, и я, пользуясь этим, без зазрения совести пялился на нее. Когда Беннистер звонил мне из Лондона, он забыл упомянуть о девушке. Если бы он это сделал, я, возможно, отнесся бы к нашей встрече с большим энтузиазмом. Анжела была высокой воздушной блондинкой, такой тонкой и неимоверно хрупкой, что, едва она вошла в комнату, мне тут же захотелось ее от чего-нибудь защитить. Ее волосы удерживались уймой гребенок и шпилек, но отдельные пряди все-таки выбивались, как светло-золотистые перышки. На ней был бесформенный бело-розовый жакет, со множеством петель, поясков и застежек, и мешковатые белые брюки, заправленные в розовые сапоги по колено. Она была по моде неряшлива и разорительно, волнующе красива.

Два года в больнице обострили у меня аппетит именно этого рода, превратив его в зверский голод. Я не мог отвести глаз от ее лица, такого утонченного и ранимого в этом облаке золотого беспорядка. Я заметил, что она не носит ни обручального кольца, ни кольца, символизирующего помолвку. Ее продуманно небрежная одежда была явно дорогой. Увидев Анжелу в первый раз, я решил, что она — комментатор на телевидении. Я сказал ей об этом, но она отрицательно покачала головой. А сейчас вдруг мне пришла в голову мысль, что телекомпания Беннистера подослала ее мне в качестве приманки. Ну что ж, в таком случае они не ошиблись.

— Мы рискуем, — повторила Анжела, — поскольку без вашего согласия вся отснятая основа фильма пойдет в корзину.

— Уже отснятая? — озадаченно спросил я.

— В основном, — объяснил Мэттью. — Тони говорил, что вам будет приятно увидеть, что мы собираемся сделать.

Мы сидели в доме Беннистера в новой гостиной. Дом был полностью перестроен и моему отцу очень понравился бы. Новая комната была длинной, футов семьдесят пять, и с любого места открывался восхитительный вид на реку, которая, извиваясь, бежала внизу. Три ковровые ступеньки вели к возвышению, где тихо плескались воды шестидесятифутового бассейна. Между ступеньками и окнами был сложен камин, увенчанный массивным медным колпаком. По обе стороны от него в беспорядке стояли белые кожаные диваны, а северную сторону занимали музыкальный и видеоцентр. Там были радиоприемники, кассетный плеер, плеер для компакт-дисков, магнитофоны, динамики, видеодискплееры, видеомагнитофоны и огромный телевизор, самый большой в доме. На его экране Беннистер и планировал просмотр отснятого материала. Он желал сделать фильм о моей жизни, моем ранении и моем выздоровлении, а я должен был выступать в качестве консультанта. Мэттью Купер вынул видеокассету из «дипломата» и предложил:

— Давайте посмотрим.

Я перешел к окну и увидел яхту с алюминиевым корпусом, шедшую под гротом и кливером к причалу выше по течению. На палубе стоял человек в черной вязаной шапочке, и я восхитился тем удивительным мастерством, с которым он подхватил причальный канат. Со стороны казалось, что это очень легко, но навстречу весенней приливной волне дул предательский порывистый ветер, и я знал, что передо мной — пример великолепного морского искусства. Я наблюдал за яхтой, чтобы скрыть свою заинтересованность Анжелой. Я считал, что несправедливо мучиться из-за столь небрежной красоты.

— Вы готовы? — настаивал Мэттью.

— Это французское судно, — проговорил я, будто не слыша вопроса. — Первое, что я вижу в этом году. Наверное, из Шербура. Яхта хороша, очень хороша.

— Видеолента? — осведомилась Анжела.

Теперь я пришел к выводу, что она ассистентка Мэттью, и строил догадки по поводу их взаимоотношений. Эти мысли будили во мне чувство ревности.

Мэттью вставил кассету.

— Все это весьма приблизительно, — заметил он, как бы извиняясь.

— Прекрасно. — Я говорил так, словно выражал согласие, но на самом деле старался скрыть раздражение. Целые месяцы я избегал прессы, и вот теперь Беннистер пытается поставить меня в центр телевизионного фильма. Во время своего визита в больницу Беннистер предложил мне все, что мне было нужно: прибежище, безопасность и средства на починку «Сикоракс». Я должен был понять, какая цена будет всему этому, когда на следующий день все газеты трубили о щедрости Беннистера. «Тони с ТВ спасает героя, награжденного Крестом Виктории». О Фанни Мульдере никто не упоминал. Одна из газет сообщала, что я стал жертвой вандалов, а другая прямо заявила, что нападавшие неизвестны.

И никто не связал имя Энтони с нападением. Беннистер вышел из всей истории абсолютно незапятнанным. Какая-то неприятность случилась в его эллинге, пока он был в отъезде, но теперь он все приводит в порядок. Сразу же после выписки я был приглашен к нему домой и за три прошедшие недели стал быстро приходить в норму. Меня наблюдали врачи Беннистера, я купался в бассейне Беннистера, и меня кормил управляющий Беннистера. «Сикоракс» вытащили из зарослей и поставили на лужайке перед домом. Были заказаны все необходимые материалы, и, будьте уверены, они были лучшего качества: красное дерево, тик, зрелый дуб, хвойная древесина и орегонская сосна. Тони выступал в роли доброго волшебника, и вот наступило время расплачиваться за эту доброту.

— Смотрите же! — резко сказала Анжела, обиженная моим недостаточным вниманием к происходящему на экране. А там закончился отсчет цифр и появилась новая картинка — дикий, открытый всем ветрам ландшафт, с нависшей над ним сумеречной тьмой, и только у самого края неба пробивалась розовая полоска. Под заунывную музыку на экране возникло название: «История солдата», фильм А. Уэстмакот". Я удивленно взглянул на нее. Да, неправильно я понял расстановку сил, считая, что Мэттью тут главный.

— Это рабочее название. — Мэттью посчитал мой взгляд слишком критичным.

— Просто предварительный набросок. — Анжела была недовольна его вмешательством.

Титры прошли, и на экране появилось ночное небо. Трассирующие пули посверкивали слева направо, образуя дуги в нарочито замедленном темпе. Вдали прогремел взрыв, и я тотчас же узнал вспышку от белого фосфора. Я вспомнил, как наш сто пятый вел огонь с горы Вернет. А может, это была зажигательная смесь?

Минометный обстрел фосфорными снарядами. Ужасная и кровавая штука.

Я отвернулся.

«Фолкленды, — голос Беннистера был четким, с подкупающей искренностью и теплотой, — четырнадцатое июля 1982 года. Британские войска окружили Стенли, битвы при Гуз-Грин и в горах были позади, и в холодном воздухе Южной Атлантики витало ощущение близкой победы. Капитан Ник Сендмен был одним из тех, кто...»

Я встал.

— Не возражаете, если я не стану смотреть?

Им нечего было сказать. Прихрамывая, я подошел к окну и взглянул на «Сикоракс», стоящую на подставке. Из нее вычерпали воду, ее вычистили и вырезали из кормы прогнившие участки. Старую медную обшивку, которая совсем окислилась и стала тонкой, как папиросная бумага, сорвали, а дырки от гвоздей забили сосновыми щепками. Обломки мачт вырвали, словно гнилые зубы, остатки крыши убрали. Яхта стояла, замотанная в брезент, и ждала, когда ее корму залатают и обошьют новыми досками.

Я взглянул вверх по течению на французскую яхту. Как раз в этот момент шкипер снял шапку, и оказалось, что это женщина. Она встряхнула своими черными волосами и пошла в носовую часть зачехлять паруса. Я завидовал ей. Я еще помнил то сладостное ощущение, когда приплываешь на рассвете и знаешь, что, после того как разделаешься с делами, у тебя останется время пропустить стаканчик, пока не начался прилив. А позади меня мелодичный голос Беннистера рассказывал мою историю. Я сделал попытку отключиться, но не смог. Сам того не желая, я обернулся и увидел на экране свою физиономию. Эта пятилетней давности фотография когда-то стояла на туалетном столике моей жены. Я удивился, каким образом этим телевизионщикам удалось ее переснять. Я совершенно не был похож на себя, по крайней мере мне так показалось. Мои вечно торчащие волосы мышиного цвета были непривычно аккуратно причесаны, и создавалось впечатление, что я просто натянул дешевый парик на свою башку с выдающейся челюстью.

— Мы, конечно, заменим эти снимки на фильм, — сказала Анжела, увидев, что я смотрю на экран.

— Снимки?

— Фотографию. Вместо нее пойдет фильм.

Вслед за мной на экране появился сержант Терри Фебровер. В военной форме он выглядел отвратительным и жестоким недомерком. Его засняли на одном из учебных полигонов в Суррее, и дым от пиротехнических взрывов на заднем плане создавал иллюзию военной обстановки. Перед камерой Терри постарался убрать свой акцент и облагородить лексику, в результате чего перед зрителем предстал вполне вежливый и узнаваемый образ раненого офицера. При этом возникало такое ощущение нереальности, как будто читаешь собственный некролог. Я вспомнил, что у Терри остался мой ящичек с инструментами. Будет время, я их заберу. Он описывал ту операцию, в которой я был ранен и за которую награжден орденом. Я не узнавал того, о чем он говорил. Я чувствовал себя не героем, а просто глупцом, и мне казалось, что вместо ордена я заслуживаю выговор за нарушение инструкций.

Затем весь экран заполнила поросячья физиономия доктора Мейтленда. «Просто удивительно, что он вообще остался жив! Выдержать такой шок! Ник был очень сильно искалечен, но ведь это наше призвание — поднимать людей из могилы».

Теперь на экране был физиотерапевтический кабинет.

— Здесь пойдет уайлдтрек, — сказала Анжела. — Там будут рассказывать, как вас лечили.

— Уайлдтрек, — пришел на помощь Мэттью, — это голос за кадром. Невидимый.

— Как Господь Бог?

— Точно.

Появилась доктор Плант и заявила, что я был излишне драчлив, что свойственно скорее преступнику, нежели солдату. Очевидно, именно благодаря моей неуживчивости мне удалось доказать окружающим их неправоту и начать ходить, но отчего-то это не звучало как комплимент. Доктор еще добавила, что моя воинственность смягчалась такими, знаете ли, старомодными понятиями о чести и правде, и это тоже прозвучало осуждающе. Я обратил внимание, что Мэттью с Анжелой смотрят фильм не отрываясь. Они смахивали на церковных прислужников у алтаря. Что ж, это была их работа, грубо сработанный фильм о том, как я был списан — безнадежная жертва горькой маленькой войны на затерянном острове в Атлантическом океане. Сестра, родом из Вест-Индии, делилась своими впечатлениями о том, с какой болью она наблюдала за моими попытками встать на ноги.

— Прекрасный этнический момент, — пробормотал Мэттью, и Анжела кивнула в знак согласия.

«Бедняжку всего скрутило, — говорила сестра, — и я-то знаю, какая это была боль. Но он не сдавался».

«Ник Сендмен не сдастся, — снова прорезался голос Беннистера, — потому что у него есть мечта. — На экране появилась „Сикоракс“ — такая, какой я впервые увидел ее: заброшенная, лежащая среди деревьев. — У него была яхта „Сикоракс“, и на ней он мечтает вновь отправиться на Фолкленды. Туда, куда Ник приходил с мечом, он приплывет с миром».

— О Боже! — возмутился я. — Кто придумал всю эту чушь?

— Мы можем внести изменения, — с готовностью отозвалась Анжела. — Мы только хотим дать вам представление о том, каким может быть фильм.

На экране рассказывалось о том, как у «Сикоракс» истерлись тросы и волны выбросили ее на песок.

— Но это же ложь, черт побери! — с негодованием воскликнул я. — Беннистеру нужна была моя стоянка, и он приказал своему буру вышвырнуть мою яхту.

— Но мы же не можем это сказать. — Анжела нажала «паузу», и ее интонация говорила о том, что я необоснованно надоедлив. — Случившееся весьма прискорбно, и Тони старается загладить свою вину. — Она отпустила кнопку, и на экране возник подъемный кран и вытащил «Сикоракс» из зарослей.

«Человек и яхта, — вещал за кадром Тони, — будут вылечены одновременно, и этому посвящается наш фильм».

Экран погас. То, что они отсняли, длилось десять ужасных минут, а теперь они хотели с моей помощью доделать фильм до конца.

— Итак, — Анжела выключила телевизор, — правда, совсем не больно? — Она проговорила это с отвратительной интонацией больничной сиделки.

— Больно, — в гневе я забыл о ее привлекательности, — получить пулю в спину, а это — ерунда. — Я махнул рукой в сторону телевизора. — Дерьмо. Беннистер присвоил мою яхту и мою стоянку, а теперь, когда его имидж под угрозой, он пытается накормить публику этим дерьмом!..

— Тони оформил аренду Лайм-Уорф с согласия вашей жены, — сказала Анжела официальным тоном.

— Моей бывшей жены, — поправил я, — юридические права которой закончились, как только мы развелись и она снюхалась с этим нудным членом парламента.

— Но Тони не знал об этом. И согласитесь, он делает все возможное, чтобы исправить положение, не скупясь, между прочим, на расходы.

— Слава Богу, в вашем идиотском фильме не упоминается мой отец, — заявил я.

— Мы как раз собирались обсудить этот вопрос. — Мэттью, явно нервничавший из-за нашей перепалки, прикурил новую сигарету от старой.

— Черт побери. — Я выглянул в окно, но француженка уже спустилась в каюту. Хромая, я отошел в глубину комнаты, где Беннистер развесил уйму фотографий своей погибшей жены — Надежна в море, Надежна в Риме, Надежна с братом на Кейп-Коде, Надежна и Беннистер в Сиднее, Надежна в дождевике, Надежна на маскараде. Надежна была очень красива. У нее были темные глаза и радостная улыбка человека, которого никто не принуждает стать звездой телеэкрана. Я повернулся к Мэттью и Анжеле:

— Так, ради любопытства, а кто именно платит за ремонт «Сикоракс»?

Анжела в этот момент наливала себе «Перрье». Она выдержала многозначительную паузу, прежде чем смерить меня ледяным взглядом.

— Конечно мы.

Мои ребра под повязкой пронзила боль. «Мы»?

— Это в порядке вещей, господин Сендмен. Если программе нужен фильм о ремонте яхты, средства на ремонт изыскиваются из бюджета программы.

Стало быть, сам Беннистер не потратил на «Сикоракс» ни копейки! Он приказал отбуксировать ее к берегу, напустил на нее эту тварь, своего бура, а теперь телевизионная компания платит за то, чтобы все вернуть на место! Поразительно! Такая ловкость восхитила бы моего отца, но не меня.

— Нет, — решительно сказал я, — не пойдет.

— Нет? — осторожно переспросила Анжела.

— Беннистер разрушил мою яхту, и Беннистер должен приводить ее в порядок. Почему, черт побери, я должен участвовать в вашем спектакле из-за того, что он натворил?!

— Ник, а не выпить ли вам виски? — вкрадчиво спросила Анжела.

Я не обратил внимания на ее попытку к примирению. 66

— Два года я стараюсь избегать огласки. Вы можете это понять? Я не собираюсь до конца своих дней оставаться человеком с медалью. Я не герой, я просто чертов дурак, в которого стреляли, и не желаю, чтобы из меня делали то, чем я не являюсь. Я не хочу делать деньги на том, чего не заслужил. И я не буду участвовать в вашем фильме. Так что забирайте свою несчастную пленку и передайте Беннистеру, чтобы он прислал мне чек на большую сумму.

На несколько минут в комнате воцарилось молчание, потом Анжела встала и подошла к окну.

— Взгляните-ка на ситуацию с другой стороны, голубчик. — Последние слова она произнесла с отвратительной интонацией. — Вы пользуетесь гостеприимством Тони. Ваша яхта стоит на его лужайке. Первые десять минут фильма уже отсняты. Вы полагаете, суд решит, что все это сделано без вашего согласия? И вот это тоже? — Она широким жестом обвела всю роскошную комнату с бассейном, камином и электроникой. — Конечно, вы можете подать иск, господин Сендмен. Вы можете заявить, что и раньше собирались подать на Тони в суд, но предварительно решили воспользоваться его гостеприимством. — Она насмешливо посмотрела на меня. — И вы надеетесь выиграть?

— Он разбил мою яхту!

— Не будьте занудой! Его уверили, что яхта брошена.

Я постепенно склонялся к мысли, что это изящное и красивое существо имеет жало скорпиона. Во взгляде ее сквозила усмешка.

— Ваша жена заверила Тони, что яхта никому не нужна. Это был доверительный разговор. Чрезвычайно доверительный.

Интересно, как Мелисса познакомилась с Беннистером? Наверняка когда тот собрался арендовать мою стоянку. Представляю, как Мелисса рвалась пополнить свой послужной список еще и такой знаменитостью.

— Итак? — холодно поинтересовалась Анжела.

— Что «итак»?

— Итак, каков ваш ответ, Ник? — Она назвала меня по имени не из дружеских побуждений, а с какой-то снисходительностью. Поскольку я молчал, она вернулась к столу и взяла из пачки Мэттью сигарету. Тот услужливо чиркнул зажигалкой, и она выдохнула дым в мою сторону. — Ник, мы хотим сделать фильм. Это будет фильм о человеке, достигшем чего-то высокого. Он расскажет о победе над болью, о победе мечты над отчаянием. Он даст лучик надежды тем, кто страдает. — Теперь ее голос звучал увещевающе. — В то же время он позволит вам восстановить здоровье и получить отремонтированную яхту. Мне кажется, вам очень хочется, чтобы «Сикоракс» отремонтировали.

— Черт возьми, вы и так это прекрасно знаете.

— Тогда вы должны усвоить, что пока вы не подпишете контракт, материалы для ремонта завозиться не будут. — В ее холодном взгляде был вызов.

— И мы заплатим вам за съемки, — ободряюще добавил Мэттью.

— Мэттью, заткнись! — Анжела продолжала смотреть на меня не отрываясь.

Я повернулся и еще раз взглянул на «Сикоракс». Мне было больно видеть ее на суше.

— Так. Давайте расставим все по местам, — сказал я. — Беннистер вытащил мою яхту на берег, так как думал, что я не вернусь?

— Да, ему так сказали, — подтвердила Анжела.

— И Мелисса согласилась сдать в аренду мою стоянку, хотя и не имела на это права?

— Все, как вы говорите. — Анжела была начеку.

— И этот его ублюдок избил меня?

— Но это произошло без ведома Тони. Фанни решил, что вы хотите угнать лодку. Но мы согласны с тем, что он перестарался.

— Я так и понял, что два сломанных ребра — это от излишнего усердия. — Но моя ирония не достигла цели. — Кстати, а где он сейчас?

— По правде говоря, мы не знаем, — вздохнула Анжела.

Беннистер божился, что разыщет Мульдера и заставит его вернуть медаль, но тот как в воду канул. Ко всему прочему, Тони уговаривал меня снять обвинения против Мульдера, дескать, в этом случае он скорее объявится, но я отказался. Мульдер нанес «Сикоракс» ущерб, и я хотел припереть его к стенке.

Но одно дело — припереть Мульдера к стенке, и совсем другое — починить «Сикоракс», и, как я понял, единственно возможный к этому путь — сотрудничать с Анжелой в создании этого чертова фильма. Я так и сказал Анжеле, и та возмутилась.

— Я бы не стала называть этот фильм «чертовым», — заметила она резко. — Это будет очень честная и очень трогательная история жизни.

— Какие у меня есть права?

— Права?

— Ну да, например, право выкинуть оттуда всю вашу ложь. Я не хочу, чтобы в фильме говорилось, будто я собираюсь вернуться на Фолкленды. Не потому, что я боюсь, а просто это не входит в мои планы. Я хочу отправиться в Новую Зеландию.

— Вы имеете в виду редакторскую правку? — спокойно уточнила Анжела. — Я вам сейчас объясню. Вы хороший солдат, Ник, но вряд ли сойдете за знающего продюсера. Вы должны хорошенько понять, что подготовить информацию и представить ее публике — наша работа. Мы научились делать ее очень хорошо и никому не передаем право контроля над ней. Если мы пойдем на это, нам придется всю жизнь потакать капризам любого политика или специалиста по связям с общественностью, желающего утаить правду. А мы говорим только правду. Поэтому вы не получите права на редакционную правку. Вы правдиво изложите нам факты, а мы передадим их всему миру.

Здесь мне нечего было добавить.

— Ясно...

Анжела затушила наполовину докуренную сигарету.

— Ну так что, вы подпишете контракт? — Она открыла сумку и вытащила оттуда внушительную пачку бумаг. — Вот он. — С этими словами она положила на стол по три экземпляра каждого документа. — Это контракт с фирмой «Беннистер продакшнз лтд», которая будет непосредственно заниматься производством фильма. А это страховой договор о неразглашении, оговаривающий, что вы не имеете права вести переговоры с любой другой фирмой или газетой, пока фильм находится в производстве. И наконец, медицинская форма. — Она положила последний документ и протянула мне ручку. — Поставьте свою подпись там, где я пометила крестиком, а затем подпишите каждую страницу обоих контрактов.

Я взял ручку и сел, пытаясь следовать хорошему совету: прежде чем подписывать что-нибудь, внимательно прочитай. Но контракты представляли из себя убористо напечатанные страницы с уймой подпунктов о правах синдиката и кредитах.

— Это стандартные контракты. — Казалось, Анжела была разочарована моими колебаниями. — Я оставлю вам ваши экземпляры.

— Конечно, — сказал я. По правде говоря, мне было неловко заставлять людей ждать, пока я прочту мелко напечатанные страницы. Все казалось ненадежным, к тому же я всегда плохо разбирался в юридических формулировках. Я поставил три подписи, а затем — свои инициалы на каждой странице. — А теперь привезут доски?

— Они прибудут на следующей неделе. — Анжела пододвинула документы Мэттью, чтобы тот заверил их. — Ваш первый вызов, — обратилась она ко мне, — в следующий вторник, в полдень. Вам надо быть у городского причала. Вы знаете, где это?

— Я там вырос.

— Вы хорошо поняли, что подписали, капитан Сендмен?

— Участвовать в создании фильма.

— Всегда быть в пределах досягаемости и помогать в создании фильма. — Анжела отложила мои экземпляры и протянула их мне. — Это значит, что я буду вам чрезвычайно признательна, если вы постараетесь ставить меня в известность о вашем местопребывании.

— Завтра я буду в Лондоне, — ответил я. — Навешу детей. Это разрешено, мадам?

Анжела не обратила внимания на мой неуклюжий сарказм.

— До вторника, — сказала она. — У нас будет морская прогулка. Вам нужна непромокаемая одежда?

— Нет, у меня есть своя.

— Надеюсь на успешное сотрудничество, — холодно произнесла она. — И смею рекомендовать вашему вниманию сегодняшнее вечернее шоу Тони. Провожать нас не надо. До вторника, капитан Сендмен.

— Лучше «господин». Я уже не в армии.

Анжела остановилась. Ее голубые глаза оценивающе пробежались по мне, и стало очевидно, что на «господина» я не тяну.

— До вторника, Ник. Ты готов, Мэттью?

Они ушли, а я почувствовал себя, как генерал Менендес в Порт-Стэнли — жестоко исполосованный, и не к кому обратиться за помощью.

И во всем виноват только я.

Вечером я смотрел передачу «Шоу Тони Беннистера». Я испытывал сильную боль. По какой-то причине боли в спине как раз обострились, а правая нога, хотя я постоянно убеждал себя, что она заживает, онемела, и в ней ощущалась какая-то слабость. Один-одинешенек в этом роскошном доме, я едва удерживался от отчаяния, понимая, что никогда не буду ходить нормально. Я проглотил четыре таблетки аспирина, запив их двумя большими порциями ирландского виски, но это не помогло. Тогда я решил отвлечься от самосожаления и включил программу Беннистера.

Это была ежевечерняя передача, которую крутили с осени до весны. Обычно она шла после поздних вечерних новостей. За то время, пока я гостил у Беннистера, я уже видел несколько его программ, и они мне не очень понравились.

Это шоу завершало цикл. В его основе лежала стандартная схема — несколько знаменитостей-гостей, рок-группа и возбужденная аудитория. Я смотрел телевизор, лежа на диване в огромной гостиной, и потихоньку уговаривал себя, что слабость в правой ноге мне только кажется. Окна я раскрыл настежь, чтобы проветрить комнату от сигаретного дыма.

Первым гостем Беннистера была американская актриса. Потом ее сменил английский политик, оказавшийся куда коварнее любой акулы темного бизнеса. Пока слух терзала рок-группа, я убавил громкость, чтобы не слышать их кошачьих криков, а затем снова сделал погромче — послушать комика, сыпавшего своими остротами со скоростью пулемета.

В общем-то это была обычная передача-беседа. Я бы даже сказал, средненькая передача, но был в ней один весьма специфический участник — сам Тони Беннистер. Не надо было быть большим поклонником телевидения, чтобы понять, как хорошо он знает свое дело. Наделенный природным обаянием, невероятно остроумный, одним своим присутствием он создавал атмосферу спокойствия и уверенности. Он являлся идеальным посредником между аудиторией и высокопоставленными знаменитостями, его гостями. Он выглядел таким надежным, и я не мог понять недовольства им Анжелы Уэстмакот. Пока я смотрел передачу, мое чувство симпатии к нему и гордости оттого, что я знаком с ним, значительно окрепло. Черт побери, он мне нравился. Я обратил внимание, насколько моложе он выглядит с экрана. Когда он приходил в больницу, я дал бы ему лет сорок, а сегодня он выглядел не больше чем на тридцать.

В конце передачи Беннистер рассказал о фильмах, которые будут сниматься этим летом. Мне говорили, что он снимает фильмы только летом, и каждый добавляет что-нибудь новое к его уверенному и в то же время мягкому образу. В этих своих лентах Беннистер либо покорял вершины, либо нырял к останкам затонувших кораблей, либо тренировался вместе с солдатами Иностранного легиона. Фильмы этого года, все того же типа, будут посвящены его борьбе за приз в Сен-Пьере. Он с большим достоинством говорил о своей погибшей жене и, вспоминая случившееся, обещал, что в этом году в память о ней постарается привести свой «Уайлдтрек» к победе. Пока он говорил, на экране демонстрировался сам «Уайлдтрек» — гоночный катер типа «Фарли-64», английского производства, который очень полюбился состоятельным заказчикам всего мира. Я часто проплывал мимо дока Фарли и видел, как они испытывают свои холеные суда. Это был типичный современный катер длиной шестьдесят четыре фута, самая крупная модель «Фарли», клиновидный, с плоской кормой и со сверкающей, похожей на рыбий плавник, килевой полосой. Эти катера, безусловно, очень быстроходны, но я не хотел бы оказаться на них в Атлантике во время настоящего шторма. Я скорее согласился бы на тяжелый катер с глубокой посадкой, вроде «Сикоракс», который, может, и уступал им в скорости, зато мог выдержать любой шторм.

На экране опять был Беннистер, теперь уже у себя в студии. «Этим летом я также собираюсь снять еще один, весьма необычный фильм, — говорил он. — Фильм о мужестве и выздоровлении. Фильм о человеке, который со свойственной ему скромностью отказался извлечь какую-либо выгоду из своей славы, доставшейся ему так трудно». Теперь я понял, почему Анжела советовала мне посмотреть эту передачу, и съежился на диване.

«Действительно, — продолжал Беннистер, — человек, который до сих пор старался держаться в тени, наконец согласился поведать нам свою историю, чтобы воодушевить всех тех, кто также испытывает на себе превратности судьбы. — На экране появилась моя фотография. Я сидел в инвалидном кресле, одетый в военную форму. Снимок был сделан, по всей видимости, в тот день, когда я получал орден. — Осенью мы представим вам подлинную историю самого скромного британского героя войны на Фолклендах, капитана Николаса Сендмена, награжденного Крестом Виктории». Аудитория зааплодировала.

Боль пронзила мне спину, когда я рывком вскочил с дивана, чтобы выключить телевизор. Задыхаясь от гнева, в гнетущей тишине я вновь повалился на диван. О Господи, ну зачем я только согласился участвовать в этом треклятом фильме?! Ну конечно, только из-за «Сикоракс». Но каким же дураком я себя при этом чувствовал! С реки донесся звук фалов и отозвался во мне чувством страха и одиночества. Черт побери! Я открыл бутылку виски.

Неожиданно зазвонил телефон. Мне пришлось бросить бутылку и снять трубку.

— Так вот почему ты это сделал? — Это был инспектор Гарри Эббот, и в его голосе звучала насмешка.

Я зажмурился от тупой и непроходящей боли в позвоночнике.

— Почему сделал что, Гарри?

— Я тебе говорил, что Беннистер заботится о своих друзьях, а ты теперь друг этого великого человека. Будешь телезвездой, ведь так? Но вспомни при этом о тайной вечере, Ник.

— Что же я сделал, Гарри?

Он немного помолчал, очевидно оценивая мою наивность.

— Ты забрал свои обвинения против Мульдера, Ник, вот что.

— Но я не делал этого.

— Тогда почему же адвокат компании звонил нам в участок?

— И что он сказал?

— Что ты, естественно, снимаешь свои обвинения. Он направил к нам этих писак. Он утверждает, что у него есть твоя подпись. Но, я вижу, ты первый раз об этом слышишь?

— Черт побери, — прошептал я, вспомнив те страницы, на которых я расписался, даже не прочитав их. — Теперь я все понял.

— Слишком поздно, парень, слишком поздно, — вздохнул Гарри. — Твоя медаль все еще у него?

— Да.

— К твоему сведению, Ник, этот тип скрывается в доме Беннистера в Лондоне. Скорее всего, он был там с самого начала.

— Если ты знал об этом, — сказал я с ненавистью, — то почему никто не арестовал этого ублюдка?

Эббот помолчал.

— Я говорил тебе, Ник, я больше не занимаюсь криминальными делами.

— А чем, Гарри?

— Спокойной ночи, Ник.

Я положил трубку. Затем отыскал свой экземпляр контракта и, конечно же, обнаружил там статью, гласящую, что я полностью отказываюсь от любых требований, исков или процессуальных действий, находящихся в судопроизводстве, в адрес любого члена компании, выпускающей телефильм. Я перелистнул несколько страниц и узнал, что Френсис Мульдер состоит в компании на должности капитана катера и отвечает за своевременное предоставление и исправное состояние всех плавучих средств, участвующих в съемках фильма.

И все это время Беннистер утверждал, что не знает, где Мульдер. Все время.

Хромая, я подошел к окну, стараясь при этом максимально опираться на правую ногу, одновременно убеждая себя, что она не подогнется. Таким образом я пытался доказать себе, что у меня достаточно сил для одиночного плавания в никуда. Стоя у окна, я смотрел в темноту и размышлял об искусстве втягивать в драку людей, желающих этого менее всего. Вы заманиваете их, посулив легкую победу, а затем избиваете со всей злостью, которая была скрыта в вас.

И вот сейчас меня избили.

* * *

Узнать лондонский адрес Беннистера не составляло труда — достаточно было просмотреть бумаги в его кабинете. Я хотел позвонить ему, но передумал, ибо предупрежденный враг — это враг во всеоружии.

Утром я сел на первый лондонский поезд, но все равно доехал до Ричмонд-Грин только к одиннадцати, а в двенадцать уже должен был забрать детей у черного входа в дом Мелиссы в Кенсингтоне. Времени было в обрез, и я торопился. Спина по-прежнему болела, но не так сильно, как вчера, может быть, сказывалась погода: стоял чудесный весенний день, теплый, напоенный ароматами цветения. Весь сад перед домом Беннистера устилали лепестки вишни. Дом был дорогой, о чем свидетельствовала сигнализация, установленная по его внушительному фасаду. Окна первого этажа были наглухо закрыты ставнями.

Я поднялся по ступенькам и позвонил. Молоко и газеты все еще лежали на площадке. Я еще раз надавил кнопку звонка и не отпускал ее до тех пор, пока не услышал грохот отодвигаемых засовов и цепочки. Мне отворил худой лысеющий мужчина в черных брюках и жилетке. С оскорбленным видом он открыл было рот, но я не дал ему времени на возмущение.

— Господин Беннистер дома? — резко спросил я.

Прежде чем ответить, он оглядел меня с ног до головы. Мой вид не производил должного впечатления: на мне были старые джинсы, дырявые туфли и поношенная охотничья куртка.

— Господин Беннистер еще не проснулся, сэр.

Он говорил с надменной сдержанностью хорошо вышколенного слуги, и, хотя и обратился ко мне «сэр», рука его потянулась к потайной кнопке, оповещающей полицию о том, что незваный гость, обманув его доверие, проник в дом через парадную дверь.

— Я — капитан Николас Сендмен, кавалер ордена Крест Виктории. — Говоря всю эту чушь, я придал голосу самый блестящий акцент, и это сработало — дворецкий убрал руку с кнопки. — Вообще-то я хотел бы увидеть Фанни Мульдера.

— К господину Мульдеру можно пройти через гараж.

— Но ведь я уже здесь, — возразил я, — так что пришлите его сюда. Где я могу подождать?

— Конечно, сэр. — Он проводил меня в комнату с высоким потолком, раздвинул занавески на окнах и распахнул ставни. — Я думаю, господин Мульдер тоже еще спит, сэр. Вам придется немного подождать. Кофе?

— Большую чашку, пожалуйста, с молоком и без сахара.

— Я сообщу господину Мульдеру, что вы здесь, сэр. — Изобразив намек на поклон, дворецкий удалился.

Я осмотрелся. Комната была великолепно обставлена. Над камином висела чудесная картина какого-то импрессиониста, а противоположную стену сплошь покрывали акварели. На столике стояла прелестная фотография Надежны, а за ней — всякая электроника, вроде той, что я видел у Беннистера в Девоне. Перед камином расположился дорогой кофейный столик со стеклянной крышкой размером не меньше двенадцати футов. Стекло было дымчатым, с очень изящной фаской по краям. В ожидании кофе я просмотрел вчерашнюю газету, лежавшую на столике. Уже месяц длилась забастовка горняков, и полиция вступила в решающую схватку с забастовщиками у коксохранилищ и шахт.

— Ваш кофе, сэр. — Слуга поставил на стол большой серебряный кувшин-термос. — Я сообщил господину Мульдеру о вашем приходе, сэр, и он скоро выйдет к вам. Не хотите ли сегодняшнюю газету?

— Нет. А у вас здесь есть задняя калитка?

Он заколебался, но все же отрицательно покачал головой. Значит, если Мульдер захочет избежать нашей встречи, ему придется воспользоваться передней калиткой и я непременно увижу его. В этом случае я позвоню в полицию.

Но Мульдер не пытался сбежать. Он заставил меня ждать десять минут и наконец явился, одетый в джинсы и спортивный свитер с крупной надписью «Уайлдтрек». Он навис надо мной, мрачный и огромный, как скала. Руки его напоминали мельничные жернова, а лицо было обветрено морскими ветрами и обожжено солнцем. Он держался уверенно, под стать своим гигантским габаритам.

— В чем дело? — отрывисто поинтересовался он.

— Ты слышал, Фанни, что я забрал свой иск против тебя?

— Да, — подозрительно ответил он.

— Но ты должен извиниться передо мной.

На его лице промелькнуло чувство ущемленного самолюбия, затем он слегка пожал плечами.

— Я не знал, что ты калека, парень.

Очевидно, с его точки зрения, это и было извинение. Наверное, если бы он знал, что я калека, я отделался бы только одним ребром. Я улыбнулся.

— И то, что мне нужно, все еще у тебя, Фанни.

Он ничего не ответил и заинтересованно уставился на дверной проем.

— Ты слышал, Фанни, у тебя осталось кое-что, нужное мне. Или ты уже нашел покупателя на орден?

Фанни сделал попытку нагло все отрицать:

— Какой орден?

Я пересек комнату, подошел к стеклянному столику, поднял серебряный термос-кувшин и сильно ударил им по крышке. Дымчатое стекло оказалось к тому же и закаленным, и на нем осталась лишь трещина, зато кувшин весь покрылся зазубринами. Я размахнулся посильнее и еще раз хватил им по столу. На этот раз дорогое стекло разлетелось вдребезги, и все журналы, засушенные цветы и пепельницы оказались в одной куче с осколками. Я снова лучезарно улыбнулся Фанни.

— Так, ублюдок, у тебя есть две минуты, чтобы найти мою медаль, иначе я разнесу весь дом.

Фанни был ошеломлен видом разбитого стекла.

— Ты сумасшедший.

— Одна минута пятьдесят секунд.

— О Боже! — На секунду мне показалось, что сейчас он бросится на меня, но шкипер неподвижно застыл у двери.

Я отвернул крышку термоса и опрокинул его. На роскошный ковер пролился дождь из кофе и осколков разбитой колбы.

— Одна минута сорок секунд. Потом очередь картины над камином.

— Я принесу, парень! Я принесу! — Он предостерегающе протянул ко мне руки. — Ничего больше не трогай! Я принесу.

Через минуту он вернулся с орденом. Сразу же после того, как он сунул мне в руки небольшую коробочку, в дверях возник сам Беннистер. В цветастом халате, он в ужасе уставился на месиво, бывшее когда-то его кофейным столиком, затем ошарашено перевел взгляд на меня.

— Капитан Сендмен?

— Доброе утро, — вежливо поздоровался я. — Я пришел сюда, чтобы забрать свою медаль. Господин Мульдер с явной неохотой подтвердил, что она все еще у него. — Открыв коробочку, я посмотрел на этот безжизненный крест на темно-красной ленте. — Прошу прощения, что мне пришлось прибегнуть к таким методам — вы ведь не приложили к этому никаких усилий.

— Э...

Кроме шелкового халата, на Беннистере, очевидно, ничего не было. Казалось, он никак не может собраться с мыслями.

— А говорили, что не знаете, где Фанни, — укоризненно заметил я.

— Я...

— Но, как видите, мне удалось его разыскать, — с этими словами я положил медаль в карман.

— Я все объясню, Ник. — К Беннистеру вернулось его обаяние, и он старался воспользоваться им как можно быстрее. — Фанни приехал только вчера вечером. Я как раз собирался поговорить с тобой о нем, конечно...

— Я очень тороплюсь, — отрезал я, — но тоже хочу объяснить вам, что не собираюсь принимать никакого участия в вашем фильме. Я попрошу своего адвоката прислать вам счет за восстановление «Сикоракс». Или, может быть, вы желаете выписать мне чек прямо сейчас?

— Ник! — Оскорбленный тон Беннистера говорил, что его ужасно обидели. — Это будет хороший фильм, очень хороший!

— Я предпочел бы получить чек, — сказал я.

— Но вы подписали контракт, — с этими словами в комнату вошла Анжела Уэстмакот. До сих пор инициатива принадлежала мне, но ее появление ошеломило меня, и я умолк. — Вы подписали контракт, — продолжала она, — и, я надеюсь, выполните его. — Как и Беннистер, она была в шелковом халате, под которым, очевидно, тоже не было ничего. Распущенные волосы золотым каскадом ниспадали ей на плечи. Без всякой косметики, она тем не менее выглядела прекрасно. Теперь я понял, откуда взялась эта ее властная манера. Они с Беннистером были любовниками, и, попав к нему в постель, она тут же переняла его властность. Анжела с отвращением оглядела результат моей деятельности. — Итак, вы пытаетесь сообщить нам, что планируете расторгнуть контракт, господин Сендмен?

— Я буду обсуждать этот вопрос с моим адвокатом в понедельник.

— Да, пожалуйста. Но раз вы уже потратили его время и свои деньги, я все-таки жду вас во вторник, в полдень. — Тон ее был крайне язвителен, и слова били, как удары хлыста. — Фанни, убирайся! — резко бросила она Мульдеру, и тот мгновенно исчез.

— Мне нужен Фанни, Ник, — беспомощно проговорил Беннистер.

— Вы собираетесь разбить что-нибудь еще? — Судя по всему, Анжела признавала только наступление. — Я верно расслышала, что вы очень торопитесь, господин Сендмен?

— Да, я тороплюсь.

— В таком случае мы вас не задерживаем. — Она отступила от двери, чтобы дать мне пройти. — Если во вторник вас не окажется в порту, я буду рассматривать это как разрыв контракта. Ваш адвокат, конечно же, проинформирует вас о наших средствах судебной защиты. Всего хорошего, господин Сендмен.

Я вышел на солнце и спустился с крыльца. Неожиданно я поймал себя на том, что ревную к Беннистеру. Анжела была настоящей ведьмой, мошенницей и лгуньей, и все-таки я ревновал ее. К черту всю эту биологию, подумал я, но ревность не проходила.

* * *

Я благополучно доставил детей няне-шведке как раз к чаю. Мелисса, услышав наши голоса на кухне, милостиво согласилась побеседовать со мной. Она позволила мне налить ей мартини, а себе — виски и скорчила гримасу при виде моей одежды.

— Надеюсь, дети не шарахались от тебя? Прохожие не приняли тебя за похитителя-маньяка?

Голос Мелиссы напоминал звук, возникающий при шлифовке бриллианта. Мне он никогда не нравился, но это не помешало мне жениться на ней.

— Я не хочу тратить деньги на одежду, — ответил я. — Да к тому же у меня их и нет.

— Надеюсь, ты не настолько зануден, чтобы рассказывать мне о своих денежных проблемах?

— Мои денежные проблемы тебя не касаются.

— Напротив. Они меня очень касаются, дорогой, — проворковала она. — Плата за школу. Или ты забыл?

— Плата за школу, — передразнил я.

— Ты что же, полагаешь, что Мандс и Пип будут посещать государственную школу? Будь разумным, Ник. — От прозвищ, которыми Мелисса наградила наших детей, меня передергивало. Старшей, Аманде, было уже шесть, а Пьеру только четыре. Когда родилась Аманда, я находился в Белфасте, а когда на свет появился Пьер — в Германии, так что не мог повлиять на выбор имен для них. Мелисса взяла пилочку и слегка прошлась ею по кончикам ногтей. — Или ты хочешь, Ник, чтобы наши дети стали коммунистическими извращенцами? В лондонских школах больше ничему не учат.

— Я готов оплачивать школьные счета, — сказал я, — и банку дано соответствующее распоряжение.

— Но, Ник, через несколько лет Мандс захочется посещать приличную школу-интернат, а Пьер пойдет служить в артиллерию. Затем, конечно, Итон, и нечего рассчитывать, что достопочтенный Джон будет платить, это же не его дети.

— Но достопочтенный Джон очень богат, — сказал я, как будто это было самое весомое возражение.

Мелисса вздохнула.

— Мамочка и папочка тоже не станут раскошеливаться. — Мелисса всегда так называла своих родителей. Представляю, какое облегчение испытали мамочка и папочка, когда их дочь наконец отделалась от сына висельника и вышла замуж за достопочтенного Джона. Мелисса была самой симпатичной крысой и абсолютно вовремя покинула тонущий корабль. Кроме того, она была и самой умной крысой, хотя и тщательно это скрывала. Куда умней меня. — Папочка не даст ни копейки, пока ты жив, — проговорила она.

Я приложил два пальца к виску: «Бац!»

— Ник, если ты истратишь все на ремонт своей дурацкой яхты, тебе нечем будет оплачивать школу, ведь так? И мне опять придется предъявлять тебе иск, а это все ужасно нудно.

— Иисус проливает слезы. — Я подошел к окну. — У тебя есть эта моя чертова пенсия, чтобы оплачивать эти чертовы школьные счета, и это проклятущее пособие, из которого ты оплачиваешь их проживание в этом дворце. Чего же тебе еще? Пинту моей крови? Или мои почки им на завтрак?

— Я вижу, выписка из больницы дурно повлияла на твой характер. — Мелисса нахмурилась и снова принялась за ногти, но остановилась, посчитав, видимо, что они в порядке. Она улыбнулась, очевидно, довольная своей победой и готовая теперь пойти на перемирие. — Я видела твою фотографию в вечерней газете. Думаю, было бы здорово посмотреть про тебя хороший фильм. Как ты думаешь, они возьмут у меня интервью?

— Спроси об этом своего друга Тони. Своего очень близкого друга Тони.

Мелисса угрожающе зыркнула на меня. Она, конечно, красавица, и я, поддавшись глупой похоти, женился на ней исключительно из-за ее красоты. Ее же соблазнили денежки моего папаши, и, как только те уплыли, она тут же подала на развод. Я к тому времени уже был на больничной койке.

— Это что, ревность? — поинтересовалась она сладким голосом.

— Да.

Мелисса улыбнулась. Ответ ей явно понравился.

— Да, я очень хорошо знаю Тони. — На слове «очень» ее голос благоразумно понизился, придавая ему особый смысл. — Он довольно жесткий торговец, как ты считаешь? Но, конечно, женился он очень удачно.

— Жесткий торговец? Мне он показался, наоборот, мягким...

— Я имела в виду, что он не главный, Ник. Так же, как и ты. Кроме того, он ведь тоже моряк? Тебе не кажется, что у меня явная слабость к морякам?

— Одно я знаю точно, — злобно ответил я, — что у твоего Тони явная слабость к этому его буру, гнусной твари!

— Ну, это неудивительно! Когда такой отвратительный человек угрожает тебе, то возьмешь в телохранители даже бура.

Я пораженно уставился на нее. Я так говорил исключительно от злости, припомнив тот трюк с контрактами, но мои слова, очевидно, произвели эффект гранаты в лисьей норе, и в результате было получено тело. Лисьей норой в данном случае была уникальная память моей супруги на всякие сплетни.

— Кто ему угрожает? — поинтересовался я.

Ее длинные ресницы вспорхнули вверх, а голубые глаза с подозрением уставились на меня. Сплетни для Мелиссы были драгоценной монетой, которую нельзя разменивать по пустякам. Обронив замечание о том, что кто-то угрожает Беннистеру, она считала, что я тоже знаю об этом, но теперь, видя мою неосведомленность, она пыталась просчитать, что может выгадать, сказав больше.

— Кто? — настаивал я.

Мелисса положила пилочку для ногтей, очевидно придя к выводу, что рассказывать больше не имеет смысла.

— Как вы провели время с детьми?

— Мы были в Голландском парке.

— Замечательно, но, надеюсь, ты не пичкал их всякими жирбургерами, Ник?

— Мы ели рыбу и чипсы. Пьер съел три порции.

— Это очень безответственно с твоей стороны.

— А что я должен делать? Кормить их муссом из авокадо? Рыба и чипсы — это единственное, что я мог себе позволить. — Я сердито взглянул на отражение дома в зеркальной витрине напротив. Лондонское обиталище достопочтенного Джона и миссис Макинз было высоким и красивым зданием. Достопочтенный Джон жаловался, что Кенсингтон находится слишком далеко от Палаты общин, но я-то знал, что Мелисса обожает этот дорогой дом. Сейчас, весной, дорога к нему была усыпана лепестками, летом побелка поражала белизной, а зимой окна источали мягкое сияние богатых интерьеров высоких гостиных. — Кстати, о деньгах, — повернулся я. — Когда ты вернешь мне арендную плату за причал?

— Ник, не будь смешным. — В голосе Мелиссы прозвучала еле заметная нотка обеспокоенности.

Я подошел к ней вплотную:

— Ты сдала в аренду мой причал, не имея на это никакого права, и у тебя не было никакой необходимости это делать.

— Мне пора привыкнуть, что, когда я приглашаю тебя для небольшого разговора, ты становишься надоедливым. — Мелисса разжала ладони, как кошка, выпускающая когти. Она внимательно изучала свои ногти. — На самом деле, я вынуждена была так поступить.

— Да что ты говоришь? Наверное, достопочтенный Джон неудачно вложил один из своих миллионов?

Достопочтенный Джон намыливался получить место в Совете торгового банка. Каким-то образом ему удалось убедить отборочный комитет разрешить ему баллотироваться кандидатом от графства и заполучить таким образом теплое местечко. Короче говоря, достопочтенный Джон сидел прочно, ему уже давали взятки как будущему министру, и, поскольку до сих пор никто не поймал его танцующим с двумя проститутками по Уайтхоллу, он неумолимо двигался вперед к посту Госсекретаря по напыщенности, затем к титулу лорда и, наконец, многоуважаемому усопшему. Кем бы ни был достопочтенный Джон, жестким торговцем его не назовешь.

— Это же не его дети, Ник, — сказала Мелисса, — а Мандс и Пипу нужны пони, и я, право, не могу брать деньги с личного счета достопочтенного Джона, чтобы платить за вещи, необходимые твоим детям.

— А почему бы тебе просто не попросить у меня денег?

— А у тебя есть? — В ней мгновенно проснулся интерес.

— Я мог бы заложить медаль.

Я пытался защитить свой фланг. У меня было немного денег, но их хватит только на содержание отремонтированной «Сикоракс». Мне вовсе не хотелось, чтобы Мелисса растратила их по мелочам на губную помаду.

— У тебя есть медаль? — нетерпеливо спросила она.

— В общем, да.

— Дай посмотреть, Ник, пожалуйста!

Я дал ей медаль. Она повертела ее в руках, затем приложила к левой стороне груди, как будто прикидывала, сойдет ли та за брошку.

— А она дорогая?

— Это раритет. — Я протянул руку. Но Мелисса не отдавала медаль.

— Она должна принадлежать Пипу, Ник.

— После моей смерти — да.

— Если ты собираешься вести нищенское существование, то, возможно, она будет сохраннее у меня?

— Верни ее мне, пожалуйста.

Мелисса зажала медаль в кулаке.

— Подумай, Ник. По справедливости, она должна перейти к твоему сыну, так ведь? Я имею в виду, что ты можешь в любое время прийти сюда и посмотреть на нее, но у меня она будет гораздо сохраннее.

Хромая, я подошел к буфету, на котором стояла фарфоровая пастушка в окружении сентиментальных барашков. Я подозревал, что статуэтка куплена в магазине, торгующем бракованными изделиями, но на вид она казалась ценной. В Ричмонде моя тактика оказалась весьма успешной, и я уже примеривался, как бы половчее запустить пастушкой в одно из больших окон.

— Ник! — Мелисса сокрушенно протянула мне медаль, а я нежно и аккуратно поставил статуэтку на прежнее место. — Я же только спросила, — сказал Мелисса уязвленным тоном.

— И все же я повторяю свой вопрос, дорогая. — Я убрал медаль обратно в карман. — Зачем ты сдала в аренду мой причал?

— Ты был искалечен, ведь так? Этот ужасный толстяк уверял, что ты больше не сможешь ходить, и я решила, что тебе вряд ли когда-нибудь понадобится яхта, не говоря уже об этом вонючем причале. Да и яхта твоя, Ник, честно говоря, была просто грудой хлама. Она вся была разбита! Никто за ней не присматривал.

— Присматривал Джимми Николе, пока не заболел.

— Но делал это плохо! — резко сказала Мелисса. — И вообще, Ник, я подумала, что тебе не повредят лишние деньги. На детей, конечно. На самом деле, Ник, ты должен поблагодарить меня. Я делала только то, что считала нужным, и потратила на это уйму времени и хлопот.

Очевидно, мне следовало восхититься, и я подумал, что если бы регистрационные бумаги на «Сикоракс» лежали не в сейфе моего адвоката, то Мелисса запросто продала бы ее, чтобы купить себе новую шляпку для скачек в Аскоте.

— Сколько же тебе платит твой любовник?

— Не груби, Ник.

Я встретился с ней взглядом и подумал, сколько же раз она изменяла мне, пока мы были женаты.

— Сколько? — повторил я свой вопрос.

Открылась дверь, и, спасая Мелиссу от необходимости отвечать, в комнату вплыл достопочтенный Джон. Все в его облике говорило о богатстве. Достопочтенный Джон был высокого роста, в костюме в тонкую полоску, его прилизанные блестящие черные волосы плотно лежали на узкой, но красивой голове. Увидев меня, он остановился.

— А я и не знал, что у нас Ник. Я слышал, тебя будут показывать по телевизору?

— Они хотят, чтобы я воодушевил нацию на новые свершения.

— Великолепно, великолепно! — сказал он, как бы паря над нами. — Как идет выздоровление?

— В основном неплохо, — радостно проговорил я, — но иногда пробки летят и я начинаю буйствовать. На прошлой неделе убил брокера. Доктора считают, что вид костюма в полоску приводит меня в неистовство.

— Прекрасно, прекрасно! — Достопочтенный Джон чувствовал себя со мной как-то неуютно, и в этом не было его вины. Наверное, это правильно, что мужчина должен нервничать, встречаясь с бывшим мужем своей жены, которому он наставил рога. — Я просто зашел, — объяснил он Мелиссе, — чтобы забрать отчет по броколли для Общего рынка.

— Дорогой, он в секретере, вместе с прочими твоими триллерами. Ник очень надоедлив со своим причалом.

— И он прав. Я тебе говорил, что ты не имеешь права сдавать его в аренду. — Достопочтенный Джон сразу вырос в моих глазах.

Мелисса свирепо посмотрела на мужа.

— Я сделала это ради Мандс и Пипа, — сообщила она.

— Это похоже на продажу с аукциона моих гольф-клубов. Я думаю, еще не родился тот ребенок, который стоил бы этого. — Он рылся в бумагах на столе и наконец нашел то, что искал. — Я удаляюсь на деловую встречу.

— Ты не останешься пообедать, дорогой?

— Нет, — сказал он.

Не обращая на меня внимания, они поцеловались, и достопочтенный Джон удалился.

— Не слушай его, — сказала Мелисса. — На самом деле он очень любит Мандс и Пипа.

— Он знает об Энтони? — спросил я.

Она изогнулась, словно потревоженная кошка.

— Не переходи границы, Ник.

Я пристально посмотрел на нее. Ее физиономия клинообразно сужалась к подбородку. Как говаривал мой папаша, вот лицо, где все черты — неправильные. Нос слишком длинный, глаза слишком широко расставлены, ротик чересчур маленький, и тем не менее все это вместе заставляло мужиков оборачиваться на улице.

Неужели я был женат на этой бледной и нежной красавице?

— Кто, — спросил я, возвращаясь к тому вопросу, ответа на который Мелисса старалась избежать, — кто угрожает Энтони Беннистеру?

Связав этот вопрос с предыдущим, Мелисса почувствовала возможность шантажа.

— Ник, я очень счастлива в браке. Достопочтенный Джон и я — мы оба взрослые люди, — проговорила она потеплевшим голосом.

— Надеюсь, ваш брак и впредь останется счастливым, — заметил я с интонацией заядлого шантажиста, в то же время сгорая от любопытства услышать, что же Мелисса извлечет из своей обширной памяти.

— Это только разговоры.

Открыв коробочку из оникса, Мелисса достала сигарету и ждала, пока я протяну ей зажигалку.

Я не двинулся с места, и ей ничего не оставалось, как зажечь сигарету самой.

— Я имею в виду, что вокруг таких замечательных людей вечно возникают всякие разговоры. — Она помолчала и выпустила дым. Над камином было понатыкано множество пригласительных билетов, и среди них я заметил и свою старую карточку. Благословенна такая преданность! — Но ты нигде не должен об этом распространяться, Ник, — сказала она покорно.

— Конечно нет, обещаю.

— Это все связано с Надежной, его недавней утратой. Ужасное имя, не правда ли? Напоминает одну из тех русских балерин, которые, едва завидев колготки или дезодорант, тут же сбегают на Запад. Ну ты хоть знаешь, что она умерла в прошлом году?

— Да, знаю.

— Люди, конечно, сочувствовали, но, знаешь ли, ходили слухи, что он сам хотел убрать ее с дороги. — Мелисса внимательно наблюдала за моей реакцией. — Это ведь идеальное убийство, да? Я имею в виду — кто знает?

— За борт, — сказал я.

— Именно так. Один всплеск — и даже не надо покупать гроб, ведь так? Может, именно поэтому я никогда и не плавала с тобой. — Она улыбнулась, чтобы смягчить свои слова. — К тому же все случилось ночью, и на палубе при этом был только один человек.

— Бур?

— Ну да.

— Но зачем Беннистеру это понадобилось?

Мелисса возвела глаза к потолку.

— Да затем, что она хотела бросить его! Все так говорят. Она бы раздела его до нитки. Подумай об алиментах! — Голос Мелиссы зазвучал с неожиданным энтузиазмом: — И я уверена, Тони имел дело не с ночной пташкой. У него есть многочисленные заморские компании и тайные счета. Надежна вывела бы его на чистую воду!

— Но у него, наверное, есть и хорошие адвокаты, — засомневался я, — а разводы в его среде — не такая уж невидаль.

— Просто, как кокаин, — поправила меня Мелисса. — Ее адвокаты были гораздо лучше. У нее денег куры не клевали. И потом, гордость не позволяла Тони упустить такую добычу.

— А что, она была добычей?

— Она единственная дочь Кассули. — Тон, которым Мелисса произнесла эти слова, показывал, как сильно она презирает меня за неведение. — Ну же, Ник! Даже ты должен был слышать о Яссире Кассули.

Конечно, я слышал о нем. Его имя стояло в одном ряду с именами Гетти, Рокфеллера, Креза. Яссир Кассули был владельцем судов, нефтяных компаний и различных производств по всему миру. Родом из Ливана, он женился на американке и принял американское гражданство. О нем говорили, что он богаче Господа Бога.

— Его деньги, — продолжала Мелисса, — должны отойти сыну, но не могла же Надежна умереть нищей? Она была настоящей американской принцессой.

— И настоящая красавица, — заметил я, вспомнив фотографию в Девоне.

— Если тебе нравятся крупные загорелые женщины с глазами, как в «Герл-Гайд», то — да. — Мелиссу передернуло. — В этой смешанной крови есть что-то жутковатое. Она вышла за Тони в состоянии депрессии, и Кассули никогда не мог примириться с ее браком. Она надула его. И Яссир никогда не простит Тони гибели своей дочери. А ты можешь себе представить, что значит иметь такого врага. Он не станет посылать уведомления через адвокатов, а сунет кобру тебе в постель, и все дела. — Мелисса засмеялась.

— Стало быть, Беннистер убил Надежну?

— Я этого не говорила.

— Ты думаешь, бур столкнул ее за борт? — наседал я.

На лице Мелиссы появилось выражение оскорбленной невинности.

— Я просто изложила тебе наиболее злостные слухи и всегда буду отрицать, что упоминала в разговоре с тобой имя Тони. — Она стряхнула пепел в хрустальную пепельницу. — Но на твой вопрос, Ник, кто может угрожать Тони, я отвечу: Яссир Кассули. В последнее время поговаривают, он поклялся, что Тони не выиграет соревнования в Сен-Пьере.

— Так вот почему Беннистер так цепляется за эту тварь, своего бура!

— Ты медленно соображаешь, Ник. Именно так. — Мелисса затушила сигарету, давая понять, что разговор окончен. — И какие у тебя планы?

— Я приеду навестить детей через пару недель.

— Я имела в виду не это. Как ты собираешься жить дальше?

— А! Отремонтирую «Сикоракс» и уплыву в Новую Зеландию. Я прилечу сюда, чтобы повидать детей.

— Ты думаешь, деньги растут на деревьях?

— Это мое дело.

Она опять взяла пилочку для ногтей:

— Лучше найди работу, Ник. Я понимаю, ты очень смелый, но твое путешествие абсолютно нереально. Достопочтенный Джон поможет тебе. У него куча друзей, которые с радостью примут на работу кавалера Креста Виктории. Ты наконец сможешь купить себе приличный костюм и работать по связям с общественностью.

— Я все равно совершу кругосветное путешествие.

Мелисса пожала плечами:

— Мне потребуются твои гарантии, Ник. Я имею в виду, что ты не можешь так просто обречь своих детей на нищету, пока ты будешь шататься по южным морям.

— А почему бы и нет?

— Я должна буду предупредить своих адвокатов, что ты планируешь сбежать. Мне очень не хочется этого делать, поверь, но у меня нет другого выхода.

Я улыбнулся.

— Дорогая Мелисса. Деньги, деньги, и еще раз деньги. Кто присмотрит за детьми, если я не смогу? Няня? — Я поцеловал ее в щеку. — Увидимся через две недели.

— До свидания, Ник. Служанка тебя проводит. — И Мелисса потянула за шнурок звонка.

Я ушел ни с чем, но, по правде говоря, я мало надеялся получить эти деньги за аренду.

С другой стороны, я и не ожидал, что все эти слухи о преступлении и наказании подтвердятся. Хромая, ступал я по опавшим лепесткам и вспоминал лицо Надежны Беннистер. Она была такой хорошенькой и счастливой, и вот теперь лежит под огромной толщей воды, и ее тело гниет и медленно перемещается в темноте.

И прошел слушок, не более чем мелкая рябь на спокойной поверхности океана, что она была убита...

А Беннистер явно оберегает этого бура...

Стоп, сказал я себе, это не мое дело. Совсем не мое...

Дело было не мое, но я не мог выбросить его из головы.

Вернувшись в Девон, я поискал в журналах Беннистера статью о несчастном случае, в результате которого погибла его жена, но нашел кое-что получше. В коричневой папке на столе лежала копия отчета о результатах расследования причин гибели Надежны.

В нем излагалась простая история. «Уайлдтрек» возвращался с соревнований в Сен-Пьере и находился в пятистах милях от канадского побережья. Дело было ночью. Штормило, ветер достигал шести-семи баллов, а в отдельные порывы — и восьми. На палубе, кроме Надежны, был только Фанни Мульдер — в деле он именовался штурманом. Это меня насторожило. Во-первых, я слышал, что Фанни был профессиональным шкипером, а потом, зачем штурману стоять ночную вахту как простому матросу?

В показаниях Мульдера говорилось, что после полуночи поднялся сильный ветер, но Надежна наотрез отказалась уменьшить парусность. В прошлых соревнованиях при шквалистом ветре паруса на яхте всегда приспускали, но на этот раз ради победы они шли на все. По словам Мульдера, скорость была очень большой. Около двух часов ночи Надежне показалось, что гик слишком высоко задрался, и она попросила Фанни пойти и проверить оттяжку гика. Он пошел вперед. На нем был страховочный пояс, и Фанни утверждал, что у Надежны, стоявшей у штурвала в кормовом кокпите, был такой же. Он вспоминал, как по пути подумал, что шторм усиливается и становится все опаснее. Мульдер обнаружил, что отвязался строп якоря. Когда Фанни заново привязывал его к D-образному кольцу у основания грот-мачты, гигантский вал захлестнул «Уайлдтрек». Огромная волна, самая большая за эту ночь, обрушилась на корму. Яхта вздрогнула, почти наполовину погрузившись в воду, и Фанни живописно рассказывал, как его бросило вперед потоком ледяной воды. Пока он приходил в себя, «Уайлдтрек» вышел на более спокойное пространство, и Мульдер обнаружил, что Надежна исчезла. Гюйс-штоки, поплавки, поручни и спасательные пояса — все снесло с кормы волной.

Беннистер, проходивший по делу в качестве шкипера, первым выскочил на палубу. За ним последовала вся команда. Они убрали паруса, завели мотор и белым прожектором стали обыскивать море. Занималось утро, а они все еще искали, хотя к тому времени это уже потеряло всякий смысл — ведь на Надежне не было даже спасательного жилета, только страховочный пояс... На рассвете американский поисковый самолет обследовал поверхность моря. К полудню не осталось даже надежды на чудо. Тела девушки так и не нашли.

Следователь отметил, что паруса на «Уайлдтреке» Не были спущены, и критически оценил поведение яхтсменов, которые ради эфемерной победы шли на такой риск. Но дальше критических замечаний дело не пошло. Следователь указал на то обстоятельство, что решение не уменьшать парусность исходило от самой погибшей, чья смелость и мастерство управления яхтой не ставились под сомнение. Это был трагический случай, и суд выразил соболезнования господину Энтони Беннистеру и отцу Надежны, господину Яссиру Кассули, прилетевшему из Америки для оказания помощи следствию.

Был вынесен вердикт: смерть в результате несчастного случая. На том дело и закрыли.

* * *

— При шторме шесть-семь баллов, — сказал Джимми Николс, — я бы тоже не спустил паруса.

— Ты думаешь, это был несчастный случай? — спросил я.

— Меня там не было, парень. И тебя тоже. Но как тебе кажется? Женщина в море — всегда плохая примета. Их место на берегу.

Был вторник. Адвокат сказал мне, что если я хочу восстановить «Сикоракс», то должен участвовать в съемках. И вот Джимми везет меня на тридцатифутовом катере в порт. День выдался теплый и даже жаркий, однако Джимми облачился в свою обычную шерстяную фуфайку, фланелевую рубашку, саржевый жилет, бесформенный твидовый пиджак и в толстые, запачканные дегтем, брюки, которые он заправил в морские ботинки на меху. В Англии есть пословица: «Не выбрасывай и лоскута, пока не кончится май», но Джимми, судя по всему, не собирался расставаться ни с одной из своих одежек, пока его не положат в гроб.

Прошлой зимой дело было совсем плохо. «Эти типы упекли меня в больницу, Ник». Он уже рассказывал об этом раз двадцать, но Джимми никогда не бросал темы, не убедившись, что она хорошо усвоена собеседником: «Я здесь ни при чем. Мне говорили, это дело рук правительства. Я им доказывал, что это мой дом». Кашель у него был неважный. Откашлявшись, Джимми сплюнул в сторону баржи, которая все еще стояла у моего причала. Считалось, что Мульдер живет в этой плавучей хижине, но я не видел африканца со времени моего визита в Ричмонд.

— Тебе нужно бросить курить, Джимми, — сказал я.

— Эти типы тоже так говорят. Раньше англичане были свободны, но сейчас все по-другому. Скоро нас лишат пива и будут поить молоком и кормить салатом, как китайцев. — О китайской кухне, как, впрочем, и о многом другом, у Джимми сложилось превратное мнение. Единственная область, в которой он был мастак, — это судовождение.

Сейчас ему семьдесят три. А когда ему было двадцать, он водил гоночную яхту класса I. Их, двадцать человек, нанял какой-то толстосум, и они жили в носовом кубрике гоночного катера, имея одно ведро на все случаи жизни. Джимми был стеньговым и все дни проводил на высоте несколько футов, следя, чтобы паруса не запутывались в стоячем такелаже. Ему платили три фунта и пять шиллингов в неделю, плюс два шиллинга на еду и по фунту за каждую выигранную гонку. Во время войны он служил на эсминце, и его корабль дважды торпедировали. В 1947 году он устроился палубным матросом на небольшое каботажное судно, возившее через Ла-Манш каолин и удобрения. Позднее он работал на траулере, а после ухода на пенсию приобрел этот клинкер, на котором ходил за окунем, крабами и омарами за мыс. Джимми был настоящим девонским моряком, твердым, как гранитная скала, под которую его чуть было не затянул прибойный поток. Я подозревал, что, когда придет время, Джимми предпочтет сгинуть в этих темных водах, чем отдать концы на больничной койке.

А сейчас, пока мы потихоньку пыхтели вниз по течению, я в очередной раз пытался выяснить его мнение относительно смерти Надежны Беннистер.

— Мне нравится, что она рисковала, — говорил Джимми. — Она хорошо управляла яхтой, хоть и была женщиной.

Так Сократ мог допустить, что кто-то был довольно неплохой мыслитель.

— Настолько хорошо, что свалилась за борт? — спросил я.

— А... — Опять кашель и опять плевок. — Вы, молодые, все одинаковые. Вам кажется, что вы всегда правы! Я встречал людей, знающих море, как охотничья собака — хозяина, и даже те падали за борт. Ник, в море нет законов. Сколько ты уже водишь яхту?

— С двенадцати лет.

— И сколько это выходит?

Я прикинул:

— Двадцать два года.

Джимми удовлетворенно покивал:

— А еще через двадцать два ты, возможно, узнаешь кое-что еще.

Я продолжал выуживать сплетни:

— Ты что-нибудь слышал о миссис Беннистер?

Он покачал головой:

— Ничего такого, что могло бы тебя удивить.

— Я слышал, у нее тут был хахаль?

— Это не я! — И Джимми разразился хохотом, тут же перешедшим в кашель.

Я подождал, пока он успокоится.

— Еще я слышал, Джимми, что это не был несчастный случай.

— Слухи. — Он сплюнул за борт. — Сплетни везде. Говорят, что ее подтолкнули? Я тоже это слышал. А еще говорят: странно, что на палубе был этот Мульдер, а не господин Беннистер.

— Это что-то новенькое.

— Это все разговоры в кафе, Ник, просто разговоры. Ей уже ничем не поможешь.

Я попробовал зайти с другой стороны:

— А почему Беннистер держит при себе Мульдера?

— Будь я проклят, если знаю. Он, господин Беннистер, мне не докладывает. Не такая я шишка. Но тот, другой, мне не нравится. Он водит плохую компанию. Пьет с Джорджи Кулленом. Помнишь Джорджи?

— Конечно помню.

Джимми занялся своей трубкой. Мы как раз вошли в залив, на берегу которого раскинулся город, и Джимми пялил глаза туда, где стояли два голландских траулера. Правительство Голландии предоставляло своим рыбакам субсидии для покупки каждые два года новых траулеров, а свое старье они спихивали нам. Недалеко от них моторный катер пытался ухватиться за швартовные буи. Шкипер на чем свет стоит ругал свою команду — женщину, безрезультатно пытавшуюся зацепить лодку крюком, но сам он недооценил прилив, и потому все ее попытки были заранее обречены на неудачу.

— Ты, никчемная чертова корова! — разорялся шкипер. — Большинство из них не смогли бы провести по луже корзину с яйцами. А еще называют себя матросами! Проще научить этому обезьяну.

Со стороны моря показался французский алюминиевый моторный катер. Я узнал в нем ту яхту, которая стояла у причала, около дома Беннистера, на прошлой неделе. Та же черноволосая девушка у румпеля. Я кивнул в ее сторону.

— У нее неплохо получается.

— Эта яхта из Шербура. Ее зовут «Мистика». — Джимми был в курсе всего происходящего на реке. Его грязная одежда и запах вонючего табака отпугивали туристов, но старые больные глаза примечали все, да вдобавок он еще собирал новости по забегаловкам вдоль реки. — Но девушка не француженка, — добавил он.

— Не француженка?

— Американка. Здесь воевал ее отец, вот она и приехала взглянуть на эти места. Американский десант в Нормандии проходил тренировки на побережье Девона. Она говорит, что пишет книгу.

— Книгу? — Я постарался скрыть свой интерес к этой девушке.

Джимми загоготал:

— Бьюсь об заклад, ты проголодаешься, когда выйдешь отсюда.

— Спасибо, Джимми.

— Она говорит, что составляет лоцию. Я-то думал, что лоций по Ла-Маншу написано тьма, но эта будет специально для американцев. Это означает, что скоро американцы все здесь заполонят. — Он крутанул штурвал, чтобы катер вошел в акваторию городской верфи. Суда здесь уже не выпускали, зато устроили морскую стоянку для богачей, желающих, чтобы их яхты были под присмотром. «Уайлдтрек» ждал меня у одного из понтонов: длинный, ухоженный, с широкой голубой полосой на ослепительно белом корпусе.

— А ты ничего не слышал о том, что кто-то собирается помешать Беннистеру взять приз в Сен-Пьере? — спросил я у Джимми.

— Конечно, это лягушатники. Они сделают все, чтобы он проиграл. — Джимми, как истый девонширец, не доверял французам. Он восхищался ими как моряками и, возможно, отдавал им здесь предпочтение перед другими нациями, но всегда помнил о том, что они не англичане.

С удивительной и непостижимой аккуратностью Джимми провел тяжелое рыболовное судно вдоль понтона. Он оглядел «Уайлдтрек» и скорчил рожу находящимся на борту. Мульдер был в кубрике, Мэттью Купер со съемочной группой болтался на понтоне, а Энтони Беннистер вместе с Анжелой стояли в сторонке. На Анжеле были шорты, и Джимми удовлетворенно проворчал что-то относительно ее длинных ног.

— Хороша, Ник.

— Она может откусить тебе голову.

— Я люблю женщин с характером. — Он протянул руку, чтобы помочь мне перебраться на понтон. — Со своими мозгами у тебя туго, Ник Сенд-мен, лучше слушай меня. Бери их чертовы деньги и ремонтируй свою яхту. Пусть они снимают свой дурацкий фильм, зато потом ты спокойно уйдешь в море. И не лезь в эту историю с покойником. Это тебе ничего не даст.

— Я понял тебя, Джимми.

— Но ты никогда не слушаешь того, что тебе говорят. Ну ладно, жду тебя вечером в кафе. — Он поглядел на съемочную группу. — А тебе придется пользоваться помадой, Ник?

— Отвали, Джимми.

Он засмеялся.

Я пошел заниматься фильмом.

* * *

Не могу сказать, что, когда мы вышли в море, обстановка на катере была дружеской. Мульдер со мной не разговаривал, команда ходила угрюмая, Мэттью со съемочной группой держались особняком. Анжела сидела за кубриком. Один Тони заметил:

— Я рад, что ты все-таки пришел, Ник.

— Я был против, — сдержанно ответил я.

— Да, конечно.

Мы шли через перекаты между скалистыми мысами. Волны, пенясь, разбивались о волнорезы. Справа осталась Калфстоун.

— Мне кажется, — произнес Беннистер как-то неуклюже, — давай так: что было — то было, и забудем об этом. Мы вели себя плохо, но я бы обязательно сказал тебе о Фанни, и ты получил бы свою медаль обратно.

— Просто я не люблю, когда мне врут.

— Мне кажется, ты хорошо дал нам это понять. Давай договоримся, что мы все постараемся все начать сначала.

Ради мира, а еще потому, что мы теперь были связаны одной нитью, я согласился на это.

Мы проскочили перекат, и Мульдер приказал поднять паруса. Он заглушил мотор, собрал винт, и «Уайлдтрек» отдался на волю волн. Он больше не сопротивлялся морю, а просто качался на ветру и волнах. Паруса были белые и огромные. Они грациозно понесли яхту навстречу порывистому юго-западному ветру.

Мы с Беннистером сидели в кубрике. Мульдер, должно быть, чувствовал, что я наблюдаю за ним, и, наверное, догадывался, как бы мне хотелось найти причину придраться к его умению водить суда.

Но придраться было не к чему.

Я хотел, чтобы он был кровожадным рулевым. Я хотел, чтобы он оказался таким же грубым, каким выглядел. Но вместо этого он демонстрировал уверенность и редкостное умение. Я ожидал, что он будет омерзительным шкипером с громким, скрипучим голосом, но Мульдер отдавал приказы без всякой суеты. Его команда из семи человек, все в голубой с белым форме, была прекрасно обучена, но лучше всех был сам Фанни Мульдер. Он касался штурвала так нежно, почти инстинктивно управляя судном, что сразу было ясно — это от Бога. Он и в самом деле был профессионал.

И неожиданно я почувствовал себя счастливым. Не из-за того, что заключил этот ненадежный мир с Беннистером, а потому что я снова был в море. Я смотрел, как постепенно удаляется от нас темное побережье Девона. Вот уже и пляжей почти не видно — они скрылись за вздымающимися серыми волнами. Я оглянулся на устье реки и увидел почти уже забытую картину: холмы на побережье были такими зелеными, с мягкими очертаниями, а выбитые ветрами склоны, спускавшиеся к морю, такими темными, и казалось, будто река — это огромная рана, незаживающий порез на теле гиганта.

Я посмотрел на море. Западный ветер сильно надувал паруса и гнал нас в сторону Дартмута. Серая бесформенная масса на горизонте была караваном судов, идущим в Плимут. Мимо проскользнула лодка с ловцами омаров. На палубе грудой лежали плетеные ловушки и поплавки, и мне показалось, что во взгляде шкипера, брошенном на наш экстравагантный катер, мелькнула ирония. Меньше всего я хотел снова попасть в океан на такой яхте, как «Уайлдтрек», но сейчас это уже не имело значения. Я был там, где, по словам врачей, мне уже никогда не быва


Содержание:
 0  Свинцовый шторм : Бернард Корнуэлл  1  вы читаете: Часть первая : Бернард Корнуэлл
 2  Часть вторая : Бернард Корнуэлл  3  Часть третья : Бернард Корнуэлл
 4  Часть четвертая : Бернард Корнуэлл  5  Эпилог : Бернард Корнуэлл
 6  Использовалась литература : Свинцовый шторм    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap