Детективы и Триллеры : Триллер : Глава 10 : Анатолий Королев

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12

вы читаете книгу

Глава 10

Ура! Я в Хельсинки. — Я покупаю билет на морской лайнер. Если бы знать, чем это кончится! — Тайны Герсы. — Жук будит сомнамбулу. — Катастрофа.


Выпив куриное яйцо, я тут же мгновенно заснула беспробудным сном. Никогда в жизни я еще не спала так крепко. Позади остались три кошмарных ночи в морской воде. После отказа часов, я не могла следить за временем и все же, думаю, провела в воде не меньше 20 часов! Я провалилась в сон, как в колыбель. И так проспала — мертвецки — почти целые сутки… Меня можно было взять голыми руками. Но ни одна душа не заглянула в курятник взять охапку сена или поискать в соломе свежие яйца.

Я проснулась от того, что кто-то щекотал мой нос соломинкой: аапх-чи! Я тут же в испуге привстала на локтях… никого… это я сама угодила Ноздрями в солому. Где я? Ах, да — на сеновале в курятнике. Ты в Финляндии, Лиза! Ты сделала это!

Сквозь чердачное оконце виден ранний-ранний рассвет белой ночи. Оконце сочится свежим холодком утра. Дюжина куриц, сидевших на насесте, от моих движений тоже проснулась и, тревожно бормоча под нос, следила за человеком сонными кругляшками птичьих глазков. Да, когда я очнулась, с шестка взлетела темная птица и вылетела в окошко. Кажется, ворона или галка.

Я так счастлива, что готова расцеловать всех носатых пеструшек. А вот и первые подарки желанной свободы: свежие яйца в соломенной ямке. Я выпила три штуки и испытала тоску по обыкновенной соли, хлебу и воде. Прислушалась — снаружи стоит сырая тишина нависшей капели. Огляделась — я лежала наверху сеновала, куда вела самодельная лестница из широких ступеней сосны, В беспамятстве я сбросила гидрокостюм с ластами прямо у ступеней лестницы, и резина лежит открыто, на дощатом полу курятника. А заснула в шерстяном трико, которое согревало прохладной ночью. Я была вся с ног до головы облеплена травяной трухой, куриными перышками и даже малость птичьим пометом. В таком виде выходить наружу, конечно, нельзя.

Стараясь не пугать кур и не скрипеть ступенями, я спустилась вниз, — поискать укрытие для резиновой кожи и спрятала гидрокостюм с ластами в уемистый ларь с садовым инструментом, на самое дно, и как могла, прикрыла свою шпионскую униформу вилами и парой лопат. Заталкивая милую ящерку — спасибо, ты спасла мою жизнь! — я поискала шикарный кортик, и вспомнила, что утопила оружие в воде, когда пыталась унять уколами лезвия жуткие судороги.

Внизу, в уютном загончике, обнаружилась пара молоденьких козочек, которые, увидев меня, с топотом шарахнулись в дальний угол: тсс! дурочки, вас никто не обидит.

Осторожно выхожу наружу.

Молочный рассвет. С моря наползает Легкий туман. Холодно и свежо. Кожа чувствует ветер.

Я нахожусь в дальнем углу одинокого деревенского хутора, стоящего недалеко от морского берега, среди низкорослых сосен. На море волнение! Далекие волны с шумом набегают на песчаную полосу. Там гнев и пена. Грай гальки. На Балтике гуляет пара баллов. А здесь — тишина и порядок. Вот колышек в земле, к нему вчера была привязана корова в леопардовых пятнах… Финский домик вдали спит. Он выкрашен аккуратной цыплячьей краской и сверкает как брусок сливочного масла. Амбар, хозяйственные постройки, гараж, ангар для моторной лодки, белье на веревках, рыбацкая сеть на стойках — все говорит о трудолюбии хозяина. Я мысленно оглядываюсь назад, на свою несчастную родину, измученную ненастьями времени. Там всегда штормит. Бог мой, русские бедны и ожесточены, у них ничего не получается. Там труд — повинность, а здесь? Здесь травка не выщипана голодной скотиной, а нежна, пляж не загажен коровьими лужами, яйца покойны и полны желтка, леса желтороты… ммда. Работа — бог финского человека. Но… стоп, Лиза! —финны выдают беженцев.

Уноси ноги, пока жива!

Я крадусь к утрамбованной площадке, на которой сушится белье. Я вижу там — среди наволочек и простыней с полотенцами — застираные до бела джинсовые шорты, черную маечку «Адидас». Поспешно переодеваюсь. Майка великовата, но зато шорты в самый раз! Кажется, впервые в жизни я совершаю кражу… Не льсти себе, Лизок, сколько жратвы ты сперла в детдоме! Правда, еда не считается кражей.

Но утром пропажу заметят. Как быть?

Я имитирую срыв белья ветром и, развязав тугой узел, бросаю бельевую веревку на землю. Ветерок сразу подхватывает подарок и забрасывает наволочки и простыни на кусты вереска. Одно полотенце я тоже прихватываю с собой.

Вернувшись в курятник — отличная вылазка! — я тщательно прячу в соломе свой шерстяной костюм. Разумеется, хозяева все найдут, но не в первый день, а я уже буду далеко. А вот и еще один подарочек свободы: потертый рюкзачок с мотками проволоки, отвертками и прочей мужицкой мелочью. Ура, это мне весьма кстати. Какая туристка ходит без дурацкого рюкзака! Вытряхиваю из рюкзака инструменты и вижу еще один подарок судьбы — парусиновые тапочки в пятнах мазута. Меряю. Годится! Ты заговоренный человек, Лиза! Укладываю на дно револьвер, предварительно замотав его в полотенце. Отматываю от брюха спасательную книжку — вот тебе один поцелуйчик! и прячу туда же. Проверяю в пакете сохранность документов. Все о'кей! Прячу в задний карман шорт пластиковую карточку. До ближайшего банкомата — ноль зеленых.

Все, можно идти.

У меня прекрасное настроение, только одна соринка вертится в голове — мне опять приснился тот жуткий сон про женщину и собаку. Будто я толкаю высокую белую дверь. Все та же зашторенная наглухо спальня. На знакомом ковре голая черноволосая женщина, лица ее по-прежнему не видно. Она стоит на карачках и отдается — по-собачьи — огромному черному догу в золотом ошейнике… уйя! Кошмар!

На ходу вычесываю пальцами траву и птичий пух из волос и покидаю свое счастливое убежище. Только захожу в лесок — ручеек пресной воды в бетонном русле! Аи да, финны! Присев, благоговейно выдуваю целый литр бесцветной влаги… уфф!

Пятнадцать минут ходьбы через чистый лес в полосах тумана и навесах капели — и я уже на шоссе. Запад густо накрыт прямыми линиями комфорта, как лист школьной тетради в клеточку. У меня вид сумасшедшей немки, которая путешествует автостопом. На голове сверкают очки для плавания, я взяла их для понта. Я стараюсь шагать по кромке бетона как можно более глупой, раскованной походкой, напевая милую чепуховину из муль-тика Элтона Джона про Короля Льва.

Выйдя на шоссе, я повернула влево — прочь от границы — в сторону незримого города Фредриксхем.

Первая машина обгоняет уже через десять минут. Это зеленый «Опель». На заднем сидении я вижу собаку. Это колли. Она провожает мою фигурку спокойным взглядом. Первый взгляд новой жизни.

Я голосую автостопом: палец вверх, пардон, денег, увы, нет.

Вторым номером обгоняет песочный «Паккард».

Сразу за ним пролетает белоснежный пикап для перевозки молока.

Шоферюги смотрят на меня ласково, но не тормозят.

Я твержу в уме фразы, которые зубрила еще в России, разумеется на финском, — непостижимый язык, у них телефон звучит вроде бы так: «елы-палы» или «йокко-копа-ла»… С ума съехать! А фразы такие: Здравствуйте. Я путешествую автостопом. Еду в Хельсинки. Финляндия очень красивая страна. Я француженка, но живу в Германии. Я студентка. Я люблю ходить пешком. Я учусь в университете в Майнце… эт сетера, эт сетера…

Наконец первый цветущий куст на обочине дороги. Это дикая роза. Она вышла мне навстречу. Я кидаюсь в объятья сырой подруги в зеленой капели на ветках. Осторожно целую мелкий бутон в тесном белом бокале. Со стороны я похожа на ненормальную.

Мимо проезжает велосипедист. Это почтальон. Как рано просыпаются финны! На заднем сидении большая сумка для писем. Как хорошо, что финны не оглядываются на одиноких девушек с красивыми попками. Почтальон чуть было не переехал колесом прекрасного изумрудного жука с головой носорога. Я осторожно ловлю беглеца. Привет, обалдуй, куда лезешь? Он так красив. Так отливают золотом зеленые латы, что я прячу жука в карман рюкзачка: от жука веет безумием. Это мой живой амулет. Я буду кормить его лепестками роз. ;..Если бы я знала как он мне пригодится!

Четвертая машина наконец тормозит!

Это черный «Ситроен» из фильма о Фантомасе, за рулем которого пугает экзотический панк с крашенным гребнем волос на бритой башке. Он в черной куртке с кучей медалей. Среди них две — «За взятие Берлина». Руки обмотаны цепями. Несмотря на зловещий прикид, Юха оказался прекрасным парнем. Даже стеснительным. Он говорит по-английски и финская феня мне не понадобилась. Все! Я сажусь на переднее сидение, — под тень гребешка смирной курочкой-рябой — и захлопываю дверцу судьбы.

Дальше рассказывать неинтересно. Неинтересно до самого позднего вечера завтрашнего дня, когда я увидела на палубе теплохода, в ярком электрическом свете корабельных плафонов, у белого бортика — Фелицату!!!

Сначала я не поверила глазам… Двенадцать лет прошло с того страшного дня, когда служанка устроила мне смертельную западню с психопатом, убийцей маленьких девочек… На миг мне стало дурно, я чуть было не грохнулась на палубу, но успела уцепиться рукой циркача за поручень… Корабль выходил в открытое море, качка усилилась, на меня никто не обращал внимания. Все боялись морской болезни… никто не хотел блевать. Я закурила, спрятав лицо в огонек зажигалки, затем заслонилась ладошкой, занавесила лицо пальцами, которые так стиснули сигарету, что засвистела затяжка — и стала исподтишка наблюдать женщину, которая сидела в пяти-шести шагах от меня, — у белого бортика, в снежном пластмассовом кресле, напротив кают первого класса. Она задумчиво любовалась хмурой панорамой вечернего неба, густыми полосами черничного йогурта над морем и закатными тучами величиной с колосальную курагу из оранжевой массы дыма.

На даме был строгий костюм от кутюр: кардиган из серого хлопка и расклешеная юбка с аппликациями из джерси. И еще куча брюликов в ушах и на пальцах. Дорогая женщина! А парад благополучия завершали часы из розового золота, которые драгоценно сверкали на руке из-под сетчатой перчатки… Но это была она, мерзавка! Сука Фелицата, наша московская служанка, которая хотела отправить меня на тот свет, а… отправилась сама с помощью сексуального беглеца из Кащенко! Девочки во дворе говорили, что псих изрезал ее на куски и повесил мясо сушиться на бельевой веревке, но… сама я труп служанки не видела… в дом меня не пустили. Тетушка никогда не касалась ужасной темы. Следователь расспрашивал только о психопате… И все же это была она! Черная волосатая писюха! Да я бы, умирая, узнала злое клопиное личико стервы с мертвенно бледными щечками и наркотическими глазами, с траурными ресницами, где бусинками из агата блестели зрачки, как злые стекляшки на голове змеи. Тут дама на миг прикрыла веки и я опалила ее жаркими глазами — она! У меня закружилась голова, когда я разглядела ее костлявые пальцы — одна перчатка была снята с руки — с морковного цвета когтями — ее любимый цвет! Оттенки красного, а еще множество черных волосков на белой ноге под телесного цвета чулком. Она вечно боролась с волосатостью. Но я однажды подглядела: у нее даже соски в волосах. Обезьяна!

Единственное отличие — цвет волос — дама была блондинкой. С прекрасными прямыми волосами цвета белого пепла до плеч. Но я чуяла сердцем — это парик.

Фелицата! Покойник!

Она открыла глаза и мельком глянул в мою сторону. Почуяла что-то… Я еле успела заслониться погашеной сигаретой. Да, она постарела. Вокруг пунцового ротика свились морщинки. Но лоб и шея смотрелись идеально… Корабль глухо загудел басовитым прощальным— гудком. Огненный край Хельсинки уходил все дальше и дальше в вечерний простор неба и моря.

Я быстро пошла в каюту.

Я чувствую, как пылают мои щеки, словно получила пару оплеух.

Когда я проходила мимо покойницы, к ней тюльпаном подлетел пароходный стюард и сказал на английском: «Мадам, стол в красной кают-компании накрыт»… «Хорошо», — ответила она знакомым голосом простуженной ведьмы… Взгляд на розовое золото часов в розовых брюликах: «Мы соберемся через пятнадцать минут»… и встала из кресла.

Я вернулась в свою каюту, упала на сидение перед туалетным столиком из карельской березы — у меня ши— —карный люкс из двух комнат! — стиснула виски руками и тупо уставилась в зеркало, ничего не видя, и ни о чем не думая.

Я вовсе не собиралась плыть на туристическом лайнере «Посейдон», который делал круизный рейс по странам Балтии, с конечной точкой в ирландском Дублине. Сначала я купила билет на морской паром «Крепость Суоменлинн», курсирующий между Хельсинки и Стокгольмом… Тот парень панк — Юха — из черного фантомасовского «Ситроена» катил прямо в Хельсинки и довез меня до самого порта, куда я выпала после нескольких часов лихой гонки по отличной дороге. Тут я кинулась в ближайший шоп и более-менее приоделась в нормальные тряпки. Как всегда, когда кассир ткнула в электронную пасть мою карту, душа ушла в пятки — я ожидала от Марса любой подлости, ведь он знал, в каком банке я храню свой лимон с хвостиком, а вдруг кислород перекрыт?.. «Заходите еще мадемуазель!» В новом прикиде я ринулась в ближайший ресторанчик, где съела два огромных сендвича с ветчиной и картофелем-фри, запивая бутылью темного пива и обдумывая, как перевести деньги подальше от греха, из «Дойче-банка», в какую-нибудь фиговую Швейцарию. Чем я занялась немедленно, нагрянув в ближайший банк, и чаруя рыжего клерка голубыми моргалами. Я выглядела полной идиоткой, но с его помощью справилась с заполнением нового реквизита, подтвердила свою подпись, и перетащила свои кровные денежки от немцев в какой-то «Ю-Би-Эс» банк в швейцарской Лозанне. Затем метнулась в отель, сняла номер, почистила перышки и отправилась гулять по набережной. Да! Еще залетела в парикмахерскую, где опять устроила на голове панковский ежик, чтобы совершенно не походить на волосатую блондинку, которой я была в недавнем прошлом… Я погуляла по набережной, победно поглядывая на море, где переливалось волнение в пару-тройку баллов. Еще вчера — это смерть! Полюбовалась мраморным обелиском с орлом на макушке, поставленным в честь великой русской императрицы, ступившей здесь когда-то на землю Суоми… это памятник мне, дурачье! И пошла прямым ходом в турагенство выбирать пароход. После кошмарного заплыва, так хотелось проутюжить морскую скотинку утюгом корабля.

Сначала я купила билет на морской паром «Крепость Суоменлинн», до Стокгольма. Он уходил в рейс утром следующего дня, в Г0,00. Снова вышла прошвырнуться по набережной и залюбовалась красивым морским лайнером «Посейдон», совершавшим круиз до Дублина через пять северных стран. Там паром, куча машин в брюхе судна, а здесь тишина, стюарды в белых рубашках с бабочками и вишневых манишках.

Не хочу плыть на пароме!

И назад — сдала билет и купила круиз до Дублина. Взяла шикарную каюту «А5» из двух комнат, не считая ванной. Люкс. Верхняя палуба и обед за капитанским столом в обеденном зале! Богачам почет и уважение… и тут, вдруг, бац! — выходя из бюро, не заметила второй стеклянной двери и набила шишку. Любая отметина для меня тайный знак… внимание, Лизок! Берегись!

Я задумалась и вышла из агенства на улицу, потирая шишку: чтобы это значило? Как вас понимать, госпожа Судьба?

За весь прожитый день в копилке мелочей только две неприятности: кргда фантомас Юха летел в сторону Хельсинки, о лобовое стекло машины разбилась глупая ворона или галка, и на стекле появилась паутина из трещин, а на набережной я решила для смеха погадать у молодого хироманта, который скучал-за столиком у парапета. Я сунула ему надушенную ручку под нос и тот удивленно сказал из-за очков, что у меня нет линии жизни. Я натужно рассмеялась: «У всех есть, а у меня нет!»

Я уже собиралась снова менять билет, как вдруг увидела в клумбе у входа цветущий прекрасный куст магнолии, расшитой белыми звездами, я кинулась к ним, как очумелая за советом: будь что будет! Первый цветок, к которому я протянула руку, вдруг взлетел — это была бабочка! — и потянулась к другому — он тоже вспорхнул. Снова бабочка! Значит, цветы не хотят отвечать. Значит, этим сказано: решай сама, Лизок… я проводила парный полет двух психей глазами и решила довериться числу бабочек, то есть цифре 2. А два означают повторение единицы. Значит, ты будешь дублировать свой каждый важный поступок, Лиза!

Я вернулась в агенство и невозмутимо взяла еще один — второй — билет на «Посейдон», только на этот раз приобрела самую дешевую каютку, чуть ли не в трюме, даже без окна!

Ночь провела в отеле, где сняла еще одну комнату. И так — двойками — ехала до конца дня: «Посейдон» отплывал вечером… две порции кофе, два мороженых, два звонка портье прислать за вещами, два носильщика — один волочил чемодан, второй выгуливал мою шляпку. Даже до пристани я ехала в двух такси. Первую половину пути в одном, вторую — в другом.

Борьба с заговором смерти — утомительное дело, вечно вертеться под дырявым зонтом, когда идет дождь — задница отвалится…

Дура, вперед! Чего ты расселась!

Я вскочила, как ужаленная. В меня вселился злой бес: итак, через несколько минут они все соберутся в красной кают-компании. Мадам, стол уже накрыт!

Я накинула на плечи длинный жакет с глубокими карманами. В левой — мой золотой дружок 22-го калибра. Две двойки! Левой я стреляю так же хорошо, как и правой. У меня вообще нет левой руки — обе правые: пах, пах и полный улет!

Хватит защищаться, Лизок, пора нападать!

Пулей вылетаю в коридор между кают.

Корабль охвачен широким гулом воды, обтекающей днище.

— Стюард, простите, где красная кают-компания?

— Прямо по коридору, мадемуазель, до конца и наверх через музыкальный салон.

Второй стюард. Повторяю вопрос и получаю такой же ответ.

Опять двойка!

Вот он! Стеклянная дверь затянута рубиновым штофом. Вкус Фелицаты! Я успела их опередить… в овальном зальчике кают-компании в центре красуется овальный стол, накрытый на четыре куверта. Иллюминаторы зашторены багровыми шторками. Эффект разлитой крови усиливает глухой адовый свет гранатовых бра на панелях, отделаных красным деревом. Стол застелен бордовой скатертью. Вишневый паркет. Только рояль зачем-то дико бел.

У входа скучает одинокий стюард в жилете цвета малины. Молоденький прыщ. Перехожу в нападение: почему только четыре куверта? Нас будет пятеро! Пять! Стюард теряется: извините, мадемуазель. И снимает белую трубку с настенного телефона. Мамочка, умоляю я Бога, ну сделай же что-нибудь!

Стюард сконфуженно вешает трубку на место: телефон не работает, я сейчас принесу и… выходит.

Я остаюсь одна.

Где спрятаться? В нишу с пожарным шлангом? Нет! Втиснуться в рояль? Глупости! А это что за дверца? Я открываю высокую металическую створку в стене рядом с входом в залу — это ниша для электрополотера, узкий пенал в рост человека. Отлично! Здесь вполне можно укрыться. Втискиваюсь внутрь рядом с полотером. Я только-только успеваю закрыть за собой дверцу, как в кают-компанию входят.

Моя дверца не сплошная а с решеточкой вентиляции. Судьба и тут обо мне позаботилась: подглядывай! Я прилипаю глазами к щелям. Хорошо вижу только стол с легкой закуской, вино, авокадо с креветками… Но гости не торопятся рассаживаться. Слышу голоса. Говорят двое, мужчина и женщина, но я их не вижу. Говорят по-французски.

Он. Тебя не укачивает?

Она. Нет, но Анибер уже заблевала свою каюту, бедняжка.

Смех.

Мне кажется, что голос женщины я где-то слышала раньше.

В тесноте металлического пенала явственно слышно, как тяжело дышит вода под исполинским днищем.

Он. К чему этот ужин? Пустая трата времени. Мы ни о чем не договоримся.

Она. Думаю, это последняя формальность с ее стороны перед встречей с клиентом.

Он. Она рвет и мечет!

Она. Еще бы! Клиент снимает заказ. За три года потрачена уйма денег, а она жива. Вам нужно принять мою версию. Это ее голова…

Он. Ни вы, мадам, ни гоподин Карлов не убеждают меня. Его спящая дурочка водит всех за нос. Вы знаете мою версию…

Она. Убивать ритуально?

Он. Да. Ведь ей помогает сам дьявол!

Она. Я не верю ни в какую мистику. У меня рука с ее отпечатками пальцев.

Он. Они идут.

Кают-компания заполнилась людьми.

Так вот кто они — гончие суки моей смерти!

— Господа, прошу садиться, — говорит отвратительного вида субъект с абсолютно голым черепом, похожий на яйцо крокодила. Это его голос я только что слышала.

— Надо еще один куверт для сиделки. Где стюард? Стюард, еще один куверт! — отдает команду Яйцо.

И тут я его вспомнила — ведь этот самый гад сидел в вагоне-ресторане международного поезда, когда я сбежала от Марса!

Затаив дыхание, прижавшись лицом к щелям вентиляции, фиксируя дверную ручку, чтобы не открылась случайно дрерца, трепеща всеми жилочками я вижу наконец всю компанию, которая рассаживается за столом. Боже, какие уроды! Рядом с Яйцом уселась та самая косоглазая дама с черными моргалами, которую я видела сначала в Праге — и чуть не приняла за тетушку! — а затем на шоссе под Веймоллой, в машине с несчастным африкано, которого загрыз волк. А напротив них — красуется голова карлика с гадкой рожей из того же поезда. Он так мал, что усевшись на стул, оставляет на виду только свою бородатую тыкву, с выпученными глазами. Но где Фелицата?

Вот она!

Фелицата последней садится в кресло, которое предупредительно отодвинул стюард. Садится во главе стола, как самая важная шишка. Бля, успела переодеться. Теперь она в вечернем платье, усыпанном стразами, с коротким лифом. В алых когтях тварь тискает крохотный букетик из гиацинтов, который укладывает рядом с собой на поверхность бордовой лужи.

Она поднимает руку, делая повелительный знак молчать: в зале — посторонний. Мне странно видеть эти жесты власти у своей бывшей служанки. Кто ты такая, падла?

Все ждут, пока стюард расставит прибор, разложит вилочки и ножи, накроет тарелку конусом накрахмаленной салфетки. Помогай ему, сучка!

Это место еще никем не занято, значит будет еще один гость.

Я снова и снова молниеносно и цепко оглядываю собрание моих убийц. Запоминаю их насмерть! навсегда. Брр… при внешнем лоске самое подлейшее собрание мерзких насекомых: холодный богомол с ротиком стрекозы — дрянь Фелицата! Яйцо крокодила, на котором ползает — клопиком — рубиновый рот! Дама с хоботком тли, которым она уже впилась в пунцовый бокал для коктейля и пьет комариную кровь через соломинку, сосет, моргая махровыми от туши глазами. Когда веки смыкаются, глаза —мигом становятся похожи на волосатых гусениц! И наконец, бородатый поганец, карлик с пунцовыми щечками жука-могильщика!

Когда стюард вышел из кают-компании, Фелицата сказала:

— Час назад я разговаривала с нашим клиентом и убеждала не сворачивать акцию, а продолжать оплачивать ее в прежних размерах. Но, увы, он в совершенной ярости и не захотел выслушивать никаких оправданий. Я собрала вас сегодня только затем, чтобы записать наш общий разговор — как видите, он записывается, — и дать прослушать клиенту. С одной целью, убедить его в серьезности и интенсивности наших попыток исполнить столь деликатное поручение. Не скрою, лично я рассчитываю больше всего на помощь девочки, которая знала Герсу.

Услышав свое первое имя, я облилась холодным потом.

— Что вы скажете, господин Паке? — и она выдрала когтями лепесток из букета, который снова вертела в руках.

Человек с лысым черепом кивнул, и вступил в разговор:

— Вы знаете мое особое мнение, мадам Фелиц, Гёр-са — необычная девушка, ей помогает нечистый, и уничтожение столь демонического объекта нужно поручить специалистам по черной магии. Сам я — подчеркиваю — не разбираюсь в таких вещах, коллеги. И если честно, не знаком с теми результатами, которые бесспорно убеждают в том, что формулы могут подействовать. Но три года — коту под хвост! Почему бы не попробовать?

— А вы, мадам Паке? —и Фелицата снова клюнула несчастный букет. Один гиацинт был уже совершенно истерзан!

— Наша группа, — отпустила из губ соломинку для коктейля дама с гусеницами на глазах, — настаивает на том, что Гepca погибла. И в отчете на имя клиента мы подробно описываем, как это случилось. Она мертва! Нам удалось вскрыть могилу и взять необходимые образцы — кисть правой руки, голову покойной. Отпечатки пальцев идентичны. ГЪлова прекрасно мумифицирована и может быть показана клиенту.

Она сделала паузу.

— Я подчеркиваю нашу объективность тем, что случайная гибель девушки никак не оплачивается. И мы остаемся без вознаграждения. Но клиент должен знать правду.

Палец Фелицаты вновь указал на яйцеголового и вернулся терзать бедные лепестки.

— Мы внимательно прочитали доклад вашей группы, мадам, и не согласны с его выводами. Гёрса, к несчастью, жива. Труп принадлежит неизвестному лицу. Голова отлично мумифицирована и черты лица, действительно, очень похожи на ту, которую мы столько лет ищем. Но это не она. Перед нами снова один из предметов ее бестиальной обороны. Рука? Отпечатки пальцев? Но нам хорошо известно, что Гepca практически не оставляет следов.

Я с ужасом посмотрела на свои руки.

— Мы уверенно имеем только один оттиск ее руки в детстве. И хотя паппилярные линии сохраняются до конца жизни, узор с руки трупа не совпадает по целому ряду признаков с эталонным отпечатком. Тут можно долго спорить, но клиенту нужен результат, а не дискуссия.

— А что скажет, мистер Паке? — обратилась Фе-лицата к маленькому человечку, голова которого, казалось, лежит на блюде волосатым овощем посреди кресс-салата.

После очередного упоминания имени «Паке» я поняла, что это условный прием с целью скрыть любые реальные имена, кроме моего.

— Наша группа отвечает перед клиентом за психоактивный поиск, — сказала голова, — и у нас свое понимание проблемы. Гepca — сильнейший медиум. Возможно, она сама до конца не отдает себе в том отчета, считая, что ей просто везет. И следовательно, поймать ее можно только с помощью другого медиума. По заказу клиента мы искали ее с помощью нескольких лиц с паранормальными способностями, но безуспешно. Безуспешно до тех пор, пока не вышли на ту самую больную девочку, которая остановилась в росте, которая обладает уникальной восприимчивостью и которая была знакома с Гёрсой — под именем Симы Крюковой — в воспитательном доме для детей-сирот…

Неужели она тоже здесь? на корабле?

От напряжения моя голова стала раскалываться на куски.

Удары широких волн о корабельное днище отдавали в висках.

Рука Фелицаты кровавым клювом терзала белые головки детей.

— Короче, пожалуйста, — бросила Фелицата. Даже я из своего укрытия видела — стерва плохо переносит качку и сидит с зеленым лицом тропического гада.

— С ее помощью мы уверенно вышли на след Герсы, с одной роковой поправкой — больная выходит на связь с реципиентом с опозданием, примерно, на полгода. Но раньше этот разрыв был больше. Наши психотропные средства все время уменьшают этот разрыв, с каждой неделей, и скоро она увидит ее живой или мертвой.

— Значит полгода назад Гepca еще была живой? — задал вопрос яйцеголовый господин.

— Да.

— А когда погибла ваша покойница?

— Два месяца назад, — ответила дама.

— Позвоните сиделке, пусть она привезет девочку, — распорядилась Фелицата, глотая таблетку от рвоты, и снова нападая на гиацинты десятком рдяных клювов: кривляки рвали букет в белоснежные хлопья. Меня саму чуть не вывернуло наизнанку от этой пурги.

И все же… Сказать ли? Но я вдруг почувствовала и поняла, что всегда в тайне винила себя в гибели этой гадины. Двенадцать лет вина грызла мое сердце тайным червячком!

И вот, что я вижу, мамочка моя, — сиделка подкатывает к столу инвалидное кресло-каталку, где покоится моя несчастная единственная и самая-самая любимая подружка по детству: Вера Веревочка, сомнамбула и лунатик. Последний раз я видела ее в Праге. Она по-прежнему совершенно не выросла и на вид ей все те же десять лет, как тогда, когда я примчалась проститься: меня нашла тетка! И ручки такие же хрупкие веточки с пальчиками из холодной воды. И все та же царапина на лбу, которая не заживает вот уже столько лет. Это моя царапина! Расчесывая однажды ее жиденькие волосики новенькой железной расческой, я нечаянно поранила Верочке лобик.

Меня колотил ужас.

Верочка в полосатой пижамке сидела в кресле безвольно, печально и сиротливо, как надломленный цветок, и глаза ее были закрыты.

Сиделке было предложено сесть за стол, но та отказалась и стояла за креслом, убирая со лба Веревочки упавшие волосы.

— Спросите у нее что-нибудь по теме, — обратилась Фелицата к голове на овальном столе.

Маленький человечек вышел из-за стола и взял девочку за руку. По лицу больной прокатилась смутная тень… Да она боится этого негодяя!

— Ты видишь ее? — спросил он.

Я вытащила револьвер и поставила боевой взвод: огонь.

Верочка открыла водянистые туманные глаза взрослой девушки.

Только глаза повзрослели!

— Нет, — ответила она тихо. Я опустила пушку.

Вся чистокровная сволочь вокруг окрысилась зубками ухмылок.

— А вчера? — вмешался страшный мальчик-с-пальчик.

— Да, — ответила Вера бесцветным голосом, — ее хотят отравить.

— Кто?

— Мужчина, — и она описала человека, в котором я узнала нашего лондонского слугу, с помощью которого Марс проверял мою интуицию.

— Он накалывает шприцем конфеты в большой коробке…

Я снова приготовилась стрелять и в качестве цели выбрала круглую красную лампу, которая таращила с потолка, затянутого кумачевой материей, кровавый глазище морского осьминога.

Но тут Верочку стошнило светлой водой на пижаму.

Бедняжка, ты все еще любишь меня всем сердцем печальной луны, что смотрела на нас сквозь ночную решетку, линуя пол, белые простыни, подушки и наши белые руки воздушной сетью. Протянув руки через просвет между кроватками, мы держались крепким замком, чтобы знать, что мы не одиноки на белом свете, и луна, глядя на нас, обливалась слезами. Суки позорные, оставьте ее в покое!

— Хватит. Увезите ее, — помертвела сама от приступа дурноты Фелицата. — Давайте подводить черту.

Только тут я сообразила, что карла задавал вопросы на русском и все его понимали, как и ответы несчастной.

Верочку увезли, теперь ничто не мешало мне пальнуть в лампу. Зачем? Я бесилась от злости: гады, я вас не боюсь, я жива!

— Пользуясь тем, что наш разговор услышит клиент, — сказал маленький бородач, вращая вареными глазами, — я хочу обратить его внимание на один странный факт. В Санкт-Петербурге, после того как больная ввела в заблуждение нашу группу, чем это кончилось всем известно… Так вот, девочка исчезла вместе с машиной, оставленной мною на стоянке у вокзала. Напомню, она спала в чемодане, в багажном отделении автомобиля. Авто было похищено, а затем вечером оказалось на месте, с чемоданом и девочкой в багажнике!

Я тщательно исследовал всю поверхность ее кожи на голове и на руках и обнаружил следы от датчиков и зажимов, а так же след от внутривенного укола. Мой вывод таков, и его поддерживает вся наша группа. Гepca стала объектом преследования со стороны специальной русской разведки. Той, что проводит операции по дальновидению. Почему Гepca стала целью столь секретного учреждения — непонятно. Но этот факт играет нам на руку, даже будучи непонятным. У клиента появился могучий и беспощадный союзник. И рано или поздно Гepca будет уничтожена.

— Оставим ваши догадки на совести группы, — устало сказала Фелицата. — Я ухожу. Мне немного дурно от качки. Встретимся завтра и…

Тут я приоткрыла стальную дверцу и выстрелила прямо в огромный кровавый глазище: эй, отродье, я жива и непобедима! Лампа лопнула, как лопнул бы глаз циклопа! С жутким жужжащим и оглушительным залпом осколков. Кают-компания огласилась истошными воплями. Эффект одиночного выстрела оказался просто чудовищным: я сама, оцепенев, смотрела на дело своих рук… в багровом свете настенных бра… первый осколок, кривой, вытянутый лезвием вперед, скорее похожий на стеклянное веретено, чем на осколок — вращаясь вокруг оси, — ударил в левый край лба яйцеголового монстра, сначала острие пробило бледную молочную кожу, так! — что веером мелких-мелких брызг брызнула кровь из мускула над бровью, словно над глазом человека расцвела звезда астры. Эти брызги, разлетаясь как капли кипящего алого масла, забрызгали лицо Фелицаты крупной више-вой оспой. А когда острие веретена, пройдя легкие ткани мускулатуры, достало до кости и ударило в череп, то осколок раскололся в талии и, пока нижняя часть острия продолжала вспарывать кожу с адским натиском скальпеля, — другая часть, отколовшись, начала скользить над голой головой и клевать кожу ударами пьяного стекла, покрывая лоб, и сам череп страшными узорами глубочайших ран..

От боли яйцо закричал протяжным воющим голосом зверя!

А Фелицата зажмурилась от налетающих брызг, но поздно — глаза ее были полны чужой крови.

Я медленным, тягучим и вязким взором следила подробности наказания.

Другой осколок лампы, похожий на бумеранг или скрюченную лапку богомола, дергаясь в воздухе, рывками, ворвался не в лоб, а в щеку несчастного, где, вертясь чертом, сначала распорол бледную кожу и, вскрывая режущей кромкой стекла капилляры, сладострастными рывками боли, скачками кошмарной багровой стеклянной саранчи, стал рваться вдоль щеки к уху, розовому от крови и света, пока не пронзил длинную мочку и — уже на излете удара — не рассек все ухо на две неравные части и, плотоядно чиркая и причмокивая лезвием, не ушел глубоко в ладонь, которую яйцо как раз поднял к голове. Длина страшной раны достигла чуть ли не десяти сантиметров, и над ее рубинной долиной взлетел розовый пар ужаса. От боли и шока бедняга уже не мог даже кричать: — только открыл пересохшую глотку.

По щекам Фелицаты вниз устремились горячие красные слезки.

Но самое жуткое поджидало Даму с черным взглядом косых очей. Осколок лампы, кривой и раскаленный как коготь черта в аду на скользком пальце, влетел в ее вскрикнувший рот и, очертив на языке, легкий кружок боли, с напором бритвочки вошел между зубов правой челюсти и, разрубив десну, пропорол щеку изнутри насквозь, вылезая из середины ланит кипящим пунцовым пьяным от живой крови стеклянным червяком, который одновременно разрывал в мясе сквозящую дыру и, как-то нагло дразнясь язычком из стекла, вертелся над вопящей плотью.

Я хотела закрыть глаза, но не могла стиснуть веки.

Эта дама, эта стерва, что охотилась за мной гончей собакой, не вскрикнула, а только лишь всхлипнула, брызжа на скатерть дождем рта полного краски. Кровища свесилась языком вишневого киселя.

То, что так долго, так жутко — сном — врезалось в мою память и что я так долго вспоминаю, на самом деле длилось всего пару мгновений, словно смерть, облизываясь, бегло оглядывала свои жертвы смертельным же взглядом. И легкий бег ее быстрого взора по коже оставлял такие ужасные раны.

Только проклятая Фелицата уцелела от налета осколков!

А карле достало в лицо пригорошней стеклянного песка.

И оно покрылось рдяною сыпью, подобно тому наглому крапу, который метит цветы орхидей.

Наверное, поэтому я выстрелила второй раз — больше от ярости против мерзавки, чем следуя правилу дня: все делать дважды.

Я выстрелила и второй раз туда же — в потолок, в лопнувший глаз осьминога. Последствия этого выстрела были так же ужасны. Видимо, выстрел замкнул электропроводку, и из черной дырищи в стол ударил разряд света и зигзаг искр. Скатерть вспыхнула, как-то необыкновенно быстро, но при этом необычайно тихо, ровным церковным янтарным пламенем цвета весенней ромашки. Все жертвы инстинктивно — червями боли — отпрянули от стола, кроме суки Фелицаты, которая потрясенно смотрела перед собой и вдруг выхватила из огня букетик истерзанных гиацинтов. Толчком шока выхватила…

Пора! Беги, Лизок!

Я змеей выскользнула из своего убежища и на миг остановилась на пороге, открыто и глупо, с прямой спиной, с вызовом ярости и торжествы: я жива, козни дьявола!

И только тут Фелицата увидела Гepcy, она еще не понимала, умом, кто стоит там — открыто и прямо — на пороге с вскинутым оружием над головой, но душа ее уже орала благим матом от страха: «Она узнала меня!» Глаза ее стали мертвы как белые флоксы, которыми убирают в гробу тело покойника.

Жди меня, гадина! В этом же платье, где повиснет по капле крови на каждом стразе!

Я опрометью вылетела в коридор, и, пряча револьвер, помчалась навстречу стюарду. Он тоже бежал навстречу, бежал, услышав истошные вопли и увидев вспышку огня.

— Скорей, на помощь, — кричала я.

— Что случилось?

— Их наказала судьба!

И мы потрясенно промчались мимо, еле-еле увернувшись, чтобы не брякнуться лбами.

Беги!

Прямо, до конца коридора. Затем — по лестнице вниз. Через музыкальный салон. На третью палубу.

Я вылетаю к борту корабля и останавливаюсь — перевести дух. Спокойно, дура! К ноге! Гулять. Дышать морским воздухом.

Меня разом оглушают гулкие шлепки и раскаты воды за бортом. Мамочка! Над водой, клокоча, занимается ночной шторм. Волны сотрясают корабль ударами жидких каменных глыб. Вид Балтики мрачен от гнева. До самого горизонта острые гребни колючей воды, пенные перевалы, черные хребты влаги, ямины мрака, полные мыльного снега, слюни ярости над пьяной от качки водой.

Мимо — бравый моряк.

— Это шторм? — мой голос выдавал страх буржуа перед стихией.

— Пока нет, мамзель, но будет, — его ответ насмешливо вежлив.

— Сколько баллов сейчас? — я пытаюсь выдавить улыбку из тюбика.

— Четыре балла. Ветер — 20 метров в секунду. Температура воды за бортом — Г8 градусов по Цельсию.

— А сколько до берега?

— Мы на траверзе Аланских островов. До них всего километров пятьдесят. Ступайте а каюту, мамзель. Честь имею.

Тут в его форменном кармашке зажурчала рация: ага, наш стюард поднял тревогу.

Я последовала его совету, но спокойствие морячка было обманчивым. Я — Розмарин! Я — Роза морей! Я чувствую море: там занимается нешуточный шторм. Над Балтикой набирала силы морская пурга. По громовой воде — извиваясь, — летели пенные змейки и прочий белый наркотический бред, пар, соленые слезы.

Я никак не могла собраться с мыслями, чтобы понять толком то, что только что слышала из уст скорпионов.

Лишь в своей каюте чувство страха отшатнулось: иллюминатор был зашторен жалюзи, у кровати горела спокойная лампа, гул моря не так слышен; потыкав в кнопочный телефон я заказала бокал «Шабли», унять нервную колотилку, а когда стюард ушел, и вино было выпито, я, нагишом, по ковру прошла в туалетную комнату — смыть с кожи пот, а с сердца — следы кровавой каши, подумать, наконец, поразмыслить… как вдруг! Заметила краем глаза чье-то присутствие. Нечто живое блеснуло на кафельном пятачке душа — душа ушла в пятки… на шахматной плоскости кафеля небесной окраски, как драгоценная брошь из яшмы в оправе желтого золота сверкал в глаза мой жук-носорог, мой живой амулет, который я вытащила из под колес на шоссе. Как ты сюда попал?! Я упрятала его в кармашек новенькой сумочки, которую купила в Хельсинки. Я нашла точную копию своей утопленницы — крокодиловая кожа, такой же размер, форма трапеции, только ручки были длиннее, да цвет шелка внутри не бежевый, а сиреневый с ромбиками перламутра. Я сложила туда свою последнюю уцелевшую драгоценность: спасательную книжку сказок Перро с письмом отца к тетке, подкупила для ровного счета зеркальце кругленькое и глупое, да духи в парчевом мешочке как у мамочки, «Пуазон», но на корабле, психуя за сохранность такой волшебной ерунды, взяла на прокат сейф и упрятала все за стальную дверцу, завертела на ключ, а ключик пристроила на брелок у ремня.

Я поспешно вернулась и внимательно оглядела каюту ошпаренным глазом. Ну, рожай! Да, сомнения улетучились — кто-то тайком побывал в моей комнате и тщательно осмотрел туалетный столик, порылся в пепле — зачем? — на дне фарфоровой пепельницы и! — открыл сейф отмычкой, и снова запер.

Тут, тук стукнуло сердце; ты, засветилась, Лизок.

Неизвестный даже заглянул за схему корабля в рамочке иод стеклом — что он искал? — но повесил назад неаккуратно. Значит это был мужчина.

Я открыла сейф в состоянии полной паники, вытащила на свет сумочку, закрыла глаза и сунула руку на дно — слава богу! — книжка на месте. Но письмо отца рука преследователя переложила с седьмой страницы — 7 мое число — на Г3-ую! Этот человек был явно искушен в мистических штучках и тем самым подставил меня под тень чертовой дюжины. А вот и кармашек, набитый

салатным листом, куда я уложила в зеленую колыбель носорога. Когда незйакомец перетряхивал сумку он выронил жука на пол и тот задал стрекача.

Мне опять повезло — беглеца он не заметил.

Лиза, кто-то сумел обнаружить тебя, раньше, чем ты почувствовала опасность! Берегись, тебя впервые в жизни опередили! И сразу вычислили. Скорее всего каюта была обыскана сразу, как только я вышла на палубу, где врезалась в Фелицату. О, это очень опасный враг… Это твоя смерть рылась в твоем сердце, Лизок.

И он не из стаи красных скорпионов. Ни слова ведь не было сказана гадами о том, что я обнаружена, а каюта моя обыскана. Значит, мой новый враг из другой команды. Карла говорил о том, что на мой след вышла русская специальная разведка. И вот они уже тут как тут! И здесь не обошлось без Марса, его бандиты взяли мой след в Веймолла, когда я смывалась в Финляндию.

Уйя!

Уноси ноги, шкуру и голову, Лиза!

Вот зачем тебя судьба саданула лбищем в стекло и заставила взять вторую каюту!

Я собралась за пять минут: сорвала все свои шмотки из шкафа и раскидала по комнате: меня украли! Переоделась в походное хаки — брюки, рубашка с погонами болотного цвета, кроссовки; книжку с письмом отца примотала назад к животу липким скотчем. Револьвер в задний карман, запас патронов в карман рубашки, и дала деру из каюты А5. Я утонула! Ах, да! Жук… Я поймала его на кафельной плитке, замотала в батистовый платок и — в карман рубашки, а клапан застегнула на пуговку, чтобы глупыш снова не выпал из люльки.

Спускаюсь на самую нижнюю палубу, где у меня куплена запасная каюта. Дежурный стюард удивлен моим столь поздним явлением, но я сплетаю байку о том, что гуляла с подругами, и он показывает мою норку, отдает ключи, список услуг, меню. Здесь удары моря о днище намного сильней, чем наверху, у богатых свинок. В моем шкафу без удобств, с узкой постелькой нет даже иллюминатора. Я сую тюльпану на чай, что-то с перебором и он никак не может понять кто я? По классу каюты —я человек средних достатков, а чаевых отстегнула с пеной на кружке, не дожидаясь отстоя. Но у меня свой расчет, кукла, я умоляю его помочь отыскать бедную девочку на инвалидной коляске, с сиделкой на запятках. Я тоже сиделка и должна ее подменить. Деньги отлично причесывают лакеев — и мой новый дружок, оседлав телефон, быстро находит нужный номер каюты. Все-таки ребенок в инвалидной каталке — не иголка в сене и замечен обслуживающим персоналом круизного рейса. Пожалуйста, вторая палуба, каюта Б037…

И я отправляюсь за Верочкой. Я не позволю, чтобы моя несчастная подружка стала добычей таких отвратительных пауков и по душевной простоте.стучала на меня. Я подарю ей новую жизнь! Выиграю для нее еще один лимон в баккара. Куплю пряничный домик на берегу озера с лебедями. Пусть она станет моим первым ребенком. А вам, фиг в рыло, козлы!

Вот нужный номер!

Перевожу дыхание. Держусь рукой за поручень вдоль стены.

По тому как покачивает корабль, мне ясно, что балтийский ветер продолжает крепчать… сколько глотков соленой воды он гонит к бортам корабля! Бррр… Скоро полночь, в коридоре пусто и светло.

Тук, тук, тук, стерва.

Она ни за что не откроет, тварь. Она в панике. Она уже знает, что случилось в кают-компании. Вся команда порезана вдребезги.

Слышу ее легкие шаги. Ближе, ближе. Вот она стоит у двери, приложив ухо к двери и сторожа звук.

— Стюард, — обращаюсь я к незримому слуге, — мне нужно передать записку от мадам Фелиц! Стучите сильней!

И снова: тук! тук!! тук!!!

И сиделка дрогнула, сработал рефлекс лакея.

Дверь открылась.

Револьвер к рылу и сразу по-русски: «Не рыпайся, свекла, если хочешь жить».

Она в ночной рубашке. В голове — бигуди. На лице озноб ужаса, но соображает быстро и юрко, как ящерица, накрытая рукой — отстегивает хвост. Молча кивает головой: я хочу жить.

— Где Верочка?

Показывает свекольным пальцем в сторону ванной комнаты, там слышен шум открытой воды.

— Ложись животом вниз и не дыши, падла!

Она починяется с торопливым страхом. Руки за спину! Бинтую скотчем запястья. Переворачиваю на спину. Ну и рожа! Начинаю лепить на плевательницу полоску липучки… Точно такая же злая физия с выщипанными бровками и поросячими ресницами была у нашей поварихи-раздатчицы в детдоме по кличке Любка Харчок. Она строго делила нас на плохих и хороших, на какашек и болячек. Я была — «какашкой», и иногда она, воспитывая, плевала мне в суп или на котлету. Демонстративно плевала и ставила на «люминиевый» поднос! Это у Любки называлось «проверкой на вшивость». Я отходила без подноса даже не пикнув, только закусив губу. Порой она так воспитывала какашку два-три дня, до голодного обморока… зато другие ребята наловчились — следить за плевком в супе и вылавливали его ложкой, — за борт! — и ели. Бедные дистрофики… Когда один раз Верочка попыталась ложкой выловить любкин плевок, я ее больно отколошматила.

Залепив рот сиделки, иду на шум воды… Несчастная Вера, маленькая и голенькая, вся в синяках от щипков мегеры, лежит спиной на махровом полотенце, которое подстелено под тело, а сверху на нее льет тоненькая перекрученная струйка. Рычаг подачи воды специально утоплен, чтобы струйка не прерывалась. Так она спит!

Глаза Верочки закрыты, но веки ее настолько тонки и прозрачны, что я вижу, как сквозь кожицу проступает — косточкой — темная родинка зрачка.

Проснись, Спящая Красавица, срок заклятия кончен!

Я выключаю воду. Снимаю чистое полотенце с вешалки и начинаю обтирать гусиную кожу, — через открытую дверь контролирую сиделку в постели. Дыши носом, гусыня!

Но Верочка спит. Ни мои поцелуи, ни мои ласковые слова в синюшное ушко не могут ее разбудить, но я хорошо помню, что в детском доме она всегда просыпалась, если на лицо садилась муха. Она уже тогда могла спать сутками, и я будила ее, выпуская на лоб муху с оторванными крылышками — Верочка просыпалась от чувства брезгливости, она была из чистюль. Как вовремя мой небесный отец подкинул жука! Сегодня я разбужу ее лапками носорога.

С перепугу жук напрудил в мои пальцы пахучей янтарной каплей, я пускаю его на прогулку, жесткие лапки судорожно цепляются за голубую кожу на лбу, там, где — все еще! сколько лет! — краснеет царапина от моей расчески.

От щекотки жука по тельцу Верочки проходит волнение, по лицу пробегает гримаска отвращения… и вдруг она широко и ясно открывает глаза и смотрит мне прямо в лицо осмысленным взглядом незнакомых глаз.

И голос у нее такой же ясный, глубокий, печальный и незнакомый, как ее глаза:

— Как ты выросла, Сима.

— Здравствуй, Верун, ты узнала меня? — мои глаза полны слез, я забыла свое ужасное имя.

— Нет. Ты совсем другая. Ты уже взрослая, красивая, а я — видишь, — никак не могу вырасти. Витаминов не хватает.

— Просто тебя надо лучше кормить. Шоколадом. Фруктами. Хлебом с маслом, — я досуха обтираю ее полотенцем. Беру массажную щетку с полочки.

— Тише, — пугается Верочка, оглядываясь на стенку, — дежурная услышит.

— Там никого нет, — я баюкаю голосом и расчесываю волосы, они так нежны, что паутинки набиваются в щетку.

— Да? — она продолжает пугливо и пристально смотреть в сторону противоположной стены, и я понимаю — бедняжка видит себя в нашем дортуаре и смотрит туда, где у входа стоит стол дежурной с горящей настольной лампочкой, выкрашенной синей краской.

— Там никого нет! — тормошу я подружку. — Очнись, мы с тобой плывем на большом белом корабле, в море!

— Нет, это ты на большом белом пароходе, в красивой рубашечке с погончиками на железных пуговках, а я никогда нигде не была, — отвечает печально сомнамбула.

Да, погончики моей рубашки на стальных заклепках… я обнимаю Веру и беру на руки. Она так легка, что я чуть не расплакалась. Еле-еле шагаю вперед.

— Верун, я заберу тебя с собой. Мы будем жить вместе, и ты вырастешь.

— Правда? — и она благодарно обнимает шею двумя веточками. — И я не буду больше тебя искать?

— Правда, — я выхожу из душа и опускаю ее в кресло-каталку. Что у тебя с ногами?

— Я не хочу никуда ходить.

Мегера слышит наш разговор и трусливо закрывает глаза.

Я собираю с дивана детскую одежду.

— А эту ты видишь? — я киваю в сторону сиделки.

— Дежурную? — она таращит пугливый взор. — Нет еще… Она ушла в туалет…

Я забираю трусики, маечку, ночную пижаму с брючками из дешевой фланели, сандалеты и, ущипнув до крови сиделку: вот тебе! — объясняю на ухо ситуацию:

— Слушай, гадина, в оба уха. Я забираю Веру к себе. Тут тебе не Россия — права детей защищает закон. Я знаю, ты сумеешь развязать руки. Пусть. Только не рыпайся и сиди тихо. Иначе я обращусь в полицию. Запомни, ты осталась одна! Понятно?

Сиделка кивает затравленными глазами.

— В какой каюте мадам Фелиц? — я не успеваю отлепить скотч.

— В каюте — С 041, — тихо ответила Верочка.

Ее глаза снова закрыты, но теперь во сне она улыбается.

Я выкатываю каталку и кручу в сторону лифта.

— А кровать ты заправила? — вздрагивает сомнамбула.

— Да.

— И подушку поставила треугольником?

— Конечно! И одеяло подоткнула по всей длине под матрас и разгладила ровно-ровно, без морщин.

С каталкой я еще раз вижу, что для калек тоже полный комфорт: плавные спуски, ровный подъем… с ума съехать!

Вкатив коляску в свою конуру, я укладываю Веру в постель.

— Верун, а кто этот клиент! — мне кажется она не спит.

Молчание.

— Почему он хочет моей смерти? А, Верун?

Молчание. И — еле слышное сквозь шум волн — легкое дыхание. Она продолжает улыбаться… Ладно, Верочка, спи сладко и спокойно. Я знаю, кто сейчас ответит на эти вопросы.

Проверяю оружие, иду к двери.

— Ты насовсем уходишь? — Верочка открыла грустные глазки.

— Нет. Я скоро вернусь.

— Поцелуй меня на прощание.

— Зачем так грустно? — я целую прохладную щечку.

— Мы увидимся только осенью…

— Не скули, Верун.

— …Это будет в Москве, под вечер. Когда пойдет дождь. Я буду ехать в трамвае по Беговой улице, и когда он остановится на перекрестке у светофора, я увижу тебя за рулем красивой машины. Наши глаза встретятся. Обещай, что ты помашешь мне рукой.

— Обещаю! Глупышка…

— И мы поженимся.

— Хорошо! Спи…

— И родишь мне ребеночка.

— Обещаю.

Она закрыла глаза и разжала слабое объятие. Я еще раз поцеловала щеку с одинокой слезой и — к выходу.

До сих пор не могу себе простить, что оставила ее тогда!

На часах полночь. Самое время заняться покойницей Фелицатой. Я знаю — она единственная успела меня рассмотреть и понять кто я, и, следовательно… в каюте ее нет.

«Тук-тук. Кто там? Ваша внучка, Красная Шапочка. Несет вам лепешку и горшочек масла, который вам посылает моя мать».

Нет ответа. Смылась, писюха! Я иду к ночному стюарду, корчу плаксивую рожу: «Стюард! Моя подруга, мадам Фелиц из каюты С 04Г пропала! Не берет трубку телефона, не отвечает на стук в дверь…»

Стюард для проформы заглядывает в карточки пассажиров:

— У мадам Фелиц неприятности. Она поранилась о стекло и сейчас находится в больничном боксе.

— Боже! Я обошла всех наших друзей — никого нет в каютах!

— Мадемуазель, — мнется стюард, — у нас проблемы. В кают-компании лопнула потолочная лампа. Ваши друзья поручили небольшие ожоги и ранения. Мы вызвали вертолет скорой помощи, который доставит всех в госпиталь на побережье. Вертолет уже вылетел.

Мне надо спешить — Фелицата вот-вот ускользнет с корабля.

— Какой ужас. Я могу их навестить?

— Только с разрешения дежурного врача, доктора Хеннинга.

Я узнаю телефон бокса, словно собралась позвонить, затем круто меняю решение: «Нет я зайду сама». Стюард объясняет как найти больничный бокс и, четко следуя его советам, я оказываюсь у матовой двери с красным крестом. Прохожу мимо и — к ближайшему настенному телефону. Набираю номер больничного бокса:

— Доктора Хеннинга пожалуйста!

Мне ответил голосок девушки, наверное, это дежурная медсестра.

— Он отдыхает. Я дежурная медсестра.

— Пройдите в капитанскую рубку. У нас на связи патрульный вертолет. Спрашивают: может быть подождать до утра? Погода плохая.

— Боюсь, двоим нужна срочная госпитализация! — вскипает сестра, — мы не можем оказать нужной помощи…

— Пройдите к капитану! — и я вешаю трубку.

И вот я вхожу в бокс. За столиком медсестры горит матовая лампа. Пусто. Иду дальше, в палату. Боже! На трех койках белоснежные куклы — люди с забинтованными головами и руками. Двое — на капельницах. Одна кукла, как кукла — это ученый карлик. Видны только открытые рты. Стон. Муки ран. Дух боли и медикаментов. Фелицаты среди них нет. Суке повезло больше всех — отделалась уколом от шока в волосатую задницу. Возвращаюсь в приемный покой. Внимательно оглядываю стол медсестры. Где-то здесь лежит кончик нити, ведущий к писюхе… картотека… ага! вот бортовой медицинский журнал… откидываю последнюю страницу. Сплошная латынь. Мимо! А это что? На закладке торопливой рукой записан номер телефона, ниже — номер каюты: А 085, а еще ниже — «мадам Ф…» Облом, Фелицата! Ясно, что она косит под больную и тоже хочет улететь с вертолетом скорой помощи на берег, подальше от Герсы. Попалась, писюха! Оставила медсестре свои координаты! Снимаю телефонную трубочку. Набираю нужный номер. Время за полночь, но она ждет звонка из бокса и сразу кинется к телефону. Алло! Фелицата явно все еще в шоке и потому соображает с трудом. Надеюсь, мой голос за 12 лет повзрослел. У меня витаминов хватало… Подделываясь под фальцет медсестры объясняю мадам Фелиц, что вертолет вот-вот совершит посадку на борт корабля, но я должна еще раз ее осмотреть, чтобы решить — насколько целесообразна ее срочная госпитализация. Вертолет перегружен и над морем штормит…" «Умоляю, — рычит в трубку, Фелицата, — я умру, если вы оставите меня на борту. Мне кажется, я начинаю слепнуть!»

— Не напрягайте голосовых связок, мадам. Я зайду сейчас вас осмотреть.

— Благодарю. Только постучите три раза — у меня что-то с нервами.

Стучу три раза.

Тук-тук-тук.

Тук-тук-тук стучит мое сердце, облитое кровью памяти: настал час возмездия. Вспомни, Лиза, бедную девочку в рыженьких сандаликах на кирпичном карнизе! Пальчики ее, которыми она цепляется за ямки в стене! Балкон ее на четвертом этаже, где беснуется псих с лыжной палкой в руках, к концу которой примотан проволокой хирургический скальпель…

— Кто там?

— Медсестра от доктора Хеннинга.

Она нервозно возится с замком, наконец открывает и сразу получает страшный удар ребром по шее, локтем в солнечное сплетение и ногой в коленную чашечку. Мне йадо ее ошеломить и выбить мозги из ушей. Лишить опоры в себе. Правило кун-фу: целься в душу! Но стерва выдержала удар, и стала отчаянно сопротивляться! Она ждала нападения… Борьба Фелицаты настолько возмутила мою душу, что я едва-едва не убила ее, и сама опомнилась только тогда, когда уложив на пол, связывала руки за поясом полосой скотча.

Молчание.

Слышу только ее порывистое дыхание.

Переворачиваю лицом вверх и наши взгляды наконец-то встречаются. Я вижу, что она психологически приготовилась к моему появлению. В агатовых глазах только

бесконечная злоба и огонек любопытства. Суке интересно посмотреть как я выросла.

Достаю ее золотой револьвер — узнала! — и начинаю стволом отдирать полоску лейкопластыря над бровью. Там чернеет неглубокая ранка под корочкой крови. Отодрав пластырь, я молча заклеиваю один глаз.

— Здравствуй, милая.

Она молчит. Одинокий глаз полыхает бессильной злобой.

— Что ж ты, писюха, так долго не приходила из магазина? Забыла, что обещала проверить мои тетрадки. Нехорошо лгать, Фелицата, особенно лгать детям. Обижать маленьких.

Я отдираю с виска еще одну нашлепку из пластыря и демонстративно заклеиваю рот служанки:

— Мне не нужны твои слова, дрянь. Хочешь молчать — молчи.

Я всовываю пистолет в ухо и вращаю с такой силой, что ушная раковина покрывается алой испариной и на мочке, на золотом цветочке, набухает еще одна сережка, отличая из чистой кровищи.

— Вставай. Я выброшу тебя за борт, падаль.

И она молча встает! Не визжит, не цепляется за жизнь, а встает и стоит, шатаясь от боли, пылая злобой, ненавистью и бессилием. От служанки пахнет копченым лососем… Спокойно, Лизок, говорю я себе, она боится высоты, а не смерти. Ты ведь еще не забыла, как она трусила, выходя на балкон. Страх высоты сделает свое дело и развяжет язык.

Я никак не маскирую свое нападение — наоборот хочу продемонстрировать суке всю силу своего сказочного везения. Закрыв глаза, я мысленно — долгую секунду — молюсь своему ангелу-хранителю, молюсь лилиям и вьюнкам у его ног в каплях свежей росы, где отражается небесное пламя: бог мой, мамочка! Спаси и помоги Лизочку в решительную минуту.

Оборвав телефонный провод, я открыто заматываю витой шнур вокруг шеи покойницы Фелицаты — больно заматываю! — и держа один конец удавки в своих руках вытаскиваю служанку в ночной коридор.

Казалось бы, у меня нет совершенно никаких шансов провести в таком виде пленницу и ста шагов, первый же стюард или член корабельной команды, первый встречный поднимет тревогу: подстриженная под панка, в военном хаки, я тащу по кораблю даму в брючном комбинезоне цвета беж, на каблуках, с бриллиантовыми серьгами в ушах, одно ухо которой в крови, один глаз которой заклеен пластырем, как и ее рот.

Правда, уже час ночи. Но еще работают ночные бары, и хотя качка усилилась, самые упорные продолжают глотать свой коктейль и даже вертеться на пятачках дискотеки. Наконец, на посту вся ночная часть экипажа — это десятки людей… ни-ко-го! Ни одной души ни в коридоре, ни в лифте.

Я чувствую, что мою суку охватывает отчаяние: она еле бредет, и я не тороплю. Наконец навстречу коротышка-стюард. Увидев нас, он замедляет шаг.

— Забавная картинка, малыш? — говорю я смеясь, и дергая удавку с такой силой, что Фелицата стукается лбом об стенку. Отчетливо слышен ее стон через окровавленный пластырь на заклеенном рту.

— Вопросы есть?

— Нет, нет… — пугается малый, он ясно понимает, что может получить по рогам и выкручивается с изумительной подлостью:

— Отличная выдумка для маскарада! И стрелой ужаса — мимо.

Фелицата пытается перегородить ему путь, он огибает ее ужом.

Я уверена, что негодяй даже не наберет телефон службы охраны, он уже обманывает себя догадкой, что мы обе пьяны в сиську.

Тогда я затаскиваю ее в бар и подвожу к стойке. Ночной бармен — огромный красноротый африканец в турецкой феске с кисточкой, на латунном пятачке две танцующих мужских пары с мелкой завивкой. Отлично! Педикам наплевать, что делают женщины.

И Фелицата тоже схватывает ситуацию, ее последняя надежда — бармен.

Я заказываю стакан томатного сока.

Бармен машинально исполняет заказ, я расплачиваюсь и сдираю пластырь с губ Фелицаты — черный напряженно ждет, что она скажет.

Дрянь испускает истошный вопль: «Помогите! Помогите! Это похищение!»

Педики — ноль внимания.

Я вырубаю служанку ребром ладони по шее. Теряя сознание, она сползает вдоль стойки вниз, на колени и стоит, уткнувшись головой в стену. Струйка крови из уха дотянулась до шеи и нырнула за воротник.

Я жду, как бармен будет выпутываться из ситуации.

— У нее проблемы? — наконец говорит он, свешивая голову за край стойки. Вид женщины не вызывает сомнений — она жертва насилия.

Очнувшись от удара, моя мегера задирает лицо и уже не кричит, а умоляет:

— Помогите, она хочет меня убить. Она вооружена, у нее револьвер… умоляю вас, мистер, помогите… это серьезно… я заплачу вам… я дам вам много денег… я богата… помогите, умоляю вас… я отдам вам мои серьги…

— Помогите же! — визжит она в полном отчаянии и пытается вонзиться зубами в мою ногу.

Я выливаю на голову Фелицаты весь томатный сок из бокала тонкой-тонкой струей. Заливаю оба уха.

— Вот тебе еще крови, писюха! Это мы так играем на ночь,..

— Ха, ха, ха, — ржет бармен хохотом лошади, — Игра! О'кей! Ночная игра. Ха-ха! Для возбуждения!.. Ха, ха, ха.

Он принял нас за лесбиянок.

Или делает вид, что принял нас за лесбиянок. Он тоже не хочет проблем!

Фелицата немеет от безнадежности своего положения.

Тогда я выдираю из ушей Фелицаты сережки — с мясом выдираю! — чтобы не оставалось сомнений — я убью эту суку — и, разорвав мочки, она снова истерично кричит от боли и страха — клацаю розовым золотом об стойку: держи, она отдает их тебе.

Бармен смотрит на кровавые серьги в ошметках человечьего мяса и продолжает дико смеяться: ему очень, очень, очень смешно.

Я волочу Фелицату за горло к выходу из бара. Провод душит покойницу, она хрипит, мотает головой. Я волочу по паркету бессильное тело. До самых дверей тащу. На спине. Она хрипит, умоляя о помощи. Две пары голубых продолжают кайфовать. В нашу сторону никто не повернул головы. Бармен делает музыку громче: все о'кей, ноль проблем! Я шлю воздушный поцелуй. Он продолжает хохотать во все горло.

Так я вытаскиваю падлу на нижнюю палубу, на корму. Я чувствую — она потрясена. На корабле, где не меньше тысячи пассажиров и триста человек экипажа судьба делает все для того, чтобы за нее некому было заступиться. Она наедине со своей смертью. И ее смерть — это я.

— Слушай, писюха, — кричу я, стараясь перекричать напор волн за бортом, пар, свист, слезы летящего ветра. — У тебя остался всего один шанс.

Мы стоим у корабельной лебедки для подъема и спуска шлюпок на воду.

Мегера прочно обмотана вокруг пояса цепью и пристегнута к лееру. Над нами косое от гнева небо в водовороте туч, мокрая сажа ночи, шрамы света, мольбы и угрозы мрака; а за бортом — еще одна злобная бездна, слюни дьявола, колючая шерсть сатаны, вставшая дыбом, свистопляска волн, залпы соленого пороха о гулкую сталь. Ветер так влажен, что я в миг промокаю до нитки. Я колдую над щитком электролебедки. Я уверена, что справлюсь с двумя кнопками для дураков — красной и черной. Запуск! Лебедка издает механический вопль — леер вздергивает гадину над палубой. Фелицата мотается в стальных цепях, как мертвец в рыбацкой сети. Я возвращаю дряни собственный ужас. Еще один оборот рычага. Поворот винта. Разворот кронштейна за линию борта.

И жертва повисает над бездной. Я разъярена. Я ненавижу себя. Я никогда не была жестокой, это вы, гадские хари, сделали из меня бестию! Уцары волн о борт так сильны, что брызги пороха долетают и сюда, на высоту десятого этажа. Развернув до конца стрелу лебедки, я начинаю — тычками — нажимать на черную кнопку — майна! — стальная жила каната, маслянисто сверкая, рывками, сползает с барабана — тварь уходит за борт. Исчезает из глаз. Еще несколько тычков. Еще несколько метров вниз. Стоп. Бегу к борту. Вцепившись до бела в поручень, я со страхом смотрю на то, как болтается в воздухе человек, подвешенный над смертью. Дух захватывает от высоты панорамы. До воды ей остается не меньше пяти этажей. Ветер раскачивает легкий груз с такой силой, что тело описывает в воздухе свистящий, сверкающий многометровый круг. Словно камень в праще. Если бы здесь борт шел отвесно, а не уходил круто под низ — побрюшьем — к жерлу винта, тварь бы разбилась об сталь, как куриное яйцо об стенку.

Но вращение пращи усиливается. На миг мне становится страшно, что дрянь Фелицату раскокает там, где на корме видны громадные буквы — название корабля. Каждая из букв в два человеческих роста. Меня саму подташнивает от головокружения. Можно легко представить, что она сейчас чувствует там, пролетая вдоль косо уходящей стены с золотыми заглавными.

Всего один торопливый взгляд вниз, туда где от винта разливаются по чернильным волнам взбитые лопастью слюни и жилы снега. Бррр… Еще один взгляд в даль, к горизонту. Там еще страшнее. Ночь накрепко захлопнута кромешной дверью, и только из-под исполинской щели между водой и небом тянет кошмарным сквозняком гибели. Напором ветра по ущелью мрака к «Посейдону» идут приступом — один за другим — смоляные валы в белых бурунах праха.

Вдруг в мой глаз влетает земная соринка, я жмурюсь от боли. Лезу в глаз пальцем. Нет, это соринка неба. В моей руке перышко чайки. Крохотное белое перышко ростом с ноготь, влетевшее прямо в уголок век острым стебельком: хватит…

Я бегу к лебедке. От качки мотает, как пьяную.

Словом, когда я вытащила ее наверх на палубу — сырого раздавленного червяка — и привела шлепками в сознание — Фелицата заговорила:

— Элайза… я больше не могу… — она перешла на русский язык.

— Живи! — я отстегнула цепь от леерного замка, — кто этот чертов клиент?

— Это два человека. Твоя мачеха и ее сводный брат, — она еле ворочала языком и тяжело дышала.

— Но у меня никогда не было никакой мачехи!

— Она была твоей мачехой всего несколько недель, — каждое слово ей давалось с трудом. Фелицату мутило, — когда стала женой твоего отца.

— А где моя мамочка?

— Она давно умерла. Когда тебе было три года.

— А где— ее могила?

— В Сан-Рафаэле. Во Франции. В семейном склепе.

Я разрыдалась. Оказывается я до сих пор — надо же! — в тайне надеялась, что она жива. И вот все отрезало.

— А папочка?

— … — порыв ветра заглушил ее голос.

— Что? Повтори! — я опустилась с ней рядом на корточки, чтобы не пропустить ни одного слова.

— Он погиб в день твоего похищения.

Я помню этот солнечный день. Я заливаюсь слезами, я впервые узнавала правду о себе.

— А кто похитил меня? Зачем?

— Тебя похитил отец, чтобы спасти твою жизнь.

— А кто ты, чудовище? — глотала я слезы.

— Я служу у твоей мачехи. Я дочь Магдалины.

— Ты дочь тетушки Магды?! Она жива?

— Да.

— И она тоже хотела меня убить?

— Нет. Но у нас не было выхода.

— Но зачем? Кто я?

— Ты Герса!

— Ну и что? Кому я мешаю, сволочи?

— Элайза! Ты — настоящая, подлинная и единственная…

Но ответа до конца я не услышала. Кошмарный удар потряс корабль. Словно корпус ударился об скалу или подлодку. Толчок был так силен, что палуба оттолкнула меня к лебедке и я чудом не вылетела за борт, успев схватиться за леер.

Тяжелая цепь спасла и Фелицату, она всего лишь с грохотом докатилась до борта, а не перелетела через барьер в воду.

Корабль впервые тревожно — басом — загудел корабельным гудком у косой трубы над нашими головами.

Слезы разом высохли. Я не отпускала леер — ждала второго удара… для меня все повторяется дважды — и удар повторился. Такой же страшный, кошмарный, как и первый. Словно днище таранило всей корабельной массой подводный хребет. И вдруг стало тихо… так же выл штормовой ветер, так же бухали волны о сталь и все же, все же… боже мой! Это же замолчал двигатель. Исчез тот ровный, как проливной дождь, шум движения невидимых шатунов, шум титанического вращения винта. Замолк мотор океанской махины. Остановилось сердце чудовища. Я почувствовала, что хотя мы еще идем по инерции прямо, корабль уже начинает медленно разворачивать бортом к натиску водяных валов. Мы теряем управление! Палуба кормы стала оседать в воду и наклоняться, пусть медленно, всего на два-три сантиметра, но уже к бортовому ограждению, в сторону Фелицаты, покатилась пустая пивная банка. Я до сих пор помню этот банальный сухой дребезжащий звук жестянки! Мы тонем! Вода заполняет машинное отделение.

— Внимание! — ожил радиоголос на всех палубах и во всех каютах, — Тревога! Просим всех пассажиров надеть спасательные жилеты и выходить на верхнюю палубу! Соблюдайте спокойствие и порядок!

Мамочка! Там внизу, в каюте меня ждет несчастная девочка.

И я помчалась вниз, только крикнула стерве:

— Я не утону, и ты тоже!

Я даже не успела спросить как зовут мою мачеху.

Что есть сил я бросилась к выходу на корму. Неоновая надпись еще горела, но я успела заметить, что неон уже потерял прежнюю яркость и потемнел. Жди полной темноты, Лизок! Крен на корму был почти не заметен, дверь открылась тоже без усилий, но уже не захлопнулась, а осталась мотаться на петлях из стороны в сторону.

Бегом! Крен нарастает.

Коридор был еще совершенно пуст, но было ясно, что адские удары разбудили весь корабль. Многих пассажиров, наверняка, выбросило из постели на пол. Я слышала на бегу отдельные испуганные голоса. Крик. Ругань. Несколько дверей открылось, и в коридор глянули панические лица. Странно, но первым чувством паники стало вот что — я перестала различать людей на мужчин и женщин. Пол испарился. Каждый раз я вглядывалась в человека прежде, чем понять кто это. «Что случилось?» — спрашивали меня. Но я молчала. Я летела, как заяц, и видела, что мой бег — без единого слова — сосредоточенный бег! — приводит людей в ужас. Никто не был готов к тому, что за жизнь придется сейчас драться зубами. И насмерть! Друг против друга!

Ни о каком спуске на лифте не могло быть и речи.

Он застрянет, как только вырубит свет.

Я бежала вниз, в трюм, в коридор пассажиров третьего класса по широкой винтовой лестнице, прыгая через три ступеньки. Плафоны еще горят, но вот ковровая лента уже сморщилась — и я чувствую подошвами кроссовок эти твердые жилы страха. Мне навстречу попалось только два человека. Матрос и стюард. Лица в поту.

— Наверх! Бегите наверх!

Я еле увернулась от рук. Ого, Лизок, тебе еще придется стрелять!

На бегу проверяю оружие — револьвер в заднем кармане.

Здесь, в глубине судна явственно и жутко чувствовалось присутствие какой-то страшной раны. Стали слышны странные рваные трески, — скрип стали, писк пара, перекаты тяжких болванок по листовому железу, острый сверлящий шип неизвестного звука и прочий механический бред морского ранения. А вот ровный гул волн под днищем плывущего лайнера совершенно исчез из ушей. Море словно бы стихло. И от такой тишины — волосы вставали дыбом на голове.

Это молчит глубина исполинской могилы.

Когда я вбежала наконец в коридор третьего класса, плафоны под потолком впервые погасли, но всего на пару мгновений, и снова отчаянно вспыхнули, явно теряя накал напряжения. В лампах проступили багровые червячки вольфрамовых нитей, как кровавые жилки в глазных белках. Черви первыми явились на пир…

А вспышка мрака просто неописуема.

А вот и первые пассажиры — все в нижнем белье. Это старик в пижаме. Это женщина. На ее руках ребенок. Этот с глазами круглыми от страха… И каждый — каждый! — пытается остановить мой бег! — вцепиться в руку, в голову! Урвать хоть кусочек от моей силы! Что случилось? Что? Я только грубо увертываюсь от хватков и зло повторяю слова матроса: бегите наверх! Наверх! Но сама бегу вниз, и все мне не верят… как быстро звереют люди. Когда меня пытался удержать орущий благим матом субъект, я ударила его в пах. Без всякой жалости. Убери руки, говнюк!

Крен вырос в сторону кормы еще на несколько сантиметров. Судно садится на жопу! Я уже, бегу не просто вдоль коридора, а вверх по косому наклонному полу. Немного, но уже вверх. Сердце брызжет толчками крови в виски. Ну же, ну! Ну! Каюта, где я оставила Верочку находилась в середине кишки. Стоп! Задыхаясь от бега, я принялась было толкать ключ в замочную скважину, но… от напора дверь сама отворяется … каюта пуста! Сбитая постель и детская каталка. Шандец!

Я стою как пораженная громом.

В каюте слышно, как хрипит бортовое радио. Смысл слов почти не различим. Капитан требует беспрекословно исполнять приказы команды.

У меня нет времени на лишние слезы.

Лихорадочно распахиваю аварийный шкафчик, где обнаружила один ярко-оранжевый спасательный жилет. Бегло проверяю его состояние. Пластмассовая фляжка для воды — пуста. Метнулась к умывальнику. Слава богу, вода еще шла, но тонкая струйка умирала на глазах. Паника тем временем нарастала, как снежный ком. Я слышу топот бегущих ног в коридоре. Звериные крики страха. Душераздирающие вопли отчаяния. А ведь корабль еще на плаву! Горит свет! Работает радио! Что будет с нами, когда станет темно?

Спокойно, Лиза. Ты — Розмарин. Ты — Роза морей. Ты не боишься моря. Я продолжала наполнять водой легкую фляжку. Я обретала неумолимость. Я готовилась только к худшему — ночь, шторм и ты одна за бортом, в открытом море. Струйка воды уже не льется, а только падает крупными каплями. Терпи, собирай по капле! Голова работала как микрокалькулятор: очки для плавания? Здесь! Они тебе пригодились, Лизок… Часы? На руке. Оружие? В кармане. Патроны? Там же. Фляжка полна до краев. Завинчиваю пробку. Заставляю припасть к кранику рот и всасывать теплую водицу. Хоть пару глотков. Затем вываливаюна кровать содержимое сумки. Паспорт? В пакет из целофана! Кредитные карты? Ту да же! Банковскую карточку с реквизитами своего счета? Туда же…

Внизу — там где мерещится — далекое дно Балтийского моря — что-то оглушительно лопается, и тоскливый трепещущий звук умирающего металла морозом проходит по коже.

Я надела плечистый жилет, из последних сил сдерживая страх и желание мчаться наверх, аккуратно застегиваю на груди все стальные крючки и заклепки, затягиваю все ремешки. Застегиваю свои марафонские очки и спускаю на горло. Все!

Я рысью вылетаю в коридор где сразу угодила в поток бегущих людей. Стоп! Все бежали направо под легкий уклон, так было легче бежать, в сторону кормы, к лестницам на верхние палубы. Но я понимала, что это массовое самоубийство. Корабль уходит в воду именно задницей — бежать нужно к носовой части. Туда, куда ведет крутизна. Пока она вполне терпима. По такому пологому склону еще вполне можно бежать. Я прижимаюсь к стене. И опять несколько отвратительных рук пытаются меня ободрать до мяса. Что нужно этим падлам?! Оказалось я одна единственная в жилете! Но ведь жилет есть в каждой каюте, и не один! Я отбиваюсь от рук! Я в такой ярости, что скоро осталась одна. Толпа схлынула по коридору вниз. Бегу изо всех сил вверх. Ну же! Ну! Кажется сердце выскочит из глотки на пол, и его придется ловить руками, как красный обмылок. Я вся в пене. Если сейчас корабль пойдет в воду кормой вниз, то пол разом станет не полом, а отвесной стеной многоэтажного дома. И это конец! Ты полетишь вдоль шахты, прямо вниз, на входные двери в проклятый коридор. Он бесконечен! Беги, Лиза, беги! И хотя коридор пуст — двери в каюты распахнуты и я пробегаю мимо душераздирающих картин: вот женщина на пороге, качается из стороны в сторону, она стоит на коленях, спрятав лицо в ладони, она уже сдалась! Вот два старика — муж и жена — обнялись в середине каюты, утешая друг друга, для них выбраться — бегом — на верх — безнадежное дело!

Уф! Я вылетаю из коридорной кишки и снова бегу, бегу вверх по крутым маршам широкой лестницы. Здесь многолюдно. И впереди, и сзади бегущие люди. Многие уже надели жилеты. Это молодежь. Старики обречены! И женщины, такие как я — в ярком спасательном жилете… На меня разом кидаются двое юнцов. Парни спасаются любой ценой. У одного в руке щелкает нож. Кругом ни одного члена команды! Нож выстрелил лезвием. Я бью подонков ударами ног в подбородок. Я не хочу их убивать. Но удары Герсы неотвратимы. Первым пинком у первого юнца вышибает кровь из ушей. От второго пинка у подонка с ножом челюсть грязного рта защелкивается с такой силой, что отсекает зубами мерзавцу кончик языка. Нож падает на ступени. Шматок мяса прилипает к перилам. Никто не вступается за меня. Беги!

Но чем ближе выход на палубу, тем гуще толпа. Я начинаю вязнуть в человеческом тесте. Плафоны все еще не погасли и озаряют картину ужаса тусклым светом отчаяния. Нет, Лиза! Этот путь не для тебя. Ты увязнешь в людской пробке… и я кидаюсь не вверх, а опять в коридор. Я выбираю самый длинный и трудный путь к спасению! Бесконечный коридор с кровавой дорожкой на полу. Но почему он абсолютно пуст? И почему так страшно кричит пустота голосами людей, зовущих на помощь? Я вижу как слева и справа дергаются десятки дверных ручек… Мамочка! Здесь от удара разом заклинило все двери! Теперь это живые могилы! Я впервые перестаю бежать и пытаюсь помочь открыть ближайшую дверь. Вся в мыле, с сырой головой от пота, я отчаянно дергаю эту живую вопящую, молящую ручку, чувствуя как там беснуется запертый заживо человек. Тщетно! Дверь словно приклеена…

Бегом, Лиза! Ты можешь спасти только себя!

И я бегу через орущий кошмарный коридор дальше. Ни одной души. Бегу мимо кают. Бегу мимо запертых магазинчиков. Мимо салонов красоты. Мимо закрытых до утра баров. Но утро никогда уже не наступит. У меня нет ни малейших сомнений — корабль пойдет ко дну. Уйя! Я вижу, как вдоль плинтуса по полу — мотаясь — бежит корабельная крыса! Она бежит в ту же сторону, что и я. Слыша мой бег, крыса оглядывается и разом поднимает морду, чтобы посмотреть мне в глаза. Это так страшно. Взгляд крысы снизу вверх в глаза человека. Это свыше моих сил! Я панически стреляю в хвостатое мясо и, зажмурившись от омерзения, вслепую пробегаю мимо визжащего от боли существа.

Кровавый коридор бесконечен. Пот заливает глаза. Мне все труднее бежать вверх — крен в сторону кормы медленно, но неотвратимо увеличивается. Я взбегаю как бы на пологую горку.

Слева раскрытая дверь в каюту. На пороге ждет меня голый самец в спасательном жилете. Уйя! Он онанирует. Он спятил и ловит кайф в последние минуты жизни. Он выкидывает голую ногу, упирает ступню в противоположную стену и закрывает дорогу бегунье. Я не хочу никого убивать! Со всего размаху прыгаю на преграду и ломаю подонку коленную чашечку. Ты утонешь, гондон!

Бегом, Лизочек, бегом.

Я уже не могу бежать быстро, я перехожу на бег трусцой. И натыкаюсь на полную женщину в ночной рубашке. Несчастная толстуха видит мою пушку, которую я открыто держу в руке, и просит: — «Мадам, застрелите меня. Я боюсь воды! Я не хочу тонуть! Помогите, мадам! Умоляю!»

Она тяжело пытается бежать за мной: «Всего один выстрел в рот, вот сюда, сюда… — Она показывает пальцем куда! Тычет пальцем в нёбо… — мне не будет больно. Мадам, умоляю, мадам…»

Я прячу револьвер и ору прямо в рот: «Вас спасут! Спасут!»

Она сползает по стенке на пол, всхлипывая, словно ребенок: «Мадам… мадам… умоляю…»

Бегом!

Мое сердце уже колотится о ребра. Рот пересох дотла. Глаза залиты потом. Дверь! Я толкаю ее плечом — эта дверь из двух створок — и вылетаю в музыкальный салон на носу корабля. В ночь! Его окна — овальной стеной — выползают на новую палубу. Передо мной натянута волейбольная сеть, которую держат по краям несколько человек из команды.

— Стоять! — гремит голос офицера с мегафоном у рта.

— Стоять! Или стреляем! Я останавливаюсь.

— Отлично, мисс! Без паники! Корабль на плаву! Подмога вызвана! К нам подходят сразу четыре судна… Мисс, спокойно проходите на палубу, где идет спуск шлюпок на воду. Ваш номер 66. Повторите!

— О'кей… Шестьдесят шесть… — в пересохшем рту язык еле ворочается.

Матросы опускают сетку и я, шатаясь, перешагиваю через опущенный край, иду мимо офицера, «Спасибо, там в каютах полно людей… заклинило двери…»

— Знаем! Строго соблюдайте очередь посадки, мадмуазель!

Я выхожу на палубу. Боже! Шторм набрал полную силу. На море волнение в шесть, семь баллов. Пошел дождь. Но ветер так напорист, что раздувает струи в мокрую пыль. Я дышу ртом, словно рыба, выброшенная на берег. Но до берега пятьдесят километров! Уже не доплыть. Мой гидрокостюм на дне ларя. Без него ты раздета, Лизок, догола… Тучи несутся со скоростью волчьей стаи. Мокрые низкие серые шкуры и дождь, словно нависшая шерсть над водой.

На носу корабля собралось не меньше двухсот человек. Всем приказано сидеть на корточках и держаться друг за друга. Все одеты в спасательные жилеты.

— Садитесь! Вот тут! — мне приказано сесть прямо у входа в музыкальный салон у раскрытой двери. Шеренги матросов делят толпу пассажиров на четыре части. Их лица ожесточены. Голоса грубы. У многих в руках палки, ремни и даже багры. Они готовы пресечь малейшую панику. Часть команды спускает на воду огромные многоместные спасательные шлюпки. Маховики лебедок крутят вручную. Но и в шлюпки людей приходится загонять чуть ли не силой — шторм за бортом так пугающ, валы и гребни так круты, а высота спуска так головокружительна, что многие отказываются покидать судно — ведь корабль все еще на плаву! Но я вижу по лицам команды — положение отчаянное: «Посейдон» вот-вот пойдет ко дну… какая ирония, тонет сам бог — повелитель морей.

Надеюсь, не я причина гибели судна!

Внезапно по кораблю прокатывается очередное землетрясение, где-то в стальной преисподней лопается еще одна переборка. Вода устремляется в новую брешь. Корма еще глубже уходит в морскую пучину. Нос корабля еще выше задирается вверх. Крен уже так велик, что палуба разом становится косой мокрой и скользкой стеной. Толпа людей тут же теряет равновесие и опору — с криками паники — устремляется лавиною тел вниз по скату в дверь музыкального салона. И со всего маху, всей массой ужаса ударяется о широкие тонированные стекла салона. Я сижу на корточках у самого входа, прямо напротив раскрытой двери и потому — после нового крена — первой влетаю в каток салона и, падая на спину, молнией проношусь по паркетному полу через пространство салона до противоположных дверей, которые легко поддаются падению тела, распахиваются и выбрасывают меня обратно в тот кровавый коридор с ковровой дорожкой. Только теперь это не коридор, а круто уходящая вниз, наклонная шахта! Несколько метров я кубарем качусь вниз, пока не цепляюсь за ткань дорожки и не останавливаю свое падение в адскую штольню!

Если бы офицер усадил меня дальше от входа — участь моя была б решена.

Масса тел, следуя за мной, ударяется о стеклянные стены салона. Стекло не выдерживает такой тяжести, оглушительно лопается… словом, салон, как пасть людоеда до верху набивается человеческим мясом.

Мамочка! Я держусь на крутом склоне мертвой хваткой за ткань, прижатую к полу медными прутьями. Я боюсь смотреть вверх на кровавую кашу. Смотрю вниз. Свет чудом продолжает гореть! Адская кишка крутым откосом уходит вниз, в подземную мглу. Я вижу — ниже и глубже — что кроме меня еще несколько человек вцепились руками в дорожку и, корчатся, чтобы задержать роковое падение в тартарары. Наш общий вес может выдернуть ткань из креплений и тогда не удержаться. Уклон слишком велик! До меня долетают первые капли красного дождя. Это начала моросить кровавая каша в музыкальном салоне. Она трепещет, как легкие трепещут перед глазами хирурга, когда он рассекает ножом грудную клетку.

Что делать?

Я вижу под собой открытую дверь в каюту по левому борту.

Каюта! Там иллюминатор, или окно! Быстрее туда и прыгать наружу! В открытое море! Иначе тебя вот-вот утащит на дно стальная могила.

Ослабляя мертвую хватку, начинаю сползать по дорожке вниз, по наклонной стене стального колодца, все ближе и ближе к открытой двери. Вот уже одна моя нога нащупала дверной косяк. Рядом — встает вторая. Согнувшись в три погибели, я наконец заползаю в каюту.

Пожалуй, это были самые страшные минуты в моей жизни!

Я оказалась в просторной каюте первого класса, где потолок с горящим плафоном стал левой боковой стеной, а плоское зеркало над диваном и сама диванная спинка превратились в пол, на который я осторожно спрыгнула из коридора через дверной проем. На потолке, над головой я увидела дверь в соседнюю комнату. Она была тоже распахнута и оттуда сочился свет.

Только иллюминатор в наружной стене сохранял как бы нормальное положение, потому что был круглым.

Сначала мне показалось, что каюта пуста.

Осторожно ступив ногой на зеркало, я правой рукой ухватилась за край диванного сидения, а левой — уцепилась за теплый плафон и так стояла пару минут, чтобы передохнуть перед кошмарным прыжком и унять всклокоченное дыхание. Уняв сердце, насколько это было возможно в такой ситуации, я уже собралась шагнуть дальше, через зеркало, вдоль плафона и диванного угла к иллюминатору, как вдруг заметила женскую руку, торчавшую из под клетчатого пледа на спинке прямо под моими ногами. Поколебавшись, рука была явно мертва! — я все таки не решилась цинично шагать через покойницу и носком кроссовки, откинула плед, чтобы нечаянно не наступить на лицо… Мамочка! Под пледом лежала всего лишь одна рука, а рядом… рядом! лицом вверх, с открытыми глазами и крепко стиснутым ртом лежала моя голова! Я сразу узнала себя!

Это были дьявольские трофеи моих преследователей.

Те самые, которые везли показать моей мачехе!

Мне стоило огромных усилий, чтобы заставить себя еще раз поглядеть на сатанинский плод, чтобы понять разницу и убедиться в том, что несчастная девушка, действительно была очень похожа на Герсу.

Мммяу!

С потолка, с края двери, что вела в соседнюю комнату на меня смотрит сиамская кошка! Круглые глаза отливают фосфорическим блеском. Она совершенно владеет собой и никак не напугана. Она изучает меня чуть ли не с человеческим любопытством!

Брыссь!

Тут по кораблю проходит гул последнего землят-ресения.

На этот раз удар так сокрушителен, что судно охватывает трепет агонии. Свет гаснет и снова вспыхивает! Словно для того, чтобы я успела заметить — голова девушки выкатывается на середину зеркала и, склонившись на щеку, таращится на свое отражение.

Прыгай!

Я бросилась к иллюминатору и открыла защелку, он достаточно велик чтобы я могла протиснуться наружу. Когда я открыла стекло, в каюту ворвался шум шторма. Высунувшись как можно дальше, до плеч, я оглядываю панораму катастрофы. Первый взгляд вниз. Я вижу далеко под собой чернильные морские валы. Днище корабля окончательно оторвалось от воды и теперь судно стоит по пояс в пучине — страшным косым поплавком стали. С днища корабельного лезвия стекают потоки воды. Высота моего прыжка будет равна высоте десятиэтажного дома. С такой высоты падение закончится только смертью… но что это! высота медленно уменьшается на глазах! «Посейдон» тонет! Последний взгляд вверх — жуть! — надо мной в косматое небо уходит носовая часть корабля, задранная вверх скала. Безлюдный утес ужаса. Ветер рвет снасти дождя.

Надо прыгать немедленно!

Но прыгать только ногами вперед — солдатиком!

Я втягиваюсь змеей обратно в каюту. Опускаю на глаза очки. Зажимаю нос прихваченной защепкой для белья. Набираю воздух открытым ртом. Осторожно вы-совывыю ноги. Дальше! Дальше! Начинаю продираться сквозь смертельное кольцо оболочкой жилета. Уйя! Ветер пытается сорвать со стены жалкую улитку с оранжевым домиком на спине.

Повисаю на руках. Последний взгляд в каюту — проклятая кошка, спрыгнула вниз, и, стоя четырьмя лапами на зеркале, обнюхивает мертвую голову. Брыссь!

Пора! Мне надо вскочить на подножку улетающей жизни. Ну! Рожай! Я со всей силой отталкиваюсь ногами и руками от стенки и лечу вниз. Лечу вниз. Лечу вниз. Вниз! Сначала вдоль борта. Близко-близко от отвесной стены корабля. Любой крючок. Любой коготь. Любой кронштейн. Любая зацепка разорвет меня пополам! Я стараюсь сохранять прямое положение летящего камнем тела. Если бы не моя любовь к акробатике! Главное, не дать закружиться голове. Не дать — при широко открытых глазах. Зажмуриваться от страха нельзя! Взор плутает среди стен. Стена неба. Стена корабля. Стена воды. Тесно-тесно сжать ноги! Руки по бедрам! Лечу вниз. Вниз! В открытом воздушном пространстве. Удар! Страшный жидкий горячий удар налетевшей снизу воды. На миг теряю сознание. И глубоко, глубоко ухожу в холодную бездну. Уши закладывает от перепада давлений. Защепку срывает с носа. Привкус крови во рту. Темно. Темно. Темно. Меня вертит вокруг оси. Глубже. Глубже. Стоп! И — обратное движение наверх. Меня тащит упрямая сила спасательного жилета. Пробкой вылетаю на поверхность воды.

Я на склоне огромной, скользской живой водяной горы. Скат морозно отливает холодной черной смолой в пегих разводах и пятнах бешеных слюнок. По склону струятся пенные жилы. Незрячие волны словно видят меня. Пьяный гребень жидкой горы обламывается и мчит в мою сторону сугробом пены.

Мамочка! Я снова в воде!


Содержание:
 0  Охота на ясновидца : Анатолий Королев  1  Глава 2 : Анатолий Королев
 2  Глава 3 : Анатолий Королев  3  Глава 4 : Анатолий Королев
 4  Глава 5 : Анатолий Королев  5  Глава 6 : Анатолий Королев
 6  Глава 7 : Анатолий Королев  7  Глава 8 : Анатолий Королев
 8  Глава 9 : Анатолий Королев  9  вы читаете: Глава 10 : Анатолий Королев
 10  Глава 11 : Анатолий Королев  11  Глава 12 : Анатолий Королев
 12  Эпилог : Анатолий Королев    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap