Детективы и Триллеры : Триллер : Удар шаровой молнии : Анатолий Ковалев

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0

вы читаете книгу

За ней охотятся сильные мира сего. Ее стараются перетянуть на свою сторону авторитеты разных мастей. Но та, которую прозвали Шаровой молнией, всегда готова нанести ответный удар. Она подвластна только себе, своим представлениям об этом мире, тем спорным истинам, усвоенным еще в детстве от прабабки-цыганки.


Деятельный человек должен исходить из того, что он делает это по праву, и тогда ему не о чем беспокоиться. И. – В. Гете

* * *

Я в отчаянии, Люда! Люда, я в отчаянии! У меня остался последний шанс, и теперь только судьба распорядится, кто кого. Пять лет назад мне повезло. Ты помнишь мое тогдашнее состояние? Я был на грани… Этот тип мне звонил каждый день в одно и то же время, в восемь тридцать утра. Поднимал меня тепленьким с постели. Он задавал всегда один и тот же вопрос: «Витя, когда?» Осторожничал, гад! Боялся, что телефон прослушивают. Ни слова, ни звука лишнего! «Витя, когда?..»

Я не знал «когда». Вернее, догадывался, что никогда, но таким ответом мог бы подписать себе смертный приговор. Я мямлил что-то несуразное, всячески тянул время. Мое не проснувшееся сознание в такие минуты могло подкинуть совершенно фантастическую идею немедленного получения денег. Он не верил ни единому слову и на следующее утро звонил опять, Я ненавидел своего кредитора до рвоты, я желал ему мучительной смерти.

А также его жене, детям и всем близким и дальним родственникам. Я выкалывал ему глаза, вспарывал брюхо, отрезал гениталии… Ночью так здорово фантазируется, а наутро вновь – «Витя, когда?» И монстр, бушевавший в твоем мозгу всю ночь, превращается в безропотного пацана тупого двоечника, не выучившего таблицу умножения.

И снова урок математики. «Счетчик» щелкает каждый день. И летят, летят доллары. Куда они летят, эти мифические доллары? У меня никогда не было таких денег. Мои доходы от продажи книг не составляли и десятой части этой невероятной суммы!

Впрочем, что я тебе рассказываю. Ты сама все помнишь. Ты была тогда рядом. Целыми днями стояла с лотком на Невском и продавала эти гребаные альбомы по живописи. Ты работала без выходных. Ты радостно сообщала мне, за сколько ушел Дюрер, а за сколько Кранах. Ты вытряхивала все до копеечки, второй месяц не получая зарплаты. И ты, конечно, знала, что это бессмысленные деньги, что нам с тобой никогда…

Потом ты меня часто спрашивала, куда делся мой кредитор, почему он мне больше не звонит. Я придумывал разные отговорки, я скрывал от тебя правду. Ты начинала о чем-то догадываться, но боялась собственных догадок. Мы больше не торговали альбомами по живописи. У меня теперь был другой бизнес.

Если бы ты меня любила по-настоящему, то есть слепо, без мелочной подозрительности (я знаю, что такая любовь существует), мы бы не расстались и по сей день. Но ты задавала слишком много вопросов. Ты хотела знать, откуда я беру деньги, а я отвечал: «Не твое дело!» Конечно, грубо по отношению к женщине, которая пожертвовала для тебя всем. Но грубость ты терпела и терпела обман. А вот пакетик с героином, который обнаружила в подкладке пиджака…

Ты больше не нуждалась в моих объяснениях, оставила записку на столе и исчезла навсегда. Да, я торговал наркотой и занимаюсь этим до сих пор. При этом не сел на иглу, как некоторые. Остался тем же нормальным мужиком, и даже в какой-то степени интеллигентом. (Не подумай, что набиваюсь в женихи. В моем положении это глупо.) Не знаю, связала ты как-нибудь тот пакетик героина с неожиданным списанием моего долга или нет, но все в этом мире взаимосвязано. Может, ты подумала, что я стал рабом моего кредитора и готов ради него на все? А с человеком, падшим так низко, не стоит связывать свою судьбу? Если ты так подумала, то была почти права. Но это самое «почти» и довело меня теперь до отчаяния.

В одно прекрасное утро, когда ты ушла на Невский, а я опять не смог ответить ничего путного на вопрос: «Витя, когда?», мне позвонил один кореш.

Странный звонок. Я даже имени этого парня не помнил. Познакомились в пивном баре. Виделись еще раза три, не больше. Короче, приятель приятеля, подобных знакомств у меня уйма.

«Говорят, у тебя проблемы?» – начал он с места в карьер. Я обрадовался, что могу в очередной раз поплакаться в жилетку, ведь многие, прознав о моих делах, избегали меня, словно я – спидоносец. На помощь с его стороны я не рассчитывал, разве что на сочувствие. Это тоже немало, когда ты награни…

«Сколько ты ему должен?» – Парень, в отличие от кредитора, называл вещи своими именами. Мне нечего было терять, и я сказал ему. «Ты готов заплатить половину этой суммы, чтобы отправить твоего кредитора на тот свет?» – с ходу предложил он. «Я и трети не наскребу». Тогда я не принял его слова всерьез.

Парню хотелось показать, как он крут, поиграть в американское кино. Что ж, я не против, хоть какое-то разнообразие.

Он предложил встретиться вечером в пивнушке на Пестеля. Кажется, там мы когда-то и познакомились.

«Я переговорил с одним важным человеком, – сообщил он мне за кружкой пива, – твое дело можно уладить». – «Каким образом?» – «Мы утром уже об этом говорили». – «Ты собираешься его..?» – «Нет, не я, найдутся другие исполнители». – «Но у меня нет денег». – «Это плохо. Это очень плохо». Парень напускал на себя важный вид, и мне время от времени хотелось рассмеяться.

Подобные экземпляры не редкость в наше время, а демонстрация крутизны всегда нуждается в зрителях. «Один важный человек заинтересован в твоей дальнейшей судьбе, – продолжал он, – но если у тебя нет денег, то придется поработать на этого человека».

Я не верил своим ушам. Кто-то нуждается в моей рабсиле, когда кругом полно безработных. То же самое я предлагал моему кредитору: отработать свой долг, но он только посмеялся надо мной: «Ты же хлюпик, интеллигентишка, а в моем деле нужны парни с крепкими нервами».

«Если ты согласен, – продолжал мой спаситель – тогда твоему кредитору осталось жить несколько часов». При этом он загадочно улыбался и пустой кружкой чертил круг на столешнице.

Я был согласен на все, лишь бы не слышать каждое утро, в восемь тридцать: «Витя, когда?» Я даже не поинтересовался, какая работа меня ожидает.

Я не боялся работы.

Парня звали Алексом. Он позвонил через сутки и сообщил, что своего кредитора я могу навестить в морге и что долг платежом красен. Так я стал мелкооптовым торговцем наркотиками.

Первые два месяца всю выручку я отдавал Алексу, а потом мне дали заработать. Тогда-то у тебя и появились вопросы. Ты, конечно, решила, что я начал баловаться наркотой. У Алекса было такое желание – посадить меня на иглу.

И после твоего ухода я мог бы сломаться, уже начал курить анашу, но меня остановил смешной случай. Или он кажется смешным только теперь?

Как-то прогуливаясь по делам в районе Университетской набережной (догадываешься, какие дела, ведь студенты – мои потенциальные покупатели), я неожиданно встретил Марка Майринга. Знаю, что это имя тебе ни о чем не говорит.

Ты будешь долго удивляться, но это мой двоюродный брат. Сейчас объясню. Моя тетка, папина сестра, вышла замуж за еврея, после чего у вся семья от нее отвернулась, а мой папаша даже проклял сестру. Я некоторое время даже не подозревал о существовании двоюродного брата, который появился на свет двумя месяцами раньше меня. Мы впервые встретились уже подростками. То ли мой папаша к тому времени смягчился, то ли ему что-то надо было от этого Майринга, а ради выгоды он всегда поступался принципами. Короче, тетку с мужем и сыном пригласили к нам в гости. Марик мне тогда не понравился. Угрюмый, молчаливый, каждое слово взвешивает. Я любил веселых и словоохотливых. К тому же, папаша в тот вечер окончательно поссорился с теткой. Краем уха я слышал, что они спорят об Америке. Мы тогда жили в Алма-Ате, и мой отец мечтал о сладкой жизни, а родители Марка, видно, не разделяли его устремлений.

С братом Майрингом я сталкивался еще несколько раз, на студенческих тусовках. Он учился в медицинском. Наше общение всегда было мимолетным. Мы стеснялись друг друга, и никто не подозревал о нашем родстве.

Потом я перебрался в Питер, и все это само собой вылетело у меня из головы. И вдруг такая встреча! Я его не узнал, это он окликнул меня и протянул руки для объятия. Я никогда не был антисемитом, как мой папаша, и мы с кузеном впервые обнялись. Он потащил меня в кабак на Первой линии, милое, уютное заведение, и мы проболтали допоздна. Странно, но мы почувствовали себя очень близкими родственниками, которых разлучила война или что-то в этом роде. Может, потому что встреча оказалась чуть ли не мистической или потому, что впервые очутились на нейтральной полосе, вдали от наших родителей с их дурацкими дрязгами?

Мой кузен преуспел в этой жизни. После института он занялся фармацевтическим бизнесом, организовал собственную фирму, возил лекарства из скандинавских стран. Перевалочной базой был Питер, тут он в конце концов и решил обосноваться. А совсем недавно купил в центре города аптеку «А чем занимаешься ты?» – поинтересовался он. «Да так, коммерцией». Не говорить же ему, что я тоже в своем роде фармацевт, только он людей лечит, а я их калечу На прощание мы обменялись телефонами, но до последнего времени встретиться не удавалось. Я пару раз забегал в его аптеку, звонил ему домой, но вскоре понял, что Майринг не из тех людей, что сидят на месте.

Эта встреча, как говорится, оставила глубокий след. Ведь, по сути, мы с ним соревновались, нас и запустили в жизнь почти одновременно. Мы оба родились в чужом городе, в одной социальной среде, наши семьи считались благополучными, мы хорошо учились, поступили в институты, а дальше… Дальше он пошел в гору.

Пусть это была не самая высокая гора, но все же… А я… Я по горло увяз в болоте. Да, я многих посадил на иглу. В основном, подростков. И нисколько в этом не раскаиваюсь, потому что любому человеку дано право в выбора. Их никто не заставлял покупать у меня марихуану или героин. Сначала им не терпится выделиться среди сверстников и выглядеть крутыми в глазах девчонок, а потом они уже не в силах управлять своим организмом. Мне хочется плюнуть в их жалкие, тоскливые глаза! Они жертвы собственного тщеславия и необузданной похоти, а я всего лишь посредник между дьяволом и наркоманом.

Точно так же все эти годы мне не было жалко моего кредитора. «Он получил по заслугам, – думал я. – Подобные типы рано или поздно нарываются на нож или пулю». Вскоре я выкинул его из головы. Но однажды он напомнил о себе.

Это случилось зимним вечером, примерно полтора года назад. Я шел по мосту Лейтенанта Шмидта, сильно вьюжило, и ветер с Балтики пробирал меня до костей.

Редкие машины проносились мимо, а я едва переставлял ноги, матерился и давал себе слово, что к весне куплю «девятку» и сдам на права. И тут, обогнав меня метров на пятьдесят, затормозил шестисотый «мерседес». Я подумал, что какой-то сердобольный «новый русский» решил меня подвезти. В салоне зажегся свет. За рулем сидел полноватый мужчина с коротко остриженной головой. Я увидел, как он пригнулся и приоткрыл ближнюю к пешеходной дорожке дверцу Это заставило меня прибавить шаг.

Там было тепло, в салоне «мерседеса», и я почти бежал, ведь рядом ни души, а шофер кого-то ждет. Кого же еще, как не…

Я потянул дверцу на себя. В салоне пахло цветами. Хозяин «мерседеса» сидел в смокинге и при бабочке. «Гуляешь, да? – спросил он, и я отшатнулся, узнав мерзкие рыжие усики. – Ну, гуляй, гуляй…»

Я готов был броситься с моста, настолько боялся своего бывшего кредитора, а тем более его призрака… Но «мерседес», набрав скорость, исчез в метели.

Ты знаешь, Питер славится такими штучками, и через пару дней я обо всем забыл. А вот встреча с Марком стала своего рода стимулом. Я твердо поставил себе цель выкарабкаться из «болота». Я преуспел в своем «фармацевтическом» бизнесе, купил квартиру и машину. Я был сверхосторожен и ни разу не засветился в милиции. Я долго готовился к разговору с Алексом. «Прошло пять лет. Я достаточно поработал на тебя и твоего хозяина. Пора завязывать».

Но разговор не состоялся. Месяц назад на Малом проспекте Васильевского острова был расстрелян совсем новенький «БМВ», а пассажирами его оказались Алекс, его хозяин и двое телохранителей. Этот сюжет несколько раз крутили по телевизору, потому что хозяин Алекса был известным в городе авторитетом.

Что скажешь? Провидение? Ангел-хранитель? Конечно, моей радости не было предела. Я начал строить планы на будущее. Чем бы таким заняться, созидательным? Хотелось приносить пользу людям и стране. (Это я так издеваюсь над собой, Людочка.) Правда, наркоманы еще долго будут доставать. Им же не объяснишь, что я завязал и что сегодня у меня нечем «ширнуться», и завтра, и через год… Если бы эти бедолаги были моей единственной проблемой!

* * *

Неделю назад, ровно в восемь тридцать, зазвонил телефон. Заметь, телефон в моей новой квартире. «Витя? Надеюсь, узнал? – Этот голос я узнал бы среди тысячи». – « Когда?» И этот такой лаконичный и такой убийственный вопрос мне давно никто не задавал.

Кошмары иногда возвращаются. Никто и не подумал избавить меня от кредитора. С ним просто договорились. И тогда, зимой, на мосту Лейтенанта Шмидта, я видел не призрак. Мне бы, дураку, тогда же спросить Алекса, что это значит. Полюбовно они договорились или, может, не того замочили? Заплатили за меня какую-то часть или ждали, когда я достаточно заработаю? Что же получается, я работал на двух дядей целых пять лет? И все нажитое за эти годы – мираж?

Он назначил встречу в летнем кафе, напротив Гостиного Двора. Уличные музыканты наяривали что-то бодренькое. Люди вокруг смеялись и весело болтали.

Было много иностранцев, и их, наверно, возбуждало приближение белой ночи.

«Выпьем за встречу», – предложил кредитор. Он расщедрился на бутылку водки и пару бутербродов. «Этот ужин приплюсуете к моему долгу?» – «Ну что ты, Витя! Мы ведь солидные люди. Стоит ли мелочиться?» Он достал из кармана пиджака пожелтевшую от времени бумажку, сложенную вчетверо. Он мог бы ее не разворачивать, я сразу узнал мою расписку. «За пять лет, знаешь, сколько набежало?» – «Могу представить». – «А мы договоримся полюбовно. – Он был ласков и дружелюбен, как никогда раньше. – Пять лет назад ты был голодранцем и взял у меня кредит под никчемный бизнес. Книжки, альбомчики и прочая туфта. Не хотел пачкаться, Витя? А пришлось. Теперь по уши в дерьме, зато есть квартира и машина…» – «Вам бы проповеди читать, а вы в ростовщики подались», – не выдержал я и в следующую минуту был бы уничтожен за такую дерзость, но тут произошло непредвиденное. Мой рыжеусый кредитор остолбенел, и его взгляд застыл, будто за моей спиной происходило что-то ужасное. Я обернулся. За соседний столик усаживалась довольно симпатичная пара. Мужчина лет сорока в безупречном костюме и блондинка с красивой фигурой. Легким кивком головы мужчина приветствовал моего кредитора. Еще я заметил, что девица присосалась к банке с джин-тоником, а ее кавалер помешивает пластмассовой ложечкой кофе.

Отвернувшись, я услышал незнакомую речь, как мне показалось, что-то прибалтийское или скандинавское.

Рыжеусый наконец взял себя в руки. Он свернул мою расписку и положил ее обратно в карман. «Ладно, парень, – сказал он, понизив голос. (Может, не хотел показывать своего волнения?) – Меня вполне устроит твоя квартира… Иначе жди в гости моих ребят».

Не поверишь, но домой я ехал окрыленным. Я видел страх в его расширившихся, как у кота, зрачках! Дикий страх затравленного зверя! Это дорогого стоило. Я больше не боялся моего кредитора. Я понял, что он действует внаглую, ведь наверняка был договор между ним и хозяином Алекса, и он бы так не оборзел, если бы Алекс с хозяином не отправились на тот свет.

* * *

У меня возник план. Я решил избавиться от рыжеусого традиционным способом. Ведь я пять лет считал его трупом, так пусть же он им станет.

Видишь, в кого я превратился, Людка? Это тебе не альбомчиками торговать на Невском! Ты скажешь: У тебя сейчас не такое отчаянное положение, как тогда.

Отдай этому упырю, что он просит, и начни все сначала. Фига! Я ему ни копейки не должен! Я рисковал жизнью и свободой, и я сыт этим дерьмом по горло! И потом, где гарантия, что через пять лет, в третьем тысячелетии, в восемь тридцать утра, я снова не услышу: «Витя, когда?» Кошмар может преследовать всю жизнь. Так что…

* * *

На этом нелепом, бодреньком «так что» щелкнула клавиша диктофона, пленка закончилась. Правда, имелась другая сторона кассеты, но там было Непознанное. «Nevermind», концерт группы «Нирвана» и депрессивный голос Кобейна <Курт Кобейн – лидер американской рок-группы «Нирвана». Основоположник стиля «гранж». Покончил жизнь самоубийством в 1994 году – (Авт.).> как нельзя лучше соответствовал обстановке.

Виктор улыбнулся. Его скуластое загорелое лицо подошло бы для съемок вестерна, и, как в кино, настроение тут же сменилось, кустистые черные брови нахмурились, на лбу углубились морщины.

– Зачем я это делаю? – продолжал он говорить с выключенным диктофоном.

– Убийство еще не совершено, а уже есть два свидетеля. Глупо.

Он сунул кассету в полиэтиленовый пакет и открыл ключом ящик письменного стола. Там хранился «стечкин». Пистолет нужен был для самообороны.

На тот случай, если кто-нибудь из знакомых наркоманов вздумает разжиться на халяву его добром. Он даже раздобыл два патрона. Хватит, чтобы попугать и не слишком напугаться самому.

Виктор резко задвинул ящик. Вариант с пистолетом ему не подходил.

Кредитор опять назначит встречу в каком-нибудь кафе. Всегда выбирает людные места. И если открыть пальбу, скрутят в два счета.

Он прошел на кухню. На верхней полке буфета стоял маленький пузырек, обклеенный черной бумагой. Его бы он не променял и на трех «стечкиных» с кучей патронов впридачу Чего ему стоил этот пузырек! Как он уговаривал Марка, как стелился перед ним. Отец, наверно, в гробу перевернулся! Майринг был непреклонен. Он решил, что кузену обрыдла вся эта канитель под названием «жизнь». Пришлось колоться, рассказать о «призраке». Прямо Гоголь, ей-богу! Тут уж Марк совсем встал на дыбы. Получается, что брат втягивает его в убийство?

Да, получается. А ты как хотел? Кредитор тебя тоже потянет как родственника!

(Домашняя заготовка.) Ему все известно о нашем родстве и о твоем материальном положении. (Тоже домашняя заготовка.) Они могут взять в заложники твою жену и детей. (Чистой воды импровизация.) Брат наконец клюнул. Виктор сумел задеть его за живое. Пузырек, полученный через день после этого разговора, грел душу, хотя Марк и бросил на прощание: «Знать тебя больше не желаю!»

Жаль, конечно, потерять кузена, который мог стать настоящим другом.

Единственным другом. С друзьями Виктору всегда не везло. Например, а Людмила.

Он считал ее самым близким, самым преданным другом, а она сбежала, как последняя б крыса с тонущего корабля. Вернулась к родителям на Вологодчину, несмотря на то что собиралась поступать в университет.

– Решил исповедаться перед убийством, дурак! – произнес он вслух, ставя на место пузырек с ядом. – Исповедоваться надо перед собственной смертью…

Когда она была рядом, Виктор не задумывался о любви, хотя признавался ей в любви неоднократно. Так ведь это само собой. А как уехала, начал тосковать. С женщинами как-то не получалось ни до, ни после. Сколько раз порывался написать Людке письмо, да только сам же стеснялся этих душевных порывов. Времена Онегиных давно прошли. Она, видно, тоже не считала себя Татьяной Лариной.

– На кой хрен ей моя исповедь?! Она все эти годы ничего не хотела обо мне знать! Что же я распелся соловьем?..

Но уничтожить кассету рука не поднималась. Какой-то внутренний голос шептал: «Пригодится».

Виктор безвольно опустился на диван. Закрыл глаза и, как заклинание, стал произносить одну и ту же фразу: «Завтра я его убью», пока не провалился в сон.

В последние дни он засыпал легко и спал подолгу, но на этот раз его разбудил звонок. Звонили в дверь и довольно настойчиво. Так звонят, когда уверены, что хозяин дома. Впрочем, об этом он не успел подумать.

– Будем стоять в дверях или пригласите даму в комнату?

Трудно было поверить, что это не сон. На пороге стояла та самая блондинка из летнего кафе. Сразу вспомнились остановившиеся глаза кредитора, хотя вряд ли того напугала такая красивая девушка, скорее, ее кавалер.

– Алло! Вы меня слышите?..

У нее легкий чарующий акцент, глаза неестественного изумрудного цвета и пикантная родинка на правом крыле носа. А еще короткое, обтягивающее платье и такие изгибы тела, что впору взвыть мужику, истосковавшемуся по женским формам.

И аромат какой-то дурманящей травки. Уж в травках он знает толк.

– Трудно с вами…

– Пардон! Я как-то… не ожидал… Проходите, пожалуйста.

Ему сразу понравилась ее улыбка. Совсем не высокомерная, а простая и очень обаятельная. Девушка расположилась в кресле, закинув ногу на ногу – Вы – Виктор Владимирович, правильно? А я – Инга. – Она протянула ему руку для пожатия, но Виктор коснулся ее губами.

– Не знаю, что вам предложить. Может, кофе?

– Не беспокоитесь. Сначала поговорим о деле, а потом о напитках.

– У вас есть ко мне дело?

– Разумеется. Иначе зачем я здесь? Мы ведь уже виделись, не так ли? – решительно заговорила она. – Несколько дней назад вы сидели за соседним столиком в кафе и беседовали с Вахом. Он никогда раньше не слышал кличку кредитора, называл его по имени-отчеству.

– Вы старый должник Ваха. И надо думать, не сегодня завтра наступит час расплаты?

– Откуда вы все знаете? – У Виктора кружилась голова от запаха ее тела, он старался не смотреть на ее ноги, обнаженные почти беспредельно. В его вопросе скорее слышался чувственный стон, чем удивление.

– Вах сейчас в таком положении, когда не скрывают своих должников, а всячески их демонстрируют. Он в тот вечер вас демонстрировал…

Последняя фраза моментально вывела его из состояния гипноза.

– Мой кредитор – ваш должник? И вы не хотите, чтобы я с ним расплатился?

– Откуда вы все знаете? – передразнила Инга и даже сымитировала чувственный вздох.

– Но какая в этом выгода? – Он все-таки удивился.

– Мы не будем сегодня говорить о выгоде.

– О чем же тогда? – Виктора забавлял ее акцент и деловая интонация.

– Когда вы встречаетесь с Вахом?

– Он должен позвонить завтра утром.

– Вы откажетесь платить по счетам.

– Тогда нагрянут его ребятишки и набьют мне морду. Это в лучшем случае.

Девушка сделала вид, что решает в уме сложную математическую задачу, а потом неожиданно выдала:

– Вы скажете Ваху, что дарственная на квартиру оформлена на вашего ребенка…

– На какого ребенка? – пожал плечами Виктор. – У меня нет детей.

Инга таинственно улыбнулась:

– У вас есть ребенок, Виктор Владимирович. Мальчику скоро исполнится пять лет, и проживает он вместе с мамой в городе Бабаеве Вологодской области.

Он и сам не понял, что испытал в эту минуту – радость от неожиданного сообщения или страх по поводу ее осведомленности? Так вот почему Люда не стала поступать в университет. Она бросала его будучи беременной. Значит, поставила на нем крест, раз до сих пор не подала о себе весточки. А он возьмет да и подарит ее ребенку квартиру в Санкт-Петербурге.

– Мы можем оформить дарственную, а еще лучше завещание – меньше волокиты – прямо сегодня.

Она угадывает чужие мысли!

– Ну, скажу я ему про дарственную, а что дальше? Он все равно будет требовать денег.

– Это сколько угодно. Вешайте ему лапшу на уши.

– Да уж было дело…

– Скажите, например, что у вас имеется свидетель, который может подтвердить, что с Вахом пять лет назад расплатился некто Зуб.

Она знала хозяина Алекса?

– Но у меня нет ни одного свидетеля, и я понятия не имею, о чем Зуб договаривался с моим кредитором.

– Я тоже понятия не имею, но это не важно. Надо уметь блефовать, а свидетель всегда найдется, и не один. Зуб вам лично сказал, что расплатился.

Стойте на этом до конца.

– Уговорили, – выдавил он из себя улыбку, а потом переспросил:

– У меня, действительно, есть сын? Надеюсь, это не блеф? – Мы обязательно с вами выпьем по этому поводу, – пообещала Инга, – когда устроим наши дела. Нотариус уже заждался…

Нотариальная контора оказалась совсем рядом. Они подъехали туда на его машине. Их действительно ждали. Мало того, бумаги уже были оформлены.

– Почему завещание? – поинтересовался Виктор. – Мы же говорили о дарственной.

– Для дарственной потребуется много бумаг, – вмешался нотариус, мужчина средних лет, с большой потной лысиной, которую он то и дело обтирал носовым платком.

– Завещание никогда не поздно переписать, – подмигнула Инга, – а с дарственной все куда сложнее.

Поставив свою подпись, Виктор подумал о смерти. Странно, что ему, тридцатидвухлетнему парню, приходится составлять завещание. А может, здесь какой-то подвох? Но подвоха он не чувствовал. Инга отдала ему копию свидетельства о рождении Андрея Викторовича Чернобровкина. Людкина фамилия.

Парень родился в октябре девяносто четвертого года. А Людка сбежала в марте.

Значит, была на втором месяце. Поэтому он ни черта не заметил. Так от кого же ждать подвоха? Кому теперь выгодна его смерть? Четырехлетнему Андрейке?

Он на время успокоился, пока не возникло новое подозрение. А вдруг копия липовая? И нет в помине никакого Андрея Викторовича, а есть только Инга, которая, по всей видимости, умеет блефовать, да еще ее хозяин, которого так боится Вах.

– Каким напитком отпразднуем сделку? – прервала его мысли девушка.

Они уже подъезжали к дому, и Виктору казалось, что Инга задремала. Всю дорогу она сидела с закрытыми глазами, крепко прижимая к себе сумочку – Может, махнем в ресторан?

– Думаю, рановато. И потом, я не одета для ресторана. Лучше выпьем у вас дома. – При этом она как бы случайно коснулась его руки, сжимавшей переключатель скоростей, и Виктор почувствовал, как кровь запульсировала в висках.

«Пусть я прошляпил квартиру, зато будет о чем вспомнить! Такие цыпочки на дороге не валяются!»

Они сошлись на ломбардском пино нуар и бургундском алиготе. Виктор предпочитал напитки покрепче, но сделал уступку даме.

Между тем дама велела откупорить обе бутылки. Затем последовало предложение выпить на брудершафт. Виктору нравилось, что она берет инициативу в свои руки, потому что с женщинами он всегда чувствовал себя скованно, а тут еще и иностранка.

– Мне – красное, а вам – белое, – продолжала распоряжаться Инга. – Потом поменяемся бокалами. Люблю смешивать напитки. Так скорее пьянеешь,* * *

Она стояла возле окна, и пино нуар в бокале, казавшееся густым и почти черным, будто вспыхнуло на свету, как и рубиновое кольцо на ее безымянном пальце. Впрочем, его не волновали ни у кольцо, ни оттенок пино нуар, ни болтовня Инги. Ведь предстоял долгий и томительный поцелуй, и не только…

* * *

– Виктор, вы сегодня совершили благороднейший поступок. Не всякий мужчина решится отписать квартиру незаконнорожденному сыну, которого и в глаза не видел. Ради бога, не ищите в моих словах иронию! И оставьте подозрения.

Можете прямо сейчас вызвать Люду на переговоры. У меня есть телефон переговорного пункта.

Он подумал о кассете, на которую продиктовал звуковое письмо. «Я в отчаянии, Люда!» Теперь положение не казалось ему таким уж отчаянным.

– Успеется, – ответил Виктор и представил, как Инга прижимается коленями к его бедрам, принимая в свое лоно.

– Выпьем за вашего сына.

Поцеловались они довольно холодно. Она пресекла его страстный порыв.

– Теперь мне – белого, а себе – красного. И немного музыки. У тебя есть Моцарт?

– Что-то из «Женитьбы Фигаро», но в современной обработке.

– Неплохо. Скажу по секрету, Моцарт меня возбуждает.

Пока он рылся в компакт-дисках, она сама разлила вино.

– А ты кто по национальности? – неожиданно поинтересовался Виктор. – Финка? – Почти.

Он не стал выяснять, что значит «почти». Главное, чтобы все было на месте, а в этом он почти не сомневался. И еще, у него совсем исчез страх перед кредитором, а ведь он пошел против его воли. Присутствие Инги вселяло смелость.

Фривольные куплеты из финала оперы пелись невыразительными голосами по-английски, да еще под электронику.

– За что выпьем теперь?

Она ждала его на диване. Он уселся рядом с бокалом в руке и обнял ее за плечи.

– За старую любовь! – подмигнула Инга и добавила:

– Которая приносит плоды…

– Может, лучше – за новую?

– Нет, за старую, – не согласилась она и принялась смаковать бургундское.

«Пино нуар» не вспыхнуло в его бокале, потому что в комнату заглянули сумерки.

Виктор сделал большой глоток и тут же вытаращил глаза, а потом схватился за горло так, будто его сдавило невидимой удавкой. Бокал, залив брюки вином, скатился на пол.

Девушка спокойно дождалась агонии, продолжая смаковать бургундское.

Когда Виктор окончательно успокоился, откинувшись на спинку дивана, она запустила руку в карман его брюк и достала ключи от письменного стола.

В ящике стола ее заинтересовала аудиокассета, завернутая в полиэтилен.

Вырубив бездарную обработку Моцарта, она поставила кассету и устроилась в кресле. Казалось, труп хозяина квартиры ее совсем не беспокоит. Труп остывал у нее за спиной, а голос Виктора жил еще сорок пять минут, взволнованный и грустный. Потом запел Кобейн, вызвав ухмылку на лице гостьи.

Звуковое письмо она стерла, оставив только две первые фразы: «Я в отчаянии, Люда! Люда, я в отчаянии!»

* * *

«Скитания окончены. Бродяжка угомонилась, обрела покой и тепло. А не пойти ли на дно, к рыбкам?»

Пираньи сгруппировались за стеклом аквариума, с надеждой поглядывая на девушку, приблизившую к ним свое лицо. Вряд ли они были очарованы ее египетским профилем, волной иссиня-черных волос, голубыми глазами, а тем более – мыслями.

С виду безобидные рыбки, если не считать вездесущего одноглазого самца, да и он не внушает страха. А попробуй сунуть им палец!

– Ваш кофе, Аида.

Новая официантка Люда никак не может перейти с ней на «ты».

Провинциальный синдром. А сама-то она разве не из провинции? Не из жуткого захолустья на краю земли, то бишь на границе с Китаем? Первые двенадцать лет жизни в этой дыре ей показались адом. Вот и пошла она по миру Целых десять лет понадобилось бродяжке, чтобы наконец угомониться, обрести свой угол. «Углом»

Аида называла пятикомнатную квартиру на Фурштадтской. Уже больше года она жила в Санкт-Петербурге и считала его своей настоящей родиной. По крайней мере, здесь родился ее прадед и здесь умерла прабабушка…

Старая Аида, мудрая, ворчливая цыганка, полвека провела в разлуке с любимым городом, а вернувшись, прожила всего три дня, да и то в полном беспамятстве. Последние слова сказала по-венгерски, и только правнучка их поняла: «Не будет нигде покоя. Одни скитания. Вечные скитания…»

Имела ли в виду почти столетняя старуха свою загробную жизнь или таким образом напутствовала правнучку, так и осталось неизвестным. Во всяком случае, теперь некому погадать на картах, чтобы предсказать дальнюю дорогу, а сама Аида никуда не собирается. Ей уютно в этом городе, в этом кафе, за этим столиком с остывающим капуччино и любопытными пираньями за стеклом аквариума.

Она всегда мечтала о большом уютном доме для своей семьи. Мечта сбылась. Правда, от семьи остались только сводный брат да мачеха. Есть еще отец, но он далеко, и у него своя семья. Родион до сих пор переписывается с ним, помнит и любит. Для Аиды же отец – нечто чужеродное, когда-то ненавистное, с годами ставшее пустым местом. Однажды ей приснилось, что она любит отца.

Только во сне он называл ее бабушкой. Сон показался ей отвратительным, но с тех пор появилось ощущение дряхлости, словно призрак старой цыганки поселился у нее внутри и Аида теперь приходилась бабкой собственному отцу.

Недавно папаша дал о себе знать, прислал на день рождения открытку с сухим традиционным поздравлением. Она не собирается ему отвечать. Еще чего доброго вздумает приехать! Предлог имеется, и не один – обнять детей, навестить могилу бабушки. К чертовой матери! Она не потерпит в своем доме отца! Пусть снимает номер в гостинице, если ему приспичило!

Отец был деспотом, умудрялся жить в одной квартире с первой и второй женой и подавлял всех, кого мог: обеих женщин, сына. Только бабку он боялся. И был осторожен с ее маленькой копией. Аида с малых лет умела одним только взглядом остановить занесенный над ее головой кулак. Гипноз? Или телекинез? Об этом она не задумывалась, ей было все равно.

Нынешний уклад жизни казался ей слишком спокойным и счастливым, чтобы в нем что-то менять. Каждое утро она выпивала чашку кофе в «Коко Банго» на Литейном. Потом отправлялась в увлекательное путешествие по антикварным магазинам и художественным салонам. Обедать предпочитала в китайском или японском ресторане. Вечером ее можно было снова найти в «Коко Банго». Здесь уже все ее знали, и она знала всех. Ночью в кафе давали стриптиз. Аида любила смотреть на обнаженное женское тело и с некоторыми девушками даже завела знакомство.

Она изо всех сил старалась забыть свое босячество, связи с воровскими шайками и наркоманскими притонами, дни голода и страха. Но одна стародавняя привычка у нее все же сохранилась. Аида любила проводить ночи в парках или садах. Ей нравилось спать на скамейке в Летнем, под статуями восемнадцатого века, привезенными сюда еще при Петре. В Таврическом тоже было неплохо, а вот в парке Михайловского дворца к ней однажды пристали подвыпившие бомжи, и она едва унесла ноги. Ее заветной мечтой было провести ночь в парках Петергофа. Она даже высмотрела место, где могла бы спрятаться перед закрытием, но опасалась собак.

Царскую резиденцию, должно быть, охраняют очень злые собаки. Несмотря на ощущение дряхлости, подчас в ней просыпался ребенок.

– Я тебе не помешаю?

Молодой человек в строгом костюме, с шапкой густых, преждевременно поседевших волос, уселся напротив. Его карие глаза излучали доброту и печаль.

– Когда ты мне мешал?

С Марком Майрингом ее познакомил брат. Они когда-то вместе учились в медицинском. Марк теперь преуспевает в бизнесе, а ее брат… Хирург-неудачник, переквалифицировавшийся в неудачника-психиатра! Ее брат – неудачник. С этим пора смириться.

Марк с утра предпочитал эспрессо, крепкий напиток, заставляющий думать.

– О чем грустишь?

– О жизни.

– О жизни – это хорошо. О жизни следует почаще грустить, чтобы не думать о смерти. – Он постучал пальцами по стеклу аквариума и бросил стайке возбужденных рыбок:

– Не дождетесь!.. Верочка, мне без сахара! Людочка, ты здорово выглядишь! Как сынуля? Озорничает? Скажи, если не будет слушаться, дядя не поведет его в воскресенье в зоопарк!

Так бывало каждое утро в прохладном затемненном зале «Коко Банго».

Всего два посетителя, которым барменша варит кофе, а официантка подает. Они уже не представляли себе утра без этих посиделок с пустой болтовней. Их посиделки не возили вылиться во что-то серьезное. У Марка была жена и дети, а сердце Аиды навсегда охладело к особям мужского пола.

– Ты узнал что-то новое о своем кузене? – напрямик спросила она.

– Все твердят в один голос: «Самоубийство!», и никто больше палец о палец не ударит. Меня же могут потянуть из-за этого дурацкого пузырька.

Следователь уже копает. Я их очень заинтересовал. Лучше бы, дурак, не высовывался! Думаю, мой поиски справедливости закончатся крупной взяткой.

Иначе, как от них отвязаться? – Майринг сделал нервный глоток и посмотрел ей в глаза. – Что скажешь?

– Я уже все сказала раньше.

Месяц назад случилось несчастье, Аида предупредила: "Не лезь к ментам!

Они не догадаются о вашем родстве, а твой бизнес их может заинтересовать".

– Ты была права, – признался Марк, – но я не верил в самоубийство и теперь не верю. Когда он пришел ко мне за этим злосчастным пузырьком, я так и подумал. Жизнь парню опротивела. Но Витька был полон сил, одержим идеей убийства. Он собирался разделаться со своим старым кредитором, с которым, как он утверждал, уже давно расплатился. В нем бурлили страсти, энергия, жизнь, черт побери! Я немного врач и в этом разбираюсь…

– Он же не сразу это сделал, как ушел от тебя? – возразила Аида. – Даже за сутки все может перемениться. Иногда легче убить себя, чем своего обидчика.

– Да-да, я понимаю. Но меня смущает завещание.

– А по-моему, вполне логично. Человек собирается умереть и пишет завещание…

– И заверяет его у нотариуса. Не слишком ли расчетливо для самоубийцы?

И потом, откуда у него копия свидетельства о рождении сына? Он ничего не знал о сыне. Люда пять лет не давала о себе знать. А копию у нее украли. Кто-то рассказал Виктору об Андрейке и показал копию свидетельства. Видишь, сколько вопросов, а эти ослы и в ус не дуют. Хотя бы расспросили нотариуса, приезжал Виктор в тот день один или кто-то сопровождал его.

– А ты был у нотариуса?

– Да разве он мне скажет? Кто я для него?

– Но ты все-таки спрашивал?

– Спрашивать-то спрашивал. Он как-то странно посмотрел, а потом выдал:

«У меня, молодой человек, в день по пятьдесят посетителей. Я не могу за всеми следить!» Я думаю, что нотариус лицо заинтересованное, – продолжал Марк.

– Если здесь умысел, то даже не сомневайся. Вот только не понятен мотив убийства. Квартира-то досталась Андрейке.

– Мотивы могут быть самые разнообразные. Барменша Вера, зная щедрость Аиды, не постеснялась одолжиться у нее дамской сигарой. Это была молодая девушка в очках, с короткой стрижкой льняных волос, всегда строго одетая и по-немецки аккуратная. Она слыла натурой романтической, потому что постоянно держала раскрытым томик стихов, – Кто на этот раз? – поинтересовался Майринг. – Эдгар По? Браво, Верочка, браво!

– Уж больно мрачный, – пожаловалась барменша.

– Жизнь такая, – пожал плечами Марк. А немного погодя она принесла им кофе, Аиде – капуччино, Майрингу – эспрессо, и, держа в зубах сигариллу, умудрилась с улыбкой произнести: «За счет заведения».

Как хорошо ему было здесь, в окружении милых девчонок! И совсем не хотелось говорить о смерти, а тем более копаться в чужих грехах. Будто подслушав его мысли, Аида спросила:

– На кой черт он сдался тебе, этот Виктор? Сам же возмущался тогда, говорил, что знать его больше не хочешь. Он меньше всего думал о тебе, когда пришел за ядом. И в конце концов подставил тебя. Так кому теперь нужна истина?

– Я тебе вот что скажу, Аида. Ты можешь считать меня слабаком, нытиком, кем угодно, но когда я случайно встретил его в прошлом году, я понял, что обрел брата, которого мне всегда не хватало. Наши родители все решили за нас. А теперь мне кажется, что я его предал. – И он еле слышно добавил:

– Кажется, что я его убил. На душе погано. Вот в чем дело, Аида.

– Тебе станет легче, если ты узнаешь имя убийцы? – Разумеется. Я буду чувствовать себя окрыленным…

– Окрыленным? Ангелом, что ли? – ухмыльнулась она. – И тут же полетишь сдавать его милиции?

– Не знаю.

Аида на мгновение задумалась и неожиданно рассмеялась.

– Ну, какой из тебя следователь, Марк? Неужели ты серьезно решил действовать?

Он ничего не ответил, опустив голову. Ей совсем не хотелось его обижать. У нее не так уж много друзей, чтобы разбрасываться ими.

– Ну, хорошо. Хочешь, я тебе немного помогу?

– Ты?

Она прочитала в глазах Майринга недоверие:

«Издеваешься надо мной?»

– А что тут странного? У меня излишек опыта, и я мудра, как столетний питон. – Она произнесла это с грустной улыбкой.

– Опыта не бывает слишком много. И потом, мудрая змея, тебе хотя бы двадцать уже исполнилось?

– Чуть больше. – Возраст Аиды многих вводил в заблуждение. В мужской среде принято считать, что все молодые, симпатичные девушки страдают слабоумием. – Займемся расследованием? – подмигнула она. – С чего ты собираешься начать?

– Не знаю.

– Ты ведь сам только что сказал про копию, свидетельства о рождении ребенка. Значит, надо выяснить, как она попала к Виктору.

– По-твоему, это так просто? Мы уже с Людмилой ломали голову над этим вопросом. Моя родственница не делала никаких копий и свидетельства не теряла, официантку Люду, хрупкую сероглазую девушку с характерным вологодским оканьем, он называл родственницей. Она была из тех, чье лицо невозможно восстановить в памяти.

Марк позвонил Виктору через неделю после визита кузена в аптеку. К тому времени Майринг немного остыл, и дальнейшая судьба брата была ему небезразлична. В трубке он услышал тихий девичий голосок: «А Витя скончался…»

Так он познакомился с Людой. Смерть бывшего любовника она перенесла спокойно, потому что давно уже похоронила его в своем сердце. Квартира в центре Питера явилась для нее подарком судьбы, ни она не знала, что делать с этим подарком.

Продать ее нельзя. Разве что сдать жильцам? «Зачем? – возмутился Майринг. – Привозите мальчика и живите с ним здесь. А работу я вам подыщу, и в садик устроим Андрейку». Так Люда сделалась официанткой, а у Андрейки появился-"дядя Марк".

Усевшись за их столик, она покраснела и от волнения долго не могла вступить в разговор. Люда стеснялась не Марка, с которым крепко сдружилась за последний месяц. Ее смущало присутствие , Аиды, о которой ходили разные сплетни. Как, например, объяснить, что молодой девушке нравится смотреть женский стриптиз?

– Я не делала копии, – подтвердила она. – С меня никто не требовал копии. А свидетельство лежало в папке с другими документами.

– А кто-нибудь из твоих домашних не мог сделать копию и послать ее Виктору? – начала допрос Ада.

– Мои домашние не знали, кто отец ребенка. И уж тем более никто не знал нового Витиного адреса.

– Может, кто-нибудь гостил у вас в последнее время?

Люда сразу хотела ответить отрицательно, но вдруг запнулась.

– Что ты вспомнила? – встрепенулся Марк. – Не стесняйся! Здесь все свои.

– В мае приезжал дядя Коля, – с трудом вы давила из себя официантка. – Это папин брат. Он обычно приезжает осенью, в сезон охоты, а тут явился по весне. Мы с мамой его недолюбливаем. Где дядя Коля – там всегда пьянка…

– Уже теплее, – улыбнулась Аида. Ее улыбка всегда создавала ощущение комфорта. Люда тоже ответила ей улыбкой.

– Вряд ли дядя был способен на такой поступок. Они с отцом не просыхали всю неделю, что он у нас гостил. А главное, зачем?

– Где живет твой дядя Коля? – поинтересовался Майринг.

– В Питере. Он всю жизнь проработал на заводе имени Кирова, а два года назад уволился. Зарплату все равно не платят, так чего задарма горбатиться?

Устроился электриком в РЭУ. На бутылку в день наскребает. А больше от жизни ему ничего не надо. А уж мой ребенок и вовсе до лампочки.

– Вот именно! – подхватила Аида. – Сама говоришь, что за бутылку он готов на все.

– Не может такого быть! – стояла на своем Людмила. – Дядя Коля копается в папке с моими Документами? Не смешите меня! – она не на шутку разволновалась и забыла о своей застенчивости.

– А с Виктором он был знаком? – снова вмешался Марк.

– Несколько раз сталкивался, когда мы торговали альбомами на Невском. И всегда с одной и той же просьбой: одолжить на бутылку. Витя одалживал, пока сам не залез в долги.

– Дядя Коля знал об этом?

– Кажется, знал. Точно уже и не помню… Визит к подозреваемому дяде Коле решили не откладывать в долгий ящик. Люда позвонила в его РЭУ и узнала номер дома, на котором он устанавливает телевизионную антенну.

– Поехали! – скомандовала Марку Аида. – Его надо брать трезвым, а то к вечеру он лыка не будет вязать!

Марку показалось, что все происходящее для нее не более чем забава, желание весело провести время.

Люда со скептическим видом пожелала им удачи.

Николай Степанович Чернобровкин еще не успел опохмелиться и потому пребывал в недобром здравии и дурном расположении духа. Срочная работа, да еще на крыше нового девятиэтажного дома, вопреки здравому смыслу повергла электрика в состояние ступора. Пальцы не слушались, мозг дремал, и только язык время от времени вяло выдавал очередную порцию привычного мата. Двое его коллег, казавшихся помоложе да половчее, горячо обсуждали последний матч «Зенита», припоминали предыдущие матчи вплоть до тысяча девятьсот шестьдесят пятого года и прогнозировали матчи будущие. В общем, работа не спорилась.

Появление на крыше молодого человека в приличном костюме было расценено всеми как добрый знак.

– Кто здесь Николай Степанович? – обратился к электрикам молодой человек. – Меня направили к вам из РЭУ. Работа пустяковая, на десять минут.

– Что случилось? – набычился дядя Коля. С жильцами окрестных домов он держался очень строго, давал почувствовать свою незаменимость.

– У меня дверной звонок сломался, а я сегодня жду гостей.

– А постучать слабо твоим гостям? Или тоже сломаются? – Николай Степанович запросто переходил на «ты» с незнакомыми людьми и ни с кем особо не церемонился.

– Не достучатся. Дверь тамбурная, да еще железная. Да вы не сомневайтесь, не обижу. На две поллитровки хватит.

– Валяй, Степаныч! – бросил один из коллег.

– Принеси нам в клюве добычу! – поддержал Другой.

Дядя Коля пробурчал что-то малоцензурное, однако оторвал седалище от гудрона и побрел за незнакомцем.

Все шло по Аидиному плану, хотя Марк и сомневался в его целесообразности Он мог бы сам поговорить со стариком. Прямо на крыше. И тот а вряд ли отказался бы от денег. От денег никто не откажется.

– Далеко живешь, парень? – поинтересовался Николай Степанович, когда они спускались вниз – Через три двора.

Дядя Коля присвистнул.

– А это разве наше РЭУ?

– Да вы не волнуйтесь, я на машине. И обратно могу вас доставить…

Электрик плюхнулся на сиденье рядом с водителем, зацепив краем глаза девушку в глубине салона и пробурчав что-то типа: «Здрэст».

Аида действовала молниеносно, заблокировала дверцу и приставила к уху дяди Коли пистолет.

– Поговорим по душам, старый козел!

Майринг, вряд ли ожидавший такого поворота, хотел сказать: «Аида, мы так не договаривались», но успел произнести только имя девушки и услышал в ответ: «Заткнись!»

– Надеюсь, ты не сомневаешься, что я могу вытряхнуть все твое маразматическое дерьмо?

У Николая Степановича что-то громко засвистело внутри, пожилой электрик явно страдал одышкой. Он только кивнул в ответ, растеряв от страха все слова.

– Хорошо, – довольствовалась она произведенным впечатлением. Дядю Колю трясло как в лихорадке. Майринг, положив голову на руль, отключился, предоставив ей полную свободу действий. – Тогда напряги остатки своих высохших мозгов. В мае ты гостил у брата в Бабаеве, так? – Леха… брат… – Дар речи постепенно возвращался к Николаю Степановичу. – Молодец! Делаешь успехи, маразматик, – похвалила Аида. – А племянницу как зовут?

– Люда.

– А сына племянницы? Вспоминай быстро! Ведь ты снимал копию с его свидетельства о рождении!

– Ничего я не…

– Склероз? Ах ты, дерьмо! – Она ударила Чернобровкина рукояткой пистолета. – Вспомнил?

– Аида, прекрати! – встрепенулся Марк.

– Успокойся, Марик. С такими иначе нельзя. Я тебя предупреждала…

– Беда с этими бабами, молодой человек, – пожаловался Майрингу дядя Коля, вытирая кровь с поцарапанной щеки, – одна другой чище! А я ведь, между прочим, под Сталинградом врукопашную…

– Кому ты заливаешь, мудило? – засмеялась девушка. – Да в сорок третьем тебе еще и пяти лет не было! Иначе сидел бы на пенсии, а не лазал по крышам! А что ты там насчет баб проблеял? «Одна другой чище?» Тебе баба заказала эту копию? Ну что, в рот воды набрал? Еще раз врезать?

– Так я и говорю, что баба.

– Уже теплее, дядя Коля. Как зовут бабу?

– А я почем знаю? Она не называлась. Нож к горлу приставила, езжай, говорит, и привези, а иначе хана. Правда, оплатила поездку и на вознаграждение не поскупилась. Пятьсот «зелененьких» на дороге не валяются!

– А она говорила, зачем ей понадобилась эта копия? – вмешался Майринг.

– Не-ет! Ни хрена! Будет она со мной делиться своими секретами!

– Какая она? Описать можешь?

– Молодая, шустрая… Не сестричка ли твоя? – Николай Степанович повернул голову и впервые как следует рассмотрел Аиду. – О! Даже похожи чем-то!

Хотя мне нынче все девицы на одно лицо! А потом, та была иностранка. Финка, скорее всего. Правда, финки в основном страхолюдные, а эта красавица. Глаз не оторвешь. Глазища у нее зеленые! Я раньше думал, таких в природе не бывает.

Видать, ошибался.

– Блондинка? – опять спросил Марк.

– Я же говорю, финка.

– Как ты это понял?

– Акцент. Очень сильный акцент.

– Ты можешь отличить финский акцент от эстонского или от шведского? – продолжала донимать его Аида.

– Куда уж мне! Но на вид финка. Точно, финка. Даже не сомневайтесь. Я их за свою жизнь много повидал.

– Так сам же говоришь, они – некрасивые, а эта – раскрасавица.

– Природа шутит иногда. А еще у нее вот тут родинка! – вспомнил дядя Коля и ткнул себя пальцем в правое крыло увесистого, горбатого носа.

– Ладно, дай ему денег, – обратилась Аида к Марку, – и пусть проваливает!..

Сначала ехали молча, потом Майринг поинтересовался:

– Откуда у тебя пистолет?

– Подарок поклонника.

– Я не знал, что у тебя есть поклонники. – И после паузы добавил:

– Я вообще про тебя ничего не знаю.

– А нужно ли?

– Мне кажется, твой брат о тебе тоже ничего не знает.

– Мой брат живет в иллюзорном мире. Он – идеалист, а это очень опасно и для него самого и для окружающих. Он даже ни разу не поинтересовался, откуда я взяла столько денег на покупку квартиры в центре Питера. Его вообще деньги не волнуют. Он может обойтись и без них.

– Родион действительно не придает значения деньгам, – согласился Марк.

– Может, так и надо?

Аида ничего не ответила и предложила:

– Поговорим о деле. Похоже, ты оказался прав. Твоего кузена и вправду убили. И я бы на твоем месте не лезла в это дерьмо. Какой из тебя сыщик? Только нахватаешь проблем на свою задницу!

– Да, я пожалел, что взял тебя в помощники, – признался Майринг. – Такие методы мне не подходят. Уголовщина какая-то!

– Хочешь все-таки найти эту бабу? Разве не достаточно того, что уже знаешь? Разве твоя совесть до сих пор не успокоилась?

Он молчал, пристально глядя на дорогу.

– Хорошо, давай рассуждать логично, – вздохнула Аида, всем своим видом показывая, что ей надоел этот разговор и она продолжает его толь-„ ко из уважения к Марку – Не думаешь же ты, что эта финка была любовницей Виктора? И наняла Дядю Колю, преследуя какие-то личные, корыстные цели. Убийство на почве ревности, в состоянии аффекта, тоже надо сразу отмести. Все было тщательно продумано. Скорее всего, Виктор оказался втянут в какую-то нечистую игру, и в нужный момент его убрали. Пожертвовали пешкой. Как тебе моя версия?

– Вполне.

– В таком случае, начиная расследование ты попадаешь на ту же шахматную доску. И для деловых, солидных игроков ты тоже не более, чем пешка.

– Я люблю шахматы, – упрямился Марк.

– Но, наверное, не такие, где под каждой клеткой заложена взрывчатка.

Высади меня на площади Восстания, – без перехода попросила она. – И давай не будем ссориться. Я просто хотела тебе показать, что ты не владеешь правилами игры, а я их знаю с детства. Зай гезунд <Будь здоров (идиш).>, дорогой Марик!

– Я не понимаю по-еврейски, – ухмыльнулся Майринг. Он видел, как она старается не портить с ним отношения, и поэтому немного смягчил тон. – Родион рассказывал мне, что ты владеешь многими языками. Как это тебе удается? И, черт возьми, кто ты, в конце концов, по национальности? Я давно над этим ломаю голову! – Подобные вопросы у Марка были не в ходу, но сегодня он решил отбросить всякие приличия.

– Я тебя разочарую, – предупредила Аида. – Я даже не полукровка. Если не считать прабабку-цыганку, я – русская до мозга костей. Правда, не православная и не патриотка, а волей судеб католичка и космополитка. Поэтому люблю изучать языки. Это мое хобби, если хочешь. Даются они мне легко, на слух.

В грамматику стараюсь не вникать. У меня это получается быстрее, чем у многих известных миру полиглотов. Как? Не знаю сама, это выше моего понимания.

Говорят, талант. Прощу тебя, Марк, оставь эту дерьмовую волокиту с кузеном!..

В здании гостиницы «Октябрьская» укрылся маленький, уютный китайский ресторанчик. До него не так уж легко было добраться. Сначала следовало пройти через ливанское кафе со специфическими запахами и засаленными столиками, а потом по причудливо изогнутому коридору попасть в обитель света и тьмы, с красными фонариками и золотыми драконами на черных шелках.

Посетителей не было, а русские официантки и китайские повара увлеченно смотрели телевизор и время от времени смеялись. Это было празднование Нового года на пекинском телевидении, веселое, разноцветное шоу. Рядом с поварами сидел старичок в шляпе, с узенькой бородкой. Он сжимал коленями трость и прятал в кулачок свои старческие, скромные смешки. Он-то, видимо, и привез видеокассету с далекой родины.

Аида незаметно прошмыгнула за спинами зрителей к установленной в нише стены чугунной статуэтке Будды. У него в ногах возвышалась груда монет, привезенных со всего света. Она добавила к ним русскую рублевку, зажгла ароматные палочки и уселась за один из пустовавших столиков. Зал постепенно наполнялся запахами лаванды, лилии и сандала. Кое-кто из зрителей обернулся.

Китаец средних лет, в довольно потрепанном пиджачке встал со своего места и приблизился к Аиде.

Дальнейшая беседа происходила на китайском языке.

– Я рад видеть вас, госпожа, – поклонившись, произнес китаец.

– Я отвлекла тебя, Хуан Жэнь?

– Я уже видел эту кассету, госпожа. Что вам приготовить?

– На твое усмотрение. Только не больше двух блюд. Я не очень голодна. И обязательно чай с лепестками розы.

Она была единственной посетительницей этого ресторанчика, которую лично обслуживал самый лучший повар. Давнюю дружбу с Хуан Жэнем она держала в тайне от родственников и знакомых. Они не могли не слышать о громком Екатеринбургском деле – об отравлении в доме Сперанского полтора года назад. Из всех гостей уральского бизнесмена чудом выжила только Аида. А китайский повар Сперанского до сих пор числится в розыске. Но Хуан Жэнь и не думает прятаться, живет почти в центре Питера, правда, на улицу не выходит, спит на кухне, на старенькой советской раскладушке и вечерами, когда в зале становится многолюдно, не высовывается по пустякам. Ох, нелегко «белому человеку» отыскать «желтого человека» <Хуанжэнь – в переводе с китайского означает «желтый человек».>, похожего на миллиард других представителей желтой расы.

Он стал называть ее госпожой после того как она впервые заговорила с ним по-китайски. Прожив несколько лет на чужбине, Хуан Жэнь так и не освоил русский язык. Поэтому сладкие звуки родной речи, прозвучавшие из уст молоденькой девушки, показались ему чудом из чудес. Он считал ее феей, спустившейся с небес. Она соответствовала его представлениям о феях – добрая, обаятельная, но подчас жестокая.

– Мой любимый салат из черных грибов и «шанхайский сюрприз»! – по-детски радовалась Аида. – Но ты не удержался и приготовил пять блюд. Составь мне компанию!

Теперь так было всегда. Это приглашение к столу она называла «китайской церемонией». Хуан Жэнь при ней пробовал каждое блюдо. И это нисколько не оскорбляло повара, он прекрасно понимал, что после происшествия в доме Сперанского у девушки возник психологический барьер по отношению к китайской пище.

– На днях я приду сюда с одним человеком. Будь начеку, – предупредила она. – Я не знаю что он закажет, но требуется легкое отравление…

– Это опасно, госпожа. Здесь все-таки ресторан.

– Знаю, что ресторан, а не богадельня. Но не всякому русскому желудку подходит ваша кухня. Вот что требуется, понятно? Он должен почувствовать недомогание минут через двадцать после того как поест.

– Это сложно, госпожа, – улыбался Хуан Жэнь, – невозможно рассчитать.

– А ты попробуй. Ты ведь мастер на подобные штуки.

– Он пожалуется хозяину, и меня прогонят.

– Не пожалуется. Я его уговорю. А ты мне дашь какой-нибудь лечебный настой, чтобы он потом почувствовал себя на седьмом небе…

За соседний столик уселась молодая пара. Пекинское новогоднее шоу подходило к концу, перенесшись из телевизионной студии на берег океана. В первых лучах восходящего солнца маленькая девочка демонстрировала всей стране упражнения ушу. Старик с тросточкой теперь почему-то подносил кулачок к глазам.

Хуан Жэнь отбыл на кухню.

Марку в этот день не работалось. Сцена, разыгравшаяся в салоне его машины, не выходила из головы. В первый миг, когда он увидел в руке девушки пистолет, по телу прошел озноб. Дядя Коля, конечно, порядочная свинья, но кому дано право судить? Каждый сам за себя в ответе.

Он считал Аиду интеллигентной девушкой. Конечно, со своими причудами. А как же без этого? Он тоже с причудами. Оказывается, она с детства знает – она сказала – правила какой-то игры, о чем не подозревает даже брат Родька.

Майринг сослался на недомогание и покинул аптеку на час раньше, поручив своему заместителю решать все возникающие проблемы.

После работы он должен был забрать из детского садика Андрейку и привезти его в «Коко Банго». Люда обычно работала допоздна, и он частенько помогал ей: все-таки племянник. Его собственные дети уже ходили в школу. Марк довольно рано женился, еще на третьем курсе института Жену звали Ирина. Тоже медичка, и тоже теперь в фармацевтическом бизнесе. Она-то и является его заместителем. Вот уж кому он ни слова не скажет о предпринятом расследовании.

Ирина сразу начнет бить во все колокола. Ей не нравится эта история с кузеном.

А кому нравится? И его отношения с Людмилой вызывают у нее подозрение. Она ревнует даже к Андрейке. На днях он привез мальчика домой, чтобы познакомить со своими детьми. Так Ирина закатила ему сцену. «Может, это вообще твой ребенок?»

Вот до чего договорилась! И откуда в ней столько злости и подозрительности?

Раньше, в полуголодные студенческие годы и когда только начинался его бизнес, ничего подобного она себе не позволяла. Неужели считает, что Андрейка посягает на их материальное благополучие?

Люда даже не догадывается о его семейных коллизиях. Она женщина скромная и в некоторых вопросах очень щепетильная. Если Ирина когда-нибудь сорвется и выскажет ей все, та, не задумываясь, вернется на родину. Так уже было пять лет назад, когда она, будучи беременной, сбежала от Виктора. Марку бы этого не хотелось. Почему? Трудно сказать. Неделю назад она доверила ему ключи от своей квартиры, когда вспомнила о кассете. Такое доверие сближает людей.

Кассету с голосом Виктора ей вернул следователь. Она сказала ему об этом утром, в кафе, дождавшись, когда Аида ушла по своим делам. Он захотел тут же послушать песету, и Людмила, не задумываясь, вложила в его руку ключи.

Однако ничего нового он не услышал. То, что Виктор был в отчаянии, он знал и без кассеты. Ему показалось странным, что кузен больше ничего не надиктовал. Передумал? Стер? Тогда зачем было оставлять первую фразу? Может, стер кто-то другой? Следователь? Глупо. Виктор вряд ли являлся носителем государственной тайны. А что, если это сделал убийца? Наверняка, звуковое письмо каким-то образом касалось его.

О сделанном открытии он поведал только Аиде. Девушка лишь пожала плечами в ответ. Стертая запись не улика. К тому же, где доказательства, что она вообще была? Марк пытается все подчинить логике, но в деле Виктора логики маловато. Если это убийство, то до сих пор не понятен мотив. А вот песни Кобейна на другой стороне кассеты куда более красноречиво намекают на самоубийство.

На днях Майринг приобрел компакт-диск группы «Нирвана». В студенческие годы он немного увлекался роком, но в основном русским. Он, конечно, слышал о «Нирване». Слышал, но не слушал. Просто не довелось. А Витька, наверно, любил.

Они не успели поговорить о своих музыкальных пристрастиях.

По-английски он немного понимал, тем более что тексты оказались очень простыми. Но сила этих песен заключалась не в словах, а в музыке и в голосе певца. Марк тонко чувствовал музыку и на следующее утро резюмировал за чашкой кофе: «Ты была права. Опасная музыка». – «Скажи об этом моему брату, – ухмыльнулась Аида. – Родька, как одержимый, носится с Кобейном…»

Прежде чем заехать в детский сад за Андрей, он свернул к дому Виктора.

Один неприятный Эпизод никак не хотел исчезнуть из его памяти.

В тот день, когда Люда доверила ему ключи, Марк нос к носу столкнулся на лестничной площадке с одним подозрительным типом. На вид парню было лет шестнадцать. Глаза у него как-то странно сверкали. И еще запомнились руки, какие-то нервные, не находящие себе места. Казалось, что руки живут своей обособленной жизнью. Парень стоял у двери Виктора, и, когда дверца лифта открылась, Марк видел, как тот отдернул руку от звонка. Потом он спустился на несколько ступенек вниз, но Майринг чувствовал спиной его взгляд, пока возился с дверью кузена.

Люда рассказывала, что ей иногда звонят в дверь ночью, но она не открывает.

Этого, парня он видел еще пару раз в подворотне, в компании подозрительных личностей. Личности были небриты, одеты, мягко говоря, не по моде, и от них исходил специфический запах запущенности. И всякий раз он встречался с воспаленным, тревожным взглядом парня и читал в этом взгляде вопрос. О чем он хотел спросить? А может и спросил бы, если бы рядом с Марком постоянно не находились Люда и Андрейка.

Дом Виктора находился в одном из самых мрачных мест старого Петербурга – близ Сенной площади. Здесь мало что изменилось со времен Достоевского, и не только в архитектуре. Иногда Марку казалось, что персонажи той далекой эпохи до сих пор живы, разве что поддались веянию моды. Хотя народ петербуржский привык одеваться неброско и даже старомодно.

Дом-колодец, выстроенный в прошлом веке имел шесть подворотен. Марк обошел все, но сегодня здесь было пусто. Он присел на корточки возле знакомого подъезда и закурил. Клочок неба грязного оттенка не предвещал ничего хорошего.

И вот уже теплая капля упала ему на губу. А другая закатилась за ворот рубахи.

Марк решил переждать дождь в подъезде, но не успел сделать и шага. Он всегда чувствовал на себе чужой взгляд, и на этот раз тоже не ошибся. В открытом окне четвертого этажа он увидел бледное лицо парня. Воспаленные глаза теперь о чем-то просили, даже не просили, а умоляли.

– Можно вас на минутку? – негромко сказал Майринг, но тот услышал.

– Меня? – почему-то обрадовался парень.

– Вас.

– Я сейчас спущусь!

Дождь уже разыгрался не на шутку, и Марк опрометью бросился в подъезд напротив. Он сразу отметил про себя, что окно, у которого торчал парень, выходит прямо на окна квартиры Виктора.

У него было лицо, изъеденное оспой, болезненного, зеленоватого оттенка, приплюснутый нос и круглые зелено-карие глаза, слегка навыкате.

– У вас есть доза? – первое, что спросил парень.

Майринг отрицательно покачал головой, ему сразу все стало ясно.

– Ну хотя бы «косячок»? – не отставал тот.

– Вы наверно, принимаете меня за другого…

– А где Витя? Куда он делся? У него всегда была доза. Он что, завязал?

Поменял квартиру? Там теперь живет какая-то баба с ребенком. Он говорил, что завяжет, да никто ему не верил. Разве от такого заработка отказываются в наше время? Вы его друг?

– Родственник.

– Ах, родственник… Тогда вы вряд ли дадите его новый адрес. – Парень опустил голову и промямлил себе под нос:

– Ну, конечно, с такой красоткой можно завязать…

– О чем вы? – не понял Майринг.

– Я как-то видел в его окне девушку необыкновенной красоты. Таких только в кино показывают. Она держала в руке бокал с вином. А Витя сидел на диване. Потом она задернула шторы. Я тогда подумал: «Если женится – обязательно завяжет». Он женился на ней? Нет – ну и дурак! Может, все-таки скажете его адрес?

– Витя уже месяц как на кладбище, – само собой вырвалось у Марка.

Это произвело впечатление на парня, он даже отступил на шаг и еще сильнее выкатил свои круглые глаза.

– Его убили?

– Говорят, самоубийство, но верится с трудом. Вы могли бы поподробней рассказать о той а Девушке? – А что рассказывать? Все, что видел, рассказал.

– Какая она из себя?

– Беленькая такая, загорелая, и фигура, по-моему, что надо. Конечно, насколько я успел заметить…

– Понятно. На иностранку похожа?

– Черт ее знает! Я же с ней не разговаривал. А внешне сейчас хрен отличишь! Некоторые наши бабы так разоденутся!.. Я одну такую знаю. Моя бывшая одноклассница. Ночью подрабатывает на Невском. Но по красоте она сильно уступает той, Витиной девице. В той чувствовалась порода.

– Что это значит?

– Не знаю, как объяснить. Я ее видел несколько секунд, а запомнил на всю жизнь. Движение руки, осанка, взгляд, улыбка, во всем что-то аристократическое, что-то не здешнее, что-то не сегодняшнее. Я, извините, художник и кое-что в этом понимаю. Может быть, иностранка, – он пожал плечами и неожиданно спросил:

– А вы ее подозреваете?

– Я никого не подозреваю, просто хочу разобраться. Когда вы видели в окне эту девушку?

– Спросите что-нибудь полегче. Время для меня не имеет никакого значения. Я могу ходить под «дурью» неделями, даже месяцами. Помню только, что было лето и были белые ночи, а вот год точно не скажу.

– Виктор жил здесь не больше года, – помог ему Майринг.

– Может, все-таки найдется «косячок», – уже без надежды в голосе поинтересовался парень.

– У меня друг работает в наркодиспансере, могу устроить, – в свою очередь предложил Марк.

– Спасибо. Я уже один раз лечился. Как видите – беспомощно развел руками тот.

– На всякий случай я оставлю вам телефон…

Майринг еще долго просидел в своем новеньком «форде», положив голову на руль. Да, во время их последней встречи Виктор рассказал ему о своем бизнесе. И пообещал, что завяжет, как только разделается с кредитором, займется чем-то созидательным. Именно так и выразился: «Мне надоело разрушать, пора заняться чем-то созидательным». Марку хотелось верить в искренность брата, хотя он прекрасно понимал, что всегда идеализировал Виктора. И даже сейчас, после встречи с этим опустившимся парнем, он вспоминал не тот тягостный разговор в аптеке, а их фантастическую встречу на Университетской набережной, уютный кабак на Первой линии с примитивной живописью на стене: морячки и раки. Они тоже заказали раков и пива. И болтали без умолку несколько часов. Брат излучал обаяние, острил, вспоминая своих родителей, все-таки укативших за границу, с теплотой отзывался о студенческих годах, с грустинкой говорил о Питере, таком прекрасном и таком жестоком, и о своей мечте купить квартиру в Петергофе и завести кучу ребятишек. «Я бы гулял со своим огромным семейством среди фонтанов и с важным видом рассказывал анекдоты из петровских времен. Дети любят фонтаны и всякие-разные истории…»

"Он был в тот вечер спокоен и весел, а значит, пуст. – размышлял Марк.

– Наверняка сбывал он страшный товар в университете и в Академии Художеств".

В душе Майринга никак не могли ужиться два разных Виктора.

В душе Аиды накапливалось раздражение. Родион все чаще разочаровывал сестру. В детстве она считала его своим ангелом-хранителем, думала, что когда-нибудь он станет для нее главной опорой в жизни. Она, конечно, приписывала ему много чудесных качеств, которыми в действительности он не обладал. Милый, любимый Родька на глазах превращался в слизняка, в какую-то древнегреческую плакальщицу. Ему уже перевалило за тридцать, а живет за ее счет, в ее квартире. Мизерную зарплату полностью тратит на книги. Создал свой маленький мирок из фолиантов с клопами под музыку «гранж». Впрочем, грядут перемены: Родион вздумал жениться. Он привел в ее дом какую-то оборванку, хиппарку со стажем, и зовет ее Аленушкой. Аленушке скоро стукнет тридцать, она ходит почти босиком, подметает юбкой тротуары, носит хайратник и смотрит на всех как юродивая. Эта дура сочиняет декадентские стихи в прозе и всерьез причисляет. себя к питерской богеме. Они с Аленушкой запираются в его комнате и всю ночь трахаются под «Нирвану». Музыка для слабых! Музыка для нищих!

У Аиды совсем другие вкусы. Ее комната просторна, по-японски лаконична.

Здесь хорошо дышится. Ее книги – словари, ее музыка – «хард», «металл», «готик». Музыка, которая будоражит, окрыляет, приводит в исступление. Гитарный драйв «Праймал фир» <"Праимал фир" – современная немецкая рок-группа, хэви металл> долбит каждый позвонок, пересчитывает ребра, «соляга» Дэйва Хилла <Дэйв Хилл – соло-гитарист легендарной английской группы «Слейд».> может довести до оргазма, хрипловатый голос Купера <Алис Купер – легендарный американский рок-певец> заставляет кровь стынуть в жилах, волынки и арфы «Ин Экстремо» <"Ин Экстремо" – современная немецкая рок-группа, готик-фолк-металл> уносят в запредельное.

Родион не разделяет ее вкусов. Они давно уже живут в разных мирах.

Добрая мачеха Патимат достает из духовки огромный пирог с рыбой и ставит его на стол.

– Сейчас мы с тобой поужинаем, Аидушка, – ласково сообщает она, – а молодые порезвятся, тоже проголодаются.

– К утру выползут.

– Ай-ай, к утру пирог остынет!

– Им это без разницы, Патимат.

– Вижу, злишься на Родьку. Неужели ревнуешь?

– С чего ты взяла? Просто обидно, что нашел какую-то босячку. – Аида принялась за пирог, а потом с усмешкой спросила:

– А тебе нравится Алена?

– Он сделал свой выбор. При чем здесь мои симпатии?

– Узнаю тебя, женщина Востока! – театрально всплеснула руками Аида. – Желание мужчины – закон! С детства сыта твоей философией.

– Кушай пирог, Аидушка, – напомнила мачеха – Что я могу поделать? Меня так воспитали. – И добродушной улыбкой заметила:

– А тебе бы парнем родиться в самый раз! А моему Родьке – девчонкой! Но на все воля Аллаха.

– Если бы ты в свое время приструнила моего отца, не дала ему жить с двумя женщинами, не было бы моих детских кошмаров.

– Так и тебя бы не было…

– Если бы ты знала, Патимат, сколько людей пострадало от того, что я есть. И сколько пострадает еще. Меня даже прозвали «шаровой молнией». Видно, я внушаю не меньший страх. А первопричина кроется в тебе. Вернее, в твоем отношении к мужчинам. Ты не должна была допустить, чтобы мой отец встретился с моей матерью.

– На все воля Аллаха, – повторила Патимат. – Я никогда не интересовалась, откуда у тебя столько денег. Догадывалась, что деньги нечистые.

Не знаю, бывают ли они вообще чистыми, особенно когда их много. Но это твоя жизнь, дочка, и я не имею права в нее вмешиваться. Аллах воздаст тебе за то, что ты сделала для нас и для бабушки. Твоя мать могла бы тобой гордиться.

– Прекрати! Ничего не желаю слышать о моей матери! Я никогда не любила ее и мне не дорога память о ней. И уж совсем наплевать, гордилась бы она мной или нет! Мы начали говорить о Родионе. Мне кажется, он совершает самую большую глупость в жизни. Эта босячка ему не пара, и вряд ли я буду терпеть ее под своей крышей. Так ему и передай. И еще, пусть завтра же отчитается о своей поездке в Екатеринбург. Уже неделя прошла, как он оттуда вернулся, и до сих пор не поделился впечатлениями. И я не вижу денег. Моих, кстати, денег. Это очень серьезно, Патимат. Он что, избегает меня?

– Обязательно передам, Аидушка. А как же пирог? – взмолилась мачеха, когда та резко поднялась из-за стола.

– Я поем у себя в комнате, – смягчила тон девушка и, поцеловав ее в щеку, добавила:

– Ты чудесно готовишь.

Оставшись одна, Аида тут же прилегла на любимое китайское ложе, сделанное на заказ (новое увлечение ее экзотической натуры), и предалась невеселым раздумьям.

Она послала Родиона в Екатеринбург, чтобы он продал их трехкомнатную квартиру, пустовавшую почти год. Она считала, что год – вполне достаточный срок, чтобы забыть о «шаровой молнии».

Она долго наставляла брата. Дело очень серьезное, и надо быть осмотрительным. Не вступать в переговоры с подозрительными личностями. Лучше всего вообще не откликаться на частные предложения, а сразу пойти в агентство по купле и продаже недвижимости.

Родион удивлялся: «Чего ты боишься? Зачем нам посредники?» – «Делай, как я говорю, – настаивала на своем Аида. – И кто бы ни спросил обо мне, делай вид, что в первый раз слышишь мое имя».

Ему бы как следует задуматься над ее словами, но разве Родион умеет быть серьезным. Он б прихватил с собой в Екатеринбург эту босячку, эту недоделанную поэтессу! И шагу без нее сделать не может, а уж тем более квартиру продать!

Он взял отпуск за свой счет, и Аида полагала, что поездка брата на Урал затянется на месяц. Но Родион вернулся через неделю, и они до сих пор не поговорили, потому что эта липучка Алена не отходит от него ни на шаг. Не собираются ли они прикарманить ее денежки? И вообще, продана квартира или нет?

«Жду еще сутки, – решила Аида, – и пусть потом пеняют на себя!»

Она и сама не заметила, как провалилась в сон. Еще не совсем стемнело.

За окном тренькала гитара. Пролетевшая мимо чайка что-то крикнула на прощанье.

Очнулась она оттого, что кто-то включил свет.

– Спишь? – раздалось над самым ухом.

– Сколько времени? – спросила Аида, еще до конца не разобравшись, где она находится и с кем разговаривает.

– Второй час ночи.

Голос был мужской, но какой-то сдавленный.

– Если хочешь спать, я уйду.

Теперь голос немного оживился, в нем даже появились радостные нотки.

– Поговорим завтра.

– Погоди-ка! – Она сейчас испортит ему праздник, только надо прийти в себя. – Я сейчас.

Аида умылась ледяной водой, а вернувшись в комнату, первым делом набросилась на остывший пирог. Она глотала его большими кусками, запивая холодным чаем, и при этом пыталась поддерживать разговор.

– Мама сказала, что ты хочешь срочно меня видеть, – неохотно начал Родион.

Она никак не может привыкнуть к его безбородому лицу. Рыжая бородка делала его похожим на фараона. Аида раньше любовалась этим выразительным, одухотворенным лицом. Теперь оно стало каким-то повседневным, обывательским, чуть одутловатым, с наметившимся вторым подбородком. А все эта недорезанная поэтесса! Она заставила брата сбрить бородку, которая ему очень шла и скрывала… Впрочем, этого уже ничем не скроешь! Родион меняется на глазах. Из фараона превращается в какое-то паразитическое насекомое. Так, по крайней мере, ей кажется.

– А ты как думаешь? Приехал – и ни словом не обмолвился.

– Ты не спрашивала.

– Я не хочу при чужих обсуждать наши дела.

– Аленушка – не чужая, она скоро станет моей женой. И потом мы с ней вместе продавали квартиру.

– И что, успешно?

– Разумеется.

– Как-то слишком быстро. Ты действовал через агентство?

– Я похож на идиота? Квартиру купил сосед.

– Какой сосед? – встрепенулась она.

– Такой пожилой дядька с красной рожей…

– Не помню такого.

– Ты знала всех соседей? – Родион усмехнулся, но она вдруг почувствовала, что за этой усмешкой скрывается страх. Кого он боится? Неужели ее? Не может быть. – Он живет наверху. Сделает дырку в полу, пристроит лестницу, и будет у него двухэтажная квартира. – Там панель, – напомнила Аида.

– Чепуха! Таким живчикам «нет преград ни в море, ни на суше».

– Обо мне никто не спрашивал?

– Много о себе воображаешь, сестренка.

– Хорошо, – вздохнула она. Его фальшивая игра теперь была для нее очевидна, но Аида не понимала, для чего или для кого он так старается. – Сколько выручил денег?

– Десять тысяч.

– Всего? Она стоила в три раза дороже!

– После кризиса цены упали, – невозмутимо констатировал Родион.

– Где деньги?

Он выдержал паузу, а потом выпалил на одном дыхании:

– Я полагал, что ты подаришь их нам на свадьбу.

– Это мои деньги, Родион, и мне решать, что с ними делать, – ее душил гнев, но она не давала ему вырваться наружу, а только тяжело дышала и смотрела все время в одну точку, на продранный носок его тапочки. Даже такая мелочь, как тапочки, куплена на ее деньги. И босячка тоже пользуется ими! – Если ты решил жениться, то сначала подумай о жилье и пропитании для своей будущей жены. На мою помощь больше не рассчитывай.

Достаточно того, что твоя мама полностью находится на моем содержании.

– Аидка, я тебя не узнаю…

– Я тебя тоже…

– Это твое окончательное решение?

– Тебе тридцать один год, Родя. Пора начинать самостоятельную жизнь.

Посмотри на своего друга Марка. Как видишь, некоторые обходятся без богатых сестренок.

– Хватит читать мне нотации! – вдруг повысил голос он. – Меня с пеленок учат жизни! Отец, мама, школа, институт… Ты бродяжничала семь лет, так? Тебя учила жизни сама жизнь. В этом, конечно, твое преимущество. Но зачем ты объявилась? Зачем вызвала меня в Екатеринбург? Зачем отправила в Питер? Зачем поселила меня в этой роскоши? Зачем сейчас выставляешь на улицу? Объясни, где логика твоих поступков?

– Я мечтала о большой, дружной семье. Вот и вся логика. Никого я так не любила, как прабабушку и тебя. Я хотела, чтобы вы всегда находились рядом.

Наверное, глупо, потому что из осколков не склеить ничего. Во всяком случае, я дала тебе шанс. Ведь мужчина должен быть опорой семьи, не так ли? Спроси об этом у Патимат. Я ждала долго, почти два года, но ты на глазах превращался в нахлебника. Ты, может, думаешь, что деньги мне сыплются с неба? – Она посмотрела ему в глаза. – Ты действительно так думаешь?

Родион молчал. По его лицу пробежала судорога.

– Знаешь, – сказал он, – а я не отдам тебе этих денег.

Аида снова почувствовала, что за его словами кроется страх. И не просто страх, а страх первобытный, страх самосохранения. – Значит, ты у меня их украдешь?

– Возьму взаймы. Нам ведь надо как-то жить. Снять квартиру, чем-то питаться – потом я верну. Честное слово, верну.

– Потом у вас пойдут дети, ты будешь приходить ко мне и клянчить. Без конца клянчить. – В ее голосе звучало презрение к нему, когда-то любимому брату – Перестань! – махнул он рукой. – В нашей больнице много семейных врачей, и все они как-то живут.

– Они умеют жить. Они не тратят две зарплаты разом на какую-нибудь книжицу в кожаном переплете. Они не влезают в долги в надежде, что сестра рано или поздно заплатит по векселям.

– Прямо какая-то сцена из Островского! – попытался пошутить он. – Самый актуальный сейчас писатель. Все возвращается на круги своя. Так вот живешь и думаешь, что жизнь твоя – вещь уникальная, целомудренная, никем никогда не пройденная, а оказывается, всего-навсего играешь в старой пьесе Островского, да еще время от времени забываешь роль и не помнишь дальнейших коллизий…

– Нет, Родя, я совсем из другой пьесы…

– Что это, Аидка? – Он наконец заметил, что она держит в руке какой-то предмет.

– Это, Родя, пистолет «Макаров» с глушителем. Он заряжен.

– Неужели ты выстрелишь в меня? Ты способна убить?

– Почему нет? Ведь ты способен украсть.

– И что потом? Ведь тебя посадят?

– Как ты наивен, брат! В соседней комнате спит твоя невеста. Все будет выглядеть так, будто она свела счеты с жизнью, а перед этим прикончила своего жениха. Следствие разберется в мотивах. – Аида дала ему время прийти в себя, а потом спокойно приказала:

– Отдай мои деньги!

Пока она пересчитывала сумму, вырученную от продажи екатеринбургской квартиры, Родион по-детски тер кулаками глаза и приговаривал:

«Какое ты чудовище! Какое ты чудовище!»

– Я – чудовище? – усмехнулась она. – Может быть.

– Ну, хочешь, я на колени встану перед тобой? – И он бросился к ее ногам, уже не скрывая слез.

– Пошел вон! – Она пнула его в грудь. – Я рисковала жизнью ради этих денег. Почему я должна подарить их тебе? Это все равно что выбросить на ветер!

А мне еще предстоит заботиться о твоей матери! Ты же о ней совсем не думаешь!

– Моя мать готова бедствовать ради моего благополучия!

– Она, может быть, и готова, да я ей не позволю бедствовать. И запомни, чтобы с завтрашнего дня ноги твоей невесты здесь не было! Встречайтесь где угодно, только не в моей квартире!

Чего она хотела этим добиться? Что он тут же выбросит из головы эту дуру и станет прежним Родькой, любящим братом? Или наоборот, проявит характер, пойдет в свою комнату, соберет вещички и вместе с поэтессой отправится строить новую, светлую жизнь? Но характер – это как раз то, что у Родиона напрочь отсутствовало. Он уснул на груди у Алены, в слезах отчаяния.

– Меня достали твои прихоти. Вчера мы обедали в ирландском пабе, сегодня ужинаем в китайском ресторане. – Мужчина средних лет с брюшком, на котором едва застегивался пиджак, говорил негромко, с вымученной улыбкой на лице. – Месяц назад ты была блондинкой, а сейчас ты брюнетка. А куда исчез твой акцент, а? Еще одна прихоть?

– Месяц назад ты говорил по-другому, Вах. Месяц назад ты заикался на каждом слове и обливался вонючим потом. От тебя воняло, как от протухшей селедки…

– Что я тебе сделал, Инга? Почему ты так агрессивно сегодня настроена?

Ведь это ты пригласила меня сюда, и мы вроде неплохо сидим.

Он не мог не чувствовать холода ее голубых глаз, которые раньше почему-то казались ему зелеными.

– Ты сидишь в этом ресторане благодаря мне, – пожала плечами девушка. – Донатас обложил тебя со всех сторон. Все твои поползновения он угадывал на два хода вперед. Тебе не удалось откупиться от него питерскими квартирами. Мы перекрыли тебе воздух, и тогда пришлось раскошелиться всерьез. Теперь твой бизнес – наш бизнес.

– Зачем ты мне об этом напоминаешь? – насторожился Вах. Он поморщился оттого, что первая струйка пота медленно покатилась из-под ворота рубахи по волосатой спине.

– Для чего напоминаю? Тогда, месяц назад, Дон приказал мне отправить тебя к праотцам. Он не давал за твою жизнь и ломаного гроша.

– Врешь!

– Разговор, как ты понимаешь, был конфиденциальный, поэтому свидетелей представить не могу. Я уговорила его не делать этого. Ты знаешь, что я имею на него некоторое влияние. Не буду врать, что в тот момент я тебя пожалела. Просто не хотелось рисковать. Два убийства подряд – это перебор.

– Я до сих пор не понимаю, почему вы угрохали Витьку Дежнева?

– У нас было мало времени. Дарственная на квартиру требовала некоторых бумаг и подключения опекунского совета. Мы решили обойтись завещанием. А завещание, как ты понимаешь, предполагает смерть его составителя. Во всех остальных случаях с квартирами нам больше повезло.

– Да-а, сработали вы на славу. Но я, как видишь, не жадный.

– Просто трясешься за свою шкуру – Думаешь, в Питере мало покровителей, к которым я мог бы обратиться за помощью?

– Знаю. В свое время ты продал Дежнева с потрохами господину Зубу, потому что тебе льстило его покровительство. А когда Зуба не стало, ты снова принялся выжимать соки из старого должника. Тебе требовался новый покровитель, но ты не торопился. Думал, авось обойдется. Своя рубаха ближе к телу. Дон это тоже рассчитал. И, как видишь, не ошибся. О какой помощи ты говоришь сейчас, когда все знают, что твой бизнес под литовцами. За дуру меня держишь?

– Что тебе от меня надо? – Вах прикладывал носовой платок ко лбу и к шее, громко сопел и топорщил свои рыжие усы.

– Во всяком случае, не секса, – поморщилась она. – Я спасла тебе жизнь, и ты должен за это заплатить в твердой валюте.

– Разве я мало заплатил твоему шефу?

– Это не мои проблемы.

– Но Донатаса сейчас нет в Питере.

– Зато есть я.

– А ты не боишься, девочка, моих ребят? – Ноздри его маленького носа раздувались от негодования.

– Ой, как страшно! – засмеялась она. – Да если хоть один волос упадет с моей головы, белый или черный – без разницы, литовцы сотрут в порошок и тебя, и твоих безмозглых ребят! Дон такие вещи не оставляет безнаказанными.

– Сколько ты хочешь? – покорно спросил Вах.

– Немного. Всего десять тысяч. Согласие, что человеческая жизнь стоит дороже.

– Хорошо. Я подумаю.

– Думай быстрее, и думай наличными. После кризиса я не доверяю банкам.

А теперь отвези меня домой. Я живу на Васильевском.

Дурно ему стало в машине. Лицо приобрело зеленоватый оттенок. Потом пропиталась не только рубаха, но и пиджак. Он притормозил возле коней Клодта и прохрипел:

– Я не доеду! Ты меня отравила! Ты меня отравила, как Витьку!

– Не психуй! Просто твой желудок не привык к китайской пище! Я тут ни при чем. Меньше надо жрать, жирная задница! Выйди из машины и сунь два пальца в рот! Вон, кстати, урна! – она указала куда-то в сторону Фонтанки, но Вах только бормотал «умираю» и держался за живот. – Ладно, хрен с тобой! Переползай на заднее сиденье. Я поведу машину. Ты вроде на Литовском живешь?

Она недавно сдала на права, но машину покупать не торопилась. «Какая пошлость ездить по Питеру на машине!» – говорила она в первые дни своего пребывания в городе, несмотря на то, что стерла ноги до кровавых мозолей.

– Инга, зачем ты это сделала? – причитал Вax. – Я – не жадный. Я дам тебе эти проклятые десять тысяч, только не надо, как с Витькой! Я не хочу!..

– Успокойся, пожалуйста! Это обычное пищевое отравление. Ну-ка, вспомни, мы пили с тобой только зеленый чай. Наливали из одного чайника. Ты свою чашку вообще не выпускал из рук. Ведь ты предельно осторожен, когда обедаешь со мной. Ну, вспомнил? Вот и прекрасно! Твой дом в какой стороне?

В лифте его вырвало.

– Мать твою! Ты испортил мне туфли! – закричала она. – Чем тебе урна была нехороша? Жирная свинья! Я что, к тебе в сиделки нанялась?

Он бормотал извинения, хотя по-прежнему считал, что именно она повинна в его муках.

В его огромной квартире царил беспорядок и чувствовался затхлый душок холостяцкого дискомфорта.

– На хрена тебе одному столько комнат? Впрочем, каждый по-своему сходит с ума.

Вах, не говоря ни слова, как был в ботинках и костюме, бросился на незаправленную постель.

– Эй, а помыться ты не хочешь? Свинья!

Хозяин квартиры безмолвствовал.

– Тебе все еще плохо?

Он лежал с закрытыми глазами, и его рыхлая кожа уже приняла угрожающе зеленый оттенок.

Она кинулась на кухню, схватила первый попавшийся стакан и наполнила его ледяной водой из-под крана.

От холодного душа Вах немного пришел в себя. Она нашла в ванной таз, налила в него воды и бросила в воду полотенце.

Первый же компресс, положенный на лоб, вызвал странную реакцию. Вах заговорил. Не заговорил, а затараторил, не делая пауз, что было ему не свойственно, будто хотел донести до человечества какую-то важную новость:

– Вообще-то меня зовут Валентин Алексеевич Харитонов сокращенно ВАХ меня так окрестили в школе по-моему дурацкая кличка некоторые принимают меня за грузина думают это производное от Вахтанг для одного моего приятеля она сыграла роковую роль по окончании школы я устроился на военный завод косил от армии работал транспортировщиком возил тележку с разными деталями из цеха в цех моего напарника звали Серегой такой же как я оболтус да ко всему прочему увалень и флегма вечно шел с тележкой насвистывая какой-нибудь модный мотивчик и не глядя по сторонам частенько спотыкался и натыкался на людей а детали на заводе производились не шуточные и нас предупреждали чтобы мы были осторожны иначе никаких денег не хватит расплатиться и вот однажды Серегу послали на «сборку» так у нас назывались самые секретные цеха а он в этот день был как раз «с бодуна» и поэтому едва переставлял ноги в конце концов все равно бы дошел если бы ему навстречу не попалась Рита распред из нашего планово-диспетчерского бюро Рита славилась тем что была с «тараканами» ее в детстве изнасиловал отец и она была как глухонемая ни с кем не разговаривала а когда ее спрашивали мычала в ответ но работу свою выполняла четко никогда не уставала и бывало работала две смены подряд одним словом биоробот и вот эта самая Рита шла навстречу Сереге а Серега уткнувшись подбородком в грудь на ходу засыпал и поравнявшись с ним Рита изо всей мочи заорала «ВАХ, ВАХ, ВАХ» что произошло в ее идиотской башке то ли она нас с Серегой перепутала то ли моя дурацкая кличка засела у нее в черепушке и никак не могла убраться восвояси на эти вопросы только психиатр может дать ответ а Серега от неожиданности повалился на бок и потянул за собой тележку с драгоценными деталями детали и в самом деле оказались драгоценными тут тебе и серебро и золото и платина Серега бы до конца жизни не расплатился с государством а Рите вызвали «дурку» ей по весне всегда требовался стационар и меня даже как-то послали от планово-диспетчерского бюро проведать Риту в психушке а профсоюз обеспечил гостинцами…

Серега ни жив ни мертв на следующий день побежал в военкомат валялся в ногах у полковника просился в армию ох и не любили эти вояки нашего брата-"броненосца" однако сжалились и отправили его спецнабором а год на дворе стоял семьдесят девятый и Серега угодил в Афганистан и оттуда уже никогда не вернулся… – Он наконец замолчал, открыл глаза и произнес медленно, хрипловато:

– Судьба, как безумная Рита, врасплох застанет и кранты… А знаешь, мне стало лучше. Спасибо, Инга. Прости за подозрения.

Та, которую он называл Ингой, в задумчивости сидела за его письменным столом, подперев кулаками подбородок.

– Я дам тебе денег. Прямо сейчас…

– Да пошел ты!..

– Ты мне дважды спасла жизнь. Я должен тебя отблагодарить. А туда денег с собой не возьмешь. Там-то они ни к чему!

Вах поднялся и медленно побрел в другую комнату Она не понимает, что с ней творится. Все это много раз было прокручено в ее преступных фантазиях. И как только он пойдет за деньгами, она должна идти следом и держать наготове пистолет, потому что он пойдет не за деньгами, а тоже за пистолетом. Но сумка лежит рядом, и она не в силах сделать движение, не в силах щелкнуть замком, не в силах взвести курок. Страшное оцепенение.

Убийственное безразличие ко всему на свете. И к собственной жизни в том числе.

– Вот. Держи. – Он протягивает ей пачку долларов. – Здесь ровно десять тысяч.

Он кладет деньги на стол. Она смотрит на них, потом на него, потом на свою сумку. Встает и направляется к двери. – Я – твой должник! – кричит ей вслед Вах. – Придешь за ними, когда захочешь!

Конечно, все это была полная ерунда. Она блефовала с самого начала.

Немного блефа, немного яда и обычный шантаж сделали свое дело. Вах проиграл, но она не ощущала себя победительницей. Что-то вдруг щелкнуло внутри. Кто-то невидимый нажал на стоп-кран. «Остановись, девочка, тебя и так слишком далеко занесло». Чей это голос? Она уже начала слышать голоса? Не пора ли ей вслед за безумной Ритой?

Она угрожала Ваху литовскими разборками, но сама не знала на каком она свете. Дон внезапно исчез месяц тому назад и не подавал о себе вестей. Это вполне в духе Донатаса. Внезапно исчезнуть, внезапно объявиться. Он почти десять месяцев промариновал ее в Питере. Она сидела без работы, главное – деньги уже были на исходе. Она оказала ему неоценимую услугу в Екатеринбурге, чтобы просто так взять и забыть о «шаровой молнии». Нет, он не забыл. Он позвонил в начале апреля. Он был несколько шокирован, когда она попросила называть ее Ингой и заговорила по-литовски. Но тут же вспомнил: «У тебя же мама – литовка! Совсем вылетело из головы!»

Его интересовало предприятие по переработке цветных металлов некоего Харитонова. И для начала пришлось ударить по «крыше» Ваха. Горячие литовские парни почти в центре Питера расстреляли авторитета Зуба с дружками. Дальше требовалась тонкая работа, как раз для нежных дамских пальчиков. И эти пальчики начали оплетать невидимыми нитями господина Харитонова, выискивать слабые, уязвимые места. Бизнесмен, к сожалению, не был замечен ни в пьянстве, ни в разврате, ни в карточной игре. И вообще избегал злачных мест. И она поймала его на невиннейшем увлечении. Господин Харитонов обожал синхронное плавание и не пропускал ни одного соревнования. Они подсунули ему «русалку» – чемпионку Литвы, красавицу из красавиц. Девушка полностью завладела его сердцем. Оргия продолжалась неделю. Началась в Питере, а закончилась в Каунасе. Шампанское лилось рекой, пели цыгане, сыпались бриллианты. А в конце недели объявился муж «русалки». Его роль взял на себя сам Донатас. «Ах ты, сука! – схватил он за грудки Валентина Алексеевича. – Ты трахал мою жену! Заплатишь кровью!» Дон умел играть роковые страсти не хуже, чем артисты театра имени Шота Руставели. И Вах испугался, он сразу понял, что имеет дело с местной мафией и что из дома этого психованного литовца ему просто так не выбраться. Вместо крови он предложил Дону деньги, хотя «русалка» его изрядно пощипала и деньги пришлось бы занимать.

Литовец от денег отказался, он прямо заявил, что претендует на половину акций харитоновского предприятия. Это было подано следующим образом: «Пока ты тут прохлаждался с моей девочкой, я навел о тебе кое-какие справки…» Дарить Дону акции Харитонов наотрез отказался, выдвинув компромиссный вариант – недвижимость. Он пообещал литовцу шесть квартир в центре Питера и дал соответствующую расписку. Донатас сразу смекнул, что квартиры Вах собирается получить со своих должников, которых у него предостаточно, потому что уже на протяжении многих лет он занимается ростовщичеством. Они ударили по рукам, но литовец предупредил, что, если через месяц обещанная недвижимость не перейдет к нему, Харитонов расплатится акциями. И тут за дело опять взялась Аида, которую и Дон, и Вах называли Ингой. Теперь сети плелись вокруг приближенных Харитонова. Она раздобыла список должников Ваха и начала действовать, выясняя такие подробности, о которых сами должники не догадывались. Например, о том, что у Виктора Дежнева имеется в Вологодской области ребенок, она узнала от бывшего работника КГБ, несколько лет занимавшегося картотекой Харитонова. Ведь каждый уважающий себя ростовщик ведет картотеку с подробными досье на своих должников. Именно Аида подставила подножку Ваху. Из шести обещанных он смог предложить Донатасу только две квартиры и в придачу треть акций своего предприятия.

Бизнесмен тоже даром времени не терял, навел справки о своем литовском друге и как покровитель тот его вполне устраивал. Одним словом, все пришли к консенсусу и взаимопониманию. И а только Аида осталась недовольна той суммой, которую ей заплатил Дон за услуги. «В стране кризис, сама должна понимать». Она промолчала. Понимала, с кем имеет дело. Вопрос денег с каждым днем вставал все острее. Привычка к роскоши пагубна. Она разучилась экономить. Подсчитав, что полученной от Донатаса суммы хватит не более чем на полгода, Аида послала брата в Екатеринбург продавать квартиру, но Родион привез какие-то крохи. Пятикомнатная квартира на Фурштадтской теперь не стоила тех денег, которые она заплатила за нее весной девяносто восьмого года.

"Пришло время немного подсуетиться, – говорила она себе с горькой усмешкой и тут же задавала вопрос:

– Почему всегда только я?" Через полгода, когда деньги кончатся, будет уже поздно что-либо предпринимать. И на Донатаса никакой надежды. Похоже, что он в Петербурге сделал все свои дела. И тогда она решила немного потрясти Харитонова.

Ее блеф он сразу принял на веру, а между тем у Дона и в мыслях не было избавляться от компаньона. Вах, человек умный, сговорчивый и, главное, не алчный. А такие всегда нравились Донатасу. Но внушить Харитонову обратное ей не стоило большого труда, потому что Аида всегда видела насквозь чересчур осторожных, трусливых людей. После провала с недвижимостью Вах мог ожидать любого подвоха. Но особенный страх он испытывал перед ней, перед отравительницей.

И вот осечка. Хуан Жэнь накануне предупредил, что яд, который он приготовил, не смертелен и на разных людей может действовать по-разному. У одних он вызывает удушье, у других тошноту, но почти у всех – обострение памяти. Вот Вах и вспомнил эпизод из своей жизни. И что здесь такого, в этой дурацкой истории про безумную Риту и неудачника Серегу? Она ее вовсе не растрогала. Да таких историй тысячи! Дело наверняка не в этом.

Организм Ваха сам справился с отравой. Пузырек с противоядием так и остался лежать на дне ее сумочки. Так что к Инге никаких претензий. Вот только ее организм явно с чем-то не справился.

– Почему я не смогла, черт возьми, взять эти деньги! – произнесла она вслух и тут же испуганно огляделась.

Солнце было уже на западе, мимо фланировали какие-то люди, по большей части иностранцы. До нее наконец дошло, что она сидит на скамейке Таврического сада, а рядом горбатая старушка самозабвенно жует помидор.

После ночи, проведенной в Таврическом, в компании уже знакомых собак, спина разламывалась, а шею будто залили гипсом. В доме еще все спали, когда Аида, на цыпочках пробираясь в ванную, обнаружила женские босоножки времен Вудстока <Знаменитый рок-фестиваль, впервые состоявшийся в 1969 г. в США.> тридцатилетней давности. Не нужно быть сыщиком Пинкертоном, чтобы догадаться, кому они принадлежат. Плешивая зубная щетка, появившаяся в стакане рядом с другими щетками, добила ее окончательно.

Аида приняла теплый душ, а потом сварила себе смертельную дозу кофе.

Первой, как обычно, поднялась Патимат, чтобы накормить и отправить на работу сына.

– Явление Христа народу! – всплеснула руками правоверная мусульманка при виде падчерицы. – Я ждала тебя до полуночи, дольше не выдержала. Никак не могу привыкнуть к твоему бродяжничеству. Волнуюсь, как сумасшедшая!

– Напрасно, мессидал <Золотая моя (аварск.).>, – нежно обняла она мачеху, – со мной ничего не может случиться, а вот… – Она не договорила, потому что в комнате брата зазвенел будильник.

– Надо мне поторопиться! – забеспокоилась Патимат, схватив одновременно чайник и сковороду.

– Вот так ты его баловала всю жизнь, – вздохнула Аида, – ему уже тридцатник, а он даже чая толком заварить не умеет.

– Это не мужское дело.

– Я уж про мужские дела вообще не говорю!

Родя явился на кухню заспанный и растрепанный, буркнул сестре «с добрым утром» и уселся напротив. Смотреть ей в глаза он стеснялся и поэтому разглядывалбожью коровку, ползущую по краю стола.

Все трое молчали.

– Вы совсем как чужие стали друг другу! – не выдержала Патимат, и в голосе ее слышалась неподдельная мука. – Я всегда так радовалась вашей дружбе!

Аида отвернулась к окну и закурила. Стрижи носились перед самым окном.

Ее всегда до слез трогали эти птицы. Где-то далеко пророкотал гром.

– Сейчас польет, – сказала Патимат, выглянув в окно. – А ты зонт посеял! Все он теряет, Лидушка. А ты ему без конца даришь и даришь. Что толку?

– Больше не буду дарить.

– И правильно! Пусть сам зарабатывает!

Рыжая коровка заблудилась в рыжем лесу. Она бежала вверх по руке, пряталась от грозы.

Родион не проронил ни слова, залпом выпил горячий чай, не притронувшись к еде, и опрометью выскочил из дома. Он всегда старался избегать трудных разговоров.

– Ну что мне с ним делать?! – в отчаянии воскликнула Патимат, и ее выцветшие зеленые глаза наполнились слезами. – Он целыми днями твердит одно и то же: «Аида должна понимать, как мне трудно. Я хочу семейного счастья. Я хочу детей». И просит, чтобы я поговорила с тобой. Но я ведь знаю, как ты ненавидишь Алену. Это видно и без очков. Ты ревнуешь, как всякая любящая сестра. А Родя как мальчишка. Влюбился и не замечает, что творится вокруг. Они любят друг друга, Аидушка. Ничего не поделаешь, надо терпеть. А если ты ему не поможешь, я помогу. Устроюсь на какую-нибудь работу. Я ведь еще не старая, еще даже не пенсионерка. Помаленьку наскребем деньжат, и они смогут снять квартиру где-нибудь на окраине. Надо только немножко потерпеть.

– Я потерплю, Патимат, – безразличным тоном пообещала Аида, а потом спросила:

– У него это впервые?

– Что?

– Любовь. – Ты, наверное, не помнишь. Совсем крохой была. Он в девятом классе влюбился в свою одноклассницу. Не помню уже, как ее звали. Такая беленькая, с косичками, глаза огромные, голубые…

– И что было дальше?

– Она сказала, что не хочет иметь ничего общего с кавказцами.

– Старо как мир.

– Господи, да какой же он кавказец? Что кавказского она в нем нашла?

Что вообще она в этом понимала, соплячка?!

– Не горячись, Патимат. В Родионе действительно мало кавказского. А если бы было много, что с того?

– Ты это всегда понимала… А ведь он из-за этой беленькой с косичками чуть не покончил с собой. Совсем дурак был! Книжная душа. Забрался в горячую ванну и перерезал себе вены. Тоже в какой-то книжке вычитал. Я первая подняла тревогу, сердце было не на месте. Мать всегда чувствует такие вещи. Отец выломал дверь, и мы его, слава Аллаху, спасли!

– И что, с тех пор он не влюблялся? Он что, девственником был, пока не встретил эту?..

– Откуда мне знать? – развела руками мачеха. – Я никогда с ним не говорила на такие темы.

– Да, кажется, дело серьезное, – подытожила Аида. – Ты в магазин не сходишь?

– А что такое?

– Я хочу на ужин утку с яблоками и хорошего вина.

– Да ты забудешь об этом сто раз! И опять вернешься под утро!

Не хотела она никуда уходить, пока в доме находилась невеста сына.

Патимат боялась оставлять их вдвоем. Но Аида настаивала на утке с яблоками, а фактически выставляла ее за дверь и не рассчитывала на скорое возвращение, потому что утку надо поискать, побегать по магазинам. В конце концов мачеха уступила. И уже выходя, посмотрела на падчерицу умоляющим взглядом и едва слышно, как будто сомневаясь в собственных словах, напомнила:

– Ты обещала немножко потерпеть… Ну да, потерпеть…

А разве она не сдержала обещания? Она терпела почти два часа. Почти два часа эта босячка не подавала признаков жизни. Что она делала там, в комнате брата, напичканной дорогим антиквариатом и редкими книгами? Что она вообще делает в ее квартире?

Комната Родиона не запиралась. И Аида не стала церемониться. Как только дверь за Патимат захлопнулась, она вихрем ворвалась туда и сказала коротко и ясно:

– Вон отсюда!

Алена в своем джинсовом, давно не стиранном сарафане сидела в кресле викторианской эпохи.

С первой же секунды Аида поняла, что босячка боится ее, что поджилки у поэтессы трясутся. Родя, наверное, рассказал ей о той ночи, когда сестра угрожала ему пистолетом.

– А вы знаете, Аида, мне ведь совсем-совсем некуда идти! – она говорила манерно, нараспев, как все поэтессы, подражая Белле Ахмадулиной. – Я полгода не платила за комнату и теперь вынуждена скрываться от своих хозяев. – У Алены была толстая русая коса и глаза необычного сиреневатого оттенка, рот совсем крохотный, а нос немного вздернутый и весь в веснушках. Руки вовсе не поэтические, а скорее рабоче-крестьянские, ладони широкие, пальцы короткие и толстые. Вообще, изящества в ней было маловато.

– Мне глубоко фиолетовы все ваши проблемы, – ухмыльнулась хозяйка пятикомнатной квартиры на Фурштадской. – Я просила Родиона, чтобы он вас больше сюда не приводил. И впредь не желаю вас здесь видеть.

Если бы Родька присутствовал при этой сцене, тот прежний Родька, увлеченный литературой, слегка насмешливый, он бы крикнул сестре: «Аидка, я знаю, в каком романе ты вычитала такое! Это же не твои слова! Фига!» И она бы не смогла больше сердиться, она бы обязательно засмеялась. Но от прежнего Родьки ничего не осталось, эта босячка превратила его в половую тряпку.

– Если бы вы меня узнали поближе, вы бы не стали так со мной разговаривать. Родя о вас очень высокого мнения. Говорил, что вы начитанны и знаете много языков…

– Послушайте, милочка, как бы я ни была начитанна, это не значит, что я вас должна кормить. Нахлебников и без вас хватает. Убирайтесь, и поскорее!

– Куда? Куда, Аида? – продекламировала поэтесса, и, если бы не испуг в ее расширенных зрачках, можно было подумать, что Алена присутствует на собственном творческом вечере, настолько привычно жеманно звучали ее слова.

Аиду передернуло. Она, всегда благосклонно относившаяся к женщинам, теперь возненавидела невесту брата еще больше.

– Выслушайте меня, – продолжала та, так и не поднявшись с кресла, – Родион еще ничего не знает, но вам как женщина женщине я скажу. У меня будет ребенок от вашего брата. – На ее лице застыла преглупейшая улыбка. Улыбка как бы говорила: «Ну, а теперь-то вы меня точно полюбите».

Аида задохнулась от гнева и растеряла все слова, Алена же, наоборот, нашла еще много слов:

– Родя так мечтает о ребенке! Он будет на седьмом небе от счастья! Этот сюрприз я готовлю к его дню рожденья. Родя по гороскопу Лев, я – Телец, а ребеночек будет Овном. По-моему, все здорово вышло. Это благое дело мы совершили в Екатеринбурге, когда жили в вашей квартире. Родя сделал мне подарок, серебряное колечко с сердоликом. На Урале это все стоит сущие пустяки, но он потратил на подарок последние деньги, и нам, смешно сказать, не хватало на хлеб, не то что на презервативы! С продажей квартиры пришлось поторопиться.

Слава богу, билеты на поезд он заранее приобрел, иначе пострадали бы ваши денежки…

– Заранее приобрел, – в недоумении повторила Аида, но Алена не обратила внимания на эти слова, потому что слушала только себя.

– Вы можете гордиться своим братом. Он ни копеечки не потратил из ваших денег, даже отказался в поезде брать постель. Представляете, целые сутки тряслись на голых полках? Он все твердил: «Привезу в целости и сохранности, и тогда сестренка подарит их нам». Это, конечно, не мое дело, но Родиону сейчас очень трудно, а будет еще трудней. Родина мама… (Ой, как смешно звучит!

Чуть ли не Родина-мать!) – Выметайтесь отсюда! – закричала Аида. – Не заставляйте меня применять силу!

– Как?.. Вы… – захлопала ресницами Алена. – Я ведь ношу под сердцем вашего племянника…

– Мне наплевать с высокой колокольни, кого вы там носите! – Она сделала резкое движение в сторону поэтессы, отчего та мигом покинула кресло викторианской эпохи.

– Не трогайте меня! Я сама соберусь! – Женщина забегала по комнате, в спешке запихивая в дорожную сумку свои вещи. Аида стояла, скрестив на груди руки, наблюдая, чтобы та не унесла из комнаты брата ничего лишнего.

– Вы – очень жестокая, Аида, – бормотала женщина, – и совсем не похожи на своего брата. Вы ведь по гороскопу Весы, а значит должны быть более сдержанны и дипломатичны. Я сейчас поеду к Родиону на работу и все ему расскажу. Не знаю, как вы после этого будете смотреть ему в глаза?

– Не забудь зубную щетку!

Уже в дверях Алена жалобно попросила:

– Вы мне не одолжите жетончик на метро?

– Проваливай! – И Аида вытолкнула ее на лестничную клетку – Ладно, попрошу у кого-нибудь, – прошептала поэтесса медной начищенной до блеска дверной ручке в виде уродливой химеры. – Мир не без добрых людей.

И шмыгнула веснушчатым носом. А в покинутой ею квартире шли настоящие приготовления к шпионской операции. Аида вырядилась в светлый брючный костюм.

(Просторный пиджак позволял спрятать во внутреннем кармане пистолет с глушителем). Нацепила на голову парик, превратившись в очаровательную блондинку на ходу вставила контактные линзы и прилепила на нос самоклеющуюся родинку-мушку. Эти три детали радикальным образом изменили ее внешность. На все приготовления ушло не более пяти минут.

Марк выглядел нелепо.

Девушка из нотариальной конторы, приятного вида шатенка с лучезарной улыбкой, в обтягивающем платье, едва доходящем до колен, повела его не к той двери.

– Нет-нет! – замахал он руками. – Мне туда! – и указал на дверь напротив.

– А, вы хотели попасть к Юрию Анатольевичу? – Улыбка не исчезла с ее лица. – Его не будет еще две недели. Он в отпуске.

– Как жаль…

– А вы хотели именно к нему? Может, я смогу вам чем-нибудь помочь?

– Не знаю. – Он смерил ее оценивающим взглядом так, что девушка даже смутилась. – Вы тут недавно работаете?

– Четыре месяца. А я вас помню, – неожиданно заявила она. – Примерно месяц назад вы приходили к Юрию Анатольевичу, и он, по-моему, остался крайне недоволен вашим визитом.

– Я – тоже. – Майринг поймал себя на том, что любуется ее широко поставленными карими глазами, и даже удивился, что в первый свой визит не заметил такую красотку. – Ваш шеф очень скрытен.

– Что правда, то правда, – рассмеялась она и посмотрела, как ему показалось, с нежностью. – Вас, наверно, интересовал кто-то из его клиентов?

Марк не ответил, он вдруг почувствовал нестерпимое желание обладать этой женщиной. Он никогда не считал себя похотливым. Разве что иногда мысленно изменял жене, да и то с какой-нибудь недосягаемой кинозвездой.

– Если вы не против, мы могли бы вместе пообедать, – предложила она. – Здесь все равно не получится разговора. А там на углу есть пивной бар… Если бы вы подождали полчаса… – Он видел, с каким трудом даются ей слова, даже выступила испарина над верхней губой.

«Эй, давай двигай отсюда! – подгонял он себя. – Давай-давай! Здесь слишком узкое, душное пространство!»

– Я буду ждать…

Кружку пива он растянул на полчаса. Времени достаточно, чтобы охладиться и сделать выводы: от этой бабенки надо держаться подальше! Кто еще его мог так завести с первого взгляда? Вот дьяволица!

– Еще не соскучились? – Она присела рядом, с кружкой пива и сандвичем.

– У ирландцев никудышная кухня, зато близко от работы. Меня зовут Соня или Софа, как вам будет угодно.

– А меня – Марк. Софья и Марк – очень красиво звучит, – заметил он с дурацким видом. Его опять начало бросать в жар.

Она откусывала от сандвича маленькие кусочки и тщательно пережевывала, будто растягивая удовольствие.

– Вас, по всей видимости, интересует молодой человек, который покончил жизнь самоубийством? Виктор Дежнев, правильно?

– Откуда вы знаете?

– Вы его родственник?

– Кузен.

– Дело в том, что я раньше работала в этом баре. Правда, здесь была обычная забегаловка, без всяких ирландских прибамбасов. И ваш кузен сюда часто захаживал. Он дружил с Алексом. Вы знали Алекса? – Марк покачал головой. – Темная личность. Занимался сбытом наркотиков. Полгода назад его отправили на тот свет вместе с хозяином. Зуба вы тоже не знали? Это делает вам честь.

Ненавижу этих ублюдков! – Она совсем не походила на улыбающуюся девушку в конторе, ее нахмуренный лоб прорезали морщины, будто она постарела лет на десять, пока шла от конторы до бара. Соне было около тридцати, и нахмуренный лоб портил ее лицо, но Майринга по-прежнему влекло к ней, как никогда и ни к кому. «Господи! Неужели такое возможно?» – спрашивал он себя.

– Ходят слухи, что их пришили литовцы, – продолжала между тем Соня. – А теперь слушайте меня внимательно. – Она отставила кружку с пивом и перестала жевать. – В тот день Виктор приезжал к моему шефу не один. С ним была девушка.

Совсем молоденькая, лет двадцати, очень И хорошенькая зеленоглазая блондинка.

Она говорила с акцентом. С литовским акцентом. Я это знаю прекрасно, потому что у моего шефа много клиентов литовцев. Виктор, как мне показалось, был немного не в себе. Не в том смысле, что он выпил или его чем-то опоили. Скорее всего, обалдел от этой девчонки. Поверьте, было от чего обалдеть. Я хоть и женщина, а сама залюбовалась. И в тот же день Виктора не стало. Вы улавливаете связь? Дружка Виктора пришили литовцы, и с девушкой-литовкой он уехал из конторы. – Соня выдержала паузу, а потом сказала, как ему показалось, очень ласково, – Марк, вы понимаете, что это слишком серьезно, чтобы заниматься частным расследованием. Это равносильно самоубийству. После вашего визита шеф очень нервничал и все время кому-то названивал. Будьте уверены, эти люди знают о вас и о том, что вы предприняли. Думаю, им известен каждый ваш шаг. И я сама, если честно, не понимаю, зачем я так рискую…

Их взгляды встретились, их взгляды ласкали друг друга.

– Марк, вы мне очень симпатичны…

– Вы мне тоже…

Их пальцы встретились в трепетном пожатии.

– Посмотрите, как наши руки похожи! – воскликнула Соня.

И действительно, их широкие ладони с выступающим холмом Венеры и длинные узловатые пальцы будто принадлежали одному человеку – Вот только большой палец подкачал! – с досадой заметила она. – У меня он больше отгибается назад.

– Это что-то значит? – Он сжимал ее руку в своей и никак не мог справиться с волнением, столь необычным для его флегматичного темперамента.

– Это значит, что я более лжива, чем вы. Я действительно много вру, – призналась Соня. – И часто притворяюсь.

– И сейчас тоже?

– Нет, с вами я почему-то откровенна, иначе бы никогда не призналась в том, в чем только что призналась. Вы за рулем?..

Он гнал машину с такой скоростью, что мог спокойно лишиться водительских прав. Она сказала, что живет в сказочном месте. Ему было все равно, лишь бы уединиться с ней хотя бы на часок. Он был согласен на комнату с клопами и на ржавую, скрипучую раскладушку. Он только поинтересовался, не выгонят ли ее с работы за самовольную отлучку. "А-а, наплевать! – махнула она рукой, а потом процедила сквозь зубы:

– Пусть только попробуют!" И громко рассмеялась. Марку с его тонким музыкальным слухом этот смех неожиданно показался неприятным.

Место и в самом деле оказалось сказочным: двухэтажный особняк на набережной Фонтанки, по всей видимости, был недавно отреставрирован, потому что выглядел как елочная игрушка среди мрачных и запущенных соседних домов.

Дверь была закодирована, и Соня с проворностью секретаря-машинистки набрала нужную композицию цифр. Они очутились в просторном зале с пальмами и статуей какой-то древнегреческой богини. Майринг даже подумал, что она привезла его в музей, а не в собственный дом. Но спальня, расположенная на втором этаже, убедила его в обратном.

Он застыл на пороге, не осмеливаясь сделать шаг. Здесь было царство трех цветов: белого, золотого и ультрамаринового. Огромное зеркало в массивной золотой раме отразило его бледное, испуганное лицо. Тяжелые плюшевые шторы на окнах, атласное покрывало без единой складочки на кровати в алькове, пустой туалетный столик – все говорило о том, что хозяева появляются здесь не часто.

– Ну что, так и будешь стоять? – Она протянула ему руку, и Марк наконец смог заключить ее в объятия…

Он пришел в себя уже ближе к вечеру. В любовном чаду время летит незаметно. Соня задремала у него на груди, а ему никак не удавалось успокоиться, он терзал ее волосы, гладил бедра, мял грудь.

Майринг вдруг понял, что в последние годы живет в ожидании чуда и давно уже не любит жену. И по тем же причинам принимает такое горячее участие в судьбе Люды и ее маленького сына. И вот оно чудо. Случайно встреченная женщина лежит в его объятиях, и ему кажется, что роднее, чем она, нет у него на земле человека.

– Соня, – шепчет он ей ласково на ухо, – ты как? Я тебя не сильно измучил?

– Если бы ты знал… Если бы ты только знал… – Она не закончила фразы, а только шмыгнула носом, и он почувствовал теплую влагу у себя на груди.

– Ну-ну, нельзя быть такой плаксой!

– Это счастливые слезы. – И она снова принялась целовать его, и снова закружилась бы любовная карусель, если бы Соня вдруг не вспомнила:

– А сколько времени?

Часы в гостиной, будто услышав ее вопрос, пробили восемь раз.

– Надо вставать! – встрепенулась она.

– И мне пора, – сообщил он, лежа неподвижно.

– Жена будет беспокоиться?

– Какая пошлость! – Ему вдруг сделалось стыдно, и он зарылся лицом в подушку.

– Ты, наверно, впервые изменил? – догадалась Соня. – А я уже привыкла изменять…

– Ты замужем? – Собственные вопросы причиняли ему боль. – И это дом твоего мужа? Имея такое состояние, он позволяет тебе пылиться в какой-то нотариальной конторе?

– Он тоже в ней пылится, – горько усмехнулась Соня. – Моего мужа зовут Юрием Анатольевичем. Кажется, к нему ты так стремился сегодня попасть?

– Вот как? Значит, я в ловушке, – сделал вывод Майринг. – Сейчас откроется дверь и в спальню войдет твой муж с пистолетом в руке.

– Не фантазируй. Его нет в Питере. И никто а сюда не войдет. И ни в какой ты не в ловушке. И я действительно от тебя без ума! О господи, почему я так с тобой откровенна?! Я ведь совсем разучусь врать! А без этого нельзя!

– А куда он уехал? – не обращая внимания на ее последние слова, поинтересовался Марк.

– Я же говорила – на отдых. Он всегда ездит в одно и то же место и даже живет в одном и том же отеле. Он любит Барселону.

– А тебя не берет с собой?

– Я ему там не нужна.

– У него любовница?

– Ты не понял! Он предпочитает знойных испанских или арабских мальчиков. Конечно, и здесь имеются фавориты, но они быстро приедаются. О, мой муж ненасытный жеребец!

– А как же ты?

– Да никак. Ему нужна была красивая жена для выхода в свет, чтобы поменьше болтали о его гомосексуальных наклонностях. Это продолжается уже пятый год. У меня было несколько любовников, но все из числа его фаворитов. Юрий Анатольевич сам решает, кому переспать с его женой. Ты, Марк, исключение из правил. И если он узнает о тебе, то будет разгневан не меньше, чем тогда, в день твоего первого визита в контору – Разгневан, и только-то?

– Ты бы хотел мавританских страстей? Не тот случай. Вот если бы ты отбил у него любовника…

– Тебе не опротивела такая жизнь?

– Знаешь, лучше бы тебе не вмешиваться в мою жизнь…

– Прости. Но я уже вмешался.

Она предложила выпить на дорожку по чашке кофе, и он не мог ей отказать, хотя Ирина неминуемо закатит сцену, во время которой спустит всех собак на Люду.

– Если говорить о моей жизни, – продолжала Соня уже на кухне, – то живу я в основном не здесь, а у мамы, в тесной хрущевской квартирке, и с мужем встречаюсь только на работе. Но сегодня особый случай, сегодня мне предстоит провести здесь весь вечер, а может быть, и ночь.

– Ты кого-то ждешь? – спросил Марк. Она не спешила с разъяснениями, наливала кофе, искала в холодильнике что-нибудь съестное.

– Беда в том, что я не владею ситуацией. Просто не понимаю, что происходит. Сегодня утром в контору позвонил Юрий Анатольевич. Прямо оттуда. Он был очень взволнован. Попросил меня снять с нашего конторского счета десять тысяч долларов и привезти эти деньги сюда. За ними должны прийти вечером с десяти до двенадцати.

– А ему не кажется, что он подвергает твою жизнь опасности? – Марк всеми фибрами души возненавидел этого человека, само слово «нотариус» теперь вызывало у него отвращение.

В нервном порыве он обнял ее и сказал:

– Уедем, пока не поздно. Здесь опасно оставаться.

– Куда уедем, дурачок? – засмеялась Соня. – К твоей жене? Или к моей маме?

– Черт! Черт! – Он впервые чувствовал безысходность. – Я люблю тебя, черт возьми! И не оставлю здесь одну!

– Какой ты смешной, Марий – опять смеялась она. – Не оставляй, раз не можешь. И мы славно проведем ночь. Я тоже не хочу, чтобы ты а меня оставлял, черт возьми! Я тоже тебя люблю, черт возьми! Я влюбилась по уши! Со мной, кажется, это впервые! У нас возникнет масса проблем, но сегодня мы не будем ломать над ними голову.

Они пили кофе, мило болтали, шутили и смеялись. И только в половине десятого Соня призналась:

– Ты до сих пор не спросил меня, кто должен прийти за деньгами. Ты не любопытен. А между прочим, это очень симпатичная литовочка. Ее зовут Инга…

* * *

В одиннадцатом часу здесь довольно пустынно. Тихий уголок, хотя и центр. Народ в основном тусуется на Невском да возле мостов. Прошлым летом она чуть ли не каждую ночь бегала к Литейному или к Троицкому. Ведь нигде в мире больше не разводят мосты. Но в конце концов пресытилась зрелищем.

Фонари вспыхнули над Фонтанкой. Очень тусклые фонари. Когда они горят вот так, и никто не идет навстречу, и нет поблизости автомобилей, начинаешь ощущать себя героиней какой-то повести Гоголя или Достоевского. Родька бы подсказал, какой именно. Хотя ему сейчас не до литературы. Кто бы мог подумать, что такой библиоман и книгочей, как Родька, совсем перестанет читать! Неделю он занимался поисками пропавшей невесты. Ему кажется, что у Алены не было причины для такого внезапного исчезновения. «Она бы оставила мне записку», – говорил он матери и плакал. Горе его было огромно. С Аидой он почти не разговаривал, но в его глазах она каждый день читала вопрос: «Что ты с ней сделала?» Патимат тоже молчала, ни о чем не спрашивала. Родька пару раз ходил в милицию, над ним там посмеивались, мол, девчонка бросила парня, а он собрался ее вернуть с помощью дяди милиционера. Но кто-то посоветовал ему поискать в моргах.

Пришло письмо от отца. Письмо впервые адресовано ей, до этого он вел переписку исключительно с сыном. Папа просит у дочери прощения. Считает, что это из-за него она убежала из дому в двенадцать лет. Пишет, что хочет ее увидеть и поговорить. «Поздно, папаша, разговоры разговаривать!» – шептала она над кучкой пепла, оставшегося от письма. Но со дня на день он приедет, и ему, провинциалу, гражданину бывшей советской республики, конечно, не по карману питерская гостиница. Еще одна обуза! Нужны деньги! Как можно больше денег, чтобы к зиме не ходить с протянутой рукой! Она это уже проходила…

Глупая осечка с Вахом выбила почву из-под ног. Но к нему она больше не пойдет. Этот жирняк на нее дурно влияет. Он вовсе не упырь, как она о нем думала. Кажется, он похож на человека. В этом вся беда. Оказывается, внутри


Содержание:
 0  вы читаете: Удар шаровой молнии : Анатолий Ковалев    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap