Детективы и Триллеры : Триллер : Часть четвертая : Бернард Корнуэлл

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6

вы читаете книгу

Часть четвертая

Анжелу мучила морская болезнь. Днем и ночью ее колотил озноб, и на нее было жалко смотреть. Я уговаривал ее перейти в кубрик, на свежий воздух, но она только отстранялась от меня. Совершенно беспомощная, Анжела лежала на подветренной койке, закутавшись в одеяла и придвинув поближе цинковое ведро.

Котенок чувствовал себя прекрасно.

Для него этот мир, постоянно убегающий от ветра и содрогающийся от ударов волн, был самым лучшим из всех возможных. Он спал на коленях у Анжелы, радуя ее своей доверчивостью. А днем носился по яхте, выделывая такие акробатические номера, что я все время боялся, как бы его не смыло за борт. Но этот маленький чертенок прекрасно знал, как надо избегать волн. Как-то раз он вскочил на галс грота и повис на парусе, растопырив лапы, а прямо под ним бушевал океан, сотрясая шлюпку на крыше кубрика. С тех пор котенок полюбил грот, и теперь, когда он быстро карабкался по парусу, я всерьез беспокоился, как бы он не разорвал его своими коготками. Он запутывался в усах гафеля и висел там, словно черный паук на большой белой стене. Потом Анжел каким-то образом выпутывался и спускался вниз. Другим его любимым местом был стол, и стоило только открыть карту, как он тут же прыгал на нее и сворачивался клубочком у циркуля. А когда я пытался сбросить его, он шипел на меня, и я прокладывал курс от одной его шерстинки до другой.

Для управления «Сикоракс» мы использовали все имеющиеся у нас средства. Небо по-прежнему закрывали облака, ночи были темные. Последнее, что мне удалось разглядеть, — это огоньки на ирландском побережье, а дальше мы пошли вслепую. Я никак не мог заставить работать этот хваленый радиопеленгатор Беннистера. Когда я нажимал на кнопку, загорался маленький красный индикатор, и все. А затем ничего. Наконец мое терпение иссякло, и я выбросил его за борт, понося при этом все современные штучки. «Мейфлауэр» достиг берегов Америки без единой силиконовой цепочки, и я смогу.

И вот мы, как и «Мейфлауэр», мчались на северо-запад под парусами. Анжела устроилась на подветренной койке, и, стало быть, ей не угрожала опасность свалиться во сне, а я спал соответственно с наветренной стороны и, выкроив для сна часок-другой, привязывал себя к стене, чтобы не проснуться на полу. Однажды я приготовил суп, но Анжела с отвращением оттолкнула его. У меня никогда не было морской болезни, но я хорошо знал, что это такое. В первый день ей казалось, что она умирает, правда, потом это ощущение пропало. Вот так спасительные полоски пластыря!

Зато «Сикоракс» все было нипочем! Она словно говорила мне, что за последние несколько месяцев ей пришлось пережить немало чепухи, но теперь, слава Богу, она делает то, что у нее получается лучше всего. Поначалу, правда, как всегда, возникало много проблем. Шкотовый угол кливера начал протираться, и я временно заменил его штормовым кливером и целый вечер штопал жесткую парусину. Уплотнитель, проложенный вокруг трубы, вылез. Это была моя вина, и два часа я под дождем забивал его обратно. Через два дня замолчало коротковолновое радио, и ни уговоры, ни постукивания, ни ругательства не могли его оживить. Я забеспокоился, потому что без радио невозможно проверить точность показаний хронометра. Мы плыли как Бог на душу положит, основываясь на интуиции и траверсных таблицах, пока не разошлась облачность и не выглянуло солнце. Тогда я смог с облегчением вздохнуть, надеясь, что хронометр показывает правильное время. В трюмы набиралась вода, и время от времени я откачивал ее, но это было в порядке вещей. Прокладки вокруг трубы вскоре уплотнились.

Но основной проблемой была моя усталость. Помощника из Анжелы не вышло, поэтому мне приходилось стоять у руля круглые сутки. Я так и не починил автоматическое управление, которое все еще лежало под тендером. В принципе «Сикоракс» замечательно держала курс, плывя с приспущенным парусом и зафиксированным рулем, но для этого направление ветра должно быть постоянным, и мне все равно приходилось часто вставать и уточнять его по компасу. Самая большая неприятность случилась на восьмой день, когда сорвало кронштейн на крепежной планке паруса. Я проснулся и к своему ужасу услышал, как полощется стаксель. Яхту шатало, как пьяную, и я еле добрался до палубы.

Я вымок до нитки, пока поворачивал «Сикоракс» по ветру, укреплял кливер и заводил шкоты грота. Затем, зацепив страховочный фал, я отправился на поиски потерявшегося шкота. У меня ушло десять минут на то, чтобы разыскать его и вернуться в кубрик. Затем я зацепил шкот на планке кливера и выровнял курс. На вантах горели ночные ходовые огни, а за ними, пугающие, как призраки, вставали волны, накатывающиеся на нашу яхту. Я откачал из трюма воду и, валясь с ног от усталости, забрался в каюту.

Анжела проснулась и простонала:

— Что случилось?

— Отскочила планка, не о чем беспокоиться.

— Почему у тебя нет нормальных лебедок, как у Тони?

Я подумал, что появление интереса к окружающему — первый признак воскрешения.

— Потому что эти блестящие современные штучки не будут смотреться на «Сикоракс», а кроме того, они стоят по сто фунтов каждая. — Я почувствовал боль в спине, пока стаскивал с себя тяжелый непромокаемый костюм. — Хочешь поесть?

— О Боже, нет. — Она опять застонала, когда яхта ударилась о волну. — Где мы?

— К западу от Ирландии и к востоку от Канады.

— Мы тонем?

— Пока что нет. Но ветер явно чего-то от нас хочет.

Через час я снова проснулся, потому что яхту бросало и крутило. Я опять облачился в непромокаемый костюм, вышел на палубу и увидел, что дело дрянь. Я спустил грот и поднял штормовой трисель, спустил кливер и поднял бизань. Яхту качало так, словно ее пытались опрокинуть в это свистящее море. Я спустил трисель и переоснастил его как бизань-стаксель. Это сразу придало «Сикоракс» равновесие, необходимое в такой сумасшедший шторм. Мы уже далеко забрались на север, ночи стали светлее и короче, и мне было ясно видно, как ветер и ливень словно покрывают верхушки волн кремом, а ямы между ними заполняют бурлящей пеной. Дважды бушприт «Сикоракс» зарывался в воду, и гора воды, смешанной с дождем, обрушивалась на палубу, докатываясь до самого кубрика. Мне даже негде было укрыться — только перевернутый тендер в какой-то степени защищал меня от разъяренной стихии. Мне приходилось часто откачивать воду из трюмов.

Такая погода сохранялась весь остаток ночи, следующий день и следующую ночь. Утром мне удалось поспать часок, а когда я проснулся, погода была такая же сумасшедшая. Я откачал из трюмов воду и опять поспал. Затем выпил бензедрин. К середине второй ночи ветер стал понемногу стихать и удары волн уже не были такими сильными. Я зафиксировал руль, оставил паруса приспущенными и забрался на койку. Анжела плакала от отчаяния, но у меня не было сил успокоить ее. Я хотел одного — забыться во сне.

Я проспал пять часов, вернее, продремал. Выбравшись из сырой койки, я увидел, что шторм кончился. Я с отвращением натянул промокший свитер и вышел на палубу. Передо мной расстилалась бесконечная водяная пустыня, прорезаемая маленькими сердитыми волнишками, отголосками ушедшего шторма. Я спустил бизань-стаксель, отвязал гик и гафель, поднял грот и кливер, а затем распустил бизань. Потом я отправился в трюм и откачивал воду до тех пор, пока боль в спине не стала совсем уж нестерпимой. У меня болел каждый мускул, каждая клеточка. Это и называется хождением под парусами. Ветер стих до четырех баллов. Среди утренних облаков уже проглядывало чистое небо, и день обещал быть солнечным. На западе поверхность воды серебрилась, и я сел, привалившись к кубрику, не имея сил двинуться дальше. Поглаживая кубрик, я похваливал «Сикоракс» и благодарил ее за то, что она сделала. Котенок, услышав мой голос, замяукал, напоминая, что его не кормили уже несколько часов. Я открыл люк и спустился в промокшую каюту. Котенок терся о мои ноги. Я больше не называл его Анжелом, так как каждый раз на это имя откликалась Анжела. Я открыл банку кошачьих консервов и с трудом удержался, чтобы самому их не съесть. Потом я подмел пол в каюте, вытер то, что выплеснулось из цинкового ведра, и попытался убедить себя, что это как раз и есть та жизнь, о которой я так долго мечтал длинными больничными ночами.

Через час на горизонте показался русский крейсер-торпедоносец класса «Аврора» в сопровождении двух эсминцев, которые подозрительно направили свои бинокли на «Сикоракс». Я, как полагается, просигналил английским флагом. В ответ на эсминце поднялся красный флаг с серпом и молотом. После обмена любезностями я включил высокочастотный передатчик.

— Русское судно, ответьте яхте «Сикоракс». Слышите меня?

— Доброе утро, малыш. Прием.

Радист, наверное, ожидал моего выхода в эфир, так как ответил сразу же. Его голос был таким жизнерадостным, будто он только что позавтракал ветчиной с яйцами или что там еще едят на завтрак русские.

— Вы можете уточнить мне координаты и время? Прием.

Мы переговаривались на аварийной волне, которую вряд ли кто еще слушал.

— Я не знаю, работают ли наши американские приборы спутниковой связи, — усмехнулся он. — Ждите.

Я улыбнулся его словам, и на моем лице треснула солевая корка. Через минуту он дал мне координаты и время с точностью до секунды. Пожелав мне удачи, три серых судна проследовали в южном направлении по океану, покрытому рябью.

Мы шли хорошо. Уже прошли оконечность плато Рокэлл, хотя и севернее, чем я предполагал. Если Беннистер продвигался на своей яхте почти с такой же скоростью, то он уже должен был обогнуть Сен-Пьер. Погрешность хронометра не превышала секунды, и это успокоило меня.

— С кем ты разговаривал? — Анжела перевернулась на своей койке.

— С русским эсминцем. Он дал наши координаты.

— Русские помогли тебе? — с недоумением спросила она.

— А почему бы, черт возьми, им не помочь? — Я тихонько столкнул котенка с плато Рокэлл и поставил на карте крест карандашом. — Может, выпьешь кофе?

— Да, пожалуйста.

Явно начиналось возрождение. Я приготовил кофе и поджарил омлет. Но Анжела сказала, что не в состоянии есть яйца, хотя через пять минут попробовала съесть немного из моей тарелки. Затем схватила ее и съела все до конца.

— Еще?

— Пожалуйста. — Я сделал еще. Возрождение шло полным ходом. Она нашла сигареты и закурила. Когда мы загружали «Сикоракс», Анжела спрятала двадцать блоков сигарет в форпике и туда же сунула второй спальный мешок и комплект непромокаемой одежды. — Это на случай, если я решу прийти сюда, — объяснила она. Сейчас она сидела в кубрике, курила и смотрела из-под опущенных ресниц на дымку над горизонтом. Она оторвала полоску пластыря за ухом. — Хватит дурацких экспериментов. — И с этими словами она выкинула пластырь за борт.

Выглядела она ужасно: бледная как мел, волосы спутаны, глаза красные.

— Доброе утро, моя красавица, — сказал я.

— Надеюсь, на этой чертовой яхте нет зеркала? — Она мрачно осмотрелась вокруг и ничего не увидела, кроме серых волн. Позади нас висели облака, черные, как наши грехи, а впереди небо было серым, словно промокашка. Она нахмурилась. — Ник, и тебе действительно нравится такая жизнь?

— Да, очень.

Котенок делал свои дела в желоб для стока воды с наветренной стороны, как будто знал, что море все смоет. Затем он осторожно забрался на колени Анжелы и там немедленно приступил к ритуалу утреннего умывания.

— Ты не можешь звать его Анжел, — сказал Анжела.

— Почему?

— Потому что мне это не нравится. Давай назовем его Прикси?

— На моем судне не может быть кошки с таким именем.

— Хорошо, — она почесала кошке шейку, — тогда Вики.

— Почему Вики?

— В честь Креста Виктории, конечно.

— Это нескромно.

— А кто узнает, если ты никому не расскажешь?

— Я буду знать.

Недовольная моим упрямством, Анжела проворчала:

— Ее будут звать Вики, и точка. Я правда выгляжу ужасно?

— Ужасно — не то слово. Отвратительно.

— Спасибо, Ник.

— А сейчас, — сурово сказал я, — ты спустишься вниз, разденешься, помоешься, оботрешься насухо, наденешь все чистое, причешешься, а потом поднимешься сюда с песней на устах.

— Ай-ай, сэр.

— Когда вернешься, откроешь передний люк, проветришь каюту и встанешь за руль, курс 289, а я посплю.

— Как, совсем сама? — забеспокоилась она.

— Возьми себе в компанию кошку.

— Вики.

— Можешь взять для компании Вики, — согласился я.

С тех пор кошку стали звать Вики.

* * *

К ночи небо опять затянуло тучами, и, когда поздно вечером меня разбудил звук волн, бьющих по корпусу, я сразу понял, что надвигается новый шторм.

Анжеле опять стало плохо, но уже не так, как раньше. Она начинала привыкать к качке. Я заверил ее, что запор не может продолжаться в течение всего нашего плавания по Северной Атлантике, и в награду получил кислый взгляд.

Но в течение следующих двух дней ее щеки стали приобретать розовый цвет и она начала нормально есть. Готовил, правда, я, так как на яхте этот процесс иногда вызывает чувство тошноты.

Мы двигались довольно быстро. Другие яхты нам не встречались, только, пыхтя, прошел на запад траулер да еще один военный корабль на север. Зато небо сплошь исчертили самолеты, осуществляющие грузовые перевозки между крупными городами. Пассажиры, будь они там, увидели бы из окна только морщинистое однообразное море, а мы, подгоняемые ветром, смотрели, как кит выпускает свой фонтанчик. Анжела испугалась, как ребенок.

— Никогда не думала, что увижу такое, — в изумлении повторяла она.

Но в основном она говорила о своем муже, и я заметил, как отчаянно она ищет оправдания для своего присутствия на «Сикоракс».

— Он скорее поверит, если увидит меня? — вопрошала она. — Он поймет, что это серьезно, если я пошла на такое ради него, правда ведь?

— Конечно, — обычно отвечал я.

Я обращался с ней, как с хрустальной вазой. Лично я предполагал, что Беннистер будет зол, как лев, обнаружив, что его молодая жена проплыла через Атлантику с другим мужчиной, но такая правда Анжеле была ни к чему.

— Не могу поверить, что он действительно в опасности, — сказала она как-то вечером.

— Такое уж у нее свойство, — заметил я. — На Фолклендах опасность тоже казалась нереальной. Впрочем, война всегда нереальна. Все мы прошли специальную подготовку, но о военных действиях никто из нас всерьез и не думал. Господи, какая это была бессмыслица! Лучше не вспоминать. От меня требовалось вести подсчет выпущенных пуль. Вот чему нас учили. Считать патроны и знать, когда надо сменить магазин. А я все посмеивался! Все это казалось нереальным. Я продолжал жать на курок, и вдруг выяснилось, что у меня больше нет патронов, а этот тип с пулеметом уже обходил мой бункер слева, и все, что мне... — Я пожал плечами. — Прости. Я что-то разговорился.

Анжела сидела рядом со мной в кубрике.

— ...И все, что тебе...

— Может, принесешь банку маринованного лука?

— Это случилось, когда тебя ранили? — не отставала она.

— Да.

— И что произошло?

Я изобразил удар штыком:

— Ничего интересного.

Она нахмурилась:

— И тогда в тебя выстрелили?

— Не сразу. Я был похож на мокрую курицу и не мог повернуть назад, потому что это было уже бессмысленно. Вот я и шел вперед. Кричал, помню, как ненормальный маньяк, хотя, честное слово, совершенно не помню, что именно. Глупо, конечно, но иногда мне хочется знать, что же я кричал тогда.

Анжела опять нахмурилась.

— А почему ты боишься рассказать это перед камерой?

— Не знаю... — Я помолчал. — Если честно, то, может, потому, что я все послал к черту. Я оказался не там, где нужно, я был страшно испуган и думал, что вот-вот на нас нападут эти чертовы аргентинцы. Я ударился в панику, вот и все.

— Но в приказе говорится по-другому.

— Просто было темно, и никто толком не видел, что происходит.

Она неправильно поняла меня:

— А сейчас ты жалеешь об этом?

— О Господи, нет, конечно!

— Нет?

— За королеву и Отечество, любовь моя.

Не понимая, она уставилась на меня:

— Ты говоришь правду?

Конечно, я говорил правду, но у меня не было времени распространяться на этот счет, так как солнце село и настало время полюбоваться наступившим вечером. Я взял другой секстант Беннистера со встроенным электронным секундомером и продолжил траекторию звезды до закатного горизонта.

На следующий день ветер совсем стих. Днем еще хоть как-то грело, а к вечеру мы уже натянули свитера, замотали шеи шарфами, а сверху надели непромокаемые костюмы. Ночью, отметив наше местонахождение, я позвал Анжелу на палубу, чтобы показать ей переливающееся северное сияние, охватившее все огромное северное небо. Она смотрела как завороженная.

— Я думала, северное сияние бывает только зимой.

— Круглый год. Иногда его видно и из Лондона.

— Нет!

— Две или три ночи в году, — сказал я, — но вам, горожанам, видно, не до того. Или оно тонет в море неоновых огней.

Огромный, кораллового цвета поток света блеснул и потух в сумерках, а гики «Сикоракс» медленно повернулись. Будь я участником гонок, я бы уже вышел из себя при виде окружающего нас спокойствия. Поверхность моря была абсолютно гладкой и блестела, как полированная сталь. А мы с Анжелой сидели в кубрике и любовались волшебным светом, украшавшим северное небо.

— Ты знаешь, что я забыла? — нарушила молчание Анжела.

— Что?

— Паспорт.

Я улыбнулся:

— Я скажу канадцам, что украл тебя.

Она повернулась так, чтобы можно было опереться о меня. Это был первый интимный жест, который кто-либо из нас допустил за все время пребывания на борту «Сикоракс». Она смотрела на бескрайнее синее небо, усыпанное звездами.

— Знаешь, почему я поехала с тобой, Ник?

— Скажи.

— Я хотела быть рядом. Но дело не в твоей ноге и даже не в Тони — собственно, я до сих пор не уверена, что он в опасности. Я знаю, что должна поверить в это, но у меня почему-то не получается. — Она закурила. — Видишь ли, я очень разозлилась.

— Разозлилась?

— Когда он сказал про нервы новобрачной. И потому, что он не верил мне. — Она принесла из каюты бутылку ирландского виски и стаканы. — Это и есть бегство в море?

— Да, — ответил я. — Так почему ты не воспользуешься случаем и не бросишь курить?

— А почему ты не заткнешься? — И я заткнулся. Какое-то время мы сидели молча. Вспышки северного сияния отражались в воде. — Я вышла замуж за Тони от отчаяния, — неожиданно сказала она.

— Неужели?

— Из-за тебя. — Анжела повернула голову и посмотрела мне в глаза. — Я ведь не должна быть здесь, да?

— Мне хотелось, чтобы ты здесь была, — увернулся я от ответа.

Она улыбнулась.

— Может, я пойду затоплю печку?

— Ты хочешь уйти в каюту, когда сам Господь Бог зажег эти огни?

— А ты хочешь заниматься любовью в холодной каюте? — поинтересовалась она. Я колебался, и Анжела резко спросила: — Ник?

— Но ты же замужем, — неуклюже пробормотал я, сам того не желая, и замер в надежде, что Анжела разобьет все мои жалкие попытки соблюсти приличия.

Она в отчаянии закрыла глаза.

— Мне холодно и одиноко, я испугана и торчу на этой чертовой яхте только потому, что хотела быть с тобой, а ты корчишь из себя какого-то бойскаута. — В гневе она была прекрасна. — Ты знаешь, когда я последний раз просила мужчину лечь со мной в постель?

— Прости меня, — произнес я, чувствуя себя ничтожеством.

Анжела сорвала с левой руки кольца и сунула их в карман.

— Может, так тебе будет проще?

Принципы — это замечательная вещь, особенно когда они полностью растворяются в желании. Мы спустились вниз и разожгли в каюте печь.

* * *

— Ты действительно веришь в Бога? — спросила меня Анжела на следующий день.

— Не знаю, кто может отправиться в океан на маленьком суденышке и при этом не верить в Бога.

— А я не верю. — Анжела забралась на крышу кубрика и нежилась там на вялом северном солнышке, а я сидел в каюте, разложив вокруг себя запчасти. Если мы хотим достичь цели и перехватить «Уайлдтрек», нам непременно понадобится этот треклятый мотор.

За ночь море совершенно успокоилось, и к рассвету паруса висели, как белье на веревке. Все вокруг замерло в неподвижности — стрелка барометра, бледные, невинно прозрачные облачка на небе и даже струйка дыма из камбуза.

— А я не могу поверить. — Анжела, вероятно, размышляла вслух.

— Побудь на яхте подольше, и ты поверишь. — «Интересно, — подумал я, — а может ли молитва оживить мотор?»

— Ух! — услышал я в ответ.

— Что такое?

— Вики.

— Кинь ее за борт. — Чертова кошка всю ночь проспала с нами в мешке. Всякий раз, когда я вышвыривал ее, она тут же возвращалась, громко мурлыкая и требуя тепла.

— Если ты уверен, что плавание под парусом способствует возникновению веры, — педантично проговорила Анжела, — стало быть, Фанни Мульдер тоже верит в Бога? Или нет?

— В глубине своей темной души, — ответил я, — безусловно. Согласен, что Фанни — не лучшая реклама божественной веры, но тем не менее. Впрочем, у меня тоже есть свои теологические проблемы, как и у тебя. — «А кроме них, — подумал я, — у меня есть еще куча проблем с электропроводкой». Поразмыслив, я обрызгал мотор силиконом.

— Что ты там делаешь? — спросила Анжела, услышав шипение баллончика.

— Освобождаю электрическую систему от жучков.

— Может, ты и меня освободишь от этой кошки?

— А сама ты не можешь?

— Но я хочу, чтобы это сделал ты.

Я залез на крышу и засмеялся. Дело было не в кошке, а в том, что Анжела лежала абсолютно голая на левом комингсе. Я подбросил Вики вверх, на болтающийся грот, где она превратилась в паука, наклонился и поцеловал Анжелу.

— Ты чувствуешь себя развратником? — спросила она.

— Я чувствую себя счастливым.

— Бедный Ник. — Она смотрела на блестящую воду. — А Мелисса тебе изменяла?

— Все время.

Анжела повернулась ко мне.

— Это было обидно, больно?

— Конечно.

Анжела погладила меня по щеке.

— А вот это никому не причинит боли, нет?

— Нет.

— Ты уродина, Ник, но я люблю тебя.

Она впервые произнесла эти слова, и я поцеловал ее.

— Но... — начала она.

— Никаких «но»! — выпалил я. — Только не сейчас!

Мы находились в абсолютно пустынном море. Стрелка барометра стояла на месте. В Северной Атлантике был полный штиль.

* * *

Молитвой можно добиться гораздо большего, не-жели полагают атеисты. Двигатель заработал.

Под мотором мы пошли на запад, оставляя за собой след, прямой, как борозда в поле. Пока заряжались аккумуляторы, я держал высокочастотный приемник включенным на канале 16. Радиус его действия не превышал пятидесяти — шестидесяти миль, и если в пределах этого расстояния будут переговариваться яхты, я услышу их и, в свою очередь, спрошу, есть ли у них новости об «Уайлдтреке». Но я так ничего и не услышал, а разобрав приемник, увидел, что туда каким-то образом проникла вода и его можно выкидывать. В довершение этого несчастья я потерял лаг — тот наткнулся на какое-то бревно и оторвался. Я перевернул всю яхту, но так и не нашел запасного, хотя точно помнил, что брал его.

Море было уже не таким спокойным. Небольшой ветерок нагонял рябь, и под корпусом ощущалось нарастание волны. Я постучал по барометру, и стрелка чуть-чуть сдвинулась вниз. Облака становились все гуще. За неимением лага мы измерили нашу скорость с помощью щепочек, брошенных в воду. На планшире с правого борта я сделал отметку «25 футов», а моя подруга стояла с секундомером и засекала время. Щепочки покрыли дистанцию за три с половиной секунды. Эту цифру я умножил на сто, результат поделил на двадцать пять и то, что получилось, умножил на шестьдесят. В итоге я получил 4,6 узла. При этом мы шли против течения, имеющего скорость в пол-узла. В общем, двигались мы довольно медленно.

— Но почему же, о великий мореплаватель, у тебя нет спидометра? — ехидно поинтересовалась Анжела.

— Ты имеешь в виду электронный лаг?

— Я имею в виду спидометр, ты, чудак.

— Потому что эта ужасная современная штучка может выйти из строя в любой момент.

— И секундомер может сломаться.

— Положи его обратно в сумку, — посоветовал я, — а я пока обдумаю ответ.

Мы как раз достигли середины нашего путешествия, и Анжела начала понемногу осваивать тонкости управления яхтой. Она бодрствовала, пока я спал. Мне стало намного легче, да и ей тоже. Морская болезнь прошла, и Анжела стала новым человеком. Вся ее нервозность и амбиции исчезли без следа благодаря совершенно иному образу жизни. Выглядела она прекрасно, часто смеялась, а ее тощее тело значительно окрепло. Ветры, кстати, тоже окрепли, и теперь мы шли только под парусами, держа курс на запад. Но я знал, что скоро нам придется повернуть на юг, чтобы попасть к месту гибели Надежны. День за днем карандашная линия приближалась к роковому крестику, но все-таки цель нашего плавания по-прежнему казалась нам не совсем реальной.

Реальными были только мы сами. Мы играли в детскую игру и называли ее любовью. Как и все влюбленные, мы думали, что эта игра никогда не кончится. Мы вели себя так, словно вместе сбежали навстречу приключениям и не имели ничего общего ни с Кассули, ни с Беннистером, и левая рука Анжелы, казалось, подтверждала это. Но, как бы мы ни были счастливы, как бы ни обманывали себя, никто из нас ни на секунду не забывал о темном облаке, висящем над нашим горизонтом. Просто мы перестали об этом говорить.

Да и дел у нас, честно говоря, было невпроворот. Небольшая яхта, сделанная из дерева и оснащенная холщовыми парусами, требует постоянного внимания. Я чинил сломанную крепежную планку, штопал паруса, подкрашивал лаком некоторые места. От состояния яхты зависела наша жизнь, и потому главным правилом на борту было — ничего не откладывать на завтра. Самая крошечная дырочка в шве паруса, если ее вовремя не зачинить, грозила превратить его в лоскутки. Мы много работали, но еще больше радовались.

— Навсегда? — спросила Анжела.

— На сколько понадобится.

— А сколько понадобится?

— Я не знаю.

— Ник!

Я откинулся на банку.

— Я помню, как очнулся в вертолете. Я знал, что ранен очень тяжело. Действие морфия заканчивалось, и я вдруг страшно испугался смерти и дал себе клятву, что, если выживу, посвящу себя морю. Вот как сейчас. — Кивком я указал на однообразные зеленовато-серые волны. — Океан — самая опасная вещь в мире. Если ты будешь лениться или попытаешься его обмануть, он убьет тебя. Такой ответ подойдет?

Анжела уставилась на воду. Мы шли под всеми парусами и развили неплохую скорость. «Сикоракс» вел себя отлично: четко, дисциплинированно и целеустремленно.

— А как же дети? — вдруг спросила Анжела. — Ты бросишь их?

Она затронула самое больное место и, безусловно, это понимала. Я вернулся к работе.

— Я им не нужен.

— Ник! — с упреком воскликнула она.

— То есть я нужен им такой, какой есть. Но, черт побери, кроме меня у них есть и достопочтенный Джон, и Мелисса, и этот чертов бригадир, и эта ленивая огромная нянька, и даже пони. Я для них просто бедный родственник.

— Ты бежишь от них, — снова упрекнула меня Анжела.

— Я прилечу, чтобы повидаться с ними, — это была отговорка, и я знал это сам, но другого ответа придумать не мог. Некоторые вещи должны вылежаться.

На следующий день мы повернули на юг, и наше настроение сразу же изменилось. Мы снова вернулись к мыслям о Беннистере, и в ту же ночь на пальце у Анжелы появились кольца. Заметив мое разочарование, она просто пожала плечами.

Мы опять много говорили о Тони. Теперь Анжела упирала на его невиновность, снова и снова рассказывая, как она настаивала на том, чтобы ей сказали всю правду до свадьбы. Надежна погибла, повторяла она, когда огромная волна обрушилась на корму «Уайлдтрека». Основания для такого утверждения были у нее столь же зыбкими, как и у Кассули, но я промолчал.

— Если мы не найдем его, — сказала она, — значит, с ним все в порядке. Тогда я успею вернуться из Канады, пока Тони доплывет до Шербура?

— Успеешь, — пообещал я. Она уже готовилась к нашему расставанию, и я ничего не мог с этим поделать. Вообще-то меня куда больше тревожил барометр. Он стремительно падал, и было ясно, что нам предстоит очень тяжелое испытание, потому что, направляясь на юг, мы плывем прямо в пасть очередной депрессии.

Мы опередили гонщиков на несколько часов и дошли до цели раньше, чем начался шторм. Место, где недавно погибла девушка, было бесцветным, пустынным и совершенно неприметным. Тучи нависали все ниже, стремительно темнело, и поднимался порывистый ветер. Море стало шероховатым и пятнистым. Паруса я убрал еще днем. Говорить нам не хотелось. Судов поблизости не было, радио молчало. Я подумал — хорошо бы иметь на борту какой-нибудь цветок, чтобы бросить его в воду, но потом решил, что этот жест выглядел бы чересчур сентиментально.

— Мы в нужном месте? — спросила Анжела.

— Максимально близко. — Мы могли быть и довольно далеко от него, но я сделал все, что мог.

— У нас даже нет полной уверенности, что Кассули решил встретить их именно здесь, — заметила Анжела, — это всего лишь наше предположение.

— Здесь, и нигде больше, — возразил я, но на самом деле мы и впрямь ничего не знали наверняка. Мы плыли наобум, но все равно это лучше, чем бездействовать. Но вот мы здесь, а какой от этого толк?

Анжела, с огрубевшим от морских ветров лицом и спутанными волосами, поставила «Сикоракс» носом на запад. Я дал ей возможность самой держать курс и только наблюдал, как она выбирает паруса и фиксирует руль. Вики точила когти о мешок с парусами.

— Может, они еще не дошли? — с надеждой спросила Анжела.

— Может быть. — На своей карте я помечал приблизительное продвижение «Уайлдтрека», и, если мои догадки были верны, наша встреча должна состояться очень скоро. Только надвигающийся шторм может ей помешать.

Анжела озирала пустынный горизонт.

— Может, они даже не пойдут здесь?

— Возможно.

Волнение усиливалось, и из-за пены, сдуваемой ветром с гребешков волн, резко упала видимость. Не спрашивая меня, с обретенной за дни нашего путешествия новой уверенностью, Анжела подобрала грот и спустила стаксель. Набегающие волны разбивались о форштевень, рассыпаясь на мелкие брызги, и под их натиском уверенность Анжелы тоже начала рассыпаться.

— Начинается шторм, да, Ник?

— Пока что только сильный ветер. Это еще не так плохо. Шторм нам ни к чему.

К сумеркам мы оставили только штормовой кливер и бизань-стаксель, и эти маленькие паруса несли нас среди вспенившихся волн. Мы с Анжелой облачились в водонепроницаемые костюмы и привязались страховочными ремнями. Вики мы отправили вниз, в каюту. «Сикоракс» проваливалась во впадины между зеленовато-черными волнами, верхушки которых покрывала белая пена. По небу неслись низкие тучи, ветер громко хлопал оснасткой. Анжела поежилась.

— А где спасательные пояса? — прокричала она.

— У меня их нет. Если ты свалишься, тебя уже ничто не спасет. Может, спустишься к Вики?

Я видел, что Анжела готова согласиться, но она лишь отрицательно покачала головой.

— Я хочу видеть бурю.

Ну что ж, она увидит бурю, и слава Богу, что это еще не настоящий шторм. И все же нынешняя ночь напоминала хаос сотворения.

Грохот стоял оглушительный. Вой ветра вмещал в себя множество звуков — от самых высоких до страшного низкого рева, напоминающего бесконечный взрыв. В этом сумасшедшем оркестре море выполняло функцию ударных инструментов и било в корпус яхты с такой силой, что скрипели доски, и казалось чудом, что творение рук человеческих способно сопротивляться этому натиску.

Но если шум был просто страшен, то вид океана с огромными волнами внушал настоящий ужас. Невероятная смесь воздуха, воды и пены причиняла такую же острую боль, как и удар хлыста. И в этом хаосе белого, черного и серого нужно было еще держать курс и двигаться вместе с волнами, а то и поперек их.

С наступлением темноты ветер сменил направление на поперечное, хотя самые сильные порывы продолжали идти с запада. «Сикоракс» парила над этим адом, словно колдунья, в честь которой она и была названа. Мы взлетали вверх по склонам гигантских океанских гор и с замиранием сердца падали вниз, в пенящиеся ямы. Я ощущал многотонную нагрузку ледяной воды на киль, и вдруг «Сикоракс» накренилась так, что почти легла на бок и грот вот-вот должен был зарыться в серовато-белесый водоворот, и я услышал крик Анжелы, похожий на жутковатый зов самого ветра.

Но «Сикоракс» выпрямилась, благодаря металлу, заложенному в киль, тому самому металлу, который запросто утянул бы яхту на дно, если бы море выиграло эту битву. Впрочем, разве может речь идти о битве? Море не враждебно, оно не видит и не слышит нас, и, когда надежды не остается совсем, страх уходит, уступая место смирению и покорности.

Вода гуляла по палубе, шипела в шпигатах и заливалась в кокпит. Я заставил Анжелу работать насосом, чтобы согреться, иначе холод убьет нас раньше, чем море. Море будет стегать, хватать и рвать нас, а холод — тот просто убаюкает до смерти. Я отправил Анжелу в каюту и велел согреться там, а потом принести мне термос и бутерброды. Она принесла мне еду и вернулась в каюту. Я представлял, как она лежит на койке, сжавшись в комочек, и к ней прижимается кошка. Пока «Сикоракс» взбиралась на гребень волны, я откачивал воду, а когда мы с сумасшедшей скоростью скользили вниз, пытался выровнять яхту. От ветра у меня разболелись глаза. Этот ветер зародился где-то в центре Северной Америки, окреп в жарких пшеничных полях и превратился в область низкого давления, которая бродит по океану, собирая дожди, что потом прольются над ячменными полями Англии. И все же, несмотря на большие волны, нам достался не самый сильный шторм, приводящий к кораблекрушениям, которые так часты в Атлантике. Этот больше смахивал на рычащую дикую кошку, которая пробежит по воде и исчезнет. На метеокарте он будет выглядеть в точности как тот, в котором погибла Надежна Беннистер.

Уже к концу ночи ветер стал утихать. Он все еще шумел в снастях и срывал гребешки волн, но я чувствовал, что яхта начинает двигаться легче. Шторм уходил, и только эти отвратительные поперечные волны еще баламутили море. Я открыл люк в каюту и увидел, что Анжела спит.

Направив яхту по ветру, я спустил кормовой стаксель, поднял и закрепил бизань и грот. Гребешки волн по-прежнему захлестывали «Сикоракс» и бились о паруса. Анжела все еще спала, но мне было не до отдыха — я искал глазами яхту, которая неслась бы в сторону Европы.

Но делал я это так, для очистки совести, потому что был уверен — мы пропустили «Уайлдтрек». Вероятность того, что мы найдем Беннистера, была минимальной с самого начала, поэтому я, собственно, и не ожидал ничего увидеть. Но вот в рассветных сумерках что-то мелькнуло. Сначала я просто не поверил своим глазам, измученным соленой водой. Я так устал и замерз, что принял это за вспышку молнии. Потом я решил, что вижу мираж, и только когда я заметил отражение «молнии» на облаках, я узнал это бледное сияние. Это был красный свет, крик о помощи посреди небытия. Я мигнул в ответ, и еще одна вспышка отразилась на облачном небе, и улетающий штормовой ветер разметал ее в клочья. Я понял, что либо по несчастью, либо по желанию Господа мы оказались на месте убийства.

* * *

Я открыл люк и включил радио, но услышал только треск разрядов. Анжела лежала в углу каюты, свернувшись клубочком — в точности, как я себе представлял.

— Я видел огни, — сказал я.

До нее, полусонной, не сразу дошел смысл моих слов.

— "Уайлдтрек"?

— Не знаю. — Я постарался, чтобы в моем голосе прозвучала надежда, но, судя по выражению ее лица, мне это не удалось.

Анжела втиснулась в непромокаемый костюм и вышла в кокпит, плотно закрыв за собой люк, чтобы вода не затопила каюту. Она прицепила к лееру страховочный ремень и слегка вздрогнула при виде надвигающейся на нас огромной зеленой горы. «Сикоракс» взлетела на ее вершину и, лавируя, соскользнула вниз. Как только мы оказывались на очередном гребне, я во все глаза смотрел вперед, но вспышек больше не видел.

Мне уже начало казаться, что у меня была галлюцинация.

Я стоял на шпангоутах, держась за бизань-ванты, и обшаривал взглядом штормовое море. Ничего. Ветер успокаивался и снова менял направление. Меня так и подмывало ослабить грот, но как раз когда я уже почти решился, я услышал крик Анжелы.

— Ник! — Я едва расслышал ее из-за порыва ветра. — Ник!

Взглянув туда, куда она указывала, я сначала не увидел ничего, кроме пены, но затем, в полумиле от нас, разглядел яхту. Яхту! Это мог быть только «Уайлдтрек».

Но это был не тот «Уайлдтрек», который мы знали, — блестящая игрушка богатого человека, ухоженная и гордая. Нет! Вместо этого перед нами предстала потрепанная, полузатопленная яхта с перлинями, болтающимися в воде. Она переваливалась на волнах, как огромная бочка. Мы добились своего, однако все наши старания оказались напрасными, так как от «Уайлдтрека» остался только корпус. На какую-то секунду у меня мелькнула надежда, что я ошибаюсь, но вот волна подбросила эту лишенную мачт яхту, и я успел заметить знакомую синюю полосу. Это был все-таки «Уайлдтрек». Мы проплыли семьсот морских миль и, как по волшебству, нашли его, но, к сожалению, мы нашли его слишком поздно.

Я спустился в кубрик и освободил руль.

— Ник! Ник! — Теперь в голосе Анжелы звучала новая тревога, но тут и я разглядел на корме «Уайлдтрека» движущуюся оранжевую точку. Сначала я решил, что это надувной плот или подушка, но тут же понял, что это человек в спасательном жилете. «Наверняка Беннистер, — подумал я, — и даже живой, — если только вода не передвигала труп».

Я спустился вниз и пообещал мотору прикончить его, если он не заведется, и выругал себя за то, что не обзавелся автоматическим стартером. Я покачнулся, когда яхту подняло вверх, крутанул ручку, и, к моему удивлению, холодный мотор сразу же завелся. Я опустил трап на место и выбрался в кубрик. «Уайлдтрек» то исчезал в провалах между волнами, то снова появлялся, неуклюже взбирающийся по покрытой рябью волне.

Я развернул «Сикоракс» навстречу ветру, и мотор потащил нас к «Уайлдтреку». Паруса захлопали так, словно поднялась стрельба. Анжела смотрела не отрываясь, у нее даже приоткрылся рот. В этот момент мне было наплевать, о чем она думает и чьи надежды — ее или мои — могут закончиться трагично.

Ветер постоянно менялся. Он дул то в лицо, то в спину. Мы влетели на гребень, и мотор захрипел, словно в агонии, но потом корма опять ушла в воду. Зато, когда мы были наверху, я убедился, что оранжевая фигура на «Уайлдтреке» была все-таки живой, так как она помахала нам и упала. Человек был либо ранен, либо так устал, что едва мог стоять на ногах.

— Чертовски трудно будет снять его оттуда! — прокричал я Анжеле.

Ей это было ясно и без меня. Чтобы подойти вплотную к полузатопленной яхте в штормовом море и при таком переменчивом ветре, требовались мастерство Джимми Николса или надувная лодка с рулевым. Еще хуже, если Беннистер ранен, — тогда одному из нас необходимо будет перебраться на «Уайлдтрек» и оказать ему помощь. Это придется делать мне, а такая перспектива меня абсолютно не вдохновляла. Впрочем, сейчас был как раз тот момент, когда лучше всего не задумываться о преимуществах благоразумия над чертовой глупостью.

— Тебе придется управлять яхтой! — крикнул я Анжеле. — Ты должна встать рядом с «Уайлдтреком», а после того как я переберусь на него, сразу же отойти. Поняла? Я не хочу, чтобы эта громадина потопила нас.

Она кивнула, не отрывая глаз от фигуры на борту «Уайлдтрека», но человек опустил капюшон, а воротник застегнул и поднял его так, что невозможно было рассмотреть лицо.

— Когда я заберу его, — продолжал я, — ты опять встанешь рядом!

Один Бог знает, как у нее это получится, и, хотя Анжела стала уже хорошим моряком, просить ее выполнить такой маневр — все равно что требовать от пассажира самолета мягкой посадки.

Я оставил ее у руля, а сам ринулся спускать за борт все кранцы, какие у меня были. В случае чего они спасут мою яхту. Когда «Сикоракс» и «Уайлдтрек» окажутся рядом, оба судна будут испытывать килевую качку, и я боялся, что нос моей яхты разобьется о палубу «Уайлдтрека» или, хуже того, при столкновении оторвется руль или винт. «Уайлдтрек» сейчас представлял собой плавучий таран, способный не только повредить «Сикоракс», но и запросто пробить трюм и пустить всех нас ко дну.

Я спустил грот и крепко привязал гафель и парус к гику, а гик потом прикрепил к раме. Пусть Анжела не отвлекается на паруса, когда будет маневрировать. Я убрал стаксель и бизань и оставил только штормовой кливер, намертво раскрепив его шкотами, чтобы придать «Сикоракс» жесткость и создать рычаговое усилие на нос, когда Анжеле понадобится отчалить. Я взялся за руль.

— Ты привязана?

Она показала мне свой страховочный пояс. Я прибавил скорость. Мы уже были достаточно близко от «Уайлдтрека», чтобы двигаться в унисон. Я хотел обойти вокруг него и зайти с подветренной стороны, чтобы ветер как бы отталкивал «Сикоракс» от этого зловещего корпуса, когда я переберусь туда. В этом маневре таилась опасность — «Сикоракс» могла намотать на винт болтающиеся в воде канаты «Уайлдтрека». Испуганной Анжеле я объяснил, что, когда я окажусь на «Уайлдтреке», она должна перевести мотор в нейтральное положение, и тогда штормовой кливер отнесет ее от обрывков перлиней.

— Пусть шкоты останутся, как есть, ты их не трогай, хорошо?

На самом деле хорошего было мало.

— Может, мне перейти к нему? — крикнула мне Анжела.

Я уже думал об этом, но знал, что у нее просто не хватит физических сил поднять беспомощного мужчину. А Беннистер явно был беспомощен. Он практически не двигался, только следил за нашими действиями, слегка поворачивая голову. Существовала и другая причина, по которой я хотел пойти сам. Если со мной что-нибудь случится, Анжела останется в более надежном месте. Я объяснил ей, что, перебравшись на борт «Уайлдтрека», я вытащу все канаты, поэтому при втором заходе ей уже не надо будет беспокоиться о том, что они могут намотаться на винт.

— Но если тебе не удастся снять нас, — прокричал я ей, — оставайся поблизости, если сможешь. А если нет — удачи тебе! Иди на запад. У Гранд-Бенкса ты встретишь траулеры. И не забывай кормить Вики!

Анжела испуганно смотрела на меня. Я усмехнулся, чтобы приободрить ее, дал полный газ и начал обходить «Уайлдтрек». Я заметил, что его полузатопленный корпус немного защищает нас.

— Становись за руль! И помни: как только я окажусь там, твердо бери штурвал на себя, а мотор переводи на нейтраль.

Анжела вцепилась в рукоятку штурвала, а я, раскачиваясь, пошел вперед, к вантам с правого борта. Я отцепил от планки страховочный ремень и сунул его в карман. Потом я перенес левую ногу через перила и крепко держался за них, пока мы делали крен до уровня воды. Мы были уже в шести футах от полузатопленной яхты. Пять футов... три... два... Я перенес через перила правую ногу и уже собрался прыгнуть в центральный кубрик «Уайлдтрека», как вдруг как раз между яхтами прошел гребень волны, и «Сикоракс» отнесло. Я вцепился левой рукой в вант, а зеленая вода крутилась и пенилась у самых моих ног.

— Ближе! — заорал я, хотя сомневался, что Анжела услышит. Она повернула руль слишком сильно. Из-за крена нас вынесло почти к носу «Уайлдтрека». Еще секунда — и прыгать будет поздно.

Тут море подняло оба корпуса, и я услышал треск трущихся друг о друга дерева и стекловолокна. И прыгнул...

Я оттолкнулся левой ногой, и, стало быть, приземлился на правую, и впервые за многие недели мое колено подогнулось. Должно быть, я заорал, но из-за шума воды и ветра даже сам не услышал своего крика. Нога одеревенела. Я скрючился и пополз по скользкой палубе. Боль со спины распространилась по всему телу. Я услышал, как мотор на «Сикоракс» дал сбой, когда Анжела перевела рычаг на нейтраль, и с ужасом увидел, как бушприт «Сикоракс» навис над моей головой. Но еще больший ужас охватил меня, когда на палубу «Уайлдтрека» хлынула волна и потащила меня к самому краю. Правой рукой я ухватился за стойку перил и держался за нее, пока вода не сошла. Ледяной поток перевернул меня, но моя левая нога нащупала крышку люка и уперлась в нее. Вокруг бурлила вода, а я, как заведенный, повторял себе: «Ты, чертов идиот, ты, чертов идиот!» — пока не вспомнил, что именно с этими словами я взбирался на холм на Фолклендах. Я страшно боялся тогда, вот и сейчас тоже. Вода спала, я поднял голову и увидел кровь, капающую на шпигаты. Мне показалось, что кровь идет из левой руки, но самого пореза я не видел. Я попытался пошевелить правой ногой, но та висела, как плеть. «Сикоракс» отходила, опустив бушприт в воду.

Корпус «Уайлдтрека» приподняло, вода стекла, и я смог протащить себя вдоль шпигат. Тут наконец я увидел, что разбил левую руку об обломок металлического винта. Срез был ровным у основания, что наводило на мысль о болторезе. Я рассек руку у основания большого пальца, и кровь текла ручьем, однако я пока ничего не мог поделать. Я ругал свою ногу и тащил себя вперед. Мой костюм за что-то зацепился, и, охваченный страхом и яростью, я рванул его верхнюю часть, чтобы освободиться, пока не нахлынула очередная волна.

Я прополз через комингс в затопленный центральный кубрик. Я насквозь промок, но меня согревал адреналин. Ветер бросал на яхту брызги, а огромные волны круто вздымались надо мной, словно потрескавшиеся стенки гигантского стакана, по которым обреченная яхта, словно муха, медленно взбиралась вверх, к спасительной кромке, которой ей уже никогда не достигнуть. Фактически «Уайлдтрек» медленно шел ко дну, и меня вдруг прошиб жуткий страх от мысли, что Анжела не успеет вернуться за мной. Я заметался в поисках спасательного жилета или плота, но, видимо, когда команда покидала «Уайлдтрек», она все барахло прихватила с собой. Впрочем, даже если Анжеле и удастся приблизиться, я не представлял, как смогу перебраться на «Сикоракс» хотя бы сам, не говоря уже о Беннистере. Моя нога не работала. Я сидел по грудь в воде и впивался ногтями в бедро, чтобы вернуть ему чувствительность.

Я попытался встать, но опять упал и подтянул себя к краю кубрика. Ладно, нога подождет. Я вытаскивал из воды канаты и запихивал их в рундуки. Когда я справился с последним, корма яхты поднялась на волне, и вода из кубрика стала вытекать. Вот тут-то я и увидел настоящий ужас.

Я не успел закрыть глаза, и меня вырвало.

Дверь в дальнюю каюту была открыта; из нее медленно выплыло тело и остановилось, коснувшись плечами дверного косяка. Я увидел его, когда уже запихнул последний канат и, собрав все свое мужество, пересекал кубрик, решив ползти туда, где прятался Беннистер. И тут я понял, что на корме меня ждал вовсе не Беннистер...

Да, не Беннистер, потому что в этот самый момент я как раз смотрел на него. Точнее сказать, в его мертвые глаза, уставившиеся на меня из-под трапа, откуда тоже лилась вода. Спасательный жилет, словно в насмешку, продолжал удерживать над водой его голову с почти до позвоночника перерезанным горлом, и голова эта болталась туда-сюда, а по-рыбьи белесые глаза то показывались на поверхности, то скрывались, когда набегала очередная волна. Крови не было — она уже вся вытекла, и ее давно смыло водой. Беннистер умер несколько часов назад и был теперь бесцветным, бескровным трупом, скитающимся в кубрике среди прочих безгласных останков кораблекрушения, и вид его вызвал у меня приступ тошноты.

Нос «Уайлдтрека» задрался вверх, и, благодарение Богу, тело смыло с глаз моих долой. Я вскарабкался на крышу кубрика и уцепился за перила, когда новая волна, бурля и пенясь, окатила меня. И тут человек, лежащий в кормовом кубрике, посмотрел на меня из-под капюшона.

Это был Мульдер.

«Уайлдтрек» вздрогнул, освобождаясь от очередной волны. Я на четвереньках пополз в сторону Мульдера и свалился к нему в кубрик.

— Ты можешь стоять?

Он покачал головой и показал на свою неестественно искривленную левую ногу. Он что-то прокричал, но я показал рукой на уши, в знак того, что ничего не слышу. Фанни немного расстегнул молнию и освободил рот.

— Чертова лестница! — проорал он с такой горечью, словно судьба была к нему незаслуженно жестока. — Я сломал ногу!

В тонущей яхте встретились два одноногих человека.

— Где команда? — Держась за дверь, я попытался встать и поискал глазами «Сикоракс». Яхта была уже в двухстах ярдах и продолжала удаляться. Я успел заметить, что штормовой кливер ослаб и ветер рвет его на части, а затем яхта скрылась за новой зеленоватой волной. Я попробовал перенести всю тяжесть на правую ногу, и та задрожала от напряжения. — Где команда? — прокричал я опять.

— Снялись! — заорал Мульдер в ответ. — С ними все в порядке!

Значит, было еще одно судно, куда перебралась команда? Мульдер, очевидно, остался, чтобы попытаться спасти яхту, и, когда подул сильный ветер, оказался как на необитаемом островке. Я старался сообразить, где могут находиться спасатели и почему они не откликнулись на красные вспышки.

— Так это ты сигналил? Или спасательное судно?

— Сендмен, черт побери, забери меня отсюда! Яхта тонет!

— Нет, Фанни, я оставлю тебя здесь. — Я пригнул голову, и тонны ледяной воды обрушились на нас. — Зачем ты перерезал ему глотку? — прокричал я, ког да вода начала сходить.

— Это несчастный случай! — яростно отозвался Мульдер.

Фанни выглядел таким нарядным в своем дорогом одеянии на случай плохой погоды, что я еще больше возненавидел его и попытался ударить, но проклятое колено опять подвернулось, и я неуклюже свалился в кубрик. Я упал Мульдеру на сломанную ногу и услышал странный фальцет — это он заскулил от боли. Я откатился в сторону и сел.

— Зачем ты перерезал ему горло? — повторил я.

Мульдер с ненавистью уставился на меня. Я поднял левую ногу, чтобы ударить его по сломанной кости; пытаясь избежать боли, он забормотал что-то.

— Потому что мне не удалось столкнуть его за борт!

— Это ты убил его жену?

Фанни уставился на меня, как на сумасшедшего.

— Забери меня отсюда! Яхта тонет!

— Это ты убил его жену?

— Нет!

— Ну ладно, ублюдок! — Мне удалось встать на колени, и я отстегнул его страховочный ремень от кольца. Мульдер испуганно следил за моими действиями, не понимая, то ли я хочу спихнуть его за борт, то ли спасти. Я вытащил из связки спутанных канатов, валявшихся в кубрике, плетеную веревку и вытянул ее на сорок — пятьдесят футов, пока не наткнулся на узел. — Нож! — крикнул я, стараясь перекрыть шум моря и ветра. — Дай мне твой нож!

Мульдер передал мне нож в футляре, и я подумал — вот оно, орудие убийства. Я отрезал веревку и ухватился за перила, так как на нас с шипением набегала новая волна. На конце веревки я сделал петлю и привязал к ней страховочный ремень Мульдера. Второй конец я обвязал вокруг своей талии. Когда Анжела подплывет к нам, я перепрыгну на «Сикоракс», а потом втяну туда Фанни. Я объяснил ему свой план.

— Тебе будет больно, — добавил я, — и если ты захочешь утонуть, то просто перережь веревку. — Я бросил ему нож и поднялся, держась за перила.

Так я и стоял, вцепившись в спасительные поручни, и приказывал правой ноге держать мой вес. Я оглядел штормовое море в поисках «Сикоракс». «Уайлдтрек» поднялся на гребень волны, а потом снова пошел вниз, и мне показалось, что в тот момент, когда мы накренились, проваливаясь в очередную яму, за гребнем мелькнул кусочек мачты. Я ждал и молился Богу, и, когда волна опять подняла нас, я увидел корму «Сикоракс», с потрепанным, но ярко горящим красным фонарем. Я понял, что Анжела изо всех сил старается развернуть старую яхту. Она была уже в четверти мили, и я надеялся, что Бог нас не покинет. Я осмотрелся в поисках какого-нибудь крюка или весла, чтобы просигналить ей, но все эти вещи давно уже смыло за борт.

Согнувшись, опять забрался под защиту кубрика.

— Тебе придется подождать, Фанни.

— А кто управляет твоей яхтой?

— Друг, — кратко ответил я.

Мульдер пожал плечами. Он выглядел совершенно изможденным: серого цвета лицо, красные круги вокруг глаз и сморщенные от боли щеки.

— Они потеряли нас ночью, — проговорил он.

— Кто потерял?

— Кассули, кто же еще?

Действительно, подумал я, кто же еще? Яссир Кассули пришел сюда, чтобы убить. Я покрепче ухватился за поручни, когда новый натиск стихии разбился о комингс. В какой-то момент мне показалось, что полуразрушенный корпус начал тонуть под тяжестью двигателя и балласта, но каким-то чудом он все же поднялся наверх. Я нашел грязную веревку и замотал ею свой порез.

— Если Кассули обнаружит вас здесь, — сказал Мульдер, — он непременно вас потопит.

— Фанни, он бросил тебя. Он оставил тебя умирать. — В провалах между волнами ветер был потише, но мне все равно приходилось кричать, чтобы Мульдер услышал. — Он бросил тебя, Фанни, а я собираюсь спасти твою убогую, жалкую жизнь. Я спасу тебя, чтобы привести в зал суда, а там ты выложишь все и о Кассули, и о Беннистере, и о том, как ты перерезал ему глотку.

Южноафриканец бросил на меня презрительный взгляд и покачал головой:

— Кассули не оставит меня.

— Он уже это сделал.

Я уклонился от очередного напора воды и, выпрямившись, принялся осматривать горизонт. «Сикоракс» наконец развернулся, но был еще очень далеко, и я молил Господа, чтобы у Анжелы не возникло хлопот с мотором. Вокруг не было ни единого судна.

Сдавленный вскрик заставил меня обернуться — это Мульдер с ножом в руке попытался сделать выпад в мою сторону, но из-за сломанной ноги и надутого спасательного жилета ему не удалось совершить второе убийство. Похоже, этот идиот действительно верил, что Кассули вернется за ним, и посчитал, что лучше рискнуть и ждать этого спасения, чем предстать перед судом. Придя к такому выводу, он попытался напасть на меня. Я сделал движение ногой, чтобы выбить у него из рук нож и лишить возможности повторить свою попытку.

Но я промахнулся и опять упал. Моя перевязанная рука соскользнула с поручней, и я рухнул вперед, в сторону Мульд ера. Пытаясь восстановить равновесие, я наступил правым коленом на бедро его сломанной ноги.

Он вскрикнул, и этот крик был тут же унесен ветром и обжигающей пеной. Пока я падал, «Уайлдтрек» поднялся наверх. Мульдер все еще стонал от боли, но эта сволочь обладала недюжинной силой. Он обхватил меня за шею своей левой ручищей, и я знал, что правой он разворачивает нож и через минуту его лезвие окажется у меня между ребрами. Нас опять окатило волной.

Я двинул головой вперед и лбом разбил ему нос, но и сам при этом заорал от боли в спине. Я увидел под водой его руку с ножом и попытался перехватить ее. Правой рукой я зажал его кисть, а левую, промахнувшись, порезал о лезвие. Тогда я резко дернул его вооруженную руку на себя, впился зубами ему в основание большого пальца и не разжимал челюсти до тех пор, пока не почувствовал вкуса крови во рту.

Мульдер пытался вырваться, но я не пускал. Он ударил меня свободной рукой и попытался накинуть мне на шею спасательный ремень. Я наугад ударил левой ногой и постарался занять более выгодное положение. Ремень попал мне на глаза; Мульдер потянул за него, и мне пришлось отпустить его руку. Тут моя левая нога попала на комингс, и, получив опору, я изо всех сил качнулся вперед — при этом вода и кровь лились с меня ручьем — и ударил обоими кулаками, одновременно всем телом навалившись на его сломанную ногу.

Мой удар походил на удары копра при забивке свай и был еще усилен тем, что яхта в этот момент поднималась вверх. Я услышал, как хрустнули сломанные кости.

Фанни вскрикнул, дернулся и забыл о ноже. Я выхватил оружие из его ослабевшей руки. Я бы никогда не справился с Мульдером, если бы не его слабость. Но сейчас, со сломанной ногой, полуживой от жажды и голода, он не мог дать должного отпора. Я увидел на его лице кровь, но морская вода тут же смыла ее, а я отчаянно пытался выбраться обратно, не забыв прихватить с собой нож. Я втиснулся в угол кубрика у руля и задержал дыхание, пока не отступила боль.

Мульдер сдался. Он лежал в изнеможении, потеряв всякую надежду. Я с трудом поднялся на ноги, все еще сжимая в руках нож, и увидел «Сикоракс». Анжела пробивалась к нам, но нас разделяло еще ярдов четыреста. Штормовой кливер превратился в лохмотья.

Я занес свою левую ногу над сломанным бедром Мульдера.

— А теперь ты мне расскажешь обо всем.

— Отвали! — Он оставался борцом до конца, упрямый, как раненый кабан в яме.

Меня не мучили угрызения совести по поводу того, что я собирался сделать. Он пытался убить меня, а сейчас я вырву из него признание и когда-нибудь в суде поведаю об этом. Я ударил его каблуком.

Когда он перестал кричать, я опять задал ему тот же вопрос. И на этот раз, боясь нового удара и страшной боли, Мульдер рассказал мне о мести Кассули. Рассказывал он медленно, и я с трудом выуживал из него эти подробности в промежутках между волнами.

Мульдер, послушный своему господину, привел «Уайлдтрек» в эту точку океана, а за две ночи до того под предлогом ночной вахты подпилил левый вант. Он уже проделывал подобную операцию, когда пытался подставить меня. Мульдер знал, что как только вант окажется под нагрузкой, мачта наклонится и сломается. Он пошел на корму, сделал поворот на другой галс, и по всей яхте начался хаос. Команда повскакивала со своих коек и увидела развал... и спасение.

Спасением был супертанкер «Керак», принадлежащий Кассули, который с ярко светящимися огнями вынырнул из темноты. Я представил себе ужас, охвативший Беннистера, когда тот услышал по радио, кому принадлежит так кстати подвернувшееся судно.

Всю команду сняли, на яхте остались только Мульдер и Беннистер.

— Беннистер не уйдет отсюда живым, — сказал Мульдер.

«Да, все было сделано с умом», — мрачно подумал я. Беннистера оставили с единственным человеком, которому он доверял, с его помощником.

Беннистер и Мульдер расчистили палубу от остатков мачты, а затем на моторе пошли на запад. И в это время разразился шторм. Мульдер вел яхту на свет танкера, но в темноте «Уайлдтрек» получил пробоину, а может, его окатила поперечная волна, но в результате вода стала поступать в трюм. Электропроводка тут же отказала, мотор закашлялся и замолк. Мульдер попытался пробраться к мотору и завести его вручную, но по пути соскользнул с трапа и сломал ногу.

Они очутились в полной неизвестности. Танкер больше не появлялся. И вот на следующий день Мульдер перерезал Беннистеру глотку и таким образом выполнил свой контракт. Он надеялся на Кассули, но полузатопленный корпус вряд ли можно было разглядеть на экране радара, и Мульдер ждал напрасно. Он заснул, а когда проснулся, было уже темно, и он через большие интервалы времени стал посылать в небо сигнальные ракеты. Последние три я и заметил.

И вот теперь, съежившийся и промерзший, разбитый и дрожащий, я слушал этот жуткий рассказ Мульдера. Я массировал ногу и чувствовал, как в нее постепенно возвращается жизнь. Время от времени я видел, как Анжела с трудом продвигается все ближе к нам. Один раз я махнул ей рукой, и она в ответ махнула мне. Мне оставалось только молиться, чтобы «Уайлдтрек» не затонул прежде, чем «Сикоракс» подойдет к нам. Я подумал, а не пойти ли мне в каюту и не снять ли спасательный жилет с мертвеца? Но вспомнив о том, что придется еще раз взглянуть в эти пустые глаза и на эту перерезанную глотку, я отказался от своей затеи.

— Что случилось с Надежной? — спросил я Муль-дера.

Он уже считал допрос оконченным, и мне пришлось опять поднять левую ногу.

— Я не знаю! — завопил он.

— Знаешь, черт побери! — Я задержал свой каблук над его сломанной ногой.

— Меня не было на палубе. — Казалось, моя нога загипнотизирует его. — Беннистер выручил меня.

— На допросе ты этого не говорил.

— Беннистер запретил мне! Он заплатил мне, чтобы я сказал в суде, что это я стоял ночную вахту.

— Почему?! — крикнул я. Ветер пронзительно свистел и уносил наши голоса, а ледяная вода обрушивалась на наши сжавшиеся фигуры.

— Потому что он не был вахтенным капитаном. Яхтой управляли мы с Надежной, а не он! Но если бы кто-нибудь пронюхал, что его жена была шкипером, а он — просто членом команды, хана его имиджу.

Я пристально посмотрел на дрожащего Мульдера. Так вот где собака зарыта! Беннистер как моряк и в подметки не годился ни своей жене, ни Мулдьеру, но тщеславие заставляло его корчить из себя эксперта.

Мульдер принял мое молчание за недоверие.

— Господь свидетель. — Он дрожал от страха и холода. — Это все, о чем я умолчал! Клянусь! Я не знаю, что случилось. Я бы не смог ее убить, я ведь любил ее! — Я продолжал молчать, а для Мульдера в этом молчании таилась угроза. — Я любил ее! Мы были любовниками: она и я!

— Любовниками? — Я в недоумении уставился на него. Хотя, если вдуматься, вполне правдоподобно. Но сочетание красоты Надежны Беннистер с жестокостью Мульдера было по крайней мере удивительным. — А Беннистер об этом знал?

— Нет, не знал. — В голосе Мульдера проскользнуло некое подобие гордости. Хвастовство человека, одержавшего сексуальную победу. Бедный Беннистер, подумал я, ему наставляли рога одни матросы!

А вдруг Беннистер знал об их связи, тогда из-за ущемленного самолюбия он мог попытаться убить обоих.

— Это Беннистер убил свою жену? — спросил я.

— Не знаю, — прохныкал Мульдер, и голос его был еле слышен из-за свиста моря и ветра. — Клянусь Господом, господин Сендмен, я не знаю!

— Но ты сказал Кассули, что это он убил ее.

— Я сказал ему, что на допросе я солгал по просьбе Беннистера. — Мульдер из кожи лез, чтобы я поверил ему. — Это была идея господина Кассули, что Бенинстер убил Надежну, а не моя!

— А ты и не опровергал эту идею?

— Я сказал ему правду, что Беннистер ненавидел Надежну. За глаза он называл ее избалованной восточной сучкой, — пробормотал Мульдер. — Он боялся ее!

— Но ты точно знаешь, что это не он убил ее, так?

— А кто же еще?

— Ты, ублюдок, — сказал я. Вся эта каша заварилась из-за того, что Кассули неверно истолковал ответы.

И все это время этот чертов бур ничего не знал. Но продажность привела его сюда, на место убийства. Он продал за деньги одну ложь, а потом увидел, что, заложив Беннистера Кассули, можно получить еще, и вот теперь лежит в ознобе, со сломанной ногой, в тонущей яхте. И если я спасу его, то лишь затем, чтобы привести его в зал суда, а потом в тюрьму.

И этот план теперь казался вполне реальным, так как «Сикоракс» уже разрезала ближайшую волну. Я выбросил нож за борт и с трудом дотащился до поручней правого борта. Но тут новая волна опять разъединила нас. Теперь я видел только верхушку грот-мачты над неистово бурлящей бездной. Я продолжал крепко держаться за поручни, когда очередная волна накрыла «Уайлдтрек». Но вот вода схлынула, и «Сикоракс» очутилась совсем близко, даже чересчур. Она возвышалась над нами, и с ее ватерштага капала вода и падали водоросли. Корпус «Уайлдтрека» опустился в провал между волнами, но «Сикоракс» шла быстрее по вспененному склону волны. Я даже видел медную обшивку на форштевне.

— Отворачивай! Отворачивай! — в страхе заорал я, почувствовав, что «Уайлдтрек» подо мной начал медленно вздыматься на волне. Мне стало ясно, что «Сикоракс» вот-вот опустится на нас, и тут Анжела увидела опасность. Но было слишком поздно. Я отпрянул от планшира, и в этот момент нос «Сикоракс» врезался в корпус «Уайлдтрека». Мне показалось, что я тону в стремительном водовороте, и я скорее услышал, чем увидел столкновение двух яхт. Я заставил себя подняться и увидеть, как деревянный корпус «Сикоракс» со скрежетом отходит от меня. Я поставил кранец слишком близко к корме.

— Ник! — услышал я крик Анжелы и понял, что она не сможет сделать второй заход. Я глубоко вдохнул воздух, оттолкнувшись изо всех сил, и прыгнул. Я ухватился за перила и повис между палубой и морем, переводя дыхание. Если бы, не приведи Господь, я упал между корпусами, меня искрошило бы, как в мясорубке. Я обхватил локтем поручни, подтянул левую ногу к их основанию и висел так, оглохнув от шума ветра, скрежета дерева и от яростно бурлящего моря.

Анжела повернула руль от себя, чтобы развернуть яхту, и вдруг до меня дошло, что сейчас она прибавит газу, не зная, что я привязан к Мульдеру. Когда веревка натянется, в море окажусь я, а не он. Фанни был очень тяжелый в своей промокшей одежде, а я едва держался слабеющей рукой за планшир «Сикоракс». Я крикнул Анжеле, чтобы она сбросила скорость, но ветер унес мои слова. Нож я выбросил, и тогда я сделал единственное, что было возможно в таком положении, — ухватился правой рукой за связывающую нас веревку, протянул ее под перилами и замотал вокруг крепежной планки. Я сделал один виток, второй и, когда веревка натянулась, услышал крик боли. Это Мульдера выдернуло из кубрика «Уайлдтрека». Петля, намотанная на планку, держалась, но постепенно разматывалась, и я дал ей возможность размотаться совсем, чтобы напряжением веревки меня забросило на борт яхты.

Наконец-то я был в безопасности. Меня сотрясали рыдания от холода и боли, из руки текла кровь, но останавливаться было нельзя. «Сикоракс» опустилась в яму, волна подтолкнула меня к грот-мачте, и там меня остановила натянутая веревка. С трудом удерживаясь на месте, я отвязал ее конец от талии и, встав на колени, привязал его к кофель-нагелю. Анжела смотрела на меня, и в ее глазах застыл ужас, но она быстро и четко выполняла все мои указания. Боль охватила все мое тело, из левой руки шла кровь, так как повязку из веревок смыло водой. Я пополз на четвереньках по шпигатам.

— Право руля! Быстрее! Выключай мотор!

Анжела повернулась и посмотрела на человека, которого яхта тянула за собой.

— Это Тони?

— Право руля! Выключи мотор! — Вода вокруг Мульдера пенилась и кипела.

Анжела повернула руль, перевела рычаг дросселя в нейтральное положение, и веревка, удерживающая Мульдера, ослабла. Я снова пошел вперед, взяв с собой моток веревки из кокпита «Сикоракс». Правая нога дрожала, но держала меня. Я пристегнул страховку, затем наклонился над перилами и привязал новую веревку к старой. Когда я закончил завязывать узел, он был весь в крови. Я отвязал веревку от кофель-планки и вернулся в кубрик. Ветер ревел, а может, это ревел я сам, так как боль во всем теле была такая, что я не мог сдержать рыдания. Я двигался, как монстр в фильмах ужасов, и, бормоча, давал сам себе указания. «Сикоракс» качало и бросало, и она была похожа на дикого стреноженного жеребца.

Я вытянул веревку на борт, развязал узел, перекинул канат, державший Мульдера, через блок, висящий на раме гика, и начал его вытягивать.

— Это Тони? — Анжела помогала мне тянуть.

— Нет, Мульдер.

— А где Тони?

— Мертв. — Я был не в состоянии смягчить удар и говорил отрывисто, потому что силы мои практически иссякли, и я не представлял себе, как можно в такой ситуации преподнести эту новость в мягкой форме.

Мульдер был слишком тяжел для нас. Мы подтянули его до планшира, и вдруг все застопорилось. Сначала мне показалось, что нам мешает его надувной спасательный жилет, и я попросил Анжелу принести нож и разрезать жилет. Когда Мульдер узнал Анжелу, на его лице отразилось сначала удивление, а потом испуг. Он отпрянул от ножа, но успокоился, увидев, что ему не грозит опасность. Она проколола жилет в нескольких местах, чтобы выпустить воздух.

— Тяни, — сказал я ей, и мы опять стали вместе тянуть, но Мульдер в мокрой одежде был очень тяжел, и мы никак не могли перетащить его через перила. Планшир качался вместе с яхтой, и Мульдер пытался подтянуться, но у него, как и у нас, не хватало сил.

— Держись! — крикнул я ему. Он кивнул и ухватился за стойку перил. Я зафиксировал веревку и отправился за болторезом. Если я срежу перила, то очередная волна, возможно, выбросит южноафриканца на шпигаты.

Я обрезал тросы и уже отвязывал веревку от крепежной планки, когда вдруг услыхал крик Анжелы.

Мульдер умер, подумал я, но дело оказалось гораздо хуже.

— Ник! Ник! — В ее голосе слышался настоящий ужас. Я повернулся и увидел гигантское судно, возникшее из белесо-серой мглы.

Это был супертанкер, огромный черный монстр. Его нос напоминал по форме луковицу. Я увидел на его трубе эмблему — желтая пустельга — фирменный знак Кассули.

Танкер разбивал океанские волны в пыль, как некое морское чудовище, как левиафан, вернувшийся для отмщения. Это был «Керак». Он шел без груза, обнажив алую полосу ниже ватерлинии, а невероятных размеров луковица-нос, напоминавший таран, был направлен прямо на «Сикоракс». Я вспомнил, как Мульдер говорил мне, что Кассули потопит нас, и сейчас, при виде этого огромного носа, раздвигающего волны, его угрозы показались мне весьма реальными.

— Ник! — опять заголосила Анжела.

— Держись крепче! — закричал я Мульдеру и, развернув руль, открыл дроссели. От ужаса меня прошиб холодный пот. Громадина двигалась полным ходом, и мне оставалось только в бессильной злобе посылать ей проклятия.

Мой крик, очевидно, донесся до «Керака», и нас заметили, потому что танкер немного изменил курс, а может, «Сикоракс» удалось сделать какой-то немыслимый поворот. Прямого столкновения мы избежали, но нас еще вполне могло затянуть под «Керак», и я инстинктивно положил руль влево, чтобы поставить яхту носом к огромной волне, поднятой танкером.

Я сделал поворот и тем самым убил Мульдера.

У меня и в мыслях этого не было, я даже и не знал, что так получится, но все-таки я убил его. А может быть, по милости Бога, Фанни умер до того, как я совершил свой маневр?

После того как я вырезал поручни, я начал освобождать веревку. Но из-за паники, вызванной появлением «Керака», я забыл про нее. На планке оставалась еще тройная петля, но сама веревка, сделанная из скользких синтетических волокон и не будучи зафиксирована, соскользнула. Когда «Сикоракс» рванулась вперед, Мульдер, видимо, не удержался и отпустил опору, а под его тяжестью петли дюйм за дюймом начали раскручиваться, и Мульдер опускался все ниже и ниже и все дальше от спасения. Когда я повернул влево, волна подняла корму, и его, очевидно, затянуло под яхту.

Я почувствовал это, когда услышал удары по днищу и корпус задрожал. Я тут же выключил мотор, но было поздно: позади нас тянулся кровавый шлейф. У меня волосы встали дыбом, когда на поверхность моря всплыло тело Мульдера, представляющее сплошное кровавое месиво. Я оторвал веревку и рванул яхту вперед, чтобы оставить этот ужас за кормой, чтобы его не увидела Анжела. Голова Мульдера попала под винт. Он был мертв.

Мимо нас на высокой скорости прошел «Керак», и его корпус, возвышающийся, как гора, закрыл от нас все небо на востоке. Лица, выглядевшие на такой высоте крошечными, прильнули к окнам, разглядывая нас. Одинокая фигура, стоящая на выступающей площадке мостика, швырнула нечто, показавшееся мне спасательным плотом, в сторону «Сикоракс», и, подхваченная ветром, эта штука перевернулась в воздухе, и из нее посыпались на серую воду красные розы. Это был венок, цветы для погибшей девушки.

Кильватерная струя от танкера была похожа на штормовую темную волну. Я резко развернул «Сикоракс» и уменьшил скорость. Так мы встретили первый вал — носом вперед. Нас подбросило, и вода с грохотом вырвалась из-под нашего корпуса, когда мы ринулись вниз. Вторая волна опять подняла нас, гик закачался, и я подумал, что подъемник наверху вот-вот сломается. В бессильной злобе я погрозил кулаком вслед уходящему танкеру.

— Что случилось? — спросила Анжела, увидев спиленные поручни в том месте, где раньше был Мульдер.

— Он погиб, — ответил я, — это моя вина.

Нос яхты пошел вниз в образовавшуюся в океане черную яму, и мы врезались в очередную волну.

Анжела зашаталась, но «Сикоракс» уже пробивалась вверх.

— Кто погиб? — спросила Анжела, и я понял, что у нее шок.

— Мульдер.

Ее глаза ничего не выражали.

— А Тони?

— Мне очень жаль, — проговорил я, не зная, что можно сказать в этом случае. Мне действительно было жаль и Анжелу, и ее мужа, и даже Мульдера, которому я полуразвязал страховочный ремень. Теперь это будет мучить меня по ночам... Человек потерял жизнь из-за того, что я ослабил веревку. Господи, еще один кошмарный сон в дополнение к тому, где человек кричал: «Мама!», когда я штыком протыкал ему живот.

«Керак» исчез в пенистом море. Волна улеглась. Я разворачивал «Сикоракс» и вздрогнул, услышав характерный свист. Я заставил Анжелу взять руль, спустился в каюту и склонился над приемником. Вики мяукнула со стола с картой, и я, пока брал микрофон, успел промямлить ей какие-то успокаивающие слова. Динамик ожил:

— Торговое судно «Керак» обращается к яхте «Сикоракс». Прием.

— Я «Сикоракс», — ответил я. Морская волна сотрясла нос яхты, захлестнула нас и даже обожгла мне лицо.

— Это капитан Сендмен? Прием. — Голос принадлежал Яссиру Кассули.

— А кто же еще?! — рявкнул я в ответ.

Наступило молчание.

— Я не видел людей на борту «Уайлдтрека». Может, вы подходили близко и разглядели там кого-нибудь? Прием.

— Я был там. — Меня уже не заботили правила хорошего тона. Я слишком устал, был ранен и продрог до костей.

В приемнике раздался свист. Анжела смотрела на меня абсолютно пустым взглядом.

— Вы были на борту? Прием, — спросил Кассули, и я уловил в его голосе нотку недоверия.

— А почему бы тебе просто не отвалить? — Но я не нажал кнопку, и он не услышал моих слов. Включив микрофон, я произнес: — Я был на «Уайлдтре-ке». Там нет ни одной живой души. Беннистер мертв. И Мульдер тоже.

Голос Кассули приобрел металлический оттенок:

— А что это было за тело, которое тянулось за вашей яхтой, капитан? Прием.

— Мульдер. Я пытался спасти его, но не смог.

— Что случилось? Прием, — настаивал Кассули.

— Мульдер умер. Просто умер, — проговорил я. Подняв голову, я поискал «Керак», но тот уже затерялся в вихрях ветра. Они видели меня на экране радара и в любой момент могли вернуться. — Это был несчастный случай, — сказал я в микрофон.

— А Беннистер? Прием.

Я колебался. Я должен был дать волю своему гневу и выложить Кассули все. Я должен был обвинить его в убийстве. Я должен был сказать ему, что его дочь никто не трогал. Я должен был объяснить, что его рафинированная принцесса выбрала себе в любовники этого зверя, бура, но почему-то посреди океана эта правда казалась неуместной. Было уже слишком много убийств, слишком много злобы, и пришло время положить всему этому конец.

Одна месть тянет за собой другую, а у меня был шанс оборвать эту зловещую цепочку.

— Вы меня слышите, «Сикоракс»? Прием.

— Беннистер погиб случайно, — соврал я и, лишь произнеся эти слова, подумал, что за моими аргументами стоит обычное стремление выжить. Ведь стоило мне только обвинить Кассули в убийстве, как он тут же развернул бы свой танкер и раздавил «Сикоракс», как спичечный коробок. — Все три смерти были случайностью, Кассули, все три.

Но мой неуклюжий намек повис в воздухе. Кассули молчал, и я слышал только шум ветра и моря и отголоски уходящего шторма. «Керак» исчез, и слабо потрескивало радио. Несколько минут я смотрел на север, но ничего не появилось из мрака. Кассули был удовлетворен и, наверное, считал, что отныне душа его дочери может скитаться там, где ей заблагорассудится. Вот и все.

Я заглушил мотор, спустил изорванный штормовой кливер, убрал рамы, Анжела помогла мне спуститься в каюту, и там я наконец сорвал с себя жесткий и мокрый разодранный костюм и занялся своими болячками. От холода и усталости меня била дрожь. Анжела нашла в себе силы сделать мне суп из бычьих хвостов, закутала меня в одеяла и крепко прижала к себе, словно хотела согреть меня теплом своего тела.

— Тони был уже мертв?

— Да.

— И это был несчастный случай? — уточнила она, и я понял, что Анжела слышала мой разговор по радио.

— Да, несчастный случай. — Я содрогнулся, вспомнив Беннистера с окровавленным горлом, но кровавый шлейф позади «Сикоракс» заслонил от меня ту картину. На секунду я закрыл глаза.

— Ник, пожалуйста, скажи мне правду... — Под ее тяжелым взглядом я смешался, но, черт побери, какую службу может сослужить сейчас эта самая правда? Допустим, я расскажу Анжеле все, но во что это выльется при ее-то импульсивной натуре? Нет уж, все кончено, и пусть она лучше остается в блаженном неведении. Я сделал попытку встать с койки, но Анжела не пустила меня.

— Ник!

— Мне нужно поставить курс на Сен-Джон, — сказал я.

— Ник, что случилось с Тони? — упрямо повторила она. По корпусу стучали волны, и яхту мотало из стороны в сторону.

— Они попали в аварию, — на ходу сочинял я, — Мульдер сломал ногу, а Тони ударился головой. Я не думаю, что Фанни уж очень старался его спасти, но все-таки это был несчастный случай. Беннистер потерял сознание. Наверное, он умер от переохлаждения. Его доконал холод. Ведь там было страшно холодно. — И я невольно поежился.

— Это тебе рассказал Мульдер? — недоверчиво спросила Анжела.

— Я сам видел тело. — Я закрыл глаза. — Это был несчастный случай.

Господи, хоть бы она поверила мне! Так будет лучше. Если рассказать ей правду, разве она удержится, чтобы не использовать ее? Она может попытаться вызвать Кассули в суд и уж наверняка сделает так, чтобы все узнали, кто был любовником ее дочери, а как бы ни сложилась ее жизнь, Анжеле совершенно ни к чему наживать себе такого врага. Так думал я, пытаясь хотя бы перед самим собой оправдать свою ложь.

Анжела пересела на другую койку и провела рукой по своим грязным волосам.

— Я хочу в ванну! Боже мой, как я хочу в ванну!

Металлический щелчок приемника заставил нас обоих вздрогнуть.

— Яхта «Сикоракс», ответьте торговому судну «Керак». Прием. — Голос был незнакомый, с ярко выраженным американским акцентом.

Анжела взяла микрофон.

— "Керак"? Это «Сикоракс». Прием.

Казалось, невидимый собеседник ничуть не удивился тому, что микрофон взяла женщина.

— Мы считаем, что корпус «Уайлдтрека» представляет опасность для судов. Вы можете подтвердить, что там никого не осталось?

Анжела взглянула на меня. Я кивнул.

— Живых там нет, — сухо произнесла она.

— Спасибо, «Сикоракс». Конец связи.

От этого разговора мне стало не по себе. Я задвинул обратно крышку кубрика и вскарабкался на палубу, Анжела — за мной. Мы не проронили ни слова, но подумали об одном и том же: неужели этот огромный танкер вернется, чтобы раздавить нас как неудобных свидетелей гнева свихнувшегося толстосума? Мы ждали минуты две, и вот из молочной мглы на севере начал вырисовываться силуэт. «Керак» возвращался.

Он вернулся, чтобы поставить точки над "i". От его носа расходились гигантские волны — танкер шел на полной скорости. Я поискал глазами «Уайлдтрек», но не увидел его среди волн. А вот на танкере его видели хорошо, и всю свою массу направили на эту несчастную полузатопленную яхту.

«Керак» нанес свой решающий удар, и я не сомневался, что эта махина даже не почувствовала толчка. Она подцепила полузатопленный корпус, как скрепер подцепляет плавающее бревно, и на секунду «Уайлдтрек» повис на носовом утолщении «Керака». Потом передо мной в последний раз мелькнула голубая полоска — елочная игрушка против огромной стальной стены, — и раздавленный «Уайлдтрек» скрылся под воду — туда, где покоились останки Надежны Беннистер, туда, где нет ни штормов, ни света, а есть только вечное молчание. Лицо Анжелы не выражало ничего.

— А тело Тони все еще там?

Я взял ее за руку.

— Да.

«Керак» с остервенением утюжил это место. Круглые окна ходовой рубки напоминали злобно горящие глаза. Внутри горел свет; были видны фигуры людей, наслаждающихся комфортом огромного судна.

И тут наконец Анжела заплакала. Она любила Беннистера настолько, что даже вышла за него замуж. Она украсила волосы цветами ради красивого и надежного мужчины, и вот теперь этот прекрасный сон исчезал под тысячами футов ледяной воды...

— О Боже! — всхлипнула Анжела, и это прозвучало, как молитва. Я ничего не сказал, просто стоял и смотрел, как танкер удаляется в серую пустоту океана. И только когда он совсем скрылся из виду, мы заговорили.

— А в Сен-Джоне есть аэропорт? — тихо спросила Анжела.

Я кивнул.

— Ник?

— Все в порядке, — ответил я. — Я понимаю. — Я хорошо знал, что Анжеле всегда будет страшно на маленькой яхте в огромном море, но все же лелеял какую-то надежду. А теперь надеяться было не на что, потому что Анжела возвращалась домой, и я направил «Сикоракс» на запад. На запад — в сторону Канады, на запад — навстречу расставанию, на запад — подальше от того места, где мертвые могут спокойно спать среди вечного безмолвия до тех пор, пока соль не разъест их кости, и тогда они будут скитаться, словно некая туманность самого моря, пока однажды солнце не высушит весь океан.

«Сикоракс» беспечно разрезала зеленоватые волны — она, по крайней мере, была у себя дома.

А мы с Анжелой плыли и молчали.


Содержание:
 0  Свинцовый шторм : Бернард Корнуэлл  1  Часть первая : Бернард Корнуэлл
 2  Часть вторая : Бернард Корнуэлл  3  Часть третья : Бернард Корнуэлл
 4  вы читаете: Часть четвертая : Бернард Корнуэлл  5  Эпилог : Бернард Корнуэлл
 6  Использовалась литература : Свинцовый шторм    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap