Детективы и Триллеры : Триллер : Толмач : Родриго Кортес

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4

вы читаете книгу

Он пожертвовал многим: стал бесполым существом, отверженным в мире людей, обитателем тайного глухого убежища. Зато здесь, совершая магические ритуалы, он научился общению с древними божествами этого края, стал толкователем и проводником их воли. Боги открыли ему, где разверзнутся врата ада, после чего изменятся судьбы мира. И он должен быть там, должен принести любые жертвы – мужчин, женщин, детей – лишь бы исполнялось божественное провидение…

Часть 1

ПРИШЕСТВИЕ ОРУС-ХАНА

Будда умирал медленно и мучительно.

Верный солдат Ахура-Мазды, лично сбросивший в Мировой океан последних змеепоклонников-ариманов, познал смерть во всех ее обличьях, а потому терпел – насколько хватало сил. Но уже в минувшее полнолуние полыхавшие божественным гневом глаза Шакья-Мине-Бурхана вдруг потускнели, а воинственно вскинутые брови сползли вниз, придав некогда мужественному лицу Будды страдальческое и немного растерянное выражение.

– Сейчас… подожди немного, – сочувственно прокряхтел Курбан и стремительно распорол пойманному неподалеку от землянки сурку-тарбагану горло.

Стараясь не пролить напрасно ни единой капли священной жертвенной влаги, он быстро поднял отчаянно свистящего сурка над головой угасающего бога. Дождался падения последней вязкой капли на торчащую посреди гладкого черепа Будды офицерскую косицу и поднес жирник[1] ближе.

Коричневые в неверном желтоватом свете потеки покрывали голову Будды почти целиком; заливали глаза, стекали по округлым щекам, словно овцы в буран жались одна к другой на самом кончике благородного подбородка… Без толку! Всегда сверкавший жизненной силой зеленоватый нефрит изваянного в человеческий рост тела Будды теперь отливал чем-то сизым… трупным.

– Почему ты меня об этом не предупредила?! – с укором повернулся Курбан к подвешенному к потолку заплесневелому кожаному мешку. – Видишь, как ему плохо!

Бабушка молчала.

Курбан озабоченно вздохнул и еще раз признал, что поторопился отправить Курб-Эджен в небесное стойбище.

Собственно, бабушка сама настояла на точном исполнении древнего обычая, но едва Курбан затянул на ее сморщенной коричневой шее засаленный, некогда алый шелковый шнурок, как понял: все идет не так. Он старался изо всех сил, и вскоре шея Курб-Эджен стала напоминать перехваченный пополам кожаный бурдюк, но что бы он ни делал, удивительно красивые серые глаза его праматери так и оставались ясными, живыми и полными сострадания… к нему.

– У меня не получается… – жалобно выдохнул он и тут же увидел в этих глазах такой всплеск ярости, что поперхнулся и утроил усилия.

Лишь спустя бесконечно долгое время, достаточное, чтобы вскипятить котел воды, красный от напряжения и мокрый от липкого мерзкого пота Курбан немного ослабил хватку и со страхом и надеждой заглянул в старушечьи глаза. Они были пусты.

Он до сих пор вспоминал этот день с содроганием, хотя сам же понимал: ничего другого ему не оставалось – Курб-Эджен и так уже достигла семидесяти двух лет, и тянуть с этим дальше было немыслимо.

Курбан бросил взгляд на безжизненную тушку сурка и снова вздохнул. Он был бы счастлив подарить бабушке такую же легкую смерть, но пролить кровь праматери означало бы навсегда разрушить многовековую преемственность поколений рода – от сульде к сульде[2].

Жирник моргнул, и он торопливо поправил фитиль и снова перевел взгляд на угасающего Бурхана. Отважный воин из рода Шакья, ратными подвигами заслуживший титул Синха – Лев и Джина – Победитель, мудрый из мудрых, благородный из благородных, дослужившийся до места полкового писаря самого Курбустан-акая и поднявшийся вместе с ним к Отцу-небу, терял жизненную силу на глазах – с того самого дня, как старая Курб-Эджен покинула срединный мир людей. И тридцать шесть лет – три полных цикла – проучившийся у нее шаманскому ремеслу Курбан впервые не знал, что делать.

От досады он зарычал, откинул полог святилища, на четвереньках перебрался в жилую часть землянки, сдвинул сплетенную из прутьев ивняка крышку и выбрался наружу.

Вдохнул остро пахнущий рекой свежий осенний воздух, уселся на взгорке, поджал ноги под себя и, молитвенно сложив ладони, впился глазами в сверкающую на солнце Госпожу Амур. Обычно она ему помогала.

Но едва он настроился и задал Амур-Эджен свой первый вопрос, как от реки послышалось фырканье лошадей и деревянный стук весел, а затем далеко внизу, у берега, распрямилась в рост маленькая человеческая фигурка.

Курбан прищурился и недоуменно моргнул – это был русский! И не из тех, что привозят хунгузам[3] оружие и муку, вывозя обратно тайно намытое в Маньчжурии золото, нет; уже по развороту плеч было видно: это воин!

Шаман глотнул и замер. Курб-Эджен постоянно твердила, что когда-нибудь Орус-хан придет на землю богатыря Манджушри. Но он никогда бы не подумал, что это случится так быстро.

– Великий Эрлик! – растерянно пробормотал Курбан и вдруг осознал весь ужас положения и яростно и одновременно жалобно заскулил: – Эджен! Что мне делать, Курб-Эджен?! Как я справлюсь один – без тебя?!

* * *

В Благовещенск офицеры в отставке Семенов и Энгельгардт приехали еще поутру, небезосновательно рассчитывая в течение дня переправиться через Амур, оформить на китайской стороне все необходимые документы и переночевать уже в Айгуне. Но застряли на таможне сразу и надолго.

– Голубчик, – гневно пыхал в аккуратную, точь-в-точь как у Его Величества Николая II бородку Андрей Карлович, – у нас казенная экспедиция! Вы не смеете нас задерживать!

– А никто вас и не держит, ваше благородие, а бумаги ваши я все оформил, – лениво отмахивался таможенник.

– Но билетов-то нет! – напирал Энгельгардт. – Как мы в Китай попадем?

– А я что сделаю? – хмыкал службист. – Я не кассир и не перевозчик. Ждите… следующий пароход будет послезавтра.

– Так найдите лодку! Паром! Черта лысого! – вспыхивал Энгельгардт. – На что вас сюда поставили?!

– То-то и оно, что поставить-то поставили, а ни лодок, ни парома мне никто не дал, – криво улыбался таможенник. – И вообще вас здесь много, а я один. Ждите, ваше благородие. Сами видите, здесь все ждут-с.

Семенов пока не вмешивался. Он уже видел, что ждут здесь далеко не все; торговцы – что наши, что китайские – грузились один за другим. Впрочем, и те из государевых чиновников, кто, сунув две-три хрустящие купюры в рукав, уединялся с местными унтерами в будке погранпоста, в обиде не оставались. Вскоре они выходили и, раскрасневшиеся от пережитого позора и тем не менее довольные результатом, тут же, согнув плечи и стараясь не смотреть по сторонам, семенили этими мелкими шажками пристыженных людей к битком забитой свободными лодками пристани.

Семенов глянул в сторону мающихся на жаре четверых казаков, на переступающих с ноги на ногу лошадей и тронул барона за рукав.

– Они взятки ждут, Андрей Карлович.

– Вот еще скажете! – вспыхнул Энгельгардт. – Это же русские офицеры! Стыдитесь, Иван Алексеевич!

Семенов пожал плечами и как бы ненароком глянул в сторону очередной партии уже вынырнувших из будки погранпоста счастливчиков. Андрей Карлович должен был оценить этот ненавязчивый полужест.

– Ну, хорошо… положим, вы правы, – перешел на свистящий заговорщический шепот явно видящий то же самое барон. – Но даже если и так… мы не можем начинать порученную Его Величеством миссию с взятки! Не мне вам объяснять…

Семенов уныло кивнул.

– Ваши благородия, – переминаясь с ноги на ногу, подошел к ним урядник Чагадаев, самый старший из казаков. – Разрешите сказать…

– Ну? – взыскующе глянул на него сверху вниз Энгельгардт.

– Надо китайцев нанимать, – виновато развел руками урядник, – иначе нам и до Покрова не перебраться.

– Каких таких китайцев? – насторожился Энгельгардт. – При чем здесь китайцы?

– Мне местные мужики сказали, они здесь тоже перевоз держат. А берут вдвое меньше, чем на казенном…

– Так ведь они, поди, и податей не платят, – ядовито сказал барон, – знаю я этих китайцев… небось одни контрабандисты…

Семенов крякнул и отвел глаза в сторону. Эта немецкая добропорядочность Андрея Карловича уже начала его раздражать.

Некоторое время все трое так и стояли, словно ожидая, что явится кто-то, кто все сделает вместо них, и наконец Андрей Карлович не выдержал. Кинул быстрый воровской взгляд на застрявших у погранпоста, измученных не столько дорогой, сколько неизвестностью путников, через силу улыбнулся и повернулся к Семенову.

– А что? Въехать в Китай на китайцах – в этом даже есть что-то романтическое! Как думаете, господин поручик?

Семенов с облегчением вздохнул и задорно щелкнул каблуками кавалерийских сапог.

– Жду ваших приказаний, господин полковник!

* * *

Едва решение было принято, Чагадаев исчез и вскоре появился с маленьким вертким китайчонком неопределенного возраста с коротким, как выстрел, именем Бао. Тут же назвали цену, хлопнули по рукам и, немедля покинув это безнадежное место, спустились вниз по течению Амура версты на четыре – к следующему пограничному посту.

Китаец подбежал к покуривающим на взгорке у бережка пограничникам, без слов сунул им одну из только что полученных от господ купюр и тут же, потянув за привязанную к колышку веревку, с натугой выволок из камышей длинную шестивесельную лодку.

– Ваше благородие, – на почти чистом русском языке крикнул он, – садись, пожалуйста!

Казаки покосились на пограничников, поняли, что все улажено, и стремительно побросали поклажу в лодку. Затем завели лошадей в воду, привязали за узды к ввинченным в борта кольцам и, пропустив офицеров на корму, дружно взялись за весла.

Семенов смотрел во все глаза, но лишь когда лодка отошла от берега на две-три сотни саженей, он осознал, насколько велик Амур! Казалось, ему нет конца!

– Лошади-то доплывут? – скрывая охватившую тело нервную дрожь, деловито озаботился он.

Чагадаев улыбнулся и кивнул. И в тот же миг Семенов понял, что старый казак сразу же догадался, что за чувства скрыты за этой заботой о лошадях, и устыдился. Он принялся смотреть в чистую холодную воду, затем с тревогой отметил, что русский берег теперь совсем далеко, августовская вода слишком холодна и случись что – не доплыть… А затем раздался рев гудка, и сверху, от Благовещенска, показался пароход – тот самый, на который они так и не попали.

Отсюда он виделся таким маленьким, таким ничтожным на фоне величественной реки, что казалось, ткни пальцем – и потопишь. Но малыш не сдавался. Старательно пыхтя трубой, он шел сквозь холодные волны с таким упорством и такой отвагой, что Семенову стало смешно. И лишь тогда его отпустило. Он оглядел своих притихших и не менее чем он сам пораженных величием Амура путников, облегченно вздохнул и откинулся на мешок с поклажей, чувствуя, как мощными сладостными волнами вливается в него сила, исходящая от дикой, варварской красоты Сибири.

* * *

Когда лодка ткнулась в берег, Семенов был уже совершенно опьянен впечатлениями. Предоставив заниматься поклажей нижним чинам, он, пошатываясь, выбрался на берег, расправил плечи и с наслаждением вдохнул – полной грудью.

«Ну что, здравствуй, Маньчжурия!.. Здравствуй, новая русская земля!..»

Просидев за секретными и почти секретными бумагами более двух лет, бывший поручик Семенов знал об этих краях почти все. Он совершенно точно знал, на каких именно реках моют золото и где добывают серебро. Весьма нехудо представлял себе, какие из рек предположительно судоходны и какие из горных перевалов имеют военно-стратегическое значение. Он даже знал, правда, уже не так точно, где расположены главные становища хунгузов и казармы вяло преследующих их цинских[4] войск.

Десятки, а то и сотни бумаг самого разного значения стекались в канцелярию Азиатской части Главного штаба каждую неделю, чтобы аккуратно пронумерованными и подшитыми осесть в бескрайних архивах. И уж за те два года, что он там прослужил, Семенов узнал многое.

– Извольте, Иван Алексеевич, ваша кобыла, – окликнул его Чагадаев, и Семенов благодарно кивнул, взлетел в седло и медленно тронулся вслед отряду.

Нет, он не жалел об утраченном. Ни работа в Главном штабе, ни суетная петербуржская жизнь не давали ему того, что он так остро почувствовал здесь: возможности самостоятельно вершить свою судьбу.

* * *

С того самого мгновения, как он увидел русских, Курбан знал, что у него более нет возможности следовать своей прежней судьбе. Двадцать четыре года назад, когда он принял свое первое посвящение, Курб-Эджен увидела Тигра, приказавшего ждать воинов Орус-хана. Потому что только тогда духи укажут ее внуку дальнейший путь. И вот теперь они пришли.

– Извольте, Иван Алексеевич, ваша кобыла… – весело сказал один из русских.

Курбан крепко прижал захваченное из землянки старое кремневое ружье к груди, пригнулся и, бесшумно ступая по узким желтым листьям ивняка, стремительно двинулся вслед за отрядом. Он понимал, что ему обязательно будет дан знак, но какой и когда, не взялась бы сказать даже сама Курб-Эджен.

Едва успевая за лошадьми, он обогнул мысок, двинулся в сторону заросшей ивняком реки и вскоре сообразил, что русские намерены берегом выйти к Айгуню, и досадливо поморщился. Он не любил заходить в города – в основном из-за полиции, еще с тех пор, как выпрашивал вместе с матерью подаяние. Но как остановить русских и надо ли их останавливать вообще, сообразить не успевал. И только глянув на каменистый гребень напротив, понял, что все давно решено и духи уже не оставляют ему выбора.

* * *

Чтобы выйти к Айгуню, отряд обогнул мысок и берегом двинулся в сторону заросшей желтеющим ивняком быстрой речушки. Свежий вечерний воздух касался разгоряченных дорогой щек, желтая мелкая листва, трепеща, осыпалась на остывшую осеннюю землю, а вода безвестного притока великого Амура журчала столь приветливо, что Семенов не выдержал.

Он молодецки спрыгнул с лошади, вошел в прозрачный поток, нагнулся и принялся неторопливо, наслаждаясь каждой секундой жизни, плескать в разгоряченное лицо прозрачной, почти ледяной водой.

– Только не пейте, поручик! – весело окликнул его Энгельгардт. – А то простынете и не исполните своей исторической миссии!

– Угу, – со смешком отозвался Семенов, набрал в ладонь и глотнул вожделенной влаги и тут же услышал характерный сухой щелчок.

Вода в полутора саженях от поручика вздыбилась и обдала его с ног до головы веером холодных брызг. Семенов оторопело моргнул: вдоль берега прямо к нему течение медленно сносило лежащего лицом вниз есаула Чагадаева, и от черной косматой папахи его во все стороны растекалось бледно-розовое кровавое пятно.

– Хунгузы! – яростно заорал кто-то, и Семенов пришел в себя и кинулся к лошади.

– Справа!

Над ухом взвизгнула пуля, и лошадь Семенова всхрапнула, встала на дыбы и тут же рухнула набок, хрипя и брызгая кровью. Он растерянно огляделся по сторонам, словно ища хоть какой-нибудь поддержки, и сразу же увидел: поздно. Трое ушедших вперед казаков, да и сам начальник экспедиции, лежали на том берегу в абсолютно немыслимых для живого человека позах.

Семенов кинулся к агонизирующей лошади, сорвал притороченную к седлу винтовку, вставил обойму, передернул затвор, и тут же со всех сторон – и справа, и слева от него – показались всадники, а вода в реке буквально вспенилась от пуль.

Он бросился в сторону, под защиту ивняка, но его тут же нагнали и ударили чем-то тяжелым в затылок. В глазах у Семенова брызнули фиолетовые искры, и он покатился по каменистой земле… но тут же заставил себя встать и развернуться к врагу лицом.

Нагнавший его хунгуз теперь висел ногой в стремени, а его лошадь, беспрерывно всхрапывая и переступая ногами, медленно волокла безвольно раскинувшего руки хозяина головой по камням.

У реки снова заулюлюкали, и Семенов кинулся к лошади хунгуза, освободил стремя, вскочил в седло и пустился берегом речушки прочь от Амура.

«В Айгунь! – билась в голове одна-единственная тревожная мысль. – В консульство!»

* * *

Курбан так и не сумел объяснить себе, зачем вмешался и выстрелил в хунгуза. Но дело было сделано, и русский уехал, а хунгузы, быстро собрав оружие и лошадей и подобрав единственного убитого аньду[5], исчезли в сумерках так же стремительно, как и появились.

«Проверить? – подумал Курбан. – Может, будет знак?»

Внимательно прислушавшись к удаляющемуся стуку копыт, он осторожно спустился к реке и начал обходить русских – одного за другим.

Это определенно были воины – точь-в-точь как предсказал бабушке Тигр, и они были мертвы. И только один, с красивой окладистой бородкой, сумел отползти в сторону и забиться в ивняк. Курбан перевернул его на спину, заглянул в мутные, испуганные глаза и цокнул языком.

– Бажи? – И видя, что тот не понимает, перешел на русский: – Нацальник?

Русский судорожно глотнул.

– Моя фамилия Энгельгардт… – с трудом выговорил он, – немедленно сообщите русскому консулу в Айгуне…

Курбан достал из ножен длинный тесак и, убрав поднятую в жесте обороны пухлую белую руку, взрезал пропитанный кровью полувоенный сюртук. Осмотрел рану, покривился и сунул тесак обратно в ножны.

– Я требую, чтобы вы сообщили консулу… – уже теряя сознание, пробормотал русский.

Курбан вздохнул, примерился, оторвал русского от земли и с усилием взвалил огромное рыхлое тело на спину.

* * *

То, что оторваться удалось, поручик сообразил быстро, но столь же быстро стало ясно и то, что он заплутал. Свернув направо в полутора верстах от устья речушки и перевалив через пологий бугор, Семенов рассчитывал таким же распадком вернуться на берег. Однако ни спустя четверть часа, ни даже через час Амура так и не увидел. А тем временем вокруг стремительно темнело.

Семенов благоразумно погнал трофейную лошадь на ближайший холм, сориентировался по россыпям желтых огней русского Благовещенска и китайского Айгуня, подтвердил себе, что выбрал верное направление, и снова попытался выбраться к Амуру. Но бесчисленные холмы были разбросаны столь прихотливо, что он снова заплутал.

Он проклял все – от своего мальчишеского поступка воспользоваться услугами китайца и пересечь Амур несколькими верстами ниже главных пограничных постов до самой идеи начать новую жизнь в далекой, враждебной стране. И только через три с лишним часа, глубокой ночью, все-таки добрался до места.

Китайскую таможню Семенов нашел быстро, но убедился, что она уже закрыта, а все переправившиеся сегодня русские уже разошлись по квартирам, а то и тронулись в путь. Тогда он кинулся искать консульство, но вскоре сообразил, что понятия не имеет, где оно может находиться. И лишь увидев двухэтажное здание с густо зарешеченными окнами, он понял, что ему наконец-то повезло и это либо тюрьма, либо полицейский участок.

– Где мне найти начальника полиции? – хриплым, не своим голосом спросил он у одетого в странную, до колен, рубаху вооруженного трехлинейкой постового.

Тот качнул выбритым лбом и ответил что-то на китайском – быстро и непонятно.

Семенов чертыхнулся и попытался пройти внутрь участка, но постовой жестко отбросил его назад.

– Я русский подданный, – уже зверея, с угрозой произнес Семенов. – И на экспедицию Его Величества совершено нападение! На вашей территории! Пятеро убиты!

Постовой сделал отсутствующее выражение лица, так, словно Семенов и не существовал, и тогда поручик совсем потерял голову. Он бросился на него, схватил за грудки и, тряся изо всех сил, завопил:

– Мне просто нужен ваш начальник полиции! Ты понимаешь?!

Постовой перехватил его за кисть, повернул, и в следующее мгновение Семенов оказался на коленях, а еще через несколько секунд его подхватили и, завернув руки за спину, втащили внутрь и поволокли по узкому длинному коридору. Затолкали в маленькую, тускло освещенную комнату, обыскали карманы, отобрали все, что нашли, и так же стремительно сунули в камеру за тяжелой железной дверью.

* * *

Довольно быстро русский начал кашлять и пускать кровавую слюну, и Курбан с неодобрением покачал головой. Он уже видел, что, скорее всего, задето легкое. Быстро перебрав оставшиеся от бабушки запасы целебных трав, он отобрал несколько из них, аккуратно, чтобы не потревожить раненого, срезал с него китель и тщательно обработал входное пулевое отверстие. Теперь нужно было вытащить пулю.

Курбан развел в кане огонь, поставил греться котел с водой, достал записанные на длинных лентах розового шелка бабушкины рецепты и разложил на гладком черном валуне все ножи, что у него были. Подергал русского за красивую бороду и, когда тот открыл глаза, с трудом вспоминая все, чему выучил его когда-то русский священник, произнес:

– Спать не надо. На меня смотри, бисово отродье.

Русский непонимающе моргнул.

– Лечить надо, – пояснил Курбан и, убедившись, что русский понял, нырнул за полог – в святилище.

Оставив русского начальника в живых, духи уже дали ему знак, но он еще должен был выяснить, для чего им нужен русский – тем более живой. Курбан опустился перед статуей угасающего Будды и, молитвенно сложив руки перед собой, прикрыл глаза; некоторое время прождал и разочарованно вздохнул: откровение не приходило.

Тогда он расстелил перед Буддой гладкий гремящий кусок бараньей кожи, вымоченной в семи травах, и достал из особого мешка никогда не бывшие в детских руках альчики. Бросил и поразился: косточки ясно показали, что Будде нужен сам русский!

– Веселое сегодня настроение у благороднейшего Будды. Все шутит… – укоризненно покачал головой Курбан, кинул альчики еще раз и обомлел: кости сложились на коже самым невероятным образом, четко выстроив недвусмысленно читаемый символ «Жертва».

Курбан глотнул. Он знал, что иногда боги не удовлетворяются бараньей кровью; даже его бабушка – тогда, тридцать шесть лет назад, – смогла отыскать его в доме русского попа лишь после того, как принесла в жертву Отхан-Эхе – Матушке-огню – купленного за сорок лянов новорожденного китайчонка.

Он похолодел и, понимая, что смертельно оскорбляет этим богов, бросил альчики в третий раз – на тот случай, если вышла ошибка. Бросок был слишком силен, так что косточки раскатились во все стороны, но даже так он видел: кости снова сложились в символ «Жертва»! Вот только теперь этот символ был перевернут вверх ногами…

Это было смертельно опасно – для него в первую очередь. А потому Курбан трясущимися руками собрал и сунул обратно в мешок альчики, свернул трубочкой баранью кожу и, беспрерывно кланяясь гневно пронзающему его испепеляющим взглядом нефритовому Шакья-Мине-Бурхану, попятился прочь. Выбрался за полог и только здесь осмелился с облегчением выдохнуть. По крайней мере, теперь он точно знал, что нужно для выздоровления сидящей в статуе души-сульде.

Русский начальник был в сознании. Видя, что абориген поставил воду на огонь и даже достал какие-то пусть и исписанные иероглифами, но относительно чистые тряпки, он почти совсем успокоился.

– Там… в кителе… в кармане… – беспрерывно покашливая и пуская розовую пену, выдавил он, – там… два рубля серебром…

Курбан внимательно слушал.

– Так ты, братец, возьми их себе на водку… – закончил мысль русский и с чувством исполненного долга прикрыл глаза.

Орус-бажи был так уверен в своей начальственной власти, что нисколько не встревожился – ни когда Курбан его раздевал, ни когда Курбан, вскипятив воду, бережно обмывал его белое полное тело в отваре из семи священных трав, ни когда обкуривал его сандалом и смирной с головы до пят. И только оказавшись у самого подножия пованивающей тухлой кровью нефритовой статуи, русский забеспокоился:

– И, кстати, ты послал кого-нибудь в консульство?

Курбан проверил большим пальцем остроту лезвия жертвенного кремниевого ножа, не давая русскому увернуться, прижал его руки своими коленями, а голову – рукой прямо к стопам Будды и быстро провел ножом по булькнувшему белому горлу.

Не обращая внимания на хрипы и клокотание и продолжая удерживать хаотично дергающееся, агонизирующее полное тело, он аккуратно собрал жертвенную кровь в глубокую нефритовую чашу и, громко воздав хвалу благороднейшему из благороднейших Будд, поднес ее к каменному лицу. Мазнул кровью по губам, прочертил на зеленоватом лбу и округлых щеках три креста, а остальную просто вылил сверху.

Тело русского начальника дернулось еще один – последний – раз и замерло, а Курбан впился глазами в каменное лицо, пытаясь угадать в стекающих по нему вязких коричневых струях свое будущее. И впервые за много лет ничего не видел.

Нет, он не мог ошибиться! И бывший полковой писарь, а ныне самый сильный святой всего Уч-Курбустана совершенно точно объявил, чего хочет. Да и альчики легли так, как надо! Трижды! И тем не менее Будда молчал.

– Ты будешь говорить?! – разозлился Курбан. – Чего молчишь?! Или, пока там на небе сидел, говорить разучился?!

И тогда Будда улыбнулся ему этой своей особенной улыбкой и тут же стал пустым и холодным.

Курбан растерянно моргнул, а затем подскочил, схватил жирник и бросился к статуе. Вгляделся в каменные глаза, ударил себя кулаком в лоб и горестно взвыл.

Будда был мертв.

* * *

В августе 1897 года Его Величество Вильгельм II по приглашению Его Величества Николая II выехал в Петергоф – не без колебаний.

Для колебаний были более чем веские причины. Россия все прочнее укрепляла свои позиции на Дальнем Востоке, а после соглашения о строительстве Китайско-Восточной железной дороги – и в самом Китае. И германский император вовсе не был уверен, что русский царь, а точнее, те военно-политические круги, что управляют им с момента коронации, позволят Германии обосноваться там же. А нужда обосноваться в Китае была.

Колоссальная юго-восточная держава с прекрасным климатом, дешевыми рабочими руками и недалекой старой женщиной в качестве императрицы во главе всегда была, да и поныне оставалась самым привлекательным колониальным резервом для молодой энергичной Европы.

Собственно, судьба Китая была предрешена еще в 1889 году, на Берлинском конгрессе, когда великие державы подтвердили неотъемлемое право любой нации добиваться любой территории, которую она способна удержать силой. Правда, пока до Китая руки не доходили – хватало проблем и с колоссальным «испанским наследством». Однако ситуация менялась на глазах. Португальцы все прочнее врастали в Макао, британцы сделали в Китае колоссальные состояния на торговле опиумом, а русские определенно собирались отхватить себе Маньчжурию.

Вильгельм понимал, что рано или поздно наступит и последняя фаза, когда все великие морские державы кинутся делить этот роскошный восточный пирог, и вот тогда победит тот, у кого будут наиболее удачно расположенные военно-морские базы. Для этого Германии и была нужна бухта Циндао, она же Киао-Чао.

Вот только на пути к этой бухте теперь стояла Россия – единственный, но весьма и весьма серьезный военный союзник Поднебесной.

Вильгельм недовольно крякнул.

«Хотя, с другой стороны, – подумал он, – Россия еще и немецкий союзник, и, случись европейцам делить Китай на колонии, а к тому все идет, кто, как не я, поможет брату Николя в борьбе с англичанами?»

Вильгельм нервно поскреб щеку и остановил взгляд на привезенной ему из Китая нефритовой статуэтке гневного воплощения Будды – ШакьяСинха. Как это ни странно, сейчас ему казалось, что древнее восточное божество с искаженным яростью лицом улыбается.

«России – Порт-Артур; нам – Циндао… Неужели не согласится? – улыбнулся Будде Вильгельм. – Надо с Муравьевым поговорить – пусть объяснит своему монарху, с кем ему лучше дружить – с этими косоглазыми или с нами».

Вильгельм еще раз глянул на статуэтку Будды, но на этот раз камень так и оставался камнем – холодным и мертвым.

«И вообще, – внезапно подумал император, – хочет этого Россия или не хочет, будет вместе с нами или нет, а Германии давно пора готовиться к большой войне в Китае, и побыстрее… пока эта старая дура у власти…»

* * *

В этот день Милостивая и Благодетельная; Главная, Охраняемая и Здоровая; Глубокая, Ясная и Спокойная; Величавая, Верная и Долголетняя; а также Чтимая, Высочайшая, Мудрая, Возвышенная и Лучезарная Великая Императрица Цыси находилась в крайне дурном расположении духа.

Проснувшись, как всегда, около пяти утра, она первым делом выкурила трубку «крема счастья и долголетия», с наслаждением пуская ноздрями божественный опиумный дым. Но она уже знала, что годы берут свое, а потому облегчение будет недолгим – до следующей, послеобеденной трубки.

К восьми утра, все еще находясь в этом дивном настроении, она прошла в Зал Радости и Долголетия и, сделав евнуху слабый знак рукой, с удовольствием понаблюдала, как ме-е-едленно откидывается дверная занавеска и покорно застывшие в зале княжны и фрейлины так же медленно и почтительно кланяются и хором, нараспев, голос в голос произносят:

– Жела-аем благополу-учия Ста-арому преедку…

Цыси улыбнулась. Ей нравился этот неофициальный титул, ибо едва кто-то из крупных сановников и князей начинал ссылаться на заветы предков, ему сразу же поясняли, что Старая Будда и сама – предок, а потому все сомнения в мудрости ее решений не просто излишни – они богохульны.

А затем она села в свое кресло из сандала и, все так же ме-едленно отправляя в рот остывшие до нужной температуры яства, смотрела, как становится на колени Главноуправляющий, как достает он из желтых лаковых коробок свитки и один за другим подает их фрейлине, а уже та – Ей, Великой Императрице Цыси.

И вот тогда начались неприятности. Уже в четвертом или пятом свитке Цыси обнаружила доклад Государственного цензора, в котором он фактически обвинял двор, а значит, и ее – Мать и Отца всего народа Поднебесной – в развале страны.

Цыси остановила рассеянный взгляд на Главноуправляющем, и тот мгновенно покрылся густой сетью бисеринок пота. Они оба знали, что просто казнить происходящего из могучего и знатного рода цензора нельзя. Как не выйдет и заткнуть рот этому – судя по докладу – совершенно отчаявшемуся сановнику. Но оба точно так же знали, что неуязвимых в Поднебесной нет – по крайней мере, до тех пор, пока у власти Великая Цыси.

«Надо бы даровать этому цензору самоубийство… – подумала она. – При случае…» Но настроение уже было испорчено.

Затем к одиннадцати был второй завтрак – уже для сановников, и Мудрая и Лучезарная съела немного теплой маисовой каши, время от времени поглядывая на актеров, старательно играющих пьесу из жизни предков, и посылая от себя смиренно вкушающим – каждый на своем месте – сановникам традиционный маньчжурский «кеш» – немного еды в дар как знак благоволения. И только затем она приступила к по-настоящему сложной задаче.

Проблема и впрямь была серьезной: император Гуансюй, ее неблагодарный племянник, которого она опекала уже третий десяток лет, категорически не желал ложиться в одну постель с назначенной ему женой, происходящей, как и сама Цыси, из желтознаменного рода Нара.

Каждый день евнух из Палаты Важных Дел приносил Великой Императрице специальную книгу регистрации императорских соитий, и каждый день графа, в которой она рассчитывала найти запись о том, что император наконец-то осчастливил свою жену, оказывалась пустой. Напротив, из записей следовало, что этот негодный мальчишка только и делал, что тратил бесценное «драконово семя» на драгоценную наложницу Чжэнь из рода Татара! Это было невыносимо.

Цыси подала еле приметный знак рукой, и евнух немедленно подал ей уже вторую с утра трубку с опиумом. Императрица жадно затянулась и стремительно погрузилась в мир грез. Вот только на этот раз они вовсе не были приятными – скорее наоборот. Потому что ее снова коснулось ее прошлое…

Совсем еще девочкой с поэтическим именем Орхидея она попала во дворец в качестве претендентки в наложницы, и только Небо знает, через что ей пришлось пройти, чтобы возвысить свой род до вершины власти.

Цыси поморщилась. Первыми на ее пути встали эти смазливые наложницы-китаянки, к которым нет-нет да и захаживал Его Величество. Подкупив евнухов, Орхидея одну за другой отлавливала мерзавок и, обвинив в государственной измене, приказывала бить палками и гонять босиком по щебенке, выпытывая признание.

Цыси усмехнулась. Еле семенившие на с детства изуродованных бинтами ногах китаянки и по ровной-то поверхности едва передвигались, а уж когда попадали на щебенку, держались недолго и сознавались. И вот тогда она их с полным правом топила в пруду – одну за другой.

Скоро все они – кроме Его Величества, разумеется, – знали, кому принадлежит драгоценное «драконово семя».

Но семя переболевшего сифилисом Сяньфэна было слабым, и когда лишь чудом одной из наложниц по имени Чу Ин удалось забеременеть, Орхидея поняла, что второго шанса не будет. Восемь долгих месяцев – с риском быть преданной, раскрытой и казненной – она талантливо имитировала беременность… и все-таки стала матерью будущего императора Тунчжи.

Понятно, что родившей Тунчжи наложнице Чу Ин пришлось умереть. Как, впрочем, в свой срок, и Его Величеству Сяньфэну, и его вдове Цыань, и чрезмерно дерзкой сестре Орхидеи княгине Чунь, а затем и «сыну» Орхидеи Тунчжи – едва Цыси поняла, что этот юный мужчина слишком независим, чтобы терпеть ее пожизненное регентство.

Они умирали все – один за другим, едва начинали мешать Орхидее. И вот теперь на ее пути стоял ее собственный племянник, действующий император Гуансюй.

Цыси знала, что его страсть к этой хитрой китайской лисе Чжэнь, как и его отказ ложиться на «драконово ложе» с назначенной ему женой, – единственная форма бунта, которую может себе позволить этот слабый, изнеженный мальчишка. Но вот бунта она не терпела ни в каком виде. Слишком уж многие за пределами императорского двора только и ждали, когда она проявит слабость.

* * *

Ли Хунчжан знал, как опасно в делах с русскими проявлять слабость: сегодня даешь им в долг, а завтра они заявляются в твой дом и, гремя оружием, требуют дани. Так было все предыдущие двести с лишним лет межгосударственных отношений.

Десятки раз вроде бы как действующие без царева указа казаки облагали китайских подданных ясаком, попутно грабя китайские караваны и суда, и десятки раз китайские регулярные войска были вынуждены выкуривать русских самозванцев из растущих, словно молодой бамбук по весне, крепостей.

И каждый раз русские послы приносили извинения и даже проходили через ритуал коу-тоу[6], на дипломатическом уровне признавая вассальную зависимость варварской российской провинции от Поднебесной империи. А потом снова приходили казаки, и снова вырастали крепости, а мирных китайских подданных снова грабили, убивали и облагали данью.

Хотя… что еще можно ждать от белого человека? Эти длинноносые никогда ни во что не ставили ни закон, ни порядок. Засланные Римом иезуиты пытались – порой небезуспешно – влиять на политику двора. Французы все прочнее оседали на юге – в Аннаме. Португальцы, похоже, давно считали Аомынь своей вотчиной. А хитрые англичане, понявшие, что даже они не в силах удержать в торговле с огромным Китаем положительный баланс, завалили всю страну тысячами ящиков с контрабандным опиумом.

Ли Хунчжан сокрушенно покачал головой. Что действительно хорошо умели эти длинноносые варвары, так это мгновенно объединяться в стаю. Едва китайское правительство закрыло самые неблагополучные порты, чтобы хоть как-то контролировать поразившую Китай опиумную заразу, ему тут же пришлось воевать со всей Европой! Дабы Китай не ограничивал, так сказать, свободу торговли… Понятно, что Китай проиграл, и понятно, что русские этим сразу же воспользовались и, сделав вид, что прежних договоренностей не существует, вынудили разгромленный, голодающий Китай уступить им то, что он был не в силах немедленно защитить, – Приморье и почти все левобережье Амура.

Сегодня происходило почти то же самое. Едва Китай проиграл войну с Японией и был вынужден платить непосильную контрибуцию, как появились русские и, гремя кошельком, предложили заем – под условие строительства железной дороги через Маньчжурию.

Ли Хунчжан знал, что русским верить нельзя, и, даже подписав предварительное соглашение о постройке, оттягивал начало строительства КВЖД до последнего – больше года. Но когда Россия официально предложила, помимо займа, еще и подписать договор о военной помощи в случае новой войны с Японией, отказаться не сумел. Просто потому, что от таких предложений не отказываются.

Но вот как к этой новой политической реальности отнесется императрица, Ли Хунчжан не знал. Цыси, достаточно хваткая, когда дело касалось кровавых дворцовых интриг, совершенно не представляла себе, ни что такое Европа, ни что такое Россия, по-прежнему считая крупнейшие державы мира отбившимися от рук провинциями Китая, а себя – государыней всего мира. И переубеждать ее в этом было смертельно опасно.

А потому, едва ступив на кафельный пол Дворца Счастья и Благополучия, Ли Хунчжан почувствовал дрожь во всем теле и даже, кажется, запах собственного страха. Он медленно прошел по длинному коридору, подождал, когда евнух откроет перед ним дверь, вошел и замер.

Старая императрица была здесь. Гневно и страстно раздувая ноздри, она стояла в окружении вооруженных бамбуковыми палками евнухов. А перед нею на коленях, полуобнаженная и окровавленная от шеи до поясницы, стояла Чжэнь – драгоценная наложница самого императора Гуансюя.

Ли Хунчжан похолодел; ему совершенно не следовало это видеть.

– Я все равно раскрою этот заговор, – грозно поведя бровями, произнесла императрица и вдруг сорвалась на крик: – Кому было предназначено найденное у тебя письмо?!

– Я не знаю, Ваше Величество, о каком письме вы говорите, – едва не теряя сознания, пробормотала наложница.

Цыси подняла руку, чтобы распорядиться об очередной серии ударов, и только тогда заметила Ли Хунчжана.

Колени главного сановника страны предательски ослабли. Он помнил, на что способна Цыси, когда выкуренный ею опиум соединяется с дурным настроением.

– Ли Хунчжан, ты говорил с русскими? – медленно опустив руку, произнесла в сторону главного евнуха Цыси.

Евнух поклонился императрице и, развернувшись к сановнику, продублировал вопрос:

– Старая Будда спрашивает тебя, говорил ли ты с русскими варварами?

«Бедный император…» – невольно подумал Ли Хунчжан и, стараясь не смотреть на окровавленную полуголую Чжэнь, тоже поклонился.

– Я встречался с императором Николаем… – начал он и, ужаснувшись непростительной оговорке, тут же спохватился: – Я говорил с губернатором одной из провинций Поднебесной под названием Россия. Они жаждут нести воинскую повинность, воюя против Японии на пользу Вашего Величества, и еще раз униженно просят вашего соизволения на постройку железной дороги через Маньчжурию.

Евнух развернулся в сторону императрицы, снова поклонился и почти слово в слово, но в третьем лице, пересказал сказанное Ли Хунчжаном.

– В моей Маньчжурии? – удивилась императрица. – На моей земле?

Евнух развернулся к Ли Хунчжану.

– Старая Будда спрашивает тебя, хотят ли варвары строить дорогу на принадлежащей Старой Будде земле.

Ли Хунчжан поклонился и еле заметно улыбнулся.

– В Поднебесной вся… земля… принадлежит Старой Будде.

Он сразу увидел, что Цыси ответ понравился. Лицо ее посветлело, глаза затуманились, а жесткая, волевая складка у краев рта чуть-чуть разгладилась.

– Они и впрямь готовы воевать с Японией вместо нас?

– Только если Япония нападет первой, – поклонился Ли Хунчжан.

– Тогда пусть строят, – махнула рукой Старая Будда и развернулась к евнухам. – Отведите ее к врачу. На сегодня с этой неблагодарной змеи хватит.

Ли Хунчжан незаметно выдохнул. Это была полная победа.

* * *

Начальник следственного отдела Кан Ся прибыл на службу, как всегда, в шесть утра. Выслушал доклад дежурного, принялся перебирать бумаги задержанного вчера полицией русского контрабандиста и обомлел. Первый же документ оказался написанным китайскими иероглифами и заверенным в имперской канцелярии разрешением на проведение изыскательских топографических работ на территории всего округа Хэй-Лун-Цзян!

Кан Ся непонимающе тряхнул головой и внимательно перечитал текст, а затем поднес листок ближе к свету и тщательно изучил печать. Сомнений не оставалось – это не была подделка.

Ему стало плохо.

Кан Ся принялся стремительно просматривать остальные бумаги, и с каждой новой ему становилось все хуже и хуже. Потому что, если верить документам, Китай только что впустил на территорию самого проблемного приграничного округа топографическую экспедицию самой опасной державы!

– Сянсян! – громко крикнул начальник отдела, и ждавший в коридоре дежурный немедленно вошел.

– Да, господин капитан.

– Этот русский… каковы основания для его задержания?

– Нападение на полицейского, господин капитан.

– Как?! – чуть не вскочил начальник отдела. – Вы что – совсем уже думать разучились?! Или опия обкурились?! Что молчишь?

Дежурный растерялся.

– Но он действительно напал на часового, господин капитан.

– Зачем? – оторопел Кан Ся.

– Не могу сказать, господин капитан, – развел руками дежурный. – Судя по рапорту, он прибыл около полуночи, слез с лошади и тут же кинулся душить сержанта Ли.

«Глупость какая!» – подумал начальник отдела и тут же понял, что об инциденте придется докладывать амбаню[7] города Айгунь Шоу Шаню. И срочно!

– А ну-ка приведите его ко мне.

– Слушаюсь, господин капитан, – уважительно склонил дежурный чисто выбритую до затылка голову.

«Ли – хороший полицейский, – подумал Кан, – и если он доложил, что русский на него напал, значит, так оно и есть. Может быть, он хотел проникнуть в полицейский участок? Но зачем ему с такими бумагами на руках кого-то душить? Достаточно просто показать…» Он ничего не понимал.

В коридоре послышались шаги, дверь приоткрылась, и в кабинет заглянул Сянсян.

– Заводить?

Кан Ся кивнул.

Дверь открылась еще шире, и в кабинет завели русского – самого обычного: болезненно-бледное, покрытое нездоровыми рыжими крапинками лицо, слабые светлые волосы, непропорционально длинный нос. Вот только выправка… Это определенно был военный.

– Садитесь, прошу вас, – старательно проговаривая русские слова, указал на стул Кан Ся.

Русский диковато огляделся по сторонам и присел.

– Хорошо ли с вами обращались? – вежливо поинтересовался Кан Ся.

– Какое уж хорошо? – криво усмехнулся русский. – Продержали всю ночь в подвале… словно крысу.

Кан Ся напрягся. Он не помнил, что значит слово «крыса», хотя и тренировался в русском языке почти каждый день.

– И вообще… я заявляю протест! – осмелел русский. – На экспедицию Его Величества Николая II совершено злодейское нападение. Пять человек убиты, а вы вместо того, чтобы найти и наказать убийц, арестовали меня.

Кан Ся кинул косой взгляд в сторону бумаги с печатью имперской канцелярии и принужденно улыбнулся.

– Что вы собирались делать на территории нашего округа?

– Мы топографы, – как-то сразу напрягся русский, и Кан Ся это мгновенно отметил. – Работаем с разрешения вашего императора.

– Это я вижу, – понимающе и даже одобрительно кивнул Кан Ся. – Но что именно вас интересует? Зачем вы приехали?

– Железную дорогу строить будем, – заученно проговорил русский. – В рамках союзного договора Их Величеств.

Кан Ся медленно приоткрыл рот, хлопнул глазами, да так и замер.

– Союзный договор?.. С вами?!! Но зачем?..

Семенов принужденно улыбнулся. Понятно, что здесь, на краю света, новости распространялись не так чтобы слишком быстро.

– Знаете, офицер, – с показным равнодушием откинулся он, прислонившись спиной к стене, – я и сам не все детали знаю. И думаю, что это не ваше, да и не мое дело.

Кан Ся вздрогнул, прокашлялся и постепенно взял в себя в руки. В общем-то, русский был прав, и он должен был просто сделать свое дело.

– Где на вас напали?

Русский дернул кадыком – вспомнив, как все было.

– Здесь неподалеку, вниз по течению, верстах в десяти.

Кан Ся настороженно сдвинул брови.

– Вы прибыли не на пароходе?

– Нет, – мрачно отозвался русский. – Мы прибыли на вашей же китайской лодке. Контрабандист какой-то перевез.

Кан Ся прикусил губу. Топографическая экспедиция Его Величества Николая II, имеющая на руках все документы из имперской канцелярии и при этом пытающаяся обойти пограничные посты… все это выглядело по меньшей мере странно.

Нет, он прекрасно знал, что три четверти грузов переправляют через Амур его же соотечественники, но вот насчет контрабанды… Слишком уж походило это обвинение на попытку развязать очередной пограничный конфликт.

– Вы заблуждаетесь, – тщательно проговаривая трудные русские слова, произнес он. – Наши перевозчики не являются контрабандистами. Они перевозят грузы только из Китая в Китай. А вот когда вы отошли от Благовещенска в сторону Зазейской области, то ступили на земли нашего государства, – он помедлил и с удовольствием выговорил: – не-за-кон-но.

* * *

Услышав это, Семенов едва не взвыл, потому что так оно и было. Земли восточнее Благовещенска все еще контролировали китайцы, и как только они с Энгельгардтом миновали последний казачий пост, они были обязаны пройти китайский пограничный контроль. Вот только одна беда: на левобережье Амура китайских пограничников никогда и не было – только здесь, в Айгуне. Нет, китайцы пытались основать на спорной Зазейской равнине хотя бы несколько пограничных постов, но казачки их вышибали оттуда мгновенно.

– Так вы будете что-то делать или мне жаловаться вашему губернатору? – уходя от этой неприятной темы, с напором поинтересовался он.

– Вы сможете показать место, где на вас напали? – выдержав паузу, сухо спросил китаец.

Семенов неуверенно кивнул.

Китаец повернулся к сержанту, что-то произнес на своей тарабарщине и протянул Семенову изъятые у него документы.

– Прошу вас… Ли поедет с вами. Но сначала пройдите, пожалуйста, пограничный контроль. Это правило действует для всех.

* * *

Курбан был в отчаянии. Будда принял его жертву, но вместо того, чтобы объяснить ему его судьбу, просто исчез. Впрочем, была и еще одна неприятность – русские. Курбан знал, что как только весть о постигшей отряд беде перенесется на тот берег Амура, они объявятся здесь и не успокоятся, пока не найдут каждого из своих погибших соплеменников.

Поэтому, едва занялся рассвет, он собрал всю одежду русского начальника, взвалил труп на плечи и, пошатываясь, потащил огромное пухлое тело обратно к реке. Сбросил его там же, где и нашел, кинул рядом одежду и лишь тогда заметил валяющуюся на каменистом берегу квадратную кожаную сумку. Поднял, не сразу, но сообразил, как работает застежка, и аккуратно открыл. Внутри лежала покрытая тысячами мелких значков бумага.

Сердце у Курбана взволнованно подпрыгнуло. За те два года, что он пробыл в буддийском монастыре в качестве прислуги, он четко усвоил: где письмо, там и вековая мудрость. Бережно, с максимальной осторожностью он вытащил все до единой бумаги из сумки, разложил их на берегу и затаил дыхание.

Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: эти письмена – магические. Ровные колонки странных округлых значков, диковинные, никогда прежде не виданные чертежи, но главное – карта неведомой и, скорее всего, священной земли.

Курбан видел карты и прежде – и в монастыре, и когда был на воспитании у русского попа – и сразу понял, что эти извилистые, похожие на вены линии – священные реки, а кругляшки – либо города, либо обозначение неведомых святилищ.

Внутри у него похолодело. Судя по всему, русский кесарь – а на каждой бумаге был тщательно выписан именно двуглавый орел, родовое тавро Орус-ханов, – прислал сюда не просто воинов. Это были воины-жрецы, по слову которых владыки и принимают самые важные решения.

– Милостивый Эрлик… – пробормотал он. – Что же мне делать?

Боги снова послали ему знак, но истолковать его пока не удавалось.

Вдалеке послышался цокот копыт, и Курбан мгновенно собрал и сунул за пазуху бумаги, юркнул в заросли ивняка и затаился. А как только из-за бугра выехал отряд китайских полицейских с единственным выжившим вчера русским во главе, Курбан молитвенно сложил руки и облегченно вздохнул: боги снова повели его к цели – стремительно и прямо.

* * *

Поручик Семенов спрыгнул с лошади и начал обходить трупы убитых товарищей, а китайцы, быстро обсудив положение, оставили возле него двух полицейских и, погоняя лошадей, умчались вверх по реке.

«А где же Андрей Карлович?» – болезненно прищурился Семенов, старательно отгоняя от себя мысль, что, возможно, Энгельгардт был еще жив, когда он спасал свою шкуру.

Поручик вошел в реку, преодолевая стремительный белый поток, перешел на другой берег и только тогда заметил торчащие из ивняка белые босые ступни. Тяжело волоча ноги, он бросился к ивняку, раздвинул осыпающиеся желтыми мелкими листьями ветви и замер.

Андрей Карлович лежал на спине, привольно раскинув руки и ноги, но был совершенно голым! А его горло – от уха до уха – пересекал жуткий, чуть ли не до позвоночника разрез.

– Господи Иисусе! – охнул Семенов и судорожно перекрестился. – Кто это вас так?

Энгельгардт, понятное дело, молчал.

Поручик опустился на колени, преодолевая дрожь во всем теле, попытался прикрыть мертвецу веки и почти сразу признал, что это бессмысленно: слишком уж долго пролежало тело.

«Но почему он без одежды?!»

Семенов огляделся по сторонам и почти сразу же обнаружил брошенную неподалеку одежду. Он встал, перебрался к вороху окровавленного тряпья, двумя пальцами переложил каждую вещь и вдруг осознал, что здесь не хватает главного – офицерской сумки.

Сердце поручика екнуло. Кто-кто, а уж он-то знал, что в сумке обязательно должна лежать карта маршрута, не говоря уже об иных не подлежащих огласке документах.

«Черт! – осенило его. – А ведь это наверняка китайцы!»

Пока это было лишь предположение, но Семенов прекрасно понимал, что единственная заинтересованная в похищении документов на русском языке структура – это цинская агентура, скорее всего, военная.

Сзади, поднимая тучи брызг, подъехали на лошадях оставленные для его охраны два китайских полицейских и начали что-то быстро обсуждать.

– Их всех… – показал Семенов рукой на голого Андрея Карловича и махнул в сторону Амура, – на тот берег надо.

Китайцы переглянулись и быстро затараторили на своем, а Семенов снова посмотрел на Энгельгардта и сокрушенно покачал головой. Он не понимал ровным счетом ни-че-го! Если хунгузы охотились только за документами, то зачем убивать? А главное, почему Энгельгардт раздет? И еще… Семенову все время казалось, что от покойника чем-то пахнет… то ли какой-то странной травой, то ли тем особым запахом, что появляется в доме после визита православного священника…

«Неужели смирна?» – внезапно подумал он, нагнулся, принюхался и теперь уже попал в совершенный тупик: запах был именно смирны.

* * *

Первым делом Кан Ся лично и весьма тщательно досмотрел груз этой странной «топографической» экспедиции: одежда, провиант, инструменты… и ни единого документа!

«Они все учли…» – скользнуло по сердцу холодком, и настроение мгновенно испортилось.

Кан Ся понимал, что имеет дело с военными. Будь эта экспедиция действительно топографической, он бы нашел бездну ненужных вещей – водку, игральные карты, зашитые в лямки мешков деньги наконец… Но нет: груз был подобран по-военному рационально – лишь то, что действительно понадобится. И никаких документов – ни листочка!

– Извините, господин капитан! – отвлекли его.

– Что там еще? – раздраженно отозвался Кан Ся и развернулся. Это был сержант Ли.

– Лодочник Бао опять контрабанду на ту сторону повез, – доложил сержант.

Кан Ся скрипнул зубами. Ему не позволяли в это вмешиваться, но чуть ли не каждую неделю, подкупив хронически обкуренных пограничников и не без дозволения своекорыстной таможни, хунгузы переправляли на русский берег незаконно намытое в горах золото, а обратно везли скупленное у русских интендантов оружие. А потом появлялись трупы – точно так же, как и в этой вырезанной экспедиции.

– Возьми их, Ли! – жестко распорядился он. – Всех возьми! Справишься?

– Слушаюсь, господин капитан! – счастливо улыбнулся Ли. – Я не подведу!

Кан Ся проводил молодого сержанта одобрительным взглядом и подал знак заводить недавно арестованных хунгузов на допрос.

* * *

Кан Ся допросил всех шестерых лично и достаточно быстро уяснил, что здесь об этом странном русском отряде никто и ничего ему не расскажет. Хунгузы, как всегда при нападении на охранные отряды, охотились за оружием и товаром, а кого именно эти отряды охраняют и куда сопровождают, им было глубоко безразлично.

Он еще раз обошел стоящих у стены бандитов, но ничего, кроме презрения к смерти, да и к жизни, пожалуй, у них в глазах не разглядел. Остановился напротив одного и покачал головой.

– Ты ведь неплохо работал, Чжан Фу. Мог бы лет через десять стать офицером.

Тот, уставившись прямо перед собой, молчал.

Кан Ся снова покачал головой. Всего полгода назад Чжан Фу был одним из самых энергичных полицейских, но однажды он проигрался в карты и исчез, а уже через две недели Кан Ся узнал, что его бывшего подчиненного видели среди хунгузов.

– Ты умрешь без почестей, Чжан Фу, – тихо произнес начальник отдела и подал знак, чтобы задержанных увели.

Часовой подал команду, и хунгузы повернулись направо и покорно побрели к дверям – навстречу неизбежной казни, и только тогда Чжан Фу не выдержал:

– Кан Ся…

Кан Ся подал знак часовому, тот отрывисто крикнул, и все шестеро хунгузов остановились.

– Что ты хочешь сказать, Чжан Фу?

– Зайди к моей жене, Кан Ся, – смиренно попросил хунгуз. – Скажи ей, что все долги я выплатил.

– Я скажу, Чжан Фу, – кивнул начальник отдела. – Не сомневайся.

– Благодарю тебя, Кан Ся, – поклонился хунгуз.

Кан Ся проводил бывшего подчиненного взглядом, недовольно вздохнул и достал из стола листок чистой бумаги. Ему предстояло писать рапорт амбаню Айгуня Шоу Шаню, но вот о чем следует написать, он совершенно не представлял.

* * *

Тела русских топографов привезли в Айгунь лишь к полудню, и сразу же начались полицейские процедуры. И хуже всего было то, что голодный, усталый, всю ночь просидевший в ледяной камере, а затем целый день протрясшийся в седле Семенов не понимал ни слова, а полицейские на русском не говорили.

Но затем пришли китайские пограничники, и стало еще хуже; на русском-то они немного знали, но все время требовали, чтобы Семенов подписал написанную иероглифами бумагу о нарушении пограничного режима, и поручику лишь с колоссальным трудом удалось от них отбиться. И только к вечеру его отыскал русский консул.

– Нашли ваших хунгузов, Иван Алексеевич, – сразу сообщил он. – Всех шестерых.

Поручика обдало жаром.

– А бумаги? При них были бумаги? – глотнул он.

– Сие мне неизвестно, – скорбно развел руками консул. – Но если хотите посмотреть, как их накажут, сходите на базарную площадь.

– Как? Уже? – поразился скорости работы китайской полиции Семенов.

Консул глянул на часы.

– Да. Казнь уже началась.

– Как?! – обомлел поручик. – А протоколы допроса? А свидетельские показания? А суд присяжных наконец?

Консул сокрушенно покачал головой.

– Здесь так не принято.

Семенов уже знал, где расположена базарная площадь; мимо нее и проезжала подвода с телами членов экспедиции – несколько часов назад. А потому он торопливо раскланялся и помчался выяснить, насколько серьезно то, что сказал ему консул. В считаные минуты выбежал и остолбенел.

Густо облепленные жирными зелеными мухами тела всех шестерых хунгузов беспорядочно валялись в самом центре площади – в лужах коричневой крови, со стянутыми за спиной кистями и уже без голов. А головы палач неторопливо складывал в большой джутовый мешок, дабы выставить на всеобщее обозрение.

– Матерь Божья… – болезненно выдохнул Семенов.

Кто бы ни стоял за нападением на отряд, он замел следы быстро и по-восточному эффективно. И уж теперь об этой истории совершенно точно никто никому ничего и никогда не расскажет.

* * *

Курбану очень не хотелось идти в город, и тем не менее он пошел. Некоторое время толокся неподалеку от полицейского управления, наблюдая, как полицейские составляют протокол осмотра сложенных на подводе тел. Затем сходил на площадь и посмотрел, как напавшим на русский отряд хунгузам рубят головы, но боги не подавали ему никакого знака. И тогда он вернулся в святилище и начал готовиться к большому обряду.

Он разжег курильницу и наполнил ее ароматическими травами, добавил смирны, сандала и чуть-чуть опия, а когда в землянке стало практически нечем дышать, взял бубен и, аккомпанируя себе в усвоенном еще тридцать шесть лет назад ритме, затянул долгое, циклически повторяющееся обращение к богам.

Шел час за часом, и он все глубже погружался в отстраненное от срединного мира людей состояние, а потом наступил миг, когда бубен выпал из его рук, дыхание почти прекратилось, а глаза остановились. И вот тогда пришло первое видение.

Это был он сам – с серыми, как у русских, глазами, черным и жестким, как у китайцев, волосом и широкими, как у монголов, скулами. Вот только все, что он видел вокруг себя, уже с ним происходило – несколько часов назад! Тот, в видении, Курбан стоял на площади и заинтересованно наблюдал, как уверенно и просто рубит палач головы хунгузам.

Затем он увидел себя внимательно рассматривающим, как айгуньские полицейские составляют протокол осмотра сваленных на подводе трупов.

Затем он увидел себя сидящим в ивняке, затем – несущим к реке полное белое тело, затем приносящим жертву угасающему Будде… Время определенно шло вспять, но странным образом все до единого события сохраняли и согласованность, и логичность.

А потом вдруг всплыло первое крупное воспоминание, и Курбана затрясло, потому что это была смерть Курб-Эджен. Только что безжизненные пустые глаза старухи вдруг ожили, засверкали яростью, а затем, жалея, обласкали его, и вот он уже лежит головой у нее на коленях и слушает древнее предание о могущественном царском роде соправительниц Уч-Курбустана.

Затем потянулись годы и годы обучения, совместные странствия в священное Прибайкалье в спрятанные высоко-высоко в горах древнейшие святилища их праматерей. А потом Курбана словно ударили по голове, и он обнаружил себя в услужении в доме отца Иннокентия. Нестерпимо вкусно пахло оладьями, которыми, он запомнил это, как ничто другое, его угостили целых четыре раза, а от огромной русской печи веяло теплом и домашним уютом.

Курбан застонал – он уже и забыл, как же хорошо ему там было! – и тут же провалился еще глубже и обнаружил себя в буддийском – впрочем, нет, тогда он называл его китайским – монастыре. И вот здесь было до ужаса холодно.

Курбан поежился и с ног до головы покрылся гусиной кожей. В монастыре он мерз всегда – зимой и летом, утром и вечером, больше или меньше, но все-таки мерз – слишком уж толстыми и сырыми были эти каменные стены.

А потом он заплакал, потому что остался один, а потом палач положил перепачканную пылью и кровью оскалившуюся голову его матери в мешок, а потом огромный, толстый, задыхающийся судья сказал что-то о приговоре за беспутное поведение, а мать стояла в колодках, и серые глаза ее были пусты и глубоки, как ночное небо.

С этого момента время понеслось так стремительно, что он едва успевал узнавать свои, казалось, давно забытые воспоминания. Вот он, схватившийся за материнский подол, враскачку ковыляет по раскаленной пыльной дороге. А вот его первый шаг – вдогонку уплывающей лепешке, а вот – материнская грудь… и сразу же боль и ужас. Теперь Курбан понимал, в чем дело. Он отчаянно не хотел рождаться на свет. И едва он это осознал, как стало ясно, что ничего этого не было! Потому что все это время он всего лишь смотрел в зеркало!

А потом зеркало отодвинулось, и он увидел Того, кто его держит.

* * *

Айгуньская полиция вернула Семенову все имущество экспедиции – за исключением невесть кем украденной офицерской сумки Андрея Карловича и довольно крупной суммы денег, спрятанной перед выездом в одном из дорожных мешков. Он попытался было доискаться правды, но быстро признал, что это бесполезно, а его единственная надежда – свои.

Так оно и вышло. Услышав, что поручик везет в Благовещенск тела пятерых своих товарищей, капитан парохода сурово поджал губы и кивнул.

– Отправление через час. Постарайтесь успеть привезти, а погрузить мои матросики помогут.

Семенов бросился к управлению, но на полпути остановился, несколько секунд пытался понять, правда ли, что он этого хочет, и все-таки завернул к здешнему стряпчему. Быстро, запинаясь через слово, изложил суть дела и, увидев в глазах китайца страх, выложил все, что у него оставалось, – двадцать рублей.

– Я напису, – после некоторых колебаний кивнул стряпчий и принялся быстро заполнять чистый листок бумаги сетью иероглифов.

А потом была погрузка, а затем они прибыли в Благовещенск, и Семенов полдня сновал между пристанью с пятью прикрытыми брезентом телами, храмом и городской управой, пытаясь добиться, чтобы хоть кто-нибудь оплатил обряд христианских похорон. И только к вечеру, покончив со всем, прошел на почту и отдал конверт с подготовленной стряпчим жалобой – лично губернатору провинции Хэй-Лун-Цзян.

* * *

Амбань Айгуня Шоу Шань назначил Кан Ся аудиенцию удивительно быстро – на следующий день после отправки останков русской экспедиции в Благовещенск.

– Желаю здравствовать, ваше превосходительство, – учтиво поклонился Кан Ся.

Шоу Шань кивнул и скупым жестом пригласил офицера присесть.

– Я прочел вашу докладную, Кан Ся, – сухо произнес он, – и думаю, вы не ошиблись, полагая, что русские начали разведывательные действия на территории округа.

Кан Ся наклонил голову. Он всегда знал, что амбань Айгуня – человек более чем неглупый.

– Однако у меня есть и неприятные новости, Кан Ся, – продолжил Шоу Шань. – На вас подготовлена, а возможно, уже отправлена жалоба губернатору.

Офицер замер. На него жаловались нередко, но губернатору?

– Удивлены? – наклонил голову Шоу Шань.

– Признаюсь, да, – не стал отрицать Кан Ся. – Обычно ведь на меня жалуются вам, ваше превосходительство… – И вдруг как-то сразу все понял. – Русский написал?

Шоу Шань молча кивнул, и Кан Ся прикусил губу. Если бы он дал ход рапорту о нападении на полицейского, то неприятности были бы не у него, а у русского. Но он принял ошибочное решение, и длинноносый немедленно этим воспользовался.

– Но это не самая плохая новость для вас, Кан Ся, – посмотрел офицеру прямо в глаза айгуньский амбань, – есть и похуже.

Кан Ся обратился в слух.

– Не скрою, – продолжил Шоу Шань, – это решение дается мне непросто. Однако вчера, арестовав частный груз, вы тем самым переступили за границы ваших полномочий и серьезно нарушили субординацию.

Кан Ся вздрогнул. Еще вчера, когда он приказал арестовать пересекающее границу контрабандное золото, стало ясно, что добром это не кончится и с таможней будут конфликты.

– Таможня? – хрипло поинтересовался он.

– Не в этом дело, – поморщился Шоу Шань, – от таможни я бы вас защитил. Дело в грузе.

Кан Ся замер.

– А что… с этим грузом… не так? – осторожно поинтересовался он. – Обычное золото… все строго по описи.

Шоу Шань тяжело вздохнул.

– В том-то и беда, Кан Ся, что вы все сделали по правилам, вплоть до описи… Потому что это золото с личных приисков его превосходительства генерал-губернатора Хэй-Лун-Цзяна.

Полицейскому стало дурно. Впервые в жизни, поддавшись минутному раздражению, он поступил необдуманно, и вот теперь наступала заслуженная расплата.

– А в такой ситуации, сами понимаете, каждый ваш промах становится роковым, Кан Ся…

В ушах у капитана зазвенело.

– Вы меня слышите, Кан Ся? – возвысил голос амбань.

Капитан торопливо закивал.

Айгуньский амбань убедился, что начальник следственного отдела уже пришел в себя, и неторопливо вернулся к прежней теме разговора:

– Я также полагаю, что дипломатическая миссия русских в Пекине будет непременно извещена о неприятном происшествии с экспедицией, – продолжил он. – А значит, жалоба, скорее всего, попадет и в канцелярию Его Величества императора Гуансюя.

Кан Ся стиснул зубы. Неприятности посыпались на него одна за другой, так, словно у императора Неба прохудился мешок с человеческими бедами.

– Думаю, против вас будет выдвинуто обвинение, – завершил амбань, – возможно, даже в потворничестве хунгузам. Поэтому вы поступите мудро, если начнете сдавать дела – лучше, если немедленно. Сами понимаете, как только бумаги придут, я вас арестую.

Кан Ся наклонил голову. У него не было ровным счетом никаких иллюзий. С той самой секунды, когда он ошибочно задержал, досмотрел и официально описал всю принадлежащую губернатору контрабанду, он был обречен. А жалоба русского – только формальный повод.

– Есть ли у вас просьбы? – поинтересовался Шоу Шань.

Кан Ся на секунду задумался и кивнул.

– Говорите, – разрешил Шоу Шань.

– Мне понадобятся одни сутки, чтобы выполнить обещание – съездить и навестить вдову казненного вчера Чжан Фу.

Айгуньский амбань понимающе кивнул.

– У вас будут эти сутки.

* * *

Едва перед Курбаном предстал Тот, кто держит Зеркало, он увидел, как его оставшееся далеко внизу тело повалилось на утоптанный земляной пол и заколотилось в агонии. Но это уже совершенно не касалось Курбана; он знал: предсказание сбылось, и духи совершенно точно указали ему его дальнейший путь – в преисподнюю. Потому что Зеркало Правды держал сам Бухэ-Нойон – первый помощник владыки ада Эрлика.

Человек-Бык и впрямь был ужасен – куда как ужаснее, чем его изображения. Мощные руки, покрытые мелким, густым ворсом красновато-рыжего цвета, оканчивались толстыми, с черенок от лопаты, пальцами; на нечеловечески широком хребте щеткой – снизу вверх – топорщилась полоса черного жесткого, подобного конскому волоса, а могучая, почти равная в обхвате плечам шея была унизана связкой человеческих черепов.

Пока Бухэ-Нойон молчал, но вырывающееся из широких ноздрей смрадное животное дыхание и огромные, налитые яростью глаза были достаточно красноречивы. Курбан склонился перед ним в позе полной покорности и замер; он уже прожил свою прежнюю жизнь со всеми ее страстями и поражениями – в Зеркале Правды – и хорошо понимал, что должно произойти дальше.

Вслед за Быком появится полубезумная Мечит – насылающая на землю ледяную стужу Обезьяна-созвездие, и в руках у нее будут Весы, на которых она тут же взвесит все добрые и злые поступки, совершенные Курбаном. Затем придет беспощадный в своей пунктуальности Вепрь со Счетами, на которых будет подсчитан итог жизни Курбана. И только затем явится Тигр с Книгой Судеб в лапах – тот самый, что уже являлся Курб-Эджен много лет назад. И лишь когда в Книгу будет внесен последний иероглиф, перед Курбаном проявится нить, по которой он безвозвратно перейдет в нижний, уже не человеческий мир.

– Под-ни-ми… гла-за… человек, – обдал Курбана смрадом Бухэ-Нойон.

Курбан съежился до размеров улитки, но ослушаться не посмел. Медленно разогнул шею и замер. Он уже не отражался в Зеркале, и едва он подумал, что это потому, что на самом деле его уже нет, как все изменилось.

В Зеркале возникло дрожащее в мареве отражение спасенного им русского офицера.

– Пой-дешь… за ним… – пророкотал Бухэ-Нойон.

Курбан удивился и в следующий миг рухнул вниз так, словно из-под него вышибли опору.

* * *

Когда Курбан пришел в себя, все его тело болело так, словно его действительно сбросили с небес; в ушах стоял колокольный звон, а в глазах плыло и двоилось. Превозмогая себя, с колоссальным трудом сдвинув плетеную крышку, он выбрался из землянки и, жадно хватая ртом свежий осенний воздух, повалился на землю.

Он знал, как ему повезло, – увидеть Зеркало Правды и вернуться живым удается разве что одному из десяти шаманов. Но он знал и другое: те, кто сумел вернуться, обретают силу десятерых.

Курбан привстал и совершенно новыми глазами оглядел этот, казалось, так хорошо знакомый срединный мир. Теперь он видел, сколь зыбок и ненадежен здесь каждый камень; всем своим существом чувствовал его слоистую и подвижную, словно туман у реки, суть: стоило взойти настоящему солнцу и подуть утреннему ветру, и он сдвинется и обнажит все, что таилось под ним до поры.

– Спасибо тебе, Курб-Эджен… – прошептал он и заплакал, страшась даже подумать, в каком нереальном, иллюзорном, как сон, мире мог остаться, если бы она его не нашла тридцать шесть лет назад.

* * *

Он собрался в считаные минуты. Спустился в землянку, аккуратно, стараясь не оскорбить ненароком Отхан-Эхе, закрыл единственный, направленный в небо глаз Матери-огня и сложил в заплечный мешок самые необходимые травы.

Затем Курбан после некоторых колебаний снял и с молитвой и причитаниями спрятал в мешок все родовые онгоны[8] праматерей – до двадцать седьмого колена, уважительно сложил и сунул за пазуху посланную ему духами священную карту и прочие бумаги белого начальника и повесил через плечо старое кремневое ружье. И только тогда поклонился каждому предмету святилища, попросил у каждого остающегося онгона прощения за то, что уходит, попрощался, выбрался наверх и старательно замаскировал крышку желтой осенней листвой. Духи были правы: его судьба стремительно изменялась – раз и навсегда.

* * *

Безденежного и вконец растерявшегося Семенова разместили у себя на заставе пограничники – на самом краю Благовещенска. Он просыпался рано утром вместе с очередным нарядом, затем шел к огромной дубовой бочке – умываться, с благодарностью принимал миску овсянки и пил терпкий китайский чай. Затем он гулял вдоль Амура, рассматривая выволоченные на берег полузатопленные реквизированные китайские лодки без весел, а потом садился на ошкуренное бревно у прогретой слабеющим осенним солнцем стены караулки, часами смотрел, как часовой дразнит прутиком посаженного на цепь медвежонка, и вспоминал.

Семенову неслыханно повезло: он оканчивал училище вместе с племянником начальника канцелярии Главного штаба, а потому там – в 3-м делопроизводстве Азиатской части – и начал службу. Нет, он не пытался избежать обычной судьбы русского офицера, но после внезапной смерти отца шестнадцатилетняя сестренка осталась на его попечительстве, и бросить ее одну в огромном, полном соблазнов Санкт-Петербурге Семенов никак не мог. А потом он по-настоящему погрузился в мир военных архивов и осознал, что это и есть его судьба.

Поручик был совершенно очарован этими требующими надзора и постоянной систематизации залежами бесценных документов, ибо каждое, даже, казалось, дотошно изученное историческое событие всегда имело второе, а то и третье, и четвертое дно. Он до малейших деталей узнал, как именно прибывшего с торговым караваном в Пекин в 1654 году Ярыжкина, а спустя двадцать один год и русского посла Спафария заставили пройти унизительный ритуал коу-тоу, что означало признание Великой Россией своей полной вассальной зависимости от Китая.

Он дотошно изучил все обстоятельства обороны Кумарского острога, когда всего-то пять сотен казаков целый месяц противостояли десятитысячной армии китайского полководца Миньаньдали.

Он долго не мог решить, смеяться над этим или плакать, когда вычитал, как нерчинский воевода Аршинский, имевший под началом всего-то сто двадцать три человека, в ответ на предложение имперских властей выдать беглого Гантимура выслал в Пекин десятника Милованова со встречным предложением лично императору Поднебесной – принять русское подданство.

Маньчжурия – эта странная, ни на какую другую не похожая земля десятки раз переходила из рук в руки, становилась предметом торга и уступок, а главное, обильно поливалась кровью. Для двух крупнейших держав того времени на ней словно сошлись небо и земля. Пожалуй, именно тогда Цины, устав от постоянных казачьих набегов, и выстроили свою первую «Великую Китайскую стену» – протянувшуюся на добрую тысячу верст невысокую земляную насыпь с перевязанными ивовыми кольями через каждые полтора метра и трехметровым рвом со стороны России.

Семенов улыбнулся. От конницы эта стена защищала неплохо, но от хода истории? Лет на сто позже мы тоже соорудили подобную укрепленную линию на Алтае, но в итоге Великая Колыванская стена оказалась столь же бесполезна, как и Великая Китайская.

Года за полтора он почувствовал себя настолько компетентным, что порой вступал в споры со старшими офицерами, а однажды, ядовито напомнив, как Россия не вняла настойчивой просьбе огромной, в половину Китая, Джунгарии принять ее в состав Российской империи, даже обратил на себя внимание полковника Энгельгардта.

– Неплохо, поручик, неплохо, – хмыкнул тогда в роскошную бороду Андрей Карлович. – Видно, что недаром время тратите.

Польщенный Семенов зарделся.

– Но в войсках, как я понимаю, вы еще не служили? – лукаво улыбнулся Энгельгардт.

И вот в таких случаях Семенов никогда и ничего поделать не мог: едва он принимался демонстрировать свои нешуточные познания, его опускали на землю именно этим простым вопросом.

Тем не менее с умным и, несмотря на полковничий чин и возраст, напрочь лишенным заносчивости Энгельгардтом он сдружился, и в тот роковой день, когда вся его судьба перевернулась, торопился в гости именно к нему. Семенов поежился: столь ярким было воспоминание.

Он опаздывал: прежде чем отправиться к Энгельгардту на Васильевский остров, ему следовало встретить у Смольного института сестренку. А тут его еще и окликнули, так что когда Семенов врезался на выходе из Главного штаба в грузного мужчину, он даже не понял, что произошло. А потом увидел перед собой эполеты вице-адмирала и потерял дар речи.

– Изв… прошу… ваш… – запинаясь, выдавил он.

– Ваша фамилия, поручик, – мрачно потребовал вице-адмирал.

– Поручик Семенов! – вытянулся он во фрунт. Вице-адмирал, запоминая, оглядел его – сверху донизу – и осуждающе покачал головой.

Тем же вечером Семенов уже знал, что едва не сбил с ног самого Евгения Ивановича Алексеева – начальника эскадры Тихого океана и, что еще хуже, внебрачного сына Александра Второго. А еще через день Семенову без обиняков объявили, что таким, как он, в русской армии не место.

Сначала он не поверил ушам, затем взбеленился и только затем подумал о сестренке – это его и подкосило. С таким трудом устроенная в институт благородных девиц Серафима вошла в возраст, и как ее теперь содержать, Семенов не представлял. Отец, спившийся и пустивший себе пулю в висок артиллерийский капитан, не оставил им ничего, даже собственного дома.

Семенов покорно оставил рапорт на увольнение, сдал оружие и совершенно раздавленный отправился на Невский. Долго бродил, бессмысленно глядя на серые воды стремительной реки, а потом вдруг рядом остановился экипаж, и его окликнули.

– Иван Алексеевич! Голубчик!

Семенов растерянно обернулся. Из экипажа выглядывало веселое и довольное собой и жизнью лицо Энгельгардта.

– Пожалте ко мне, Иван Алексеевич! Я слышал, вы в отставку подали?

Семенов мрачно кивнул.

– Оч-чень хорошо! – самодовольно ощерился Энгельгардт. – И деньги, как я понимаю, вам нужны…

Семенов насупился. Он категорически не понимал, что в этом хорошего, как не принимал и этого то ли бодряческого, то ли издевательского тона. И если бы не уважение…

– Ну что же вы стоите? – хохотнул Андрей Карлович. – Извольте в мой экипаж! У меня для вас крайне интересное предложение имеется!

Семенов и сам не знал, почему стерпел неуместный смех и откровенно издевательский тон, вот только с этого момента вся жизнь поручика перевернулась еще раз. Потому что Энгельгардт знал то, что, пожалуй, во всем Петербурге знали не более десятка человек: двое суток назад было принято окончательное решение о начале строительства русской железной дороги стратегического назначения – от Читы до Владивостока. Прямо через Маньчжурию.

Весь проект был детищем Витте – молодого, самолюбивого либерала, однако этой новости обрадовались везде – в Главном штабе в первую очередь. Никого не удивило, что Китай одним из главных условий выставил отсутствие русских войск на своей территории, но военные уже знали, как обойти это требование. Буквально на следующий день после подписания соглашения штабисты принялись составлять списки желающих подать в отставку и выехать в Китай в качестве коммерческой охраны строительства «добровольцев» – военных топографов, военных инженеров и прочих военных чинов.

Семенов слушал Энгельгардта и не верил. Его отставка при условии принятия предложения Андрея Карловича легко превращалась в пустую формальность и, более того, оборачивалась двойным жалованьем и ускоренным получением очередного воинского звания. Да, теоретически вице-адмирал Алексеев мог и помешать поручику Семенову восстановиться в армии, но только теоретически. Можно было дать руку на отсечение, что пути начальника Тихоокеанской эскадры и обычного поручика Охранной стражи КВЖД не пересекутся более никогда.

– Ну, что, голубчик? Поедете со мной в Китай? – хохотнул при расставании Энгельгардт. – И не бойтесь, долго в охране числиться не придется. Уж я найду способ вернуть вас в элиту русской армии. Завтра же рапорт на вашу персону подам.

Через день поручик Семенов оставил распоряжение о переводе части жалованья на имя сестры и полный надежд выехал на Дальний Восток. А едва пересек Амур, как остался и без покровителя, и без ясных перспектив.

* * *

То, что тела русских воинов, погибших от рук хунгузов, уже переправили на тот берег, а переправлял их тот самый единственный выживший парень, Курбан выяснил быстро. Но вот взойти на огромный, извергающий клубы черного дыма пароход он так и не решился, помаялся на причале около часа, а затем сунул одну из оставшихся от Курб-Эджен старых золотых монет шустрому китайскому перевозчику по имени Бао. Вместе с огромной китайской семьей не без опасений влез в гнилую, рискованно качающуюся лодку, а едва ступил на русскую землю, как подъехал казачий разъезд.

– Эй, Бао! – крикнул самый представительный казак. – Тебе сколько раз говорили, чтобы ты на этот берег больше оборванцев не возил?!

Бао согнулся в три погибели и стремительно подбежал к русскому начальнику. Вытащил из рукава несколько купюр и с поклоном протянул.

– Это мой дедуска, Зиновий Феофаныц! В гости привез!

– Убери свои деньги, – раздраженно промолвил пожилой казак и повернулся к своему юному помощнику: – Сходи проверь…

Тот лихо соскочил с коня и подошел к выбравшемуся из лодки огромному китайскому семейству.

– Кто такие? Где бумаги?

Китайцы переглянулись – они не понимали ни слова, а Бао все еще пытался что-то объяснить главному казачьему начальнику.

– Ну? – уже с угрозой повторил казак, и Курбан тронул за рукав самого старого китайца.

– Его превосходительство спрашивает, где ваши документы…

Тот заметался.

– Мы работать приехали, – заглядывая в глаза Курбану, тревожно залопотал он. – Мы не хунгузы. Скажи его превосходительству…

– Китаец работать приехал, ваше превосходительство, – скупо перевел Курбан.

Казак усмехнулся и обошел кругом сложенный на земле небогатый китайский скарб.

– Ясно, что работать, на что вы еще годны… Контрабанда есть?

Курбан замешкался; он не знал, что значит русское слово «контрабанда».

– Чай… опиум… серебро… – пояснил пограничник.

Курбан с облегчением вздохнул и принялся стремительно переводить.

– Его превосходительство спрашивает, что вы привезли ему в подарок: чай, опиум, серебро…

Китайцы переглянулись и с явным облегчением бросились разбирать скарб. Наконец отыскали нужное, и старик с поклоном выступил вперед и протянул небольшой бумажный сверток.

– Самый лучший опиум для вашего превосходительства, – синхронно перевел Курбан.

Казак покраснел, кинул быстрый взгляд в сторону своих и… протянул руку. Китайцы разулыбались; они уже видели, что договориться удалось.

– Порядок! – развернулся к своим казак и незаметно сунул сверток в карман. – У этих все чисто!

Начальник высокомерно кивнул и, сунув только что полученные от перевозчика купюры в рукав, сурово покачал головой.

– Смотри, Бао, чтобы в последний раз. Еще раз этих своих родственничков перевезешь, лодку отберу.

Казаки уже начали с гиканьем разворачивать лошадей, а Курбан уж забросил за плечо мешок и поднял с земли ружье, когда начальник вдруг остановил на нем заинтересованный взгляд.

– А этот кто, Бао? Или он тоже твой родственник?

Лодочник стушевался. Серые глаза и широкое монгольское лицо пассажира не оставляли никаких сомнений в том, что он здесь никому не родственник.

– А ну иди сюда, – махнул рукой начальник. Курбан подчинился.

– Показывай, что в мешке!

Курбан поставил ружье прикладом на землю, стащил с плеча мешок и начал осторожно раскладывать все, что прихватил с собой: травы, кожаные полоски онгонов предков – двадцать семь колен по прямой женской линии, – остро пахнущий мешочек со смирной…

– Да кто ты такой? – повел ноздрями начальник.

– Курбан зовут, – опираясь на ружье, разогнулся он.

– А документы у тебя есть? – заинтересованно разглядывая кремневое оружие, хмыкнул начальник.

Курбан порылся в памяти и стремительно отыскал подходящий к случаю образ.

– Откуда документы? Я лесной человек. Совсем дикий, – стараясь не глядеть начальнику в глаза, наизусть протараторил он. – Белку бью, купцу сдаю. Потом водку куплю и хожу веселый.

– Этот хунгуз и по-китайски может, Зиновий Феофанович, – встрял в разговор досматривавший огромную семью молодой казак. – Прям как заправский толмач.

В глазах начальника что-то мелькнуло, и он холодно кивнул молодому:

– Возьми у него ружье. С нами пойдет. А там и разберемся, что он за птица.

* * *

Семенов едва отметил взглядом приведенного со связанными перед собой руками и тут же отправленного в «холодную» то ли тунгуса, то ли монгола – у поручика были проблемы посложнее.

Его рапорт о происшествии уже ушел по инстанции и вот-вот должен был лечь на стол самого генерал-губернатора Приамурья Гродекова. Причем благовещенский комендант сразу же сказал поручику, что ждать особых распоряжений на свой счет не стоит и лучше будет, если Семенов присоединится к первой же идущей в Маньчжурию экспедиции. И ровно час назад в город как раз и прибыл еще один топографический отряд из Санкт-Петербурга.

Однако к здешнему начальству вот-вот должны были подойти и поданные покойным Энгельгардтом бумаги на возвращение «отставного» поручика Охранной стражи Семенова в 3-е делопроизводство Азиатской части Главного штаба. Так что теперь поручик разрывался между острым желанием поскорее уехать и не менее страстным желанием дождаться момента полного восстановления в Генеральном штабе. Он знал: уйди он сейчас в поход как есть – обычным сотрудником подчиненной Витте коммерческой Охранной стражи, – и шансы на то, что бумаги найдут его посреди огромной Маньчжурии, станут почти равными нулю.

Он промаялся почти полдня, когда к нему подошел начальник заставы.

– Вы в город не собираетесь, Иван Алексеевич?

Семенов недоуменно посмотрел на казака.

– А что случилось, Зиновий Феофанович?

– Там на пристани топографический отряд стоит, дожидается; им людей не хватает…

– И что?

– Казака-то я им еще час назад отправил – Шалимова, помните, – все медвежонка травил? А теперь оказалось, что им еще и толмач позарез нужен. А у меня как раз один такой в холодной сидит. Вот только отправить его не с кем, вся застава в нарядах…

– Это… тунгус, что ли?

– Точно, – кивнул казак.

– А он что – уже согласился?

– А кто его спрашивать будет?! – усмехнулся начальник заставы. – Бумаг нет, чей подданный, непонятно, а так и жалованье получать будет, и стопку в воскресенье нальют. Что еще нужно дикому тунгусу?

Поручик вяло улыбнулся и кивнул:

– Давайте, Зиновий Феофанович, вашего тунгуса. Доставлю.

* * *

Кан Ся арестовали на следующий день после аудиенции у Шоу Шаня, прямо у себя в кабинете. Под взглядами изумленных подчиненных его провели длинным коридором полицейского управления, затем пустым двором, спустили в подвал тюрьмы, а когда за его спиной захлопнулась тяжелая дубовая дверь, Кан Ся увидел, что посажен в самую жуткую камеру во всей тюрьме – к хунгузам.

– Ваше превосходительство?! – изумленно повскакивали с дощатых полатей арестанты, и тут до кого-то дошло. – Вы что, тоже теперь с нами?

Бывший полицейский капитан холодно кивнул, подошел к высокому зарешеченному окну и, стараясь не прислушиваться к возбужденным шепоткам за своей спиной, уставился во двор. Принятый лично им две недели назад уборщик гортанным покриком отгонял обиженно поскуливающих собак и старательно засыпал чистым песком свежую лужу крови.

– Скоро и твоя кровь здесь прольется, – подошел сбоку старый сморщенный хунгуз.

Кан Ся усмехнулся, поднял подбородок еще выше и вдруг поймал себя на остром желании высмеять свою неизбежную смерть – точно так, как это всегда делали хунгузы.

– Боишься, – неожиданно констатировал старик и дружески улыбнулся. – Ничего, здесь все боятся. Только вид делают, что им безразлично.

Кан Ся задумался. Он совершенно точно знал, что боится предстоящего бесчестья публичной казни, но вот боится ли он самой смерти, определить не мог. Сама ее неизбежность настолько сбивала его с толку, что все, чем он жил ранее, сместилось и теперь представлялось абсолютно иным.

– А деньги у тебя есть? – поинтересовался хунгуз, и Кан Ся напрягся. – Не для меня… не опасайся… – мерзко захихикал старик. – Для палача,

– Зачем? – оторопел Кан Ся.

Старик снова еще более мерзко хихикнул и развернулся к остальным сокамерникам.

– Слышали? Он не знает, зачем платить палачу! Те, явно поддерживая авторитет старого бандита, дружно рассмеялись.

– Чтобы умереть быстро, Кан Ся! – пояснил кто-то молодым звонким голосом. – Голова не капуста; ее по-разному срубить можно.

Кан Ся похолодел. Он почему-то тут же вспомнил, как однажды палач сделал целых три удара, прежде чем довершил начатое. И все это время приговоренный жил; мучился и жил. Но Кан Ся никогда бы не подумал, что это можно сделать и умышленно.

– Сколько платить? – охрипшим голосом спросил он.

– С кого как, – пожал плечами старый хунгуз. – С меня он вообще отказался деньги брать; долго казнить будет за то, что мои аньды корову у него увели, а с тебя лянов пятьсот, а то и тысячу запросит.

Кан Ся рефлекторно хлопнул себя по карманам и тут же вспомнил, как перед арестом передавал все свои деньги по описи.

Старик усмехнулся.

– Если тебя, конечно, раньше в камере не зарежут.

Кан Ся медленно развернулся и увидел, что ни один из арестантов даже не думает отводить глаз.

* * *

Духи вели Курбана к цели все так же прямо и безостановочно. Он не отсидел в маленькой комнатке без окон и полдня, как его вывели и передали в руки того самого бледного и длинноносого, как почти все орусы, офицера.

– Только вы за ним присматривайте, ваше благородие, – шмыгнул носом караульный и протянул поручику изъятое у Курбана кремневое ружье. – Эти тунгусы народ ненадежный; чуть что не по ним – сразу к себе в тайгу – и поминай как звали.

Курбан стремительно заглянул в глаза оруса и тут же отвел взгляд. Он сразу же увидел струящийся из них – уже неземной – свет, и это означало только одно: духи вели длинноносого к назначенной цели столь же прямо, как и самого Курбана. Но вот куда именно – на пахнущий затхлой кровью жертвенный камень, под кремниевый нож Курбана, или в храм, сейчас не взялся бы сказать ни один шаман.

– Как звать? – бесстрастно спросил русский.

– Курбан, ваше превосходительство, – чуть-чуть наклонил голову шаман.

– Ты и вправду еще и на китайском говоришь? – улыбнулся, услышав, как его назвали «вашим превосходительством», русский.

Курбан кивнул и тоже улыбнулся – еле заметно. Он видел: русский уже чует, что к нему прикоснулись высшие силы; оттого и не находит себе места – ни днем ни ночью. Точно так же маялся и сам Курбан, когда бабушка, пытаясь отыскать его, принесла в жертву Матери-огню Отхан-Эхе купленного за сорок лянов китайчонка.

– И на русском?

– И на русском говорю, – почти чисто выговорил Курбан, полез черной от загара и грязи рукой за пазуху и вытащил позеленевший от времени и пота крестик, – три года у батюшки в доме жил.

Крестик произвел как раз то впечатление, что нужно. Русский мгновенно успокоился, сунул Курбану его тяжеленное и несуразное, словно сошедшее со страниц учебника военной истории, ружье и мотнул головой.

– Пошли со мной. Тебе работу нашли.

Курбан принял ружье, закинул за спину мешок с травами и онгонами и послушно тронулся вслед, машинально отмечая, что русский довольно крепок и, случись приносить его в жертву, мороки будет много.

Собственно, они с бабушкой людей почти не трогали; для поддержания жизни в родовых онгонах вполне хватало и крови сурков-тарбаганов. И лишь трижды за тридцать шесть лет почти беспрерывного обучения Курбану пришлось пойти на это крайнее, но очень действенное средство.

Больше всего ему запомнился первый раз. Курбану тогда едва исполнилось тринадцать, и сам он – шаман сокрушенно вздохнул, – сам он, испорченный тремя годами праздной, сытой и бессмысленной жизни прислуги русского священника, увы, был совсем еще глупым и совершенно не подходящим для той великой роли, к которой его готовили. Бабушка и сама не была уверена, что материнские духи позволят мужчине, пусть и одной с ней крови, занять место главного и единственного шамана всего Курбустана. Выяснить это можно было, только показав своего внука предкам.

За два последних летних месяца они прошли пешком через всю Халха-Монголию, затем, отдав русским купцам старинную золотую монету, переправились вместе с ними через Аргун, а на зиму пристроились к бурятам.

Всю зиму бабушка лечила бурятам язвы, вправляла застарелые вывихи и готовила амулеты от самого злого – железного – русского духа. Наивные буряты даже не представляли себе, какой опасности подвергаются, покупая у русских железные топоры и ножи, котлы и чайники, а особенно ружья. И только Курб-Эджен знала, как приготовить действительно надежную защиту, если уж берешь железо в руки.

А по весне они снова тронулись через горы и, питаясь мышами, змеями и попадающими в силки мелкими птицами, за три летних месяца добрались до Байкала. И вот здесь их ждала первая неприятность: путь в священную долину преграждал огромный русский острог, набитый сотнями проходящих этапом каторжан и десятками живущих отдельно, сосланных Орус-ханом опальных князей.

Курбан поежился. Он и теперь помнил, как расстроилась не бывшая на земле предков около двадцати лет Курб-Эджен. Но когда они спустя четыре дня добрались до укрытой в горах священной пещеры праматерей, бабушке стало совсем плохо. Огромная каменная жертвенная чаша была сдвинута со своего основания, а сделанные руками ее праматерей на стенах пещеры закопченные магические знаки словно кто-то скоблил. Все, абсолютно все указывало на то, что в пещере бывали чужие – и неоднократно!

Курб-Эджен тогда надолго ушла к предкам, а когда ее тело снова стало теплым и подвижным, а глаза – живыми, прошептала:

– Он скоро придет сюда. Готовься, внучек.

Они ждали ровно три дня, и когда солнце в третий раз осветило вход в пещеру, на ее пороге показался русский. Он торопливо скинул с плеч походный мешок, достал из кармана сверкнувший на солнце стеклянный кругляш и вставил его себе в глаз.

Великая мать! Как же тогда Курбан перепугался! Но магия Курб-Эджен все-таки оказалась сильнее, и русский их не заметил – даже с кругляшом в глазу. Напротив, он почти тут же вытащил из мешка небольшую книгу, раскрыл ее и, шевеля губами, принялся зарисовывать то, что было изображено на стенах.

Внутри у Курбана похолодело: русский определенно пытался украсть секреты их родовой магии.

– Что он говорит? – прошептала Курб-Эджен, впервые косвенно признав, что ее внук выучился в доме русского священника хоть чему-то полезному.

Курбан прислушался: «…академия… нонсенс… кафедра…» – и только одно вроде бы как знакомое слово: «потрясающе!»

– Длинноносый не по-русски говорит, – покачал он головой.

Бабушка на секунду закатила глаза, а когда вернулась обратно, упрямо тряхнула головой.

– Духи говорят, что он русский. Начинаем. Курбан кивнул и через мгновение висел на спине длинноносого, пытаясь повалить чужака на утоптанный до каменного состояния пол пещеры. И вот тогда тот завопил по-русски:

– Отпусти-и!

Бабушка ударила пришельца палкой в живот, затем – по голове, а когда тот повалился на колени, а потом и на бок, умело связала длинноносого по рукам и ногам и, разжав стиснутые зубы лезвием ножа, влила ему в рот заранее приготовленный отвар.

Собственно, именно благодаря этому отвару русский и протянул так долго. Связанный и обездвиженный, словно муха в наряде из паутины, он с ужасом наблюдал, как из него с заунывным носовым пением выцеживают капля за каплей освященную ритуалом жертвенную кровь. А бабушка все кропила и кропила стены пещеры, очищая оскверненное святилище, – на запад, в сторону 77 злых эдженов; на восток, в сторону 99 добрых; с некоторой неохотой на север – в сторону подвластных Хуге-Дэву, сыну Хунгуз-хана, 33 нейтральных северных…

А затем Курб-Эджен три раза по три попросила прощения у Великой Праматери за то, что не уберегла ее дом да еще пришла сюда с мужчиной-внуком, и сунула кремниевый нож Курбану.

– Сделай Великой Матери приятное…

Сердце в груди екнуло и упало куда-то вниз.

Впервые один из русских – недосягаемых, опасных и мстительных, как неудовлетворенное божество, – целиком был в его власти.

– Давай, внучек, – подбодрила его бабушка, и Курбан подошел и, повернув вора лицом к земле, схватил его за волосы, оттянул голову вверх, до упора, и быстро полоснул кремниевым ножом по горлу.

– Ну вот мы и добрались, – произнес русский, и Курбан вздрогнул и пришел в себя.

Они стояли возле причала. Там, впереди, стоял огромный, чадящий черным дымом пароход, а на него и назад, стуча но дощатому настилу подкованными железом башмаками, сновали грузчики.

Русский ухватил одного за ворот и поинтересовался, где остановились топографы, а затем повел Курбана к самому краю причала, и вот здесь ему стало действительно страшно.

Нет, шаман прекрасно понимал, что все это – самая обычная магия, вряд ли сложнее той, что применяет он сам. Чтобы создать такой пароход, всего-то и надо было, что с молитвой вскрыть земле ее материнское чрево и, терпя ее грозящую обвалами ярость, вытащить нужные камни. Затем следовало поднести дары Матери-огню и в строгом согласии с нарисованными монахами-отшельниками магическими чертежами принести целый ряд искупительных жертв богам неба и воды… но… Курбан даже представить не мог, сколько крови нужно пролить, чтобы все это с позволения духов работало.

– Этот, что ли, твой толмач?

Курбан вздрогнул и снова пришел в себя.

– По-китайски говоришь? – повернулся к нему начальник русской экспедиции – высокий и худой, переодетый в штатское платье воин.

Курбан кивнул.

– За десять рублей в месяц работать будешь?

Курбан сосредоточился. Он явственно ощущал витающие над русской экспедицией облака страха и одновременно решимости, и это ему нравилось, но тот единственный русский, что был ему нужен, так и не мог сделать выбор.

– Ну? – уже раздражаясь, напомнил о себе начальник экспедиции.

Курбан судорожно огляделся по сторонам в поисках поддержки и тут же увидел, как на поручень парохода сел ворон. И вел он себя так уверенно, настолько по-хозяйски, словно считал себе подвластным даже это металлическое чудовище.

– Буду, – сглотнул Курбан и покосился на пришедшего вместе с ним русского офицера. – Здесь лучше, чем все время в доме сидеть.

* * *

Семенов так и не понял, какой черт его дернул, но едва этот тунгус согласился идти с отрядом, он вдруг тронул начальника экспедиции за рукав.

– Меня возьмете?

Тот широко улыбнулся, и уже через два часа поручик Семенов, попрощавшись с Зиновием Феофановичем и забрав из комендатуры свои документы, помогал экспедиции грузиться на пароход. И, как ни странно, теперь его нимало не смущало ни то, что экспедиция практически гражданская, ни то, что он так и не дождался вожделенного перевода в число сотрудников Азиатской части Главного штаба.

А потом пароход взревел, тронулся, и Семенов, поддавшись всеобщему настроению, долго и безудержно хохотал, глядя, как вцепившийся в поручень тунгус-переводчик, подвывая от ужаса, истово молится всем своим святым.

А потом наступил вечер, и поручик пришел в столь возвышенное и романтическое настроение, что даже присел на палубу рядом с притихшим, смирившимся со своей судьбой тунгусом. Он смотрел на могучие воды Амура и думал о том, сколь же обширна и велика Россия и сколь важную миссию исполняет она здесь, на Востоке, осваивая тайгу и недра, строя дороги и города, а главное, приводя к послушанию и культуре все эти дикие и бесконечно отсталые первобытные народы.

А потом наступил следующий день, а за ним и еще один, и еще… и однажды поручик поймал себя на том, что его уже нисколько не смешат бесконечные шутки над затравленным тунгусом, и сам он с нетерпением жаждет лишь одного: увидеть наконец слева по борту золотистые огни Хабаровска.

* * *

Генерал-губернатор Приамурского края Николай Иванович Гродеков получил рапорт поручика Семенова – единственного оставшегося в живых члена экспедиции Энгельгардта – только спустя полторы недели после описанных в нем событий. Он прочел его один раз, и второй, и третий… и все равно был вынужден признать, что ни-че-го не понимает!

Он категорически не понимал, какого черта Андрей Карлович потащился через Амур на лодке китайского контрабандиста. Нет, Гродеков знал, что билетов на пароход могло и не быть, а старый пройда Энгельгардт слишком умен, чтобы трясти дающим ему исключительные права приказом Главного штаба перед каждым пограничником и уж тем более кассиром. Но можно же было обратиться к военному коменданту Благовещенска!

Далее… Гродеков несколько раз перечитал ту часть рапорта, в которой описывался посмертный досмотр тела Энгельгардта, и опять-таки пришел к выводу, что произошло что-то абсолютно нелогичное. То, что с места происшествия исчезла офицерская сумка с совершенно секретными, тщательно зашифрованными документами, прямо указывало на участие в налете вражеской военной агентуры. Однако собственная агентура Гродекова докладывала, что ни айгуньский градоначальник Шоу Шань, ни губернатор округа никакого отношения к налету не имеют. Более того, после того как русский посол в Пекине подал жалобу в канцелярию Их Величеств, у всех ответственных за порядок на правобережье Амура китайских чиновников сплошные неприятности.

«Ну, хорошо, – думал Гродеков, – положим, на экспедицию и впрямь напали хунгузы… но зачем им раздевать труп?! И потом… это рассеченное горло… почему они его просто не пристрелили?»

Разумеется, Гродеков отдавал себе отчет в том, что китайцы всегда были достаточно коварны для того, чтобы сымитировать хоть нападение хунгузов, хоть сошествие с небес апостола Павла, – была бы в том нужда. Но в том-то и беда, что никакой такой нужды истреблять экспедицию, да еще столь изощренно, у китайцев на тот момент не было. Напротив, проигравшие три военные кампании подряд китайцы были в последнее время крайне осторожны – как в политике, так и в конкретных действиях. А если еще и понимать, что Китаю сейчас жизненно важны и русские кредиты, и обещанная Россией поддержка в конфликтах с Японией, то мгновенно следовал вывод: Энгельгардта убила разведка одной из недружественных к России стран.

Николай Иванович нахмурился. Ему не хотелось верить, что истинные цели экспедиции Энгельгардта станут известны той же Японии. Однако совсем исключить возможность расшифровки врагом исчезнувших рабочих документов он теперь не имел права.

«Поручика Семенова привезти и допросить со всем тщанием, – поставил он уверенную размашистую резолюцию, – место пропажи документов прочесать повторно!»

* * *

Едва Курбан ступил на пароход, как его снова посетил Бухэ-Нойон, и был первый помощник Владыки Преисподней столь ужасен, что Курбан вцепился в поручни, дабы не прыгнуть прямо с борта – лишь бы куда подальше от видения.

Он не знал, чем недоволен Человек-Бык, а выяснить это при помощи опиума и смирны прямо здесь, в окружении хохочущих над ним русских матросов, Курбан не решался. И только когда наступил вечер и Семенов подсел рядом, налитые кровью глаза Бухэ-Нойона смягчились, а покрытое гнедой шерстью мощное тело понемногу растаяло в воздухе.

С этой минуты первый помощник владыки преисподней ревниво и неотступно следил за тем, чтобы шаман всегда находился около русского поручика. Он почти не донимал его днем, но едва наступала ночь и Семенов уходил спать в свою каюту, Бухэ-Нойон немедленно спускался к свернувшемуся на палубе клубочком Курбану да так и стоял над ним, словно напоминая, что с того самого момента, как шаман заглянул в Зеркало Правды, он уже не принадлежит ни этому миру, ни даже самому себе.

А потом они прибыли в Хабаровск; русские свели по гулкому дощатому трапу лошадей, спустили на причал экспедиционный груз, в два часа добрались до железной дороги, и тут у Курбана помутилось в глазах. Древний, казалось, давно уже канувший в преисподнюю Змей стоял прямо перед ним – одетый в броню из железа и готовый к новой битве за власть над всей землей.

– Что, никогда поезда не видел? – весело хохотнул Семенов.

Курбан пришел в себя и замотал головой.

– Никогда… железного дракона – никогда.

– Что ж, привыкай, – покровительственно похлопал его по плечу поручик, – скоро мы с тобой еще и грузиться на этого дракона начнем.

* * *

К новой жизни бывший капитан полиции Кан Ся привыкал с трудом. Сразу же, как только увели и до ужаса медленно казнили – прямо под окнами камеры – державшего всю камеру в подчинении старика, молодые волчата попытались установить свои правила, и две недели подряд Кан Ся, чтобы остаться в живых, спал урывками, да и то вполглаза.

А однажды утром хунгузов – одного за другим – вывели, а еще через четверть часа вцепившийся в решетку Кан Ся увидел, как их – так же, одного за другим – ставят на колени в песок.

– Уй, головы не жалко! – хохотнул один, самый первый и с готовностью подставил заросший, черный от загара затылок. – Давай, руби скорей!

Палач поднял меч… и промахнулся. Нет, если быть совсем точным, он все-таки попал – в позвонок но как-то вскользь; даже крови не показалось. Мальчишка захрипел и конвульсивно задергался – так, словно пытался вырваться из пут.

Кан Ся взмок. Только теперь он понял, как прав был старик: палач слово держал и казнил каждого строго в меру оплаты, а молодой – Кан Ся запомнил это прекрасно – денег не нашел.

Палач поднял меч снова и снова ударил. Шея хрустнула, как-то надломилась, обвисшая голова сомнамбулически задергалась, а изо рта молодого хунгуза пошла обильная кровавая пена. Стоящие рядом на коленях хунгузы заволновались, а Кан Ся в ужасе схватился за голову. Это казалось невероятным, но мальчишка еще был жив! И только тогда палач нанес третий, решающий удар.

Кан Ся застонал, отошел от окна и рухнул на дощатые полати. Десятки раз он, как лицо официальное, наблюдал за ходом казней и десятки раз умудрялся не видеть главного! А потом Кан Ся слушал, как головы с деревянным стуком собирают в мешок, и медленно, трудно осознавал, что, кажется, впервые за две недели ареста остался совершенно один.

Полное, абсолютное одиночество и было самым жутким. Камера стала меняться в размерах, а время то ускорялось, то почти останавливалось. Порой Кан Ся даже казалось, что он уже умер, а порой – что определенно сошел с ума. К нему запросто приходил умерший два года назад отец, и они долго разговаривали, а когда где-то наверху хлопала дверь и призрак исчезал, Кан Ся понимал, что не помнит из разговора с покойником ни слова.

А потом камера открылась, и в нее один за другим вошли шестеро молодых – не более двадцати лет – хунгузов, и за внешней бравадой Кан Ся легко прочитал в их глазах ужас и растерянность.

– Что, дед, – нервно хохотнул один, с самыми Дерзкими глазами, – давно сидишь?

Кан Ся тяжело вздохнул и сокрушенно покачал головой.

– Здесь не это важно… здесь важно, есть ли у тебя деньги.

Молодой напрягся.

– Не для меня, – хрипло пояснил Кан Ся. – Для палача…

* * *

Комендант Благовещенска получил телеграмму от генерал-губернатора Гродекова в тот самый миг, когда пароход с поручиком Семеновым на борту подходил к причалам далекого Хабаровска. Комендант глянул на часы, досадливо цокнул языком и внимательно перечитал текст секретной телеграммы.

«ПОРУЧИКА СЕМЕНОВА ЗАДЕРЖАТЬ И ДОПРОСИТЬ СО ВСЕМ ТЩАНИЕМ ТЧК МЕСТО ПРОИСШЕСТВИЯ ПРОЧЕСАТЬ ПОВТОРНО ТЧК НАШЕДШЕМУ ДОКУМЕНТЫ ЭКСПЕДИЦИИ ЭНГЕЛЬГАРДТА ДОСРОЧНЫЙ ЧИН ЗПТ ОТПУСК И ДЕНЕЖНУЮ ПРЕМИЮ СТО РУБЛЕЙ ТЧК ГРОДЕКОВ»

Комендант задумался. Послать сотню казаков на китайский берег для повторного прочесывания места нападения на отряд было несложно. Градоначальник Айгуня Шоу Шань всегда был человеком благоразумным, а потому наверняка не станет раздувать из этого внеочередной пограничный конфликт.

«Хотя лучше все-таки его предупредить», – подумал комендант и повернулся к телефонисту.

– Соедини-ка меня, братец, с Шоу Шанем. И еще… отправь за моей подписью телеграмму коменданту Хабаровска.

Телефонист обратился в слух.

– Прошу прибывающего пароходом «Архангел Михаил» поручика Семенова арестовать и доставить для допроса в Благовещенск.

* * *

Оставив отряд на перроне, Семенов с превеликой охотой отправился вместе с начальником отряда Павлом Авксентьевичем Загорулько к коменданту.

Они уже узнали от железнодорожников, что Уссурийская дорога в эксплуатацию будет сдана в лучшем случае к середине ноября – строители все еще не прошли самый сложный участок в районе Сихотэ-Алиня. Однако строительные грузы к перевалу шли, и если умаслить коменданта, можно было договориться о проезде до конца путей, пересечь перевал на лошадях, а там снова сесть на первый же грузовой состав. Любой другой путь в Никольск-Уссурийский был бы раз в десять длиннее, а главное, дольше.

Однако им не повезло: как сообщил помощник коменданта, сам комендант только что убыл вместе с караулом на прибывший из Благовещенска пароход.

– Лично? – изумился Загорулько. – Господи боже! А что стряслось-то?

Помощник сделал неприступный вид, но не выдержал и перешел на заговорщицкий шепот:

– Дело государственной важности. Очень важного преступника ловят…

Загорулько поджал губы, скупо, но понимающе кивнул, глянул на часы и повернулся к Семенову:

– Ну что, голубчик, мой опыт подсказывает, что это надолго, а поезд уходит через четверть часа. Попробуем пробиться в эшелон сами.

* * *

Оказаться добровольно запертым в чреве железного дракона Курбан боялся так, как не боялся никогда и ничего в жизни. Однако едва внутри скрылся Семенов, он стиснул стучащие от ужаса зубы и последовал за поручиком; сел у самого входа в «теплушку», и ни угрозы, ни насмешки казаков заставить его сдвинуться с места уже не могли.

А потом дракон дернулся, с визгом заскользил по зловещему железному пути, и Курбан почти потерял сознание. Древняя, столько раз слышанная им от бабушки легенда вдруг ожила и стала явью.

* * *

Это случилось еще на заре сотворения мира из хаоса, когда небо Га и вода Ма еще были слиты в брачных объятиях. Родившаяся от этих объятий земля росла так быстро и выросла такой большой, что совсем скоро отделила отца от матери, заполонив собой весь промежуточный мир.

Много раз тоскующий Отец-небо соколом-сунгаром кидался вниз в поисках Матери-воды, но все время находил только Дочь-землю. И однажды он все-таки пролил свое семя в ее набухшее зрелой жизнью лоно.

Земля забеременела, вспучилась каменными горами, и вскоре из отцовского семени выросло могучее Мировое Древо, корнями уходящее в море, а кроной достигающее неба, и от этого тоска супругов друг по другу только усилилась.

Отец-небо превратился в птицу Гар и в поисках супруги начал летать вокруг Мирового Древа, а Мать-вода превратилась в змею Map и в поисках мужа поползла вверх по его стволу. Но когда они встретились, то не узнали друг друга в новом обличье, и Отец-птица начал клевать змею, а Матьзмея – кусать птицу.

Они сражались десять тысяч лет, и кровь Map и семя Гар смешались, и из этой смеси появились их дети – похожие на мать пернатые и крылатые змеи-драконы Мармары и более схожие с отцом зубастые и чешуйчатые птицы Гаруды.

Не знавшие, кто их отец и мать, они сразу же разделились на два племени и тоже начали сражаться. Но поскольку тело чешуйчатых птиц Гарудов было твердым, а тело пернатых змеев Мармаров мягким, птицы все время побеждали.

От капель пролитого семени и крови Гарудов и Мармаров зацвело и Мировое Древо, но у его детей вместо зубов и когтей были только ветки и листья, а потому они в страхе бежали на западный край земли.

Долго длилась эта битва. Даже у детей и внуков Гарудов и Мармаров успели народиться дети, и они тоже продолжали сражаться, и в конце концов люди-змеи потерпели поражение и ушли берегом моря на северо-восток. Им вдогонку были посланы разведчики-алгончины, но потомки пернатых змей сели на спины тысячи посланных Матерью-водой морских драконов и скрылись в океане. Верные слову алгончины бросились за ними вплавь и тоже навсегда исчезли в огромных волнах.

Немногие из внуков и правнуков змеи Map, живущих на восточном берегу океана, и внуки дерева, живущие на западе, на берегу другого океана, подчинились внукам Мудрого Неба Гар-Мазды, и тогда и возникло всемирное государство победившей птицы Гар-Курбустан. А Будда – писарь Курбустан-акая, первого и последнего законного наследника Гар-Мазды, – записал его слова и завещал всем людям жить отныне в мире и согласии.

И вот теперь змей-дракон снова оживал.

«Так вот о чем пытался меня предупредить БухэНойон…» – сокрушенно качал головой Курбан. Его, заглянувшего в Зеркало Правды, теперь уже не могло сбить с толку то, что дракон возродился закованным в железо и пышущим огнем и дымом. Он знал, что дух может принять любую форму, даже такую, и не понимал только одного: как русские, прямые наследники осененного крылами отца-Гара Западного Курбустана, не видят, КОГО они выпустили на волю.

* * *

Когда поручик вместе с отрядом добрался до Никольска-Уссурийского, там царил сущий ад. Все лето возившие на тачках грунт и таскавшие на своих спинах шпалы для Уссурийской дороги китайцы и, чуть в меньшем числе, корейцы теперь, с наступлением холодов, тысячами и тысячами возвращались домой.

Нет, какая-то их часть все еще работала вдоль практически оконченного железнодорожного полотна. И те, кто остался, так и жили в сплетенных из камыша и обмазанных глиной фанзах, бросая работу и прячась под крышу при каждом осеннем дожде и панически сбегаясь в кучку у конторки начальства при каждом слухе об очередном нападении потревоженных стройкой и вконец обнаглевших уссурийских тигров.

Но большинство, понимая, что теперь до следующей весны работы для них здесь не будет, получало расчет и, уступив рабочие места сахалинским каторжникам да железнодорожному строительному батальону, благоразумно возвращалось на родину – через Владивосток.

Топографическому отряду капитана в отставке Загорулько во Владивосток было не надо. Его путь лежал на северо-запад, прямо по направлению уже начатой от Никольска новой дороги – через всю Маньчжурию. Однако столкнувшись на станции с потоками грязных, оборванных китайцев, отряд почти мгновенно рассыпался, и теперь Семенов отчаянно вертел головой, боясь лишь одного – отстать.

– Семенов! – окликнули вдруг его. – Ты, что ли?!

Поручик завертел головой еще отчаяннее, но сообразить, кто его окликнул в этом человеческом муравейнике, никак не мог.

– Возле столба стоит, – заботливо тронул поручика за рукав не отстающий от Семенова ни на шаг тунгус и ткнул пальцем вправо.

Поручик повернул голову и обомлел: сквозь толпу к нему пробирался… Гриша, тот самый друг, чей высокопоставленный дядюшка и устроил его пару лет назад в Главный штаб.

– Господи! Гриша?!

– Я, Ванечка, я! – захохотал Гриша и утроил усилия, пробиваясь через гомонящих китайцев. – Ты почему не в Петербурге?

Семенов сглотнул и тут же решил, что всех деталей своего изгнания из Главного штаба рассказывать не станет. Рванулся навстречу, обнял, похлопал по плечам и отодвинул друга от себя.

– А ты что здесь делаешь?

– А я, братец, на границу с Кореей выезжаю, – хохотнул Гриша и сделал страшные глаза. – Только, сам понимаешь, это ужасная военная тайна.

Семенов улыбнулся.

– Понимаю…

– Ты сегодня вечером в Никольске еще будешь? – завертел головой Гриша.

– Мы только завтра в Маньчжурию выезжаем, – кивнул Семенов.

– Тогда сегодня давай ко мне, на огонек, в строительные бараки за дорогой. Придешь?

Семенов охотно кивнул, дружески пожал протянутую руку и поспешил вслед отряду. Если честно, он отчаянно завидовал Грише, пусть и начавшему обычным взводным в далеком чухонском гарнизоне, зато теперь явно выполнявшему почетное и крайне важное для России задание в Корее.

Корея вообще была особенным местом. Еще работая в 3-м делопроизводстве Азиатской части, Семенов обратил внимание, сколь многие блага может получить и уже получает Россия благодаря правильной работе военных и дипломатов в этой маленькой полувассальной стране.

Главный шаг по внедрению в Корею был сделан не так давно, когда по приказу российского поверенного в делах Вебера 127 русских морячков после короткого боя с элитной самурайской охраной вывели корейского короля из оккупированного японцами дворца и доставили его в русскую дипломатическую миссию.

В считаные дни головы прояпонски настроенных министров, казненных по приказу попавшего под защиту Русской империи Коджона, оказались выставлены на всеобщее обозрение – на кольях. И именно тогда благодарный Коджон выдал России концессию на вырубку приграничных с Китаем лесов. А заодно, не без подсказки Вебера, разрешил России ввести в район лесоповала практически неограниченное количество казачьей «охраны» – генштабисты по этому пункту до сих пор хмельные от счастья ходят.

Но это было только начало. Не прошло и нескольких лет, как русские советники вошли в управление таможенным делом Кореи, и теперь не только экономикой, но и политикой страны мягко, но с огромной пользой руководили русские специалисты. Нет, речи о создании в Корее военно-морской базы русского флота пока не шло – это был вопрос будущего. Как это ни покажется странным, но в первую очередь корейцы помогли нам управиться с неуправляемым Китаем.

Уже в 1894 году стало ясно, что железную дорогу из Читы во Владивосток лучше провести через Китайскую Маньчжурию: с одной стороны, там равнина – ни хребтов, ни перевалов, а с другой – так выходило на полтысячи верст короче.

Однако Китай сразу же встал в оппозицию; даже старая и безграмотная курительница опия Цыси понимала, что значит присутствие России в Маньчжурии. Тогда и был осознан тот факт, что у России есть лишь один путь сломить упрямство восточного соседа – выступить в роли его спасителя.

Делом занялись лучшие умы Главного штаба и МИДа России. А вскоре в Корее восстал Тонг-хан, и всегда прислушивавшийся к советам русских дипломатов корейский двор нижайше запросил у могучей Поднебесной империи военной помощи.

Не слушавшая предостережений Ли Хунчжана старая императрица попалась в эту ловушку, как пятилетний ребенок, и ввела в Корею свои войска. Понятно, что Япония вскоре обвинила Пекин в нарушении соглашений и объявила Поднебесной империи войну.

Разумеется, войну Китай проиграл, и, разумеется, настало время, когда пришлось уступать территории и выплачивать контрибуции. Вот тогда на дальневосточной доске и появились несколько новых «шахматных фигур». Россия грамотно объяснила Японии, что она – не сверхдержава, а потому из захваченного Порт-Артура лучше уйти, а затем устами Витте предложила Ли Хунчжану хороший кредит и военную помощь в обмен на разрешение строительства КВЖД.

И Ли Хунчжан сломался, а поручик Семенов и еще несколько тысяч специалистов выехали в Китай – доводить начатую три года назад «операцию» до логического конца.

* * *

Этим вечером Курбан впервые оставил Семенова в покое, вышел за пределы разбитого экспедицией лагеря, сел на взгорке и до самого заката солнца смотрел, как на глазах возрождается старое, казалось, давно забытое божество.

Вокруг направленной на северо-запад насыпи бегали с тачками сотни и сотни черных от загара и пыли китайцев, и похожая на гигантскую беременную змею насыпь росла и каждую минуту хоть немного, но сдвигалась вперед. Курбан представил себе, как однажды этот длинный, через всю страну древнего богатыря Манджушри, живот вспухнет, содрогнется в предродовой конвульсии и изрыгнет на белый свет новое, покрытое железом, слизью и кровью божество, и сокрушенно покачал головой.

– Зачем ты допускаешь это, великий Эрликхан? Зачем ты выпустил поверженного твоим отцом Дракона-Мармара из преисподней?

Властитель ада молчал.

– Я понимаю, – вздохнул Курбан, – ты хочешь отомстить орусам и эдженам за предательство, но ведь они – твои братья. Вас всех вскормила одна грудь!

Он знал, что если спросить божество от чистого сердца, оно обязательно ответит, как бы ни было оно далеко. Прислушался и ничего в ответ не услышал; властитель ада Эрлик-хан не считал нужным объясняться со смертным.

– А главное, – задумчиво закончил Курбан, – они все когда-нибудь будут в твоей власти. Разве нет? Так зачем торопить время?

* * *

Военный комендант Никольска получил телеграмму из Хабаровска с неделю назад и отнесся к ней крайне серьезно. Он понимал: если некоего поручика разыскивают по всему Приамурью, да еще по личному указанию Гродекова, значит, совершенное Семеновым преступление действительно выходит за всякие рамки. Поэтому, едва к Никольску Уссурийскому подошел эшелон, битком набитый бегущими от зимы китайцами, мелкими партиями едущих на поселение бывших каторжан, офицерами, инженерами и командированными, он сразу же выслал на поимку господина Семенова усиленный офицерский патруль.

Однако патрульным катастрофически не повезло. Их сразу же едва не снесла орда высыпавших из теплушек китайцев, а когда патрульные сумели вырваться за пределы этого бессмысленно гомонящего живого потока, экспедиции капитана Загорулько уже не было – ни людей, ни лошадей, ни груза.

Надеясь, что Загорулько придет отметиться в комендатуру, патрульные вернулись и узнали, что посыльный от капитана уже заезжал и, судя по его словам, отряд должен был выехать за город – ставить лагерь, но вот куда именно за город, никто не ведал.

В принципе, в комендатуре знали, что экспедиция Загорулько намерена войти в Китай в районе станции Пограничной, и начальник патруля принял единственно верное решение: идти вдоль строящихся путей.

Менее чем через час лагерь был найден. Однако оказалось, что поручик отпросился у начальника экспедиции до утра, а где он может находиться, не знает никто – разве что сопровождавший поручика все это время толмач-тунгус.

Совершенно взмыленный, злой от череды неудач начальник патруля кинулся искать тунгуса, нашел, но даже после целой серии как перекрестных, так и наводящих вопросов тот так и не сумел вспомнить, ни где конкретно они с поручиком расстались, ни куда тот отправился. А значит, придется ждать до утра, и еще неизвестно, каков будет результат. Если этот Семенов и впрямь такой уж матерый преступник, он может запросто отправиться не в Китай, вместе с экспедицией, а, скажем, во Владивосток, а затем и в Японию.

Пахло полным поражением. Хотя мизерный шанс арестовать поручика еще оставался.

* * *

Когда Курбан увидел, как начальник патруля делит подчиненных на группы, рассылая их по ближайшим ямкам и ложбинам, а затем и сам в паре с ближайшим помощником устраивается на ночь в засаде, он т


Содержание:
 0  вы читаете: Толмач : Родриго Кортес  1  Часть 2 ПРОБУЖДЕНИЕ ДРАКОНА : Родриго Кортес
 2  Часть 3 ВОСХОЖДЕНИЕ ЭРЛИКА : Родриго Кортес  3  Послесловие : Родриго Кортес
 4  Использовалась литература : Толмач    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap