Детективы и Триллеры : Триллер : Глава 8 : Анатолий Королев

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12

вы читаете книгу

Глава 8

Я вплавь пересекаю морскую границу. — 26 часов в балтийской воде! — И море и песок не утолят жажды.


Всего прожекторов было пять.

Они шли вдоль береговой линии довольно тесно друг от друга, и все же пауза темноты длилась около получаса, а то и больше. И я резко устремлялась вперед, стараясь проплыть как можно дольше, прежде чем новый луч начнет злобно шарить по воде. Я плыву свободно: чаще вольным стилем; порой, — на спине, словом, без. системы, чтобы не закрепощать мышцы. И главное: плыть как бы в свое удовольствие, легко, играючи и не думать о бездне под ногами.

Ночь была тиха и светла. Но свет луны не ярок и зол, а нежен и сумрачен. Весь ночной небосвод от края до края задернут тончайшей кисеей, словно для того, чтобы не утомлять излишним блеском глаза одинокого пловца. Звезды зависли над лунной жижей чернильной воды как снегопад, остановленный взмахом волшебницы. А луна закутана в кокон тумана, словно елочная игрушка в снежную вату. И бриз был, самый что ни на есть, легчайший бриз. Не опасная гладь зеркального штиля, а накаты низкой гладкой и плавной волны. То, что надо!

Судьба всегда балует меня прежде чем надавать пощечин.

Как только луч устремлялся в мою сторону, я ложилась на спину и пережидала набег света, сливаясь с волной. А плыть стараюсь так, чтобы держаться на краю той незримой линии, где луч прожектора теряет яркость, и, в то же время, не заплывать дальше в охранную зону погранкатеров, одновременно не упуская из глаз далекую кайму берега.

Несколько раз я слышала рев корабельных сирен, но сам катер ни разу не видела, что делает его очень опасным.

А один раз на горизонте вдруг взлетела осветительная ракета и парашютом ярчайшего света повисла в сумраке ночи. Ракета полыхала минут пять, которые мне показались вечностью.

Если такой шатер огня повиснет надо мной — конец, . спрятаться невозможно.

Ты — рыба.

Море — твой дом, заговаривала я страх в собственном сердце.

Гидрокостюм хорошо держал тепло разогретого тела, и все же кожей лица и рук я чувствовала, что вода в Балтике прохладна. Она остывала быстрей, чем я думала. Уже к середине июньской ночи море забыло тепло солнечного дня и стало подрагивать от ночной прохлады. А струя течения могла дохнуть по ногам светлой стужей. Я чувствую, как ежатся волны, и холодок страха просачивается из морской темноты в самое сердце: вдруг сведет судорогой ноги!

Я плыву уже третий час, но усталости пока не чувствую.

Постепенно все человеческое во мне гаснет. Руки и ноги в ластах сливаются с водой, голова — с луной. Мне кажется, что марафонский заплыв только лишь сон в летнюю ночь, внутри которого мне удалось проснуться, что я всего лишь приснилась самой себе — одинокой пловчихой с глазами рыбы.

Это забытье в люльке грезы и опасно, и в то же время помогает плыть: ты — рыба, всего лишь маленькая черная рыбка из туши в чернильной воде. Никто, ни одна душа не сможет тебя разглядеть среди волн. Ты уплывешь, куда захочешь. Рыбка не может утонуть.

Внезапно прожектор приводит меня в чувство: берегись, Лизок!

Это Четвертый прожектор. Он кажется гораздо более ярким и мощным, чем предыдущие три. Значит граница близка! Пока ослепительный луч устремлен в другую сторону моря — там меня нет — но вот сверкающий меч начинает поворот. Я крестом распластываюсь на воде, и даже задерживаю дыхание, словно луч дыхание может услышать. И вот, вокруг становится светло, вместо нежной зашторенной ночи я оказываюсь как бы на узком операционном столе, в бесконечно узкой комнате… все белым-бело, над моим бедным телом нависает ярчайшая бестеневая лампа, чтобы враг мог без промаха вонзить хирургический скальпель прямо в глаза. Я зажмуриваюсь, словно это может спасти.

Один, два… пять, шесть… девять, десять… считаю я про себя. Обычно луч уходит при счете пять. На этот раз не так. Неужели заметили? Я лежу без малейшего шевеления, стараясь слиться с волной. Вот она поднимает меня чуть повыше. Зачем? И снова прячет в текучей ямке. Спасибо… Только при счете «шестнадцать» прожектор уходит дальше в просторную глубину ночи. Луч движется медленней, чем обычно. И свет его действительно сильнее прежних. Я нутром чую, что он вот-вот вернется. Луч вовсе не слеп и глуп, он освещает море для чьих-то настороженных глаз. Эти глаза ищут меня через мощный цейсовский морской бинокль. Что могло привлечь пограничника? Наверное, очки — странные круглые высверки в переливах воды.

Я успеваю содрать их с лица, и вовремя. Луч волком прыгает назад. Рыщет— по волнам… один, два, три, четыре, пять. И все гаснет.

Отключили, суки.

Они высматривают лодки, катера, яхты… кому придет на ум искать пловца в ночном море?

Только не дрейфить, Лизок. Ты — рыба! Море — твой дом!

Перевернувшись на живот, я перехожу на брасс и плыву быстрее, чем нужно. Прочь от опасной ямки в воде.

Уф, снова ночь. За шторой небесного окна вновь проступает луна и звездный жемчуг. Среди созвездий я узнаю только ковшик Большой медведицы. Из него изливается Млечный путь.

Поверхность воды так близка к моим глазам и так бесконечна, что сжимается сердце. И в то же время волна так невысока и так гладка, так бережно обнимает мое резиновое тело, что страх тут же сменяется глупейшим приступом счастья. О глубине я стараюсь не думать.

Я внушаю себе, что если только захочу встать, то встану на дно, а вода мне будет по грудь или по горло. Просто не хочется опускать ноги.

Но долго обманывать себя не удается, я чую животом, что плыву над бездной. И если плыть рыбкой в сторону дна, то дно под тобой, Лизок, будет дальше того смутного берега, что мерещится справа.

Тогда я ищу опоры для чувств в удивлении ума: как удивительно, что весь этот мир существует. Я. Волна. Море. Балтика. Звезды. Как странно, что что-либо должно существовать. Как удивительно, что нет никакой мировой пустоты вместо всего, что я вижу сейчас. Ведь если бы ничего не было, насколько это было бы проще и понятнее… И все же, все же весь этот подлунный мир существует. Такой разный. Я. Волна. Соль. Прожектор. Луна.

А раз все это есть, значит со мной ничего не случится. Ничто не может мне причинить вред, что бы ни произошло. Даже смерть не способна. Я в абсолютной безопасности.

Зеленые цифры на водных часах диверсанта показывают половину четвертого ночи. Я плыву уже почти пять часов. Появились первые признаки усталости. Все чаще лежу на спине. Скоро прожектор…

И он тут же вспыхнул вдали. Пятый по счету! Я похолодела — насколько его свет был ярче и мощнее всех, что были прежде. Пожалуй, он один собрал в себе силу всех четырех предыдущих прожекторов внутрь одного электрического удава.

В море стало заметно свежей — как обычно перед рассветом. Ветерок становится ветром — тем, что характерен для взморья. И волна подросла. Кое-где замелькала пена на гребнях. Берегись!

Луч помчался в мою сторону залпом страшного сияния света. Мамочка, я не успела снять очки. Раскинув руки крестом я ни жива, ни мертва лежу на поверхности воды. Одна на все море. И вот прямо надо мною включается свет. Как огромная театральная люстра на потолке маленькой комнаты с низким потолком. Я зажмуриваюсь от резкого света. И все равно, от напора лучей перед закрытой кожей не тьма, а розовая изнанка век. Так в детстве — надавишь пальцем на глаз, и в центре темноты появляется яркий желток. Кошмар! Кажется, что от прожектора теплеет вода, что с лица испаряется соленая влага. Раз, два, три… Луч уходит в простор Балтики, но я уже знаю — сейчас он вернется. Уйя! Вода справа снова вспыхивает сплошным неоном.

Стена света движется в мою сторону, словно открывается великанская дверь.

Не выдержав, я подныриваю под луч и несколько минут, теряя лишние силы, плыву под водой. Великанский косяк двери шарит над головой. Я вижу как блестят ногти на своих руках. Туши свет, фуфло! Но гад ни с места.

Луч лежит на воде, как подсвеченный софитами подвесной потолок. Страшно смотреть снизу — из воды — как зловеще играют блики на этом увеличительном стекле. Такое чувство, что ты рыба и угодила в сеть. Мне уже нечем дышать.

Луч уходит вперед.

Я выныриваю вверх, набираю полную грудь сырого соленого йодного воздуха.

Как малы две дырочки в носу и мой рот по сравнению с Балтийским морем. Хватит одной пригорошни, чтобы залить уголек моей жизни.

Луч мчится назад. Он что-то почуял. Свет слишком ярок — меня могут заметить.

Я снова ныряю под воду.

Рот пересыхает. Сердце стучит с таким гулом, что отдается в висках. Я снова вижу как блестят пальцы в кипящей светом воде.

И вдруг все гаснет.

Боже, как хороша темнота. Всплыв, я отдыхаю на воде чуть ли не десять минут, но в волнах уже нет прежней ночной мягкости обнимания. Гребешки колотят по спине крепкими язычками. Я чувствую, как по морю начинает пробегать мускулистая дрожь, нечто вроде гусиной кожи по телу купальщика. Рассвет все ближе. Но луна еще видит меня.

Судя по всему, я подплыла к самой границе и проклятый Пятый прожектор мне уже не миновать. Он ждет впереди. Он стоит на острие бетонного мола, который далеко выдвинут в море. Чтобы оказаться на краю светового луча такой мощи, нужно резко уходить в море и огибать его зарево по широкой дуге. Но у меня уже нет прежних сил. Но там меня застанет начало дня и погра-нкатера… Значит пора плыть к берегу. Пора вспомнить наказ моей спасательной книжки. Пора плыть к берегу. Но я боюсь! Я медлю. Я чувствую, что с неба сдувается ветерком молочная кисея, и луна начинает сильнее дышать в глаза. Это Золушка наклонила свечу в руке над моим лицом. По воде пробегает широкая лунная полоса. Это ласковый нож крестной, которым она указывает дорогу еще одной бедной падчерице. Я вижу на лунном диске ее заботливые морщины. И, глотнув небесной поддержки, решительно поворачиваю к береговой линии.

И тут же! Как кошмар в зыбком просторе воды, распускается черный купол бледной медузы. Ядовитый жидкий цветок колышит стекловидным мясом. Из-под огромного парашюта в глубь моря уходит колонна бледных прозрачных нитей. Одно прикосновение стрекала к коже — и ты получишь ожог величиной с пощечину! И пойдешь на дно как статуя.

Но толща воды сохраняет покой, и волосы Горгоны свисают в ожидании ветра ручьем змеиных жал в состоянии сна. Только один стеклянный червяк дотягивается случайно до края ласты и тут же отлипает, потому что не чувствует крови.

Обогнув спящую голову ада, я устремляюсь к берегу.

Горизонт уже охвачен предчувствием солнца. Диск луны помертвел и уже еле виден, и круглая льдинка продолжает таять в талом потоке рассвета.

Сумерки белой ночи дымятся над водой словно пар. Щеки, губы, лоб, все, что открыто воде, начинает слегка гореть от соли. Скоро эта горечь станет нестерпимой. Я выпиваю пятый балончик пресной воды из патронташа вокруг талии. В нем около ста граммов.

Прожектор не подает никаких признаков жизни. Он тоже дремлет как жидкая голова Горгоны, и стрекала света спят в его страшном глазу, как змеи в гнезде.

По воде ползет туман.

На часах пять утра.

Впереди, в сизой воде и молоке, мерещится темная масса. Сердце сжимается от страха. Что это?

Мол!

И вот я уже плыву вдоль каменной стены.

Забегая вперед скажу — мне снова фантастически повезло, я выбралась на территорию базы для сторожевых катеров! То есть на единственный крохотный кусок суши у самой границы, который не прочесывался пограничными патрулями!

Но я не сразу поняла, как мне повезло — наоборот, я испытала приступ отчаяния, увидев что подплываю не к берегу, а к отвесной бетонной стене в три метра высоты.

Она высилась надо мной как бастион мрака.

Поворачивать в открытое море? Да вы смеетесь. Я уже выбивалась из сил. Шел шестой час моего заплыва. Я чувствую, как загустела кровь в моих венах, как толчками сердце гонит по жилам соленую вязкую жижу собственной кровушки. Я то и дело переворачиваюсь на спину, чтобы иередохнуть.

Прорвемся, падлы!

Собравшись с духом, я поплыла вдоль стены, выискивая проход к берегу, но не видела над головой ничего, кроме отвесных бетонных плит с торчащими кое-где ржавыми прутьями, и жилами ржавой проволоки, и автопокрышками на цепях. Их истерзанный вид предупреждает: это причал, берегись!

Грубость нищей стены говорила, что я все еще на российской стороне границы.

Внезапно невдалеке взревела сирена. Ближе. Рыкающий звук в воде усиливается и хлопает в уши. Оглянувшись, я вижу, как в рассветной туманной мгле в мою сторону движется черная отвесная масса. Сторожевой катер! Он уже сбросил скорость и шел так близко, что я в страхе ухватилась одной рукой за стенку, нащупав в бетоне неглубокую трещину. Запускать пальцы в склизкую гадость щелястого рта смерти… бррр… Катер, призраком силы, плыл вдоль стены морского причала. Между бетоном и бортиком оставался просвет едва ли в полтора метра. Над головой навис крутой железный борт в отвратительных пятнах ржавчины, с кроваво-красной полосой ватерлинии. Из стальных ноздрей в море стекают маслянистые струйки. Туша катера окутана запахом бензиновой гари. Одно роковое движение борта и меня расплющит о бетон как глупый грецкий орех.

Словно услышав мои мысли, катер задевает бортом бетонный причал! Я вскрикиваю и вжимаюсь в стену! Меня спасают автопокрышки, подвешенные цепями наверху. Стальной борт, визжа резиной, обдирая ржавые цепи, ползет вдоль стены. Смертельный просвет так узок, что гадкие лохмы морского мха, налипшие на сталь катера пониже ватерлинии, касаются моего лица. Я отплевываюсь от зеленой жижи.

Смертельная стена сонно ползет мимо.

В носу шибает духом горячего машинного масла, вонью разлитой солярки. Вода расцветает радужными жилами павлиньего хвоста с глазками от керосиновых капель.

Уши закладывает воем разболтанного мотора. Мотор отчаянно близок. Он колотится напротив — за тонюсенькой скорлупой железа.

Глаза ест сизая гарь.

Наконец, бортовая стена обрывается тупым срезом кормы и разом волна, взбитая винтом, начинает курчаво штурмовать мою голову, пробензиненная, изнасилованная вода окатывает лицо отвратительной слизью. Водоворот пытается утащить меня поближе к винту, под ножи мясорубки. Но силенок у смерти явно мало — катер идет на малом ходу, а я изо всей мочи цепляюсь за челюсть курносой в бетонном откосе причала.

Катер уходит.

Все волны в плевках пейы. Пятна мазута ежатся на воде райскими островками.

Справившись с сутолокой воды, я плыву дальше, с ужасом замечая, как быстро светлеет воздух и мелеет ватная масса тумана. У меня остается до наступления полной видимости максимум тридцать минут.

Внезапно стена углом поворачивает к берегу. Я огибаю поворот бетона и тут же замечаю ржавые перекладины отвесной лестницы, если считать за перекладины скобы. Выскочив из воды, я хватаюсь за нижнюю и тут же — коленями — ударяюсь о скобу, вбитую под водой.

Здравствуй, берег.

Первой, кто протянул мне опору, стала ржавая скоба в космах изумрудной зелени.

Что делать? Лезть наверх? Риск страшный. Но другого выбора нет.

Осторожно снимаю ласты в воде, пристегиваю к поясу свой русалочий хвост. У диверсантов все предусмотрено! Больше ты не рыба, Лиза… Лезу наверх. Резиновые ступни гидрокостюма скользят. Скобы шатаются. Видно, что ими никто не пользуется.

Высота стены не меньше пяти метров.

А вот и верхний край бетонного откоса.

Осторожно выглядываю. И чуть не слепну! Недалеко от меня — небольшой прожектор. Он висит на треноге и палит поверх моей головы залпами света в сторону моря.

Когда глаза привыкают, я замечаю под самым носом подарок судьбы — камень и мертвую чайку.

Мои нервы так напряжены, что я сразу схватываю глубинную рифму и спасительную взаимосвязь этих двух столь разных предметов и порядок своих следующих действий.

Сначала я бросаю камень-. Грохот. Стекло разлетается вдребезги и камень влетает в лампу. Прожектор с адским шипом лопается. Следом в прожектор летит мертвая птица.

Как только напор света иссяк, я замечаю свое будущее убежище — уродливое строение из двух этажей с наблюдательной башенкой, стоящее на краю пирса. До него — бегом — одна минута.

На звон стекла. На ЧП. Отвечает тишина. Молчит уродливое строение. Не слышно шагов по пирсу.

Я выбираюсь наверх. Мамочка! Земля под ногами. Меня шатает из стороны в сторону. Как пьяная пробегаю до двери. Но закрыта она по-русски — в железную петлю вставлена грязная палка. Следовательно уродина пуста. Ура! Выдергиваю дикий запор из петли. Я в запущенной радиорубке. На железных столах — старая аппаратура средних веков вся в пыли и грязюке. Наверх ведет железная лесенка. Я бегу туда, оставляя за собой на полу сырые следы.

Вторая комната наверху меньше, чем первая. На два окна. Это комната для отдыха дежурных. Голая походная кровать с панцирной сеткой, небольшая деревянная полка, уставленная книгами, преимущественно с судовождении, стул рядом с кроватью и большой несгораемый шкаф в углу — вот предметы, которые бросились в глаза.

Я кинулась к окну.

Сквозь грязное немытое стекло — вид на военную базу: пограничные катера у причала. Казармы. Вышки по углам забора. Колючая проволока и прочая жестокость.

В другое окно — где часть стекла выбита — вид на море, на угол причала, где я только что — обезьяной — вылезла на сушу. Стена, вдоль которой я плыла, на самом деле вовсе не так пряма как казалась — это кривой мол, который левой клешней краба охватывает спокойную бухточку для катеров. Правая клешня гораздо длинней. Смыкаясь, клешни оставляют вдали только узкий проход для судов. Здесь на краях стен горят невысокие маячки, означая вход и выход в открытое море.

Надо же! Я в туманной дымке, я угодила в самый раствор между двух половинок клешни! Нет, Лизок, ты на самом деле великая сука фарта. Прав, Марс.

А дальше — в утренней дымке рассветного моря виделся позвоночник каменного мола и там, где кончалась спина бетонного гада — призраком нечеловеческой злобы — пылал удав Пятого прожектора! Луч неистово шарил в балтийских просторах, пытаясь найти клевую рыбку… кончай пыхтеть, обалдуй! Но луч уже не был так ярок, как прежде. Озаренное небо поумерило пыл светового тоннеля.

Утро вступало в свои права.

По краю причала бежал солдатик с овчаркой на поводке — пх, пх! — Он светил фонариком перед собой, хотя было почти что светло. И бежал он к раскуроченному прожектору.

Овчарка обнюхала мертвую чайку. Солдатик пинком сапога сбросил в воду дохлое тельце. Осмотрел разбитый чайкой фонарь. Овчарка тянула его к углу пирса. Даже принялась облаивать море. Но мои следы уже высохли и пахли резиной.

Я приготовилась защищаться насмерть! Нырок в потайной карман — и я целую свой золотой ствол.

Но солдатик потащил собаку обратно и все стало тихо.

Я в изнеможении опустилась на голую кровать. Тисссс… зашипела панцирная сетка — и тут же впала в глубокое забытье усталости, сна, полуобморока. А ведь прежде всего я хотела обтереть слой соли с лица, прополоскать рот, обвести пальцем в пресной воде трещинки на губах… Мой сон был так глубок, что я опять оказалась в той смутной и солнечной точке своего африканского детства, откуда берут начало все мои страхи: просторная комната с высокими окнами в полстены, на которых трепещут от дуновений теплого ветерка шафранные легкие шторы. Я охвачена страхом, я прячусь под круглым мраморным столиком на змеиной ножке, который накрыт просторной скатертью с витыми золотыми шнурами бахромы. В комнату входит черный в белом бурнусе. В его черных руках сверкает шприц. Он крадется. Я хорошо вижу его лаковые черные ботинки на леопардовой шкуре в круглом крапе, которая брошена на паркетный пол. Черный ступает на цыпочках. Тут обычно сон обрывался: вбегала черная остроухая собака в золотом ошейнике и лаем выдавала мое укрытие под завесой.

Не так было сегодня.

Вдруг сон продолжился.

Только собаки в нем больше не было.

Отчетливо и ясно я вижу как открывается дверь, и вслед за черным слугой в мою комнату… это моя, моя комната! — входит молодая, красивая, жуткая женщина с вороными волосами, такой густоты, словно на ее голове сидит птица, прикрывая крыльями голову. Я никогда прежде не видела женщин с черными волосами и замираю в своем убежище. На руках незнакомка осторожно несет меня! Точно такую же как я маленькую девочку, в моем любимом голубом платьице с атласным воротничком, в моих полосатых гольфах. Только лицо не мое. Девочка спит. Шафранный свет заливает ее пухлые щечки и реснички на кромках век. Мне страшно, я боюсь выдать себя, мне хочется плакать, позвать свою мамочку с красивыми белыми волосами до плеч. Но я вижу, что ручка у девочки забинтована и пугаюсь еще сильней. Слуга делает знак, и хищная незнакомка, наклонившись над моей кроваткой, кладет туда, где сплю только я одна, эту уродину в моем платьице. Но там же мое, мое место! Хочу я крикнуть, и начинаю тихонько плакать от страха и непонимания того, что вижу: мое место занято. Там спит чужая девочка! А где же теперь буду спать я? Я плачу все громче, громче и…

… и просыпаюсь. Мое лицо в слезах. Почти минуту я не могу сообразить где я. Ах да! Это же военная база. Ты на самой границе. Ты убегаешь в Финляндию, Лизок. Вплавь. Через морскую границу. Я расстегиваю до пояса гидрокостюм. Протираю от соли лицо ватным тампоном, который мочу драгоценной влагой из патрона с пресной водой.

Об увиденном воспоминании стараюсь не думать. Его смысл слишком ясен — тебя подменили, Лизочек…

Нехотя съедаю кусок шоколада.

Я потеряла за шесть часов марафона несколько килограммов веса. И все же совершенно нет аппетита. Я буквально заставляю себя есть горьковатую плитку в крупных панцирных клетках в нарывах белого миндаля.

На часах шесть часов тридцать минут.

За окном слышен рев сторожевых катеров. Я оглядываю острым взглядом базу и размышляю: — ага, катера выходят в море на дневное патрулирование. Один, два, три, четыре, пять… пять катеров. Их выход совпадает с началом светового дня и концом работы прожекторов. А Первый прожектор включают с наступлением ночи, около ГГ часов, значит выплывать с базы надо до возвращения катеров дневной вахты и до начала работы последнего, Пятого прожектора… примерно в девять часов вечера, чтобы успеть отплыть за два часа на достаточное расстояние от гада, на самую кромку светового залпа. Судя по всему — это последний прожектор. Дальше — Финляндия.

От рева пограничных катеров мое убежище содрогается, как карточный домик. Я на военной базе! Кому в голову придет искать здесь нарушителя границы?!

Утро наполняется солнцем.

Я снова опускаюсь посидеть на кровать и опять впадаю в забытье. Только во сне я расплакалась.

Меня разбудил тихий вкрадчивый звук… кап, кап, кап… Где-то протекал кран! Смотрю на часы! Три часа дня! Я проспала девять часов как убитая, сидя на голой кровати, прислонившись спиной к стенке с револьвером между колен в руках.

На этот раз мне ничего не снилось.

Испуганный взгляд в окно — у причала всего один катер, тот самый ночной зверь, что чуть не размазал меня об стенку причала. База пуста. Только виден в солнечном мареве одинокий силуэт автоматчика на сторожевой вышке.

Стоит разгар жаркого тихого дня.

Неужели штиль?!

Кидаюсь к другому окну — нет! на море прежний бриз. Блаженное колыхание воды до самого горизонта, в редких проплешинах солнечной глади.

Дуракам везет.

Но где капает вода? .

Я заглядываю за железный сейф ростом со шкаф и обнаруживаю утлый умывальник, заплеваный пятачок раковины с медным краником, из которого сонно сочится драгоценная нитка белого жемчуга. Вода! Я открываю кран и набиваю рот доотвала холодной водой! Кайф! Мне хочется протереть тело от пота полотенцем, которое забыто болтается на гвозде в стене. Оно захватано грязными лапами, но я отмываю его под пресной струей и … и делаю непоправимую ошибку. Я вылезаю из резиновой кожи. Отматываю с пояса заветную книжку сказок Перро, с письмом отца, с кредитными карточками и паспортом между страниц. Складываю все барахло уютной грудой на ложе и лезу нагишом к медному рыльцу с чистой водой.

Я заметила его в осколок зеркала, пришпандоренный изолентой к стене над умывальником. И испуганно оглянулась. Мамочка!

На пороге стоял здоровенный бритоголовый верзила в тельняшке и брюках цвета хаки. Он неслышно прокрался по лестнице вверх, и уже пару минут любовался моей задницей, покачивая в руке дубинку. Я не сразу поняла, что это электрошоковая дубинка.

Мой револьвер погребен под кучей одежды.

Все мое оружие — вафельное полотенце.

— Тю… тю… тю… — присвистнул детина, прикладывая палец к губам; — тссс… тихо…

Я увидела круглые глаза самца, уже задернутые поволокой похоти и, дрогнув манюркой, поняла — гад будет насиловать жестоко, кроваво, долго, мучительно, страстно, страшно и убьет уже на закуску, чтобы надругаться над мертвой бабой, словить кайф от агонии.

Кто я такая, он даже не стал вникать, хотя ласты лежали сверху.

Главное он просек — я скрываюсь, я одна, я беззащитна.

Вот почему он все время молчал, пока мы убивали друг друга. Он не хотел ни с кем делиться поживой, как лев-людоед. «Сам слопаю печень, пороюсь мордой в паху, откушаю сисек».

Я тоже молчала.

Вобщем, мы не сказали ни слова.

Он уже демонстративно содрал тельняшку, обнажая могучий торс воина, удавы мускулатуры, когда я нанесла первый удар кованой пяткой — волчок — ногой в живот, в грудь и в голову. Последним ударом я выбила глаз, или во всяком случае вбила его в мозг, под козырек звериного черепа.

Он дрогнул, но не издал ни звука и в свою очередь нанес мне сокрушительный удар дубиной. Он метил в голову, но я ушла в сторону, как Брюс Ли, и закрылась локтем, одновременно целя правой рукой, костяшкой у основания ладони, как положено по законам кунг-фу, в лоб врага, чтобы брызнула кровь из ушей.

Но электрический удар смял мою оборону и выбил из головы последние мысли.

Я потеряла сознание.

Он промочил свой глаз водой. Затем уложил меня на стул в позе потребления женского мяса с торца и заголил сумасшедшее долбило, считая, что я не способна оказать сопротивление, что я матрас с розовой дыркой и только, поганец!

Но я два месяца провела в тренажерном зале и на дорожке бассейна. Если бы не шесть часов заплыва и его поганая скалка с разрядами, я бы его сделала сразу, козла!

Разлепив глаза, я попыталась увидеть бугая, но увидела только пол, затем учуяла его нависание сзади, а когда подлец стал шарить мокрым болтом по голой коже, змеей перевернулась на спину, и, стиснув локти, ударила двойным мыском острых костей в глаза… но скотина уже надел на череп солдатскую каску и успел наклонить лоб — мой удар пришелся на панцирь, локти обожгло и только. Я попыталась проткнуть глаз мерзавца вскинутым пальцем, но подонок вновь нанес удар разрядной дубинкой, и от новой порции электричества я опять ушла в полный улет. Шандец! Я уже не спасусь!

На этот раз самец связал мои руки над головой и поднял на руках так, чтобы насадить теплое мясо на торчащий кол. При этом он закинул мои ноги на плечи и я очнулась от того, что угодила босой подошвой в стену, прямо в треугольное зеркальце, что висело над умывальником. Холодок стекла шепнул мне в самое сердце: возьми меня, Лизок… снять со стенки осколок стекла пальцами ног, не уронить его на пол, зажать лезвие между большим пальцем и его соседом по обороне — такое может только нога акробата. Недаром я часами вертела в Праге булавы над головой, лежа спиной на коврике!

Стиснув лезвие, я отчаянным усилием ненависти и отвращения к насильнику, отпрянула от потного тела, и, сорвавшись с болта, которым гад уже принялся свежевать мои внутренности! левой ногой оттолкнулась от стенки, а правой рассекла ему лезвием зеркала шею от уха до плеча!

Порез был не очень глубок, но скот от неожиданности разжал руки и я упала на пол и, не выпуская стеклянное жало из стиснутых пальцев, раскроила его новым страшным порезом от солнечного сплетения до пупка, и если бы не брючный ремень и солдатская пряжка, пропорола б подонка до паха.

Ошеломленный атакой мерзавец прикрыл руками долбок, и я успела нанести лезвием еще три пореза по запястьям, локтям и пальцам прежде, чем он отпрянул и, обливаясь кровью, запихивая хобот в штаны, кинулся к спасительной палке. Но я уже была на ногах и сбила его бег подсечкой, одновременно ударив пяткой в живот, в грудь над сердцем и в кадык, торчавший из горловой ямки. Получай, долбок!

Только тут верзила дрогнул — он не ожидал встретить воина, и покрылся смертельным потом. Заваливаясь на бок, хрипя кровью, он тянулся руками к оружию, уже не веря в успех, а ожидая полной гибели взасос и навсегда! Я вонзила ударом ноги стекло в его пьяную от ужаса руку, пригвоздила пятипалое мясо к полу и, подхватив связанными руками электродолбило, нанесла завершающий пинок по говну. Первый шлепок вышел пустым, вхолостую — я не успела давнуть гашетку пуска, но вторым клевком я вырубила бритоголового напрочь. Только лопнул красный пузырь на губах. Срали, да упали!

Он остался жив, только потерял сознание.

У тебя мало времени!

Я развязала руки, стремительно влезла в резиновую кожу. Наматывая спасительную книжку успела поцеловать ее пунцовую обложку… Я так торопилась, что забыла наполнить водой пустые капсулы в патронташе. До сих пор не могу себе простить такого головотяпства.

Подонок захрипел. Тело пыталось очнуться.

Я не хочу никого убивать, я только защищаюсь! Значит — бежать… на часах шесть вечера. Я выплыву в море на три часа раньше чем нужно! Кошмар! Но я не могу оставаться в этом убежище.

Выскочив из двери, я метнулась на угол пирса — день! меня видно как на ладони! — и, зажав пальцами нос, — солдатиком спрыгнула с пятиметровой высоты в воду… бултых!

При этом я издала высоковольтный вопль бойца кунгфу. Провести бой без единого крика, без мобилизации мышц звуком воина — изнурительная задача.

В этом вопле я проклинала мир, который преследует меня, как бешеный пес.

Я глубоко ушла под воду — до рези в ушах, — а вынырнув, тут же подплыла к стене и уцепилась за ржавую скобу: здравствуй, еще раз, подружка… нужно одеть ласты. Я провозилась с ними чуть ли не десять минут, пока не убедилась, что плавники надежно сидят на ступнях, что резиновые пряжки крепко затянуты. Потеря в открытом море даже одной ласты — смерть!

Наконец перевожу дух.

Для шести часов небо слишком темно. Неужели надвигается дождь? Я бегло оглядываю горизонт — бог мой! солнце уже садится. Смеркается.

Я смотрю на свои диверсантские часы и не верю глазам: цифры по-прежнему показывают восемнадцать ноль-ноль… Встали, заразы!

Выходит, я проспала целый день, выходит, насильник нагрянул в полдник — у меня до сих пор сидит в голове схема приема пищи в детдоме: завтрак, обед, полдник, ужин… полдник на нашем жаргоне — пять часов дня… Выходит, я выплываю в самое нужное время, перед закатом. Выходит, тебе все еще везет, Лизок!

Надев очки, я наконец отталкиваюсь рукой от стены и что есть сил — брассом — устремляюсь к выходу в море, в устье между крабовой клешней двух бетонных молов, что заслоняют территорию катерной базы от шторма.

Сзади раздается тревожный надрывный взвой сирены: тревога!

Неужели заметили?

Оглянувшись, я вижу что тот урод, что стал моим убежищем и ловушкой объят пламенем! Но я не поджигала твоих стен, уродина? Только убегая, всасывая на ходу сигаретный чинарик, я бросила окурок в пустой сейф, и захлопнула огонек железной дверью.

Но как на руку эта тревога! — все внимание пограничников приковано к пожару, а подонок в огне разом кончит и кончится.

Господи, прости меня, ты видишь, что я только спасаюсь.

Я уже подплываю к опасному просвету в бетонной клешне.

Слева и справа белеют полосатые башенки маячков, но огни еще не горят. Светло. Я стараюсь плыть у самой стены — а вдруг в просвет клешни войдет катер.

А вот и он!

Я немедленно опускаю ноги вниз и стою в воде, подгребая руками и ногами так, чтобы на поверхности воды был виден только резиновый бугорок. Очки сдергиваю на шею, чтобы лишний раз не отсвечивать… мой нос атакует мелкая соленая волна. Терпи!

Катер с курносыми пушками на носу и двухглавым орлом на борту, на всех парах, с ревохм злобы, пролетает в пятидесяти метрах от моей головы, поднимая крутую волну в соплях пены.

Если бы не пламя на пирсе, меня бы конечно заметили, отплыть с территории базы в световой день — невозможно. Если бы я не смогла отплыть засветло, я б не смогла уйти от берега на достаточное расстояние и угодила б прямо под световой луч Пятого прожектора, прямо в пасть удава… если бы… если бы… если бы тебя не хранила судьба, Лизок.

Я благополучно миную створ искусственной бухточки и выплываю из игольного ушка в открытое море. Волна сразу подросла, но погода для побега так же идеальна, как вчера: царит легкий бриз, вода легка и прозрачна, горизонт и облака нарисованы легко-легко свинцовым грифелем по сизой бумаге, без нажима, без росчерков грязи. Солнце тонет на западе как жемчужная сеть с золотой рыбкой и пенная паутина света увлекает меня за собой нежно-нежно, безмолвно, безгрозно.

Даже башня кошмарного маяка вдали, на конце последнего мыса, окутана поэтической дымкой акварельного дыма и грезит о любви к одинокой пловчихе.

Теперь, после того как встали мои фиговые часики, я должна сама следить за движением времени: судя по тому, что солнце скатилось за горизонт, а над водой золотится дно жаркого дня, сейчас что-то около восьми часов вечера с небольшим… до включения прожектора чуть больше часа. За это время ты должна уплыть как можно дальше по прямой от берега, и, только уйдя на край световой атаки, поворачивать к финским пределам.

Полсуток убойного сна порядком восстановили мои силы, но схватка— вырвала порядочный кусман энергии. Я чувствую, как сочит сукровицей мои локотки, которые разбились о каску, но пока плыву легко с прежним накатом наслаждения, как бы играя и живя понарошку. Стоит только трухнуть и дать пенки — конец! Балтика слишком огромная пасть, а погода может смениться штормом в считанные минуты. Ты — рыба! Море — твой дом! Ты это сделаешь, Лиза!

Странное чувство — плыть по уши в воде, в просторе моря как бы сухой — только руки и часть лица открыты волнам: лоб, две щеки, кончик носа, рот и подбородок.

Я плыву по прямой с максимальным напором. Горизонт чист и пуст. Как прекрасно безлюдье. Даже чаек не видно. Только вечерние облака громоздятся в золотых небесах сугробами взбитых сливок.

Иногда в море вдруг встречаются странные гладкие островки безмятежной влаги, где поверхность воды натянута до зеркального блеска. Сейчас я как раз вот в таком зеркальце, и с упоением купаюсь в отражениях снежных-громад.

Мне кажется, что море — лицо, а я — слезинка на его щеке.

Но вот закатный эфир окончательно гаснет. Мир меркнет. Ветер над взморьем свежеет, волна продолжает идти на берег с удивительной ритмичностью, но кое-где начинает сверкать на загнутых гребешках пенная слюнка. В ясных просторах небес проклевывается бледная льдинка света. Скоро она начнет властно пылать над лунным миром. Не дрейфить, Лиза, это же свеча в руке Золушки, которой она освещает твой путь, заслоняя язычек огня ладошкой из прозрачного леденца, чтобы свет не жалил глаза.

Пора!

Пора сворачивать и плыть вправо — на запад. Догнать утонувший за горизонтом розовый дым заката.

И тут же вспыхивает прожектор.

Судя по тому, что его злобный блеск не так силен и свиреп, как вчера, я отплыла даже больше, чем требовалось. И все же сердце сжалось от страха.

Адскими скачками луч летит в мою сторону. Опрокинувшись на спину, я замираю на пятачке пасмурной синевы. Все ближе и ближе вспыхивают справа от меня долины света. А вот и я! Тоннель гада от темного берега дотягивается до моего тела. Я чувствую, как змея шарит своим жальцем, чтобы нащупать маленькую рыбку-Лизок, обвиться вокруг головы и вонзить ледяные зубы с протоками яда… Раз… два… три… четыре… пять…

Вода сверкает мокрым солнцем.

… шесть… семь…

Луч сдвигается дальше.

Я переворачиваюсь на живот.

Но он мчится назад и снова замирает на моих волнах. Боже! Внезапно к нему на помощь приходит второй луч! Взмахом меча он падает на море. И я оказываюсь На перекрестке сразу двух смертельных прицелов. В кипении света!

Нервы не выдерживают и я — набрав полные легкие воздуха — ухожу под воду и до отчаяния долго, до головокружения, до красных чертиков, чуть ли не до обморока плыву под навесным световым потолком в голубых жилках, плыву пока хватает остатков дыхания.

Прожектора не уходят.

Неужели заметили?

Я всплываю свечкой, стоя в воде, и даже не головой всплываю, а только откинутым на спину лицом, широко открытым ртом, испить воздуха. И так — бороздя носом волну — всасываю мокрый соленый свет кислорода.

И тут второй луч гаснет; тоннель света уносится к горизонту рыскать в ночи.

Больше он ни разу не взглянул в мою сторону. Все залпы света ложились уже далеко сзади. Следовательно… следовательно я прошла последний русский прожектор и, может быть, уже пересекаю водную границу двух государств.

Теперь пойдет череда финских прожекторов.

Но темная полоса берега, что еле-еле мерещится справа, не подает никаких признаков жизни. До берега, пожалуй, три километра, если не больше.

Я слишком резко ушла в открытое море, но продолжаю плыть по прямой — возможно, финские прожектора будут сильнее.

Но берег не подает никаких признаков жизни. Только пару раз долетает до слуха далекий вой погранкатеров. Они утюжат линию горизонта палеными огоньками. Я начинаю бояться не знаю чего.

В права вступает балтийская ночь.

Бледная луна наливается шафранной спелостью и ртутные струйки на воде из серебрянных становятся золотыми.

Позлащенные волны набегают ровным напором.

Выпиваю патрончик пресной воды.

Мир тих.

Ветер спит в небесной колыбели.

Звездный снегопад неподвижен, ни одна из блесток не срывается вниз, рассмотреть поближе мое лицо.

Ночь молится о моем спасении.

Сегодня я плыву гораздо медленней, чем вчера. Все сильнее сказывается усталость. Ласты кажутся тяжелее, и взмах плавников в морской глубине не так гибок. И руки режут волны с большим усилием. Я все чаще плыву на спине или отдыхаю раскинув руки.

Снова хочется пить. Я достаю из пояса шестой с начала заплыва баллончик питьевой воды, как вдруг на меня падает капля дождя, одна, вторая, третья. Я различаю среди звезд темный провал дождевой тучи. Милая тучка, спасибо.

И хотя я не могу напиться дождем, капли падают слишком редко, какое блаженство плыть лицом вверх под переливами теплых струек. Мои руки вращаются в полумгле воды и неба с напором мельничного колеса. Туча висит над рыбкой чуть больше десяти минут. После чего дождь иссякает.

Ты не одна, Лизок, мы с тобой все заодно: туча, бриз, луна, море.

Это был самый счастливый момент моего марафонского заплыва: звезды, мокрые как капли дождя, и капли дождя, сверкающие как звезды, туча под диском луны, кормящая рыбу лимонным соком… Я вынимаю из моря мокрые пальцы, они увиты лунным вьюнком, в чашечках кожи дрожжат перламутровые жемчужины света.

Внезапно ночь гаснет. Сдергивается с небосвода, как театральный занавес. Это вспыхивает новый прожектор!

Но что это?! Он светит прямо по курсу, в лицо! А вовсе не с берега. И точка откуда хлещет световой провод близка — до прожектора едва с километр по прямой. Это очень опасно!

Я в панике жду его приближения. Но луч тонкой шпагой черкает по чернильной доске в другой стороне моря. Его свет не такой, как у прежних пяти прожекторов. Он менее ярок и световой тоннель явно короче российских питонов.

Это финский прожектор!

Я подумала, что он идет с корабля. Нет, хуже!

Вглядевшись в горизонт, я различила вдали контур неподвижной тучи прилипшей к воде. Остров! А рядышком еще одна круча — поменьше. А рядом с ней чернеет в балтийском разливе еще одна кромешность.

Моя душа обмерла:

Острова!

Прямо по курсу моего заплыва выросли из воды макушки темной ночной пограничной земли.

Почему же их не было на карте!

Только без паники.

Острова угрожали гибелью. Надо было решать, как их огибать: со стороны моря или повернуть ближе к берегу, в просвет пролива?

Нет, эта задача не для меня, а для судьбы: я перевернулась на спину и стала глядеть в небо, в ожидании хоть какого-то знака: птицы, огней самолета, осветительной пограничной ракеты.

Я понимала, что дорога каждая минута, что силы надо беречь, что запаса пресной воды хватит лишь до утра… но продолжала ждать — я снова поставила все на карту — и раз! Прозрачной слезой по пресной щеке ночи скользнул падающий болид. Он указал путь — влево!

Но слева — открытое море! Мой путь по дуге огибающей островки вырастет в два-три раза против прежнего… придется плыть пять! — семь! — десять часов! — огибая преграду. Солнце настигнет меня так далеко от берега, на самом пределе сил, что… . —.

Еще один болид! Чиркнул красной спичкой по черному кресалу.

Влево!

И я покорилась.

При этом я чуть не расплакалась. Но что делать? Закон суров, но это закон. Когда ты без остатка на

донышке вверяешь свою жизнь в руки судьбы, в объятье незримых светил рока, твоя жизнь становится ее — судьбы — личным делом. А ты? А ты лишь плывешь вдоль линий жизни, прочерченных на твоей руке.

Исчеркав левый край небосвода, прожектор стал светить прямо в мою сторону, но розги света хлестали по воде так быстро, что я не успевала сосчитать даже до двух, как луч уходил дальше.

Финская рука была беззаботней.

Прожектор скорее исполнял роль маяка, чем розыскной собаки, лижущей адским языком пучины мрака… Почему Россия цепным псом, пиявистой сволочной змей, цепным удавом, двухглавым волком строжит своих сирот?!

Словом, я перестала замирать на воде, и уж тем более подныривать под луч, а. плыла открыто, забирая все левей и левее, цепляясь глазом за крайний островок, который — при взмахах огненной рапиры — показывал свой загривок в лунной воде.

Лиза, не забывай — финны выдают беглецов и всех нарушителей границы возвращают в Россию. Не расслабляйся.

Здесь впервые появилось отчетливое течение, до этого в воде не было никаких мускулов. Сначала оно было слабым, но с каждой минутой набирало силы, и я почувствовала, что русло подводной реки относит меня еще дальше в море, на роковой размах ночной Балтики.

Я собрала в кулак всю свою волю и перешла с медленного бережного взмаха, с экономного гребка, на быстрый темп рывка. Надо было во что-бы то ни стало выскользнуть из рокового потока.

Если унесет в открытое море — это конец!

Так энергично и напористо, теряя силы не каплями, а стаканами, я плыла больше получаса, прежде чем почувствовала, что хватка течения ослабла.

Но я потеряла на этом спурте так много сил, что не без отчаяния поняла — придется вылезать из воды на один из проклятых островков. Я не смогу за одну ночь обогнуть эти фиги из моря!

Волна заметно похолодела, если бы не подогрев резины, я бы давно скорчилась от судорог и лежала на дне.

Я плыву и размышляю…

С начала второго заплыва от базы ты провела в воде, наверное, не меньше трех часов. Значит сейчас окрестности полночи. Не будь столь внезапной преграды, ты бы уже уплыла по прямой на два, три километра от незримой границы… Острова же по-прежнему держат рыбку у опасной черты, которая кровавым лампасом легла на карте прямо поверх морской синевы.

Итак, Лиза, нужно плыть к островам, выходить на берег и пробовать пройти преграду по прямой — от берега к берегу, а может быть огибать каменный блин по береговой кромке… Если удасться выйти на противоположную сторону затемно, то можно будет продолжить заплыв к финскому берегу, если нет — пережидать в укромном местечке следующий световой день и выплывать сразу с наступлением ночи.

Легкомысленный прожектор — один единственный на всю ночь! — продолжал фехтование с полуночной мглой. Его уколы умиляли сердце ребячеством позы. Скорее этими взмахами шпаги Суоми приветствовала своего гостя. Скорее этим бенгальским бальным огнем озарялись наряды Золушки в милой сказке. Скорее…

Островок был уже от меня на расстоянии в полкилометра. Ежась от страха, я цепко оглядывала его каменистую морду, но — странно — нигде не замечала ни одного огонька — за гребешками скал вырастало лысоватое голенькое пространство пустой земли. И только на самом загривке глаз различал смутное колыхание сосновой рощицы в лунном откосе.

Как ни было страшно — вид земли с поверхности бесконечной влаги казался обетованным раем.

Перестав экономить силы, я перешла на напористый кролль и вот уже мои ласты сладко касаются дна. От неожиданности я падаю на колени. Чувствую сквозь резину круглую гальку. Встаю спиной к берегу, лицом к набегающей волне — в ластах нельзя идти прямо.

Глубина воды чуть ниже пояса. Гладкие волны у берега завиваются рулонами пены и набегают с гневом и шумом, словно возмущены — ты снова спаслась? Луна сияет прямо в лицо. Когда вода доходит до колен, я снимаю ласты, чтобы сделать свободный шаг.

Уже в этот миг я чувствую внезапное беспокойство.

Мне кажется, что кто-то смотрит в затылок.

Оглянувшись я так и замираю с ластами в руках — на берегу, на галечном пляже, напротив меня, стоит белый остроухий конь и смотрит мне в глаза мрачным взглядом налитых кровью глаз.

Откуда ты взялся, лунный красавец?

Я помедлила в нерешительности. Я совершенно не боюсь лошадей, я умею с ними дружить, но вид белоко-кожего жеребца с молочной гривой и лилейным хвостищем внушал страх. В конюшне Марса я научилась читать такие вот позы и оскалы вызова и нападения.

— Эй, уходи, — я махнула рукой. Жест получился усталым, вялым.

Конь зло всхрапнул и куснул зубами воздух. Глаза сверкнули седым белком. Он не шутил.

Признаюсь, совершенно необычное поведение лошади не показалось даже странным — после людоеда-волка, я считала, что весь мир охотится на меня… Я доверяла только цветам, иногда воде, порой — деревьям, всегда — небу… словом, доверяла тому, что стоит на месте, благоухает или молчит.

Нащупав в воде гальку покрупней, я запустила ею в лошадь. Я хотела только пугнуть — бросала не целясь, и надо же! угодила коню прямо в лоб, в единственную черную отметину на снежной морде с розовыми очами.

Жеребец захрапел, мотнул мордой от боли, и мощно пошел на врага, заходя в море и лязгая копытами по галечнику.

Я бросилась в воду, и держа ласты в руках, глупо плюхая, отплыла по мелководью вдоль пологого берега.

Конь стоял на месте, по грудь в воде, и злобно следил за моим пугливым рывком.

Я плыла не меньше двухсот метров, но ласты в руках настолько утомили, что я вновь встала на ноги. Я не могла изматывать себя бессмысленным плаваньем над дном, которое можно достать рукой!

Шагая медленно к берегу, я пыталась разглядеть жуткую лошадь. Но лунная рябь была так остра, что резала глаза.

Я не стала выходить на берег.

И правильно.

Белый дьявол мчался по кромке прибоя в мою сторону. Как ни жутко — но душа оцепенела от впечатления неземной красоты: атласный скакун с красными глазами в белокипенной оправе гривы, с сахарным ртом на молочной морде, облитый лунной глазурью. С ума съехал, скотина?!

Увидев врага, жеребец с размаху вбежал в воду, с шумом напора, лязгом копыт и снежными брызгами. Так конь бросается на соперника, чтобы загрызть и насмерть затоптать.

Я в панике бросилась в воду и сразу захлебнулась, задыхаясь, встала на дно, отплевываясь, и чуть ли не плача: достал, бешеный черт!

Я стояла по шею в воде, в сутолоке пенного прибоя. .

Конь мощно скакал по мелководью, вода доходила ему уже до середины мощных ног. И тут я оторопело заметила, что адов жеребец возбужден и мчит в мою сторону с пружинной кишкой между ляжек.

Тут я уже перепугалась по настоящему: этот красавец тоже одержим дьяволом!

Если бы я не наглоталась с перепугу воды, я бы немедленно пустилась в заплыв. Но надо было отдышаться, прочистить нос, отплеваться от соли…

Из взбаломученной воды торчала только женская голова.

Ночь. Кругом шлепки мыльной пены. Толчея набегающих и отбегающих волн. Ртутные лужи луны. Но дурной самец отлично видит меня и это при том, что у лошадей слабое зрение. С напором вбежав в воду, он остановился только тогда, когда волны дошли ему до груди. И только тут белый бес недовольно захрапел, мотая мордой и лязгая пастью на всплески прибоя. От его атласной груди шел пар. Из вороного пятна на лбу, сквозь шерсть — вязко — сползал ручеек крови, таким метким оказался мой бросок. Жеребец был раскален до бела злобой и яростью. Сомнений не оставалось — животное хочет моей смерти. И возбужден жаждой агонии.

Между нами легла полоса воды едва-едва в десять-двенадцать метров. Глубже конь не входил. Черт понимал, что на плаву я сильнее и ждал на что я решусь.

Я по-прежнему никак не могла надеть ласты. Стояла в воде на большом скользком камне, готовая каждую минуту сорваться с опоры от любого глупого толчка.

Так — две головы — мы стояли пожирая друг друга глазами, пока я переводила дух. Минута. Вторая. Третья. Набег лунной воды. Безмолвие ночи. Каприз Крёстной, которая превратила принца для Золушки в красноглазого альбиноса-убийцу. Шумное дыхание коня. Мой плач про себя: в чем я провинилась перед жизнью? На моей совести всего одна смерть — нечаянная гибель пестрой кукушки и кукушкиного яйца… Почему мир преследует сироту с таким бесконечным, неутомимым, лютым ожесточением?

Внезапно что-то теплое мерзко окатывает мое лицо. Какое-то рыжее душное пятно. Моча! Жеребец напрудил в море от злобы и сейчас скалит зубы над моим отвращением: конская моча! Фу, гадство. Я отталкиваюсь от камня — ласты пристегнуты к поясу — и начинаю серьезный утомительный заплыв вдоль берега, надеясь наконец оторваться от психованного торчка.

В близости берега движение воды бестолково и муску-. листо, волны то и дело захлестывают пловца. Кроме того, я плыву без ласт, на голых ногах, и разом теряю скорость, трачу сил больше чем надо в три раза. Горло пересыхает от жажды.

Лунный торс черта с красными глазами остается сзади.

Берег по-прежнему пуст.

Я плыву на глубине около получаса.

Берег начинает загибаться влево. Хлазам вновь открывается панорама Большой Балтики — парение звезд над бесконечными взмахами лунных лезвий в морской жиже. Думаю, что стрелки часов ушли к двум часам ночи и роют могилу плывунье на циферблате жизни в тени роковой тройки. На загривке моего островка замечаю чашу радара, рядом несколько невысоких строений под металлической крышей-гофре, первые огоньки света. Дальше плыть опасно. Сворачиваю к берегу. Я совершенно измотана, выбита из сил. Встав на ноги, оглядываю простор береговой полосы: галечный пляж ослепительно пуст. Я оторвалась от лютого жеребца…

И вот, наконец, выхожу из воды.

Земля!

Еле-еле стою на ногах.

Сначала сажусь, а потом ложусь спиною на гальку. Закрываю глаза. Сердце тяжко стучит в лунный барабанчик под грудью. Если сейчас три часа ночи, то я провела в воде ровно шесть часов! А если к ним приплюсовать вчерашние семь — выйдет тринадцать, а то и четырнадцать часов марафона. Даже если считать по минимуму — полтора километра в час с учетом ухода от прожекторов и отдыха на воде, и то накапает полновесная дистанция классического марафона — 25 километров… так в забытье проходит несколько тревожных минут.

Лиза, подъем! Ты все еще в пограничной полосе.

Достав очередную капсулу с водой, долго отвинчиваю пластмассовый колпачок, пальцы не слушаются, и вот сладкий глоток пресной воды. Обезвоживание организма дрожит у опасной черты. Какое счастье пить воду. Стоять на двух ногах. Дышать полной грудью. Есть шоколад.

Я понимаю, что на полосе светлой гальки при свете предательницы-луны меня заметит даже слепой — и спешу прочь от воды.

Мой шаг пьян и нетверд.

Резиновая кожа тянет к земле.

Я потеряла не один килограмм веса.

На ходу достаю оружие. Здравствуй, мой золотой ангел-хранитель. Снимаьо револьвер с предохранителя. Я уже решила, если ситуация станет смертельной — пускаю себе пулю в висок. В то же время я всерьез разозлена — если бешеный жеребец появится снова я простреливаю навылет бодец и варю яйца вкрутую!

Поднявшись от берега на ближайший холм — земля сплошной камень, пластины известняка, — я изучаю местность. Подлунный островок, как на ладони… О, как ты вовремя вышла из воды! Слева от меня не только радар, но еще и бетонный аэродром для взлета и посадки вертолетов. Бетонный квадрат обведен красными сигнальными огоньками. Судя по идеальной чистоте — это Финляндия. На бетоне виден один вертолет — маленькая злая оса. Пока она спит, но завтра берегись ее жала, бегунья. Рядом с аэроплощадкой белоснежное здание казармы. В окнах темно. На крыше вяло колышется флаг. Все погружено в сон, как в покоях Спящей Красавицы. Только кружение радаров на крыше выдает присутствие человека. В той же стороне виден причал с волноломами. Дальше — мол с тлеющим красным огоньком маячка. Справа — пустые проплешины голой каменистой земли. Берег островка отсюда не виден. Земля уходит в полумрак белой ночи. Там где-то бродит белое привидение похоти. Но если не виден галечный пляж, где я выкарабкалась из воды, зато прямо за рощицей низкорослых кривых сосен проглядывает противоположный берег моего островка. По прямой до него от силы два-три километра. Там снова мерцает чернильная даль Балтики. Море до самых звезд.

Сердце сжимается от тоски: никаких признаков близкого материка! Только водная гладь черноты в лунном сиянии. Ни далекого огонька, ни лучика, а ведь побережье Финляндии должно гореть огнями домов… Как далеко я уплыла от цели! На край света… Но погода пока хранит свою пловчиху, царит все тот же легчайший бриз, даже мрак не будит в волнах зверя.

Я прячу пушку в потайной карман и прямоходящей лягушкой неуклюже бреду в сторону противоположного берега. Прислушиваюсь к каждому шороху ночи. Вот слышен рокот катера в просторе воды. Но сам гад не виден. И снова тихо. Ничего кроме ровного раскатного гула морской воды, набегающей на гальку. Шорох шевелящейся гальки. Камешки, поднятые водой, стремятся снова улечся на дно. Припадаю ухом к земле… что это? Топот!

Что есть сил пускаюсь бежать к рощице — здесь я как на ладони!

Вот оно! Проклятое белое чудовище возникает из сумрака! Грива летит по ветру. Жеребец прекрасно видит мой бег и скачет наперерез.

Я мчусь изо всех сил. В ужасе. Спотыкаюсь, падаю. Снова бегу. Хорошо, что земля ровна и идет под уклон. Стрелять? В такой тишине?! Я разбужу всю казарму!

Первой добегаю до дерева и с цирковой ловкостью акробатки взбираюсь по кривому стволу до первой развилки. Дерево для меня — пустяк, я взбираюсь по гладкому першу на десять метров!

Мне кажется, что все спящее царство проснулось, так громок топот бешеной лошади.

Храпя, сдувая струей из мокрой глотки мыльную пену, лязгая алебастровой пастью, где каждый зуб размером с грецкий орех, краснея очами, полными крови, жеребец подлетает к моему убежищу и начинает кружить возле ствола. Подняв атласную голову, он смотрит злобным взглядом вверх. Луна заливает дикое зрелище ликующим светом. Уймись, гондон! Никогда прежде я не читала на лошадиных мордах выражение такой отчетливой злобы, даже с оттенком тоскливой ярости и пылкой досады на мою расторопность — жертва успела взобраться на дерево.

Сначала жеребец примеривался достать врага зубами и изо всех сил тянул лебединую шею. Кровь из ранки во лбу набрала мощи и вилась уже не вялой струйкой, а темной раздутой веной, добравшись побегом вьюнка до основания шеи. Напор лошадиного сердца накачивал жилу до кровавого глянца. Как страшен оказался мой случайный бросок мелкой галькой размером с косточку персика!

Поняв, что зубы меня не достают, конь вдруг встал на дыбы и белая челюсть громко и сухо лязгнула в воздухе.

Тщетно! Даже в этом случае между нами оставалось больше метра. Но враг не унимался. Жеребец даже простонал от досады — и снова на дыбы, показывая восставший взмыленный хобот питоньих размеров. Тебя снова хотят изнасиловать, Лизок! Но я сука! великая сука фарта, а не кобыла, гондон!

Конь топчет свою лунную сизую тень.

Стрелять?

Но от выстрела островок разом очнется — все волосы дыбом! Финское ухо не слышит коня, но это не значит, что оно не услышит всхрап пули.

В припадке отчаяния и слез, я по-детски отламываю от дерева сухую прямую ветку и бросаю ее вниз, целясь в пенную глотку злобы — подавись, гад!

Мамочка! Ветка острием свежего слома вонзается прямо в правый глаз жеребца! Точно —в огромное, белое с красным, глазное яблоко! Прямо — в черный зрачок посреди алых прожилок! Чмокнув как поцелуй, ветка глубоко уходит в зрячий белок, погружаясь в глазное желе. Веки захлопываются вокруг ветки, кожица, бешено морщась, обхватывает древко — напрасно, огромные лошадиные ресницы, толкаясь, пружиня и сминая друг друга пытаются вытолкнуть ветку — тщетно, между стиснутых век брызжет струя крови. Ее рост достигает длины ветки! Кровь закручивается вокруг прута словно живая змея!

Взревев от боли, конь валится на бок, и начинает кататься по земле от адской боли в глазу, лягая копытами пустой воздух. Из лошадиной глотки стекает пена, глаз обливается потоком кровищи, храп вскипает слезами. Голое чудовище между ног втягивается в жерло похоти.

Тут ветка задевает за почву и ломается пополам.

Вскочив, конь ужаленно мчится в ночную даль, как будто, убежав от меня, можно убежать от боли.

Сломанный край ветки упрямо держится на полоске зеленой коры и, трепеща на бегу, хлещет несчастную лошадь по правому уху.

И вновь тишина. Только луна. Лишь звезды. Ничего кроме ночи.

Все происходит так быстро, что я не успеваю опомниться — меньше всего я собиралась ослепить трагического безумца. Оскопить, да, но не ослепить…

Через полчаса быстрой потной ходьбы под уклон, я снова выхожу к Балтийскому морю и в изнеможении опускаюсь на гальку.

Ночь начинает светлеть.

На востоке проступают далекие признаки рассвета. Неужели земля успела обернуться вокруг оси, пока я плелась по воде… Думаю, что стрелки незримых часов уперлись в четверку. Как всегда по утру начинает свежеть. Я пытаюсь отыскать справа линию материка, но там глаз различает только валуны мрака, что громоздятся до самых звезд. Ни одной щелочки света. Ни одного тайного знака.

Мне уже ясно, что ночь для заплыва пропала — солнце застанет меня посередине пути и я стану легкой добычей любого случайного взгляда. За оставшиеся два-три часа, до рассвета, я, пожалуй, смогу доплыть до берега. Но это, если плыть по прямой, а моя задача плыть к берегу по касательной линии, чтобы как можно дальше — сколько хватит сил — от финской границы! Моя цель — окрестности Фредриксхема, а затем сам город, мимо которого проходит и шоссе и дорога на Хельсинки.

Но оставаться днем на пограничном островке крайне рисковано.

Я долго ищу хоть какое-то убежище.

Но тут не Россия, здесь нет заброшенных маяков или радиорубок, нет забытых богом уголков мрака и мусора.

Все вылизано! Наконец мой выбор останавливается на лодочном причале, который аккуратным узким огороженным мостиком на сваях идет от берега в воду. Мостик сделан из толстого бруса и одним концом упирается в почву. Здесь, между брусом и землей, образовалась узкая щель, в которую можно забиться до темноты. Встав на четвереньки заглядываю под мосток, в темную расщелину… да, здесь вполне можно укрыться от чужих глаз. Рядом стоят три металлических шкафчика для лодочных моторов и ремонтного инструмента. Они стоят вплотную к мостку и удачно прикроют меня хотя бы с одной стороны.

Лезу в укрытие.

Кому придет в голову заглядывать под мосток в земляную нору? Надеюсь здесь нет немецких овчарок?

Свет луны сегодня настолько ярок, что я чувствую серебристую изморозь на щеках, а тут — в тесноте под мостком — меня пеленает чернота, здесь немного слабеет изнурение тревоги. Теперь ты — ящерица, Лизок. Струистая пестрая ленточка под корой старого пня. Земля — твой дом.

Я стараюсь удобнее лечь. Финны, делая мостик, просыпали малость песка и я сгребаю горстоки милости под голову, делая нечто вроде изголовья или подушки.

Гидрокостюм продолжает сочиться слабым теплом. Как долго могут работать батарейки? Несчастный Юкко говорил — двое суток. Значит батарейки на пределе.

Съедаю очередной кусочек шоколада, выпиваю патрончик воды и впадаю в полузабытье.

Но спать нельзя — слишком опасно. Чтобы отогнать сон, я будоражу свою память страшными картинками последних трех дней: голова волка в воде, револьверная отдача в руку от выстрела, вижу как фонтанчик крови из черепа зверя вонзается в воздух… а еще медуза яда в темной воде, а еще спасительный краник с водой, который утолил досыта мою жажду… схватку с подонком я стараюсь забыть… вот я прыгаю в воду, зажав пальцами нос… солнечный питон рыщет по морю в поисках поживы… мои колени ударились о гальку, какой блаженный звук!… упорная злоба коня… чмоканье ветки, вонзившейся в глаз… бррр…

Но картинки слишком ужасны и я принимаюсь размышлять о своем сновидческом воспоминании. Что это было? Кто та красивая страшная женщина с черными волосами? И почему она держит в руках девочку, переодетую в мое платьице с атласным воротничком? И как понимать это сходство? И зачем ее укладывают в мою кроватку? И почему ее не раздевают для сна?

Ясно, Лиза, что это не сон, а воспоминание. Ясно, что в тот далекий денек, на том краю света, тебя подменили другой девочкой. Но разве можно так легко обмануть мою любимую светловолосую мамочку? Разве гадкой двойняшке с забинтованной ручкой под силу обмануть моего дорогого папочку? Из письма следует, что отец не поддался шантажу жены… что я была похищена из лап смерти. Но разве жена моего папулика-лягушонка и моя мамочка не одно и тоже лицо?

Словом, продление сна не разрешило загадок, а наоборот преумножило количество новых вопросов.

Ясно только одно — с тобой, Лизочек, поступили настолько жестоко, так подло, так коварно, так несправедливо, что даже судьба, бесстрастная богиня рока, возмутилась и взяла тебя под защиту! И чем сильнее натиск погони, чем чаще ловушки, чем гуще сеть покушений на твою жизнь, тем крепче, злее и яростней ее небесная опека…

На этом месте моя мысль начинает кружить, вертеться вокруг самой себя, я погружаюсь в полузабытье и снова, сквозь дрему сиротства, испуганная память рисует смутную картину другого бегства… мне очень жарко и душно, я закутана с головой в белоснежную шелковистую ткань, меня держит на коленях молодой белоголовый мужчина, это папочка! — я обнимаю маленькими ручками его крепкую загорелую шею. Нас ужасно трясет в большой открытой машине по ужасной дороге посреди бесконечной пустыни, над которой нависло огромное испепеляющее солнце. Мужчина пытается надеть на мой носик свои взрослые очки от солнца, очки сваливаются на подбородок. Почему-то это его очень смешит. Но я знаю, я чую, я вижу, как он втайне встревожен и боится напугать меня собственным страхом. Внезапно нас окружают жуткие животные с лицами уродливых стариков. Машина останавливается у шлагбаума. Я впервые вижу верблюдов. Это одногорбые верблюды, на которых в красочных седлах сидят люди в бурнусах. Они что-то страшно кричат папочке. Верблюды тянут ко мне свои кривые шеи, заросшие шерстью, говорят, шлепая огромными губами. Что они говорят, я не понимаю. Вдруг один всадник наклоняется над нашим черным шофером и взмахивает в воздухе жутким зигзагом. Саблей! Одним махом он отсекает шоферу руки, держащие руль автомобиля и те шлепаются как красные перчатки на кожаное сидение. Шлепаются со звуком резинового мяча об пол. Теряя сознание от боли, шофер валится на рулевое колесо и прижимает лбом кнопку автомобильного гудка. Машина начинает надсадно гудеть. Папочка закрывает мои глаза руками, но я вижу сквозь пальцы, что верблюд сует губастую морду к лицу и хрустит, хрустит, хрустит песком на желтых зубах… я просыпаюсь как от толчка и вижу в просвете под мостиком огромные лунные копыта коня. Это они хрустят морским песком и бренчат плоской галькой. Я стараюсь не дышать. Я еще глубже вжимаюсь в землю. А что если жеребец размозжит копытами деревянный настил, под которым я укрываюсь от смерти? Конь всхрапывает. Я чувствую в его всхрапе животный стон. Жеребца мучит глубокая рана. Изводит древко в глазу, доставшее до костяного донца. Копыта тяжело переступают по серебрянной мелочи. Галька под тяжестью уходит в песок. Лязгают звонкие подковы. Белый дьявол обнюхивает доски. Сквозь щель в потолке я вижу, как чернеет его голова, как алеет адская глотка. Конь учится смотреть одним глазом. Его движения неуверены. Что-то горячо каплет на щеку. Глубокий тоскующий вздох. Я стираю с лица конскую кровь, словно черную розу. Сквозь щель в моем потолке проникает край ветки в потеках крови. Сжалившись, я выдергиваю жало из лошадиного глаза. Жеребец потрясенно заржал. Молочное желе с косточкой зрачка вытекает на доску. Конь обнюхивает радужную лужицу света и уходит со звоном подков по галечному пляжу. Проходит минута ли, час ли. После шести часов без опоры — в неверной воде — любой кусочек твердой земли кажется раем. Я заснула, словно убитая, в самой неудобной позе: на голой земле, в душном гидрокостюме, устроив голову на валике из крупного песка, а щекой уткнувшись в йодную гальку. При этом, сквозь прилив сна, я караулила каждый звук: вот прострекотал вертолет, вот близко от берега прошло морское судно, вот донеслись звуки побудки в солдатской казарме — это утро — вот часто застучали клювики чаек по доскам, голодные птицы склевывают глаз жеребца, вот чьи-то ботинки на гвоздиках грохочут по настилу над моей головой, вот крики людей и ржание пойманного коня, значит мой белый дьявол не призрак… вот шлепки мяча на спортивной площадке — это полдень — вот от причала с ревом уходит в открытое море морской волк — скоростной глиссер — это полдник — вот гул авиалайнера в небе, вот звуки купальщиков на солнцепеке, сытые беспечные звуки счастья, вот оголтелый рев сирены — это время ужина, вечер, — вот все ясней и отчетливей плеск и шум ровно набегающих волн, в тени заката звук глохнет, рокоту моря уже не мешают голоса земли.

Так наступила последняя, самая тяжкая ночь моего заплыва.

Я начинаю мучительно заставлять себя просыпаться. Рывками. Открываю глаза и сплю наяву, глядя на близкие доски, полные заноз, наконец чувство тревоги прогоняет сон и я, очнувшись, вслушиваюсь в сердце вечера.

Судя по игре света на гальке, которую я вижу из укрытия — солнце уже скрылось за горизонтом, и небо охвачено золотом последней утонувшей зарницы. Галька отливает богатством дублонов. Ящерка ждет прихода луны. И вот галечник начинает ежиться серебром. А плевки птичьего кала — тлеть бусинами жемчуга.

Осторожно, без единого звука, — пестрой лентой — проливаюсь на камни из темноты убежища. Спасибо, любезный мостик, ты держался по-рыцарски.

Море охвачено просторами сумрака. Небо из чистого черного атласа, ни единой тучки, только бесконечный песок частых звезд. Лунная дорожка — ножом Крестной в дрожащих руках старухи — указывает мне путь. Пожалуй, я впервые затянула с отплытием! Судя по спелости луны стрелки часов уползли к десятке.

Мне по-прежнему фантастически везет — на Балтике царствует самый легчайший бриз. Морская поверхность только лишь морщится.

В той части моего островка, где расположена вертолетная площадка, в небо взлетает шальная осветительная ракета. Описав дугу, она зависает над противоположной стороной моря.

Торопливо вхожу в волны — пятками к волне — застегиваю до горла гидрокостюм, надеваю ласты.

Спешу укрыться в спасительной глубине и черноте. В просторе безмолвия.

Мне кажется, что за эти две ночи я сроднилась с Балтийским морем.

Но прежде чем плыть, я пытаюсь увидеть хоть какие-то признаки материка. Куда ни взгляну — море, лишь одно море. Над островом снова взлетает ракета. На этот раз сигнальная. Ночь теплеет от зеленого елочного огня над гладью. Душистый зеленый свет елки напоминает мне счастье, которое я испытала в первый год жизни у тетушки.

Пора!

Я погружаюсь в бесцветные чернила и быстро уплываю от берега — сначала по прямой, а затем, отплыв метров двести, начинаю сворачивать по мысленной плавной дуге вправо. Где-то же должен быть берег!

Сегодня решающий день. Моя задача отплыть как можно дальше от финской границы в безопасное безлюдье приморья.

Впервые кто-то громко фыркает рядом со мною в тесной воде. Я чуть не вскрикиваю в ответ. И резко встав солдатиком, опустив ноги в ластах, поворачиваюсь в сторону звука: Лизок, это дельфин!

Я вижу в лунной воде бутылкообразное лицо северного дельфина — белухи. Он явно настроен миролюбиво и держится на почтительном расстоянии, чтобы не испугать одинокого пловца. Это первый зверь на моем пути, который не нападает, а ластится к человеческим звукам.

Здравствуй, милый дельфин.

Так рядышком мы плывем почти два часа! Иногда он уходит вперед стремительным рывком гибкого тела — размять затекшие мышцы, но затем любовно возвращается, приноравливаясь к моей скорости.

Один раз мне удается коснуться его треугольного плавника, а другой — даже сверкающего мокрого лба.

Чувство, что ты не одинок в черном чреве морской ночи, невероятно поддержало мой дух. Жажда отступила. Руки работали ритмично, без сбоя, Ласты взмахивали в ритме дельфиньего хвоста. Вода обтекала тело беззвучно и сладко.

Это были самые легкие и счастливые часы моего безумного марафона.

Внезапно близко-близко взвыла сирена и кровавым призраком мировой злобы в мареве сигнального света цвета малины в трехстах метрах от нас — ликующим чертом — пронесся патрульный глиссер.

Этот грубый воющий вопль испугал моего чуткого спутника и он, выскакивая из воды, волнообразными прыжками ушел в ночные чертоги Балтийского моря. Прощай!

Оставшись одна, я разом почувствовала насколько устала, как измотаны и перекручены мышцы, как тяжело даются мне последние часы последней ночи. Третья ночь безумия и везения налипла на дно судьбы, как гуща морских водорослей. За час я едва-едва проплывала половину прежней дистанции. Все чаще и чаще приходилось отлеживаться на спине. А пускаясь в новый отрезок заплыва, я чувствую: отдых почти не придает сил, пульс отдается в висках, язык сух и безобразно раздут в пересохшей глотке, слюна неподвижна и густа, как жеваный пластилин, в деснах начинает проступать кровь и ее привкус придает пространству воды и высоты дух дурной телесности, волна отдает мясом, а пенные гребни слюнятся, как десны. Я понимаю, как опасна эта душевная вязкость — парить или продираться по скользкому мясу — не одно и то же.

Я уже не могла внушать с прежней силой: «Ты — рыба, Лизок, — наоборот мысли были стянуты обручем страха, — если поднимется ветер — тебе не сдобровать».

Впервые появилась резь в глазах, уставших от соли, от луны, от близкого блеска воды, порой казалось, что брызги проникают сквозь стекла очков и песком надирают глаза. Любое движение век причиняло боль.

Проверяю запасы воды — два патрона! двести граммов на переход через пустыню. Море и песок одинаково не утолят моей жажды. Почему ты не запаслась пресной водой из медного краника, дура!

Один раз пролетел ночной самолет. Он убедил — ты плывешь в— правильном направлении: к берегу. Я перевернулась на спину, приветствую его появление глотком пресной воды и горько провожая взглядом уютные кружочки бортовых огней. Это был большой первоклассный «Боинг». Он шел в сторону Хельсинки. Там уютные кресла. Там пассажиры листают журналы. Там стюардессы катят по коврам дивные столики с баночками пива, пузырями пепси, бутылочками швепса… почему я все время обречена бороться за каждую секунду своей жизни? Почему я плыву в преисподней, в середине самого черного отчаяния? Рыбкой в густой туши? Одна против всех!

Я разрыдалась — слезы омыли глаза и резь поубавилась.

Плачь, Лизок, плачь!

Еще через час мое положение стало почти угрожающим. Я теряла скорость с каждой минутой. Руки почти не слушались. Появились первые боли в спине. Я вязла в мясистых волнах. Боже, как быстро наступает рассвет!

На горизонте ни малейших признаков близкой земли! Я стала бояться судорог в ногах. Роковой момент! И именно в эту отчаянную минуту батарейки обогрева иссякли! Мое положение становилось катастрофическим. Через резиновую кожу к сердцу стал сразу просачиваться холодок Балтики. Тело чувствует холод. Я плыву на поверхности смертного ложа. Гроб с женскими ручками! Гроб с телом утопленницы. В нем через край плещется морская вода. Я утону!

Но на весы жизни судьба разом бросает противовес — берег!

Он выступил на горизонте угрюмым сгустком тумана. Головой спящего зверя с закрытыми веками.

До земли не меньше двух километров! Чтобы сейчас пересечь такое пространство мне понадобится уйма времени. При такой усталости — это отчаянно много.

А еще страх перед судорогой.

Каждый гребок давался с трудом. Вода сначала стала вязким желе, а потом налилась мускулами.

Пот проникал сквозь водные очки и заливал глаза.

Веки ел крупный песок.

Все тело затекло от напряжения, как рука во сне.

Рот пересох.

Последнюю капсулу с водой я выпила буквально пару минут назад, но влага сразу испарилась из тела, как роса на песке.

Берег стоял на месте, даже пятился от меня.

Ночь легко отдавалась напору рассвета.

И тут начались судороги! Сразу в обеих ногах! Я червяком боли завертелась на воде… мне удалось справиться с зажимом в правой, но левая нога была перекручена болью, словно жгутом. Я стала орать благим матом, призывая звуки на помощь мышцам. Игла! Но я не могла нашарить ее усталой рукой. Кортик! Вытянувшись на спине, задрав парализованную ногу вверх, я вытащила из ножен на правой острое лезвие и сделала несколько глубоких уколов в икру. Лезвием сквозь оболочку костюма и пододетую ткань. Я видела, что кончик лезвия окрасился кровью, но кожей не чувствовала проникновения металла. Наконец вода вокруг меня настолько окрасилась кровью, что мыльная пенка зарозовела. Только тут боль прекратилась и я смогла вытянуть окаменевшую ногу. И взмахнуть ластами.

Я плыву на руках.

Когда до берега оставалось меньше половины пути, наступил самый страшный момент — ко мне примчался на водном мотоцикле финский пограничник.

Он прочно стоял на узкой опоре, держась руками за руль белоснежной плавающей машины. Немолодой худощавый человек в защитной форме.

Я лежала на воде раскинув руки крестом. Тяжело дыша.

Выскочив из рассветной дымки, человек тот направил мотоцикл прямо ко мне и не мог не заметить на воде пловца! Но он не заметил. Я была так бесчувственна и безразлична к собственной участи, что не встала в воде, а осталась лежать, перебирая руками и ластами. От меня расходились круги по воде. Так что! Скользя по волне — на расстоянии метра! — от моих ласт, пограничник даже сбросил скорость и явственно свесив голову, пытался разглядеть очертания человеческого тела, пытался и не мог. На лбу его собрались морщины. Я вижу склеротические щеки и мешки под глазами. Я чувствую запах мужского одеколона с душком лаванды.

Главное не встретиться взглядом!

Краем глаза я видела с каким нечеловеческим усилием он пытается что-то разглядеть на воде. Но морской парок застит взор. Но блики пестрят. Но судьба моя не отвернулась.

Сделав круг, он мчит дальше.

Я остаюсь без движения.

Я не могу заставить себя жить дальше, и только низкий налет чайки возвращает меня на поверхность воды. Белокипенная дрянь схватила клювом черную рыбку. Но ящерка уцелела!

Последние метры были просто ужасны — я даже начала пить соленую воду. Силы окончательно покинули тело. Я чувствую, что иду ко дну.

Я уже не плыла.

Я стала тонуть.

И вот ящерка на дне. Животом на крупной гальке. Ногами на полосе песка. Мой рот открыт и полон воды. Но вода над головой кажется так близка, так нежны разводы света на изнанке мокрой кожи, они так похожи на ткань крыжовника, на изумрудные жилки глазастых ягод, что я пытаюсь всплыть… что это?! Я вижу над собой два малиновых прутика из белого донца, каждый прутик обтянут корой и на конце расстраивается трилистником перепонок. Это же чайка!

Я шатаясь встаю на ноги и сделав два шага падаю на колени.

Коленные чашечки стукаются о камни. Дно!

Я не могла встать, а — по-собачьи — плыла вперед. Но дно в этом месте было настолько отлого, что мне пришлось плыть животом по днищу еще полчаса. Вот уже колени барабанят об землю. Вот уже и живот сгребает под себя мелкую гальку. Наконец я подбородком тараню сырой песок, черепахой выползая на берег.

Прямо передо мной белеет привидение чайки. Оно неподвижно.

Мое бессилие так велико, что я продолжаю передвигаться ползком, и только почувствовав нежную, мягкую, пахучую, сонную травку под мертвыми пальцами, подняла голову — раннее раннее утро. Светает. С моря на берег ползет туман. Галечник кончился. Я вижу пустой травянистый берег.

Боже, ты это сделала!

Я начинаю кусать свои руки, чтобы заставить себя встать и идти вперед. Моя кровь солона и холодна как кровь рыбы. Тело протестует: не встану, пусть они делают все, что хотят!

Шатаясь, я встаю и бреду мимо призрака сонной белой коровы в леопардовых пятнах, которая мерно жует призрак травы, глядя на мой фантом с поверхности зеле-нистого лужка, который мне кажется застоялой водой с разводами тины.

Еще один призрак — сеновал. И бестелесная дверь-привидение.

Господи, как душисто и пьяно пахнет свежее сено. Я взбираюсь — на коленях — по крепкой уютной гладкой лестнице вверх. Кажется, я все еще не сняла ласты. Ступени ласкают русалку поцелуями прохладного дерева: ты это сделала, Лизок!

Кудахтая, от утопленницы убегает видение снежной курицы, оставляя в ямке на сене белоснежное овальное наваждение. Я поднимаю фантом зыбкими руками, обнимаю бледными полосками пальцев, подношу к самому лицу и зубами начинаю кусать скорлупу. Только в зубах еще остался осадок силы. Но зубы бессильно скользят по овалу. Наконец скорлупа поддается натиску голода и, хрустнув, снежный призрак щедро, сытно, безумно и густо проливается в рот горячим цветом янтарного желтка и молочного белка. Это яйцо!

Я засыпаю так крепко, как никогда в жизни.


Содержание:
 0  Охота на ясновидца : Анатолий Королев  1  Глава 2 : Анатолий Королев
 2  Глава 3 : Анатолий Королев  3  Глава 4 : Анатолий Королев
 4  Глава 5 : Анатолий Королев  5  Глава 6 : Анатолий Королев
 6  Глава 7 : Анатолий Королев  7  вы читаете: Глава 8 : Анатолий Королев
 8  Глава 9 : Анатолий Королев  9  Глава 10 : Анатолий Королев
 10  Глава 11 : Анатолий Королев  11  Глава 12 : Анатолий Королев
 12  Эпилог : Анатолий Королев    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap