Детективы и Триллеры : Триллер : 3 : Робин Кук

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22

вы читаете книгу




3

Понедельник, 18 июля 1994 года

Как и всегда, лаборатория Эдварда Армстронга в Гарвардском медицинском комплексе на Лонгфелло-авеню являла собой сцену лихорадочной деятельности. Впечатление бедлама усиливали снующие между футуристическими монстрами наисовременнейшего оборудования фигуры в белых халатах. Однако такое обманчивое впечатление могло возникнуть лишь у непосвященного. Для знающих людей эта суета служила верным признаком того, что именно здесь и именно сейчас делается самая современная наука.

Центром, сердцем этого святилища являлся Эдвард, и хотя он был не единственным работающим здесь ученым, все называли лабораторный комплекс личным поместьем Армстронга. Репутация гения, блистательного специалиста по органическому синтезу и выдающиеся способности нейробиолога позволяли Эдварду выколачивать дополнительные ставки для своих сотрудников, получать под свою опеку множество студентов, аспирантов и докторантов. Эти же качества позволяли ему вести напряженную работу, несмотря на тесноту, ограниченность бюджета и насыщенный рабочий график. Следствием всего этого было то, что Эдвард имел в своем распоряжении самых лучших сотрудников и самых способных студентов.

Другие профессора называли Эдварда ненасытным обжорой и сущим наказанием. У него не только было больше всего студентов-дипломников, он еще и настоял на введении летнего курса лекций по основам химии для старшекурсников. Он стал единственным профессором, который решился на чтение лекций в летнее время. Он сам объяснял это тем, что молодым перспективным мозгам нужна пища для ума, и чем раньше, тем лучше.

Вернувшись с очередной лекции, Эдвард прошел в свои владения через боковую дверь лаборатории. Это выглядело так, словно служитель зоопарка вошел в клетку к своим питомцам с кормом. Его тотчас же окружила плотная толпа дипломников. Каждый из них работал над какой-либо частной проблемой, все же вместе они трудились ради достижения основной цели Эдварда: выяснения механизмов краткосрочной и долговременной памяти. У каждого была проблема или вопрос, с которыми они и спешили обратиться. Отвечая в ритме стаккато на все вопросы, Эдвард сразу же отсылал студентов на рабочие места.

Ответив на последний вопрос, Эдвард направился к своему столу. У него не было кабинета, он считал это прихотью и неоправданной тратой дефицитной площади. Ему достаточно было угла, в котором стояли рабочий стол, пара стульев, компьютер и несколько полок с папками. Там его уже ждала Элеонор Янгмен, молодой доктор наук, работавшая с Эдвардом последние четыре года.

— К вам посетитель, — сказала она. — Он ожидает вас в комнате секретаря отдела.

Эдвард бросил на стол папку с лекционным материалом и, сняв твидовый пиджак, надел белый халат.

— У меня нет времени на посетителей, — раздраженно бросил он.

— Боюсь, что на этого посетителя вам придется его найти, — возразила Элеонор.

Эдвард метнул на свою помощницу выразительный взгляд. На ее лице появилась улыбка — предвестница взрыва веселого смеха. Это была уверенная в себе яркая блондинка из Окснарда, что в благословенной Калифорнии. Глядя на нее, можно было подумать, что она в жизни не интересуется ничем, кроме виндсерфинга. На самом же деле она в нежном двадцатитрехлетнем возрасте получила в университете Беркли степень доктора биохимии. Эдвард считал ее неоценимой сотрудницей не только из-за ее ума, но и из-за преданности делу. Она боготворила Эдварда и убеждала его в том, что только ему по плечу совершить прорыв в понимании механизма действия нейротрансмиттеров и их роли в формировании эмоций и памяти.

— Господи, кто этот посетитель? — спросил Эдвард.

— Стентон Льюис, — ответила Элеонор. — Он каждый раз, когда приходит, начинает превозносить меня до небес. На этот раз предложил мне основать новый химический журнал под названием «Химические соединения». В каждом номере на обложке должна быть помещена структурная модель «молекулы месяца». Я никогда не могу понять, шутит он или говорит серьезно.

— Он шутит, — заверил Эдвард. — Это он так флиртует с вами.

Эдвард быстро просмотрел почту. Ничего сногсшибательного.

— В лаборатории все в порядке? — спросил он.

— Боюсь, что нет, — ответила она. — Забарахлила новая система для капиллярного электрофореза, которую мы использовали для мицеллярной электрокинетической хроматографии. Вызвать техников из ремонтного отдела?

— Сначала я сам взгляну, — распорядился он. — Пришлите туда Стентона. Я совмещу два дела.

Эдвард прицепил на лацкан халата радиационный дозиметр и направился в отдел хроматографии. Усевшись перед аппаратом, он включил управляющий его работой компьютер. Прибор действительно не работал. Во всяком случае, команды, заложенные в меню, почему-то не исполнялись.

Поглощенный этим занятием, Эдвард не заметил, как появился Стентон. Чтобы привлечь к себе внимание друга, Стентону пришлось хлопнуть того по плечу.

— Привет, старина! — воскликнул Стентон. — Я приготовил тебе совершенно замечательный сюрприз.

Он протянул Эдварду блестящую брошюру в гладкой пластиковой обложке.

— Что это? — спросил Эдвард, беря в руки буклет.

— Это то, чего ты так давно ждешь, — проспект фирмы «Дженетрикс», — ответил Стентон.

— Ты слишком много на себя берешь. — Эдвард выдавил из себя улыбку и покачал головой.

Отложив в сторону проспект, Эдвард вновь занялся компьютером хроматографа.

— Как протекает роман с медицинской сестрой Ким? — спросил Стентон.

Эдвард резко крутанулся на вертящемся стуле.

— Это не слишком уместный вопрос.

— Бог ты мой, — широко улыбнулся Стентон, — какие мы чувствительные. Видно, вы хорошо поладили, иначе ты бы так не реагировал.

— Мне кажется, ты спешишь с выводами. — Эдвард начал заикаться.

— Перестань манерничать! — отрезал Стентон. — Я слишком хорошо тебя знаю. Каким ты был, таким и остался. Ты совершенно не изменился со студенческих лет. Во всем, что касается науки и лаборатории, ты Наполеон. Но как только дело касается женщин, становишься раскисшей лапшой. Я этого не понимаю. Но как бы то ни было, давай объяснимся. Вы поладили?

— Ким прекрасная девушка, — ответил Эдвард. — В прошлую пятницу мы с ней пообедали.

— Отлично, — весело заключил Стентон, — для тебя это так же прекрасно, как для другого — переспать с девушкой.

— Перестань говорить пошлости.

— И в самом деле. — Стентон продолжал от души веселиться. — Идея заключалась в том, чтобы привязать тебя ко мне, и кажется, мне это удалось. В качестве отступного ты должен будешь прочитать проспект.

Стентон взял брошюру, с которой Эдвард столь непочтительно обошелся, и снова вручил ее другу.

Эдвард застонал. Он понял, что попал в ловушку.

— Ладно, — сдался он. — Я прочитаю эту чертову книжицу.

— Вот и хорошо, — обрадовался Стентон. — Тебе все равно придется хоть немного знать о компании, потому что я хочу предложить тебе семьдесят пять тысяч долларов в год и пакет акций за то, что ты согласишься войти в научно-консультативный совет.

— У меня нет времени посещать всякие дурацкие заседания, — заупрямился Эдвард.

— А кто просит тебя посещать заседания? — обиделся Стентон. — Я хочу только, чтобы твое имя было среди имен членов совета.

— Но зачем тебе это нужно? — Эдвард начинал злиться. — Молекулярная биология и биотехнологии вне пределов моей компетенции.

— Господи Иисусе! — Настала очередь Стентона стонать. — Ну, как можно быть таким наивным? Ты знаменитость. Не имеет никакого значения, что ты ни черта не понимаешь в молекулярной биологии. Дело только в твоем имени.

— Я бы не сказал, что ни черта не понимаю в молекулярной биологии. — Эдвард был несколько уязвлен, в тоне его проскользнули нотки раздражения.

— Не обижайся на меня, — произнес Стентон примирительно. Он показал пальцем на прибор, с которым возился Эдвард. — А это что еще за чертовщина? — поинтересовался он.

— Это система для капиллярного электрофореза, — ответил Эдвард.

— И что она делает?

— Это новая технология разделения веществ, — ответил Эдвард. — Она служит для разделения и идентификации химических соединений.

Стентон ощупал пальцами литой пластмассовый корпус прибора.

— А что в нем нового?

— Сам принцип, в общем-то, не нов, — начал объяснять Эдвард. — Прибор предназначен для старого доброго электрофореза, но малый диаметр капилляров делает ненужной систему отвода тепла, так как тепло прекрасно рассеивается и так.

Стентон шутливо поднял руки вверх в знак капитуляции.

— Достаточно. Я сдаюсь. Ты подавляешь меня своей эрудицией. Скажи мне только, эта штука работает?

— Прекрасно работает. — Эдвард посмотрел на прибор. — По крайней мере, обычно он прекрасно работает. Но сейчас барахлит.

— Его заклинило? — спросил Стентон.

Эдвард бросил на приятеля уничтожающий взгляд.

— Я просто стараюсь быть полезным, — отшутился Стентон.

Эдвард поднял крышку аппарата и посмотрел на карусель. Одна из пробирок для проб сместилась со своего места и препятствовала нормальному вращению карусели.

— Какой приятный сюрприз, — рассмеялся он. — Правильный диагноз — основа адекватного лечения и верного подбора лекарств. — Он поправил пробирку. Карусель немедленно продвинулась вперед на одну ячейку. Эдвард закрыл крышку.

— Так я могу надеяться на тебя? Ты прочтешь брошюру? — спросил Стентон. — Заодно обдумай свои предложения.

— Меня очень беспокоит, что ты собираешься платить мне деньги ни за что, — продолжал сопротивляться Эдвард.

— Но почему? — искренне удивился Стентон. — Ведь могут же чемпионы мира предлагать свое имя для рекламы продукции фирм спортивной обуви. Почему ученый не может сделать то же?

— Я подумаю о твоем предложении, — пообещал Эдвард.

— Это все, о чем я тебя прошу, — облегченно вздохнул Стентон. — Позвони мне, когда прочитаешь брошюру. Я тебе точно говорю: ты на этом сделаешь неплохие деньги.

— Ты приехал сюда на машине? — вдруг спросил Эдвард.

— Нет, прилетел на «конкорде», — шутливо ответил Стентон. — Конечно, я приехал на машине. Ты очень неуклюже пытаешься уклониться от темы.

— Ты не подбросишь меня до гарвардского кампуса? — спросил Эдвард.

Пять минут спустя он уже сидел на месте пассажира в «Мерседесе-500» Стентона.

Некоторое время они ехали молча.

— Разреши мне задать тебе один вопрос, — сказал, наконец, Эдвард. — В тот раз за ужином ты упомянул об одном из предков Ким, об Элизабет Стюарт. Ты точно знаешь, что ее повесили как ведьму, или это просто семейное предание, к которому за много лет так привыкли, что стали считать его правдой?

— Я не могу в этом поклясться, — ответил Стентон. — Я просто повторил то, что слышал от родственников.

— Я не смог найти ее имени ни в одном списке подсудимых, а их довольно много.

— Я слышал историю от своей тетушки, — пояснил Стентон. — Она говорит, что Стюарты держат это в секрете с незапамятных времен. Во всяком случае, они считают, что данное событие не способно улучшить их репутацию, и поэтому предпочитают о нем не распространяться.

— Ладно, допустим, что это действительно имело место, — предположил Эдвард. — Но какого черта надо сегодня все скрывать? Это случилось так давно. Ну, я понимаю, если бы прошло одно-два поколения, но ведь это произошло триста лет назад!

Стентон пожал плечами.

— Наверное, меня надо побить, — проговорил он. — Меня все это не очень волнует, но, может быть, мне не следовало об этом говорить. Если бы меня слышала в тот момент моя тетушка, она бы мне голову оторвала.

— Даже Ким очень неохотно говорила об этом вначале.

— Это из-за ее матери, моей тетки, — сказал Стентон. — Она всегда очень блюла репутацию семьи и вообще слишком озабочена всем этим социальным хламом. Она хочет быть совершенно безупречной леди.

— Ким показала мне ваше фамильное имение, — сообщил Эдвард. — Мы даже побывали в доме, где, как говорят, жила Элизабет.

Стентон воззрился на Эдварда.

— Ну, ты даешь! — Он восхищенно покачал головой. — Ты быстр, как тигр.

— Все было очень невинно, — начал оправдываться Эдвард. — Не давай волю своему животному воображению. Это удивительный дом, и, кажется, он пробудил в Ким интерес к Элизабет.

— Думаю, что ее матери это вряд ли понравится, — заметил Стентон.

— Может быть, я смогу снять с семьи ответственность за то, что произошло триста лет назад, — предположил Эдвард. Он открыл портфель, лежащий у него на коленях, и достал оттуда банку, которую они с Ким привезли из Салема. Он объяснил Стентону, зачем они это сделали и что содержится в банке.

— Должно быть, ты действительно влюблен, — сказал Стентон. — В противном случае ты бы не стал влезать во все эти хлопоты.

— Моя идея заключается в следующем: если я смогу доказать, что в основе салемского сумасшествия лежало отравление спорыньей, то это снимет черное пятно с людей, так или иначе связанных с теми процессами, особенно со Стюартов.

— Я все же настаиваю, что ты влюблен. Твои теоретические обоснования выглядят довольно бледно. Я же знаю, что по моей просьбе ты не пошевелишься, даже если я пообещаю тебе за это все сокровища мира.

Эдвард вздохнул.

— Ладно, дело вот в чем. Должен признать, что, как нейрохимик, я очень заинтересовался возможностью того, что все это салемское несчастье вызвано обыкновенным галлюциногеном.

— Вот это я понимаю, — отозвался Стентон. — Салемские процессы интересны всему человечеству. Тут не надо быть нейрохимиком.

— Предприниматель в роли философа, — заметил Эдвард со смехом. — Еще пять минут назад я счел бы это парадоксом. Объясни мне, чем же так интересны для всех салемские процессы?

— Это дело дьявольски привлекает, — сказал Стентон. — Людей буквально завораживают подобные вещи. Как, например, египетские пирамиды. Это для людей нечто большее, чем просто груды камней. Их склонны рассматривать, как окна в сверхъестественное.

— Не уверен, что я с тобой согласен. — Эдвард убрал в портфель пробы. — Как ученый, я просто хочу найти научное объяснение факта.

— Ты упрям как бык, — заключил Стентон.

Он высадил Эдварда на Дивинити-авеню в Кембридже. Прежде чем он успел захлопнуть дверцу, Стентон еще раз напомнил ему о проспекте «Дженетрикс».

Эдвард пересек Дивинити-авеню и вошел в здание Гарвардских биологических лабораторий. В секретариате он справился о том, как разыскать лабораторию Кевина Скрэнтона. Он нашел своего худощавого бородатого друга в его кабинете погруженным в дела. Когда-то они трудились вместе, пока Эдвард не вернулся в Гарвард на преподавательскую работу.

Первые десять минут они вспоминали старые времена, потом Эдвард перешел к тому делу, ради которого приехал. Он достал три емкости и поставил их на стол Кевина.

— Я хочу, чтобы ты поискал в этих образцах Clavicepspurpurea, — попросил он.

Кевин взял одну баночку и открыл крышку.

— Зачем тебе это? — спросил он, разминая пальцами комочек земли и выдавливая из него влагу.

— Ни за что не угадаешь, — ответил Эдвард.

Потом он рассказал Кевину, при каких обстоятельствах были добыты образцы, и какое отношение они имеют к салемским процессам. Он не стал упоминать фамилию Стюартов, вспомнив, что своей удачей был обязан Ким.

— Звучит захватывающе, — прокомментировал Кевин, выслушав рассказ Эдварда. Он встал и положил маленький кусочек почвы на предметное стекло микроскопа.

— Думаю, из этого может получиться удачная маленькая статья в «Сайенс» или «Нейчур», — сказал Эдвард. — Если, конечно, нам удастся найти споры Claviceps.

Кевин положил предметное стекло под объектив микроскопа и начал рассматривать образец.

— Естественно, здесь полно всяких спор, но в этом нет ничего удивительного.

— Как нам лучше всего убедиться, есть там споры Claviceps или нет? — спросил Эдвард.

— Существует несколько способов, — ответил Кевин. — Когда ты хочешь получить ответ?

— Чем раньше, тем лучше.

— Анализ ДНК займет некоторое время, — задумчиво проговорил Кевин. — В каждой пробе наверняка по нескольку тысяч разных видов спор. Самым доказательным исходом будет такой, при котором нам удастся вырастить на среде Claviceps. Проблема заключается в том, что это не очень легко. Но я попробую.

Эдвард поднялся.

— Каков бы ни был результат, я буду тебе очень признателен.


Улучив минутку, Ким подняла руку в перчатке и откинула со лба прядь волос. Был обычный рабочий день в отделении послеоперационной интенсивной терапии. Работка сегодня и в самом деле получилась довольно интенсивной. Ким страшно устала и с нетерпением ждала, когда пройдут двадцать минут, оставшиеся до конца смены. К несчастью, расслабиться не удалось. Как раз в этот момент из операционной поступил больной, которого привез Киннард Монихен.

Все сестры, работавшие в отделении, включая Ким, обступили больного, чтобы переложить его на койку. Киннард вместе с анестезиологом добросовестно им помогали.

Работая, Ким и Киннард избегали встречаться взглядами. Ким остро чувствовала его присутствие, особенно когда, перекладывая больного, они оказались рядом. Киннард был высоким жилистым мужчиной двадцати восьми лет с резкими чертами лица. Он легко передвигался и был больше похож на тренирующегося боксера, нежели на врача, работающего с тяжелобольными в отделении интенсивной терапии.

Когда больного уложили на место, Ким пошла к центральному посту. В этот момент она почувствовала, что кто-то взял ее за руку. Обернувшись, она встретилась с напряженным взглядом темных глаз Киннарда.

— Ты все еще сердишься? — спросил он.

«Нет у него других забот, как отдаться романтическим чувствам посреди реанимационного отделения», — подумала Ким.

Она ощутила прилив беспокойства и отвернулась. В ее душе бушевали противоречивые эмоции.

— Только не делай вид, будто не хочешь со мной разговаривать, — усмехнулся Киннард. — Не слишком ли затянулась твоя обида?

— Я тебя предупреждала, — произнесла Ким, когда к ней вернулся голос. — Я же говорила тебе, что все изменится, если ты отправишься на рыбалку, вместо того чтобы поехать со мной в «Виноградник Марты».

— Мы никогда не строили определенных планов насчет «Виноградника», — горячился Киннард. — Да и потом, я не предполагал, что доктор Марки пригласит меня на рыбалку.

— Если мы с тобой не строили никаких планов, то, как же получилось, что я оформила отпуск? И зачем я звонила друзьям своих родственников и договаривалась с ними насчет коттеджа?

— Мы с тобой говорили об этом только один раз, — оправдывался Киннард.

— Нет, два, — возразила Ким. — Во второй раз я сказала тебе о коттедже.

— Слушай, — заговорил Киннард, — для меня было очень важно поехать на эту рыбалку. Доктор Марки человек номер два в нашем отделении. Между нами произошло маленькое недоразумение, но для такой злости вовсе нет никаких причин.

— Еще хуже то, что ты не испытываешь ни малейшего раскаяния, — сердилась Ким. Лицо ее раскраснелось.

— Я не собираюсь извиняться, если не чувствую себя виноватым, — огрызнулся Киннард.

— Вот и отлично, — закончила разговор Ким, направившись к посту.

Киннард снова взял ее за руку.

— Мне очень жаль, что ты так расстроилась, — сказал он. — Но я думал, что прошло уже достаточно времени, и ты успокоилась. Давай поговорим об этом в субботу. Я не дежурю, мы можем вместе поужинать, а потом пойти куда-нибудь развеяться.

— Мне очень жаль, но у меня уже есть планы на субботу, — желчно проговорила Ким. Это было неправдой, и она почувствовала, как к горлу подкатил комок. Она ненавидела конфликты и знала, что всегда в них проигрывает. Каждый раз, когда ей приходилось конфликтовать, отдувалась за все ее вегетативная нервная система.

У Киннарда открылся рот.

— Понятно, — бросил он. Глаза его сузились.

Ким судорожно сглотнула. Она поняла, что задела его за живое.

— Ну что ж, это игры, в которые играют вдвоем, — произнес Киннард. — Я имею в виду встречи мужчин и женщин. В этом мое преимущество.

— Кто же на этот раз? — спросила Ким. Она пожалела о вопросе, не успев закрыть рот.

Киннард зло усмехнулся и отошел.

Чувствуя, что скисает, Ким бросилась в раздевалку, ей надо было побыть одной, ее трясло. Она несколько раз глубоко вздохнула, постояла пару минут и, овладев собой, решила вернуться к работе. Не успела она сделать первый шаг, как дверь распахнулась и в раздевалку буквально влетела Марша Кингсли, девушка, с которой Ким делила квартиру.

— Я случайно слышала ваш милый разговор, — призналась Марша. Это была маленькая порывистая женщина с копной темно-рыжих волос, которые она во время работы стягивала в пучок. Марша и Ким не только вместе снимали квартиру, но и вместе работали в отделении послеоперационной интенсивной терапии. — Он просто болван, — заявила Марша. Она лучше чем кто бы то ни было знала историю отношений Ким с Киннардом. — Не давай этому эгоисту злить себя.

Внезапное появление Марши обезоружило Ким, она больше не могла сдерживать слезы.

— Я ненавижу конфликты, — всхлипывала Ким.

— Я думаю, что ты вела себя с ним образцово, — подбодрила ее Марша, протягивая ей кусок бинта.

— Он даже не извинился. — Ким вытерла глаза.

— Он просто бесчувственный чурбан, — произнесла Марша.

— Я не понимаю, в чем была не права, — пожаловалась Ким. — Я всегда думала, у нас прекрасные отношения.

— Да все ты делала правильно, — возразила Марша. — Остальное — его проблемы. Он слишком эгоистичен. Ты только сравни его и Эдварда. Эдвард каждый день посылал тебе такие красивые цветы.

— Мне не нужны цветы каждый день, — заметила Ким.

— Конечно, не нужны, — поддержала ее Марша. — Но главное — чувства. Киннард твои чувства совершенно не щадит. Ты заслуживаешь гораздо лучшего отношения.

— Ну, не знаю, не мне судить — Ким высморкалась. — Одно я знаю точно. Мне надо изменить свою жизнь Я хочу переехать в Салем. Хочу поселиться в доме в нашем семейном имении. Мы с братом унаследовали этот дом.

— Чудесная идея! — воскликнула Марша. — Тебе действительно стоит поменять обстановку, особенно учитывая, что Киннард живет на Бикон-хилл.

— Вот такие у меня мысли, — подытожила Ким. — Сразу после работы я собираюсь туда. Давай поедем вместе? Я люблю компанию, а потом, ты можешь подсказать мне что-нибудь насчет переделки дома.

— Прости, но я сегодня не могу, — ответила Марша. — У меня гости.

Закончив работу, Ким вышла из госпиталя, села в машину и выехала из города. Движение было небольшим, и она скоро пересекла мост Тобин-бридж. Первую остановку она сделала у родительского дома на Марблхедском перешейке.

— Есть кто-нибудь? — крикнула Ким, войдя в холл дома, выстроенного в стиле французского шато. Дом стоял в очень живописном месте и выходил фасадом на океан. Внешне он походил на салемский замок, хотя был меньше и оформлен с большим вкусом.

— Я в солярии, девочка, — донесся издалека голос Джойс. Поднявшись по главной лестнице на второй этаж, Ким прошла по длинному центральному коридору и оказалась в комнате, где ее мать проводила большую часть времени. Это действительно был солярий — с тремя стеклянными стенами. С юга дом окаймляла лужайка, на восток открывался захватывающий вид бескрайнего океана.

— Ты даже не сняла форму, — заметила Джойс. В ее тоне проскользнули нотки осуждения, которые могла почувствовать только дочь.

— Я прямо с работы, — начала оправдываться Ким. — Выехала пораньше, чтобы не попасть в пробку.

— Надеюсь, ты не натащила из своего госпиталя микробов, — закапризничала Джойс. — Не хватало только мне еще раз заболеть.

— Я не имею дела с инфекционными больными, — возразила Ким. — Думаю, в нашем отделении существенно меньше бактерий, чем здесь.

— Ну, не скажи, — недовольно проговорила Джойс. Эти две женщины редко сходились во мнениях. Лицом и волосами Ким удалась в отца. У матери было широкое лицо с глубоко посаженными глазами, нос орлиный, с горбинкой. Волосы, когда-то черные, теперь изрядно поседели. Мать никогда не пользовалась косметикой. Кожа бледная, как мрамор, хотя на дворе разгар лета.

— Я вижу, ты еще в халате, — заметила Ким. Она сидела на диване напротив матери, устроившейся в кресле-качалке.

— Мне совершенно незачем переодеваться, — ответила Джойс. — К тому же я неважно себя чувствую.

— Это надо понимать так, что папы опять нет дома. — Ким хорошо знала состояние семейных взаимоотношений.

— Твой отец вчера вечером уехал ненадолго по делам в Лондон.

— Очень жаль.

— Это не имеет никакого значения. Когда он здесь, он точно так же игнорирует мое присутствие, — посетовала Джойс. — Ты хотела его видеть?

— Да, надеялась, — ответила Ким.

— Он приедет в четверг. Если захочет, — с горечью добавила Джойс.

Ким уловила в тоне матери нотки жалости к себе.

— Он уехал с Грейс Тейтерс? — спросила Ким. Грейс была личной помощницей отца, одной из многих в длинной череде личных помощниц.

— Конечно, Грейс поехала с ним, — не скрывая злости, процедила сквозь зубы Джойс. — Джон ведь без нее не способен завязать шнурки на ботинках.

— Если это так тебя раздражает, то зачем ты это терпишь, мама? — спросила Ким.

— По сути дела, у меня нет выбора, — ответила Джойс.

Ким прикусила язык. У нее сразу испортилось настроение. С одной стороны, она очень жалела мать из-за того, что ей приходилось переживать, с другой — испытывала раздражение и злилась на нее за то, что она с упоением играла роль жертвы. У отца постоянно случались романы на стороне, которые он более или менее тщательно скрывал. Сколько Ким помнила, он всегда был таким.

Меняя тему разговора, Ким спросила мать об Элизабет Стюарт.

От неожиданности Джойс вздрогнула, с носа упали и повисли на цепочке очки, которые до этого едва держались на его кончике.

— Что за странный вопрос! — воскликнула Джойс. — Зачем тебе что-то о ней знать?

— Я случайно нашла ее портрет в винном погребе дедушки, — ответила Ким. — Меня он просто поразил, тем более что у нас с ней одинаковый цвет глаз. Потом до меня дошло, что я очень мало, почти ничего о ней не знаю. Ее действительно повесили за колдовство?

— Я бы не хотела говорить об этом, — отрезала Джойс.

— Но, мама, почему?

— Это запретная тема.

— Тебе бы следовало напомнить об этом твоему племяннику Стентону, — огрызнулась Ким. — Он поднял эту тему на ужине совсем недавно.

— Я и в самом деле напомню ему об этом, с его стороны это непростительно, он должен уметь держать язык за зубами.

— Но почему это запретная тема? Ведь прошло столько лет.

— Здесь нечем гордиться, — ответила Джойс. — Это было очень прискорбное событие.

— Вчера я прочитала кое-что о салемских процессах над ведьмами, — продолжала Ким. — Существует масса литературы. Но нигде не упоминается имя Элизабет Стюарт. Я начинаю сомневаться, была ли она причастна к этому делу.

— Насколько я понимаю, была, — сказала Джойс. — Но давай оставим тему. Скажи только, как тебе удалось найти портрет?

— В замке, — ответила Ким. — В субботу я была в имении. Мне пришло в голову переехать в старый дом и жить там.

— Господи, да зачем тебе это нужно? Этот дом так мал!

— Из него можно сделать конфетку. И уж, во всяком случае, он больше, чем квартирка, в которой я живу сейчас. К тому же я хочу уехать из Бостона.

— Будет изрядно трудно привести дом в жилое состояние.

— Вот как раз об этом я и собиралась поговорить с папой. Ну и, конечно, его нет. Я хочу сказать, что его никогда не бывает, когда он мне нужен.

— Он совершенно ничего не смыслит в этих делах, — заверила Джойс. — Тебе надо поговорить с Джорджем Харрисом и Марком Стивенсом. Это подрядчик и архитектор, которые занимались реконструкцией нашего дома. Они предложат проект, лучше которого тебе вряд ли удастся найти. Работают они вместе, и очень удачно то, что их контора находится в Салеме. Кроме того, есть еще один человек, с которым тебе надо поговорить, — это твой брат Брайан.

— Не подлежит никакому сомнению, — согласилась Ким.

— Позвони брату отсюда, — сказала Джойс. — Пока ты будешь звонить, я поищу телефон архитекторов.

Джойс встала с кресла и вышла из комнаты. Мать не переставала удивлять Ким. То она кажется расслабленной, едва ли не парализованной, то буквально в следующий момент взрывается бешеной энергией и готова помочь каждому в его делах. Интуитивно Ким понимала, в чем дело: матери просто нечего делать. В отличие от своих знакомых она никогда не занималась общественной деятельностью.

Сделав заказ, Ким посмотрела на часы и попыталась сосчитать, который теперь час в Лондоне. В принципе ее это не очень волновало: брат страдал бессонницей, работал по ночам, а днем урывками, как ночное животное, периодически дремал.

Брайан ответил на первый же звонок. Они обменялись приветствиями, и Ким сразу же изложила ему суть своей идеи. Брайану она очень понравилась, и он всячески стал убеждать Ким последовать ее замыслу. По его мнению, будет лучше, если кто-нибудь из них станет постоянно жить в имении. Единственный вопрос, который задал Брайан, касался замка и некоторых деталей обстановки.

— Я не собираюсь трогать замок, — успокоила его Ким. — Замком мы займемся, когда ты вернешься.

— Вот и отлично, — сказал Брайан на прощание.

— Где отец? — успела спросить Ким.

— Живет в отеле «Ритц».

— Вместе с Грейс?

— Можно и не спрашивать, — ответил Брайан. — Они вернутся домой в четверг.

Когда Ким прощалась, в комнате вновь появилась Джойс и, не говоря ни слова, вручила Ким клочок бумаги с нацарапанным на нем телефоном. Как только Ким положила трубку, мать велела ей набрать номер.

Ким послушно набрала.

— Кого я должна спросить?

— Марка Стивенса, — ответила Джойс. — Он ждет твоего звонка. Я связалась с ним по другому телефону, пока ты разговаривала с Брайаном.

Ким почувствовала легкое раздражение от такого бурного вмешательства в ее личные дела, но промолчала. Она понимала, что Джойс искренне стремится ей помочь. Ким до сих пор помнила, как, учась в средней школе, она с трудом сумела уговорить мать не писать за нее сочинений.

Разговор с Марком Стивенсом был коротким. Узнав от Джойс, что Ким находится сейчас неподалеку, он предложил встретиться прямо в имении через полчаса. Он хотел увидеть постройку, чтобы давать рекомендации с полным знанием дела. Ким согласилась на его предложение.

— Если уж ты решила переделать дом, то, по крайней мере, будешь в надежных руках, — с довольным видом проговорила Джойс, когда Ким повесила трубку.

Ким встала.

— Пожалуй, я поеду.

Несмотря на отчаянные попытки подавить в себе раздражение, она не могла скрыть недовольства поведением матери. Вмешательство в ее дела и невозможность ничего сохранить в тайне вызывали у нее неприятное чувство. Она с мстительным упреком напомнила матери о том, что та попросила Стентона познакомить ее с кем-нибудь после разрыва с Киннардом.

— Я просто хотела, чтобы ты развеялась, — парировала Джойс.

— В этом нет никакой нужды, мама, — настаивала Ким.

— Но мне очень этого хочется, — упрямо возразила Джойс. Они шли по большому холлу.

— Когда будешь разговаривать с отцом о старом доме, — сказала Джойс, — я не советую тебе поднимать вопрос об Элизабет. Это лишь вызовет его раздражение.

— А почему, собственно, это должно вызвать его раздражение? — с вызовом спросила Ким.

— Не порти себе настроение, — посоветовала Джойс. — Я просто хочу сохранить мир в семье.

— Но это же смешно, — продолжала Ким. — Я тебя не понимаю.

— Я знаю только, что Элизабет родом из бедной семьи фермера, откуда-то из-под Эндовера. Она даже официально не принадлежала к церкви.

— Можно подумать, что сегодня это имеет какое-то значение, — проговорила Ким. — Ирония судьбы заключается в том, что через месяц после вынесения приговора некоторые члены жюри и судьи выразили свое сожаление, потому что поняли, что осудили на смерть невинных. А теперь, триста лет спустя, мы сидим здесь и отказываемся даже вспоминать о своих предках. В этом нет никакого смысла. И почему ее имя отсутствует во всех книгах?

— Думаю, потому, что семья была против, — ответила Джойс. — Мне кажется, что члены семьи не думали, что она была невиновна. Вот поэтому нам не стоит афишировать свою причастность к этим событиям.

— Я считаю, что все это полная ерунда, — заключила Ким. Она села в машину и поехала прочь от Марблхедского перешейка. Въехав в сам Марблхед, она сбросила скорость. Поглощенная чувством неловкости и досадой, она слишком сильно давила на педаль газа. Подъехав к «Дому ведьмы» в Салеме, Ким сумела облечь в слова свои мысли и поняла, что ее интерес к личности Элизабет и салемским процессам, несмотря на предупреждения матери, а может быть, как раз благодаря им, сильно возрос.

Подъехав к имению, Ким увидела, что на обочине припаркован «шевроле». Когда она, с ключами в руке, вылезла из машины и пошла к воротам, дверцы «шевроле» распахнулись и оттуда вышли двое. Один коренастый и мускулистый, как профессиональный штангист, а второй такой толстый, что даже минимальное усилие — выход из автомобиля — вызвало у него одышку.

Толстяк отрекомендовался Марком Стивенсом, а силач — Джорджем Харрисом. Ким пожала руку обоим мужчинам.

Она отперла ворота, вернулась в свою машину и заехала во двор в сопровождении «шевроле». Все вышли из машин.

— Сказочное место, — изумился Марк. Он был просто очарован видом здания.

— Вам нравится? — спросила Ким. Его ответ она знала наперед и радовалась ему.

— Я просто влюбился в этот дом, — признался Марк.

Первое, что они сделали, это обошли дом, чтобы оценить его снаружи. Ким объяснила, что хотела бы устроить новую кухню и ванную в пристройке, чтобы ничего не менять в главной части дома.

— Вам понадобятся отопление и кондиционеры, — предупредил Марк, — но это мы установим без проблем.

Обойдя дом, они вошли внутрь. Ким показала им весь дом, включая подвал. Особенное впечатление на мужчин произвела несущая конструкция дома.

— Солидное, хорошо построенное здание, — восхищался Марк.

— Какие работы потребуются, чтобы обновить дом? — спросила Ким.

— С этим не будет никаких проблем, — заверил ее Марк. Он посмотрел на Джорджа, и тот согласно кивнул.

— Думаю, это будет фантастический маленький домик, — проговорил Джордж, — просто потрясающий домик.

— Можно будет сделать это, не нарушив историческую ценность дома? — спросила Ким.

— Вне всяких сомнений, — сказал Марк. — Мы упрячем все трубы и проводку в пристройке и подвале. Они будут совершенно незаметны.

— Для подведения коммуникаций мы выроем глубокую траншею, — добавил Джордж. — Они пройдут под фундаментом, и нам не придется его даже трогать. Единственное, что бы я порекомендовал, это залить бетоном земляной пол подвала.

— Сможете ли вы закончить работу к первому сентября? — Марк взглянул на Джорджа. Тот кивнул и заверил, что с этим не будет никаких трудностей, так как они собираются использовать вполне обычные методы работы.

— У меня есть одно предложение, — сказал Марк. — Основную ванную комнату мы, как вы и хотите, разместим в пристройке, а еще одну — душевую кабину — оборудуем на втором этаже между двумя спальнями. При этом мы ничего не повредим. Думаю, это будет очень удобно.

— Звучит заманчиво, — согласилась Ким. — Когда вы сможете приступить к работе?

— Немедленно, — ответил Джордж. — В самом деле, если работу надо закончить к первому сентября, то начинать ее надо завтра же.

— Мы много работали для вашего отца, — сказал Марк. — Мы сделаем эту работу так же, как делаем ее для других. Мы представим вам счет оплаты затраченного времени, материалов и включим в него нашу прибыль.

— Я хочу, чтобы вы это делали. — В голосе Ким зазвучала несвойственная ей решимость. — Ваш энтузиазм превзошел все мои самые лучшие ожидания. Что нам надо сделать, чтобы начать работу?

— Будем считать, что мы уже заключили устное соглашение, — предложил Марк. — Позже мы составим письменный контракт, который и подпишем.

— Отлично. — Ким протянула руку и обменялась с мужчинами рукопожатиями.

— Мы ненадолго задержимся, — предупредил Марк. — Нам необходимо выполнить кое-какие замеры.

— Будьте моими гостями, — пригласила Ким. — Что касается строительных материалов, то их можно хранить в гараже главного здания. Гараж открыт.

— А как быть с воротами? — спросил Джордж.

— Если вы начинаете реконструкцию немедленно, то мы оставим открытыми и их, — ответила Ким.

Пока мужчины, достав рулетку, занимались замерами, Ким вышла на улицу. Отойдя на пятьдесят футов и посмотрев на дом, она призналась сама себе, что дом действительно замечательно красив. Она тут же представила, с каким удовольствием займется украшением и обстановкой, обдумывая, в какой цвет лучше всего выкрасить спальни. Эти подробности взволновали ее, и хотя волнение было приятным, оно тотчас заставило ее вспомнить об Элизабет. Ким стало интересно, какие чувства испытывала Элизабет, когда впервые, приехав сюда, увидела этот дом, в котором ей предстояло жить. Интересно, она так же волновалась?

Вернувшись в дом, Ким сказала Марку и Джорджу, что если она понадобится им, то они найдут ее на втором этаже главного здания.

— Думаю, что у нас еще много работы, — сообщил ей Марк. — Лучше мы поговорим завтра. Вы не дадите мне ваш телефон?

Ким продиктовала им свой рабочий и домашний телефоны. Выйдя из дома, она села в машину и поехала к замку. Думы об Элизабет побудили ее сейчас же, не откладывая, заняться архивом.

Ким вошла в дом и оставила входную дверь приоткрытой, на случай, если Марк и Джордж вздумают ее искать. Войдя, она некоторое время решала, куда ей пойти — на чердак или в погреб. Вспомнив, что именно в погребе они нашли счет за погрузочно-разгрузочные работы, она решила направиться туда.

Пройдя большой зал и столовую, Ким открыла массивную дубовую дверь. Спускаясь по гранитным ступенькам в погреб, она услышала, как тяжелая дверь с глухим стуком захлопнулась за ней.

Ким остановилась. Она вдруг поняла, что одно дело — быть тут с Эдвардом и совершенно другое — оказаться в одиночестве в огромном старом доме. Дом, приспосабливаясь к дневной жаре, стонал и скрипел. Оглянувшись, Ким с суеверным страхом посмотрела на дверь, ей показалось, что в ней сработал невидимый замок, и она оказалась запертой в подвале.

— Ты становишься просто смешной, — произнесла Ким вслух. Однако она никак не могла избавиться от страха. Не выдержав, она снова поднялась наверх и нажала на дверь. Как и следовало ожидать, створка легко открылась. Ким закрыла дверь.

Ругая себя за слишком живое воображение, Ким спустилась в глубины винного погреба, напевая при этом свою любимую мелодию. Однако ее равнодушие было только маской. Несмотря на попытки доказать себе обратное, окружающая обстановка продолжала пугать ее. Массивный дом, казалось, давил на нее всей своей тяжестью и сгущал атмосферу в подвале. Как она успела удостовериться, в доме отнюдь не царила абсолютная тишина.

Ким заставила себя не обращать внимания на все эти мелочи. Продолжая мурлыкать песенку, она спустилась в погреб и пошла в тот отсек, где была найдена бумага из семнадцатого века. В субботу она перебрала ящик, где был найден документ, а теперь решила порыться в папках всего шкафа.

Ей не понадобилось много времени, чтобы понять, насколько трудна будет ревизия архива Стюартов. Ведь пока она решила разобраться только с одним шкафом, а их бесчисленное множество. Каждый отсек был доверху набит бумагами, и их приходилось тщательно отделять друг от друга по одной. Почти все написаны от руки, и некоторые очень трудны для чтения. На многих документах не было даты. Что еще хуже, света от факелоподобных светильников было явно недостаточно. Ким решила, что в следующий приезд надо позаботиться о дополнительном освещении.

Просмотрев только один ящик, Ким сдалась. Большинство документов, на которых стояла дата, относилось ко второй половине восемнадцатого века. Надеясь найти в этом кавардаке хотя бы видимость порядка, она заглянула в другие ящики в поисках старых по виду бумаг. Первая находка ожидала ее в верхнем ящике ближайшего к холлу бюро.

Вначале ее внимание привлекли счета, подобные тому, который они нашли с Эдвардом. Эти счета тоже относились к семнадцатому веку и были датированы более ранними числами. Потом она нашла целую пачку счетов, аккуратно перевязанных бечевкой. Все документы были рукописными, но отличались четким и понятным почерком. Во всех бумагах речь шла о мехах, древесине, рыбе, роме, сахаре и пшенице. В середине этой связки Ким нашла конверт. Письмо, адресованное Рональду Стюарту. Адрес был написан совсем другим почерком — неуклюжим и малоразборчивым.

Ким вынесла конверт в холл, где было светлее. Вытащив из конверта письмо, она развернула листок. Письмо было датировано двадцать первым июня тысяча шестьсот семьдесят девятого года. Читать его оказалось довольно трудно.

Сэр!

Прошло несколько дней с тех пор, как к нам пришло Ваше письмо. Я обсудил со своей семьей Ваше предложение касательно нашей возлюбленной дочери Элизабет, девушки смелой и достойной. Если на то будет воля Господа, то Вы получите в жены нашу дочь при условии, что Вы предоставите мне работу и поможете перевезти семью в Салем, поскольку здесь, в Эндовере, не стало житья от индейских набегов, кои причиняют нам многие беспокойства.

Ваш смиренный слуга Джеймс Фланаган.

Ким не спеша, сложила письмо и спрятала его обратно в конверт. Она была раздосадована, даже несколько шокирована. Она никогда не считала себя феминисткой, но письмо настолько обидело ее, что сейчас она, не задумываясь, стала бы ею. Элизабет оказалась вещью, выставленной на продажу. Симпатия Ким к своей прапрабабушке, которая и до того росла, теперь быстро и безраздельно завладела ее душой.

Вернувшись в погреб, Ким положила письмо на бюро и стала с еще большим вниманием обследовать его ящики. Потеряв всякое чувство времени и не обращая более никакого внимания на окружающую обстановку, она тщательно просматривала связки бумаг. Она нашла множество счетов семнадцатого века, но письма ей больше не попадались. Она бесстрашно принялась за следующий ящик и в этот момент услышала над головой звук шагов. Ошибки быть не могло, звуки не были плодом ее воображения.

От ужаса Ким застыла на месте. Страх, который она испытала, впервые спустившись сегодня в погреб, охватил ее с новой силой. Однако теперь этот страх питался не только призрачными звуками огромного пустого здания. Теперь страх был безотчетным и усиливался от того, что она преступила запретную черту и вторглась в заветное и страшное прошлое.

Как следствие, у нее разыгралось воображение, и, слушая приближавшиеся шаги над головой, она представила себе ужасный призрак. Ей даже пришло в голову, что это идет ее покойный дед, пришедший вершить месть за ее беззастенчивую и предосудительную попытку проникнуть в страшную тайну.

Шаги стихли, потом усилились вместе со скрипами и стонами, переполнявшими дом. Ким раздирали два противоречивых желания: немедленно очертя голову бежать из погреба или надежно спрятаться среди сундуков и бюро. Не в силах ни на что решиться, она крадучись подошла к двери отсека и, заглянув за притолоку, оглядела длинный коридор, ведущий к гранитной лестнице. В этот момент она услышала, как со скрипом открывается дверь погреба. Двери она не видела, но как кто-то открывает ее, слышала явственно.

Парализованная страхом, Ким беспомощно наблюдала, как в проеме лестницы появились ноги человека, уверенно спускавшегося в погреб. На полпути человек остановился и, нагнувшись, видимый только как силуэт на фоне падавшего со спины света, заглянул в погреб.

— Ким! — позвал Эдвард. — Вы здесь?

Услышав его голос, Ким, прежде всего, испустила глубокий вздох облегчения. До этого она даже не замечала, что стоит, задержав дыхание. Ухватившись за стенку, не надеясь, что ее удержат ставшие ватными ноги, она крикнула что-то в ответ, чтобы дать знать Эдварду, где она находится. Через несколько секунд в дверном проеме появилась его рослая фигура.

— Как вы меня напугали, — призналась Ким, пытаясь сохранить спокойствие. Теперь, когда она наверняка знала, что это Эдвард, ей было стыдно за охвативший ее страх.

— Простите меня, — произнес Эдвард, запинаясь, — я вовсе не хотел вас напугать.

— Почему вы не окликнули меня раньше? — спросила Ким.

— Я окликал, — ответил Эдвард. — Первый раз, когда вошел, потом еще раз, когда был в большом зале. Видимо, в винном погребе прекрасная звукоизоляция.

— Да, видимо, так, — согласилась Ким. — Однако что вы тут делаете? Я вас не ждала.

— Я пытался сегодня дозвониться вам, — ответил он. — Марша сказала мне, что вы поехали сюда, желая заняться старым домом. Я решил тоже приехать сюда, поскольку чувствую некоторую ответственность, ведь это я порекомендовал вам поселиться здесь.

— Да, это решено, — сказала Ким. Пульс ее все еще частил.

— Я действительно прошу у вас прощения за то, что напугал вас.

— Ничего страшного, — успокоила его Ким. — Мне надо было давать меньше воли своему расходившемуся глупому воображению. Я услышала ваши шаги и вообразила, что это привидение.

Эдвард скорчил страшную рожу и изобразил руками нечто вроде крыльев. Ким шутливо толкнула его в плечо и заявила, что выглядит он совсем не смешно.

Оба почувствовали облегчение. Некоторое напряжение, возникшее между ними, исчезло.

— Итак, вы начали розыски Элизабет Стюарт и самостоятельное следствие по ее делу. — Эдвард выразительно посмотрел на выдвинутый ящик бюро. — Что-нибудь удалось найти?

— Да, удалось. — Ким шагнула к бюро и подала Эдварду письмо Джеймса Фланагана Рональду.

Эдвард осторожно достал письмо из конверта, поднес его ближе к свету. Для прочтения ему потребовалось ровно столько же времени, сколько и Ким.

— Индейские набеги на Эндовер! — прокомментировал Эдвард. — Вы можете вообразить себе нечто подобное? Да, действительно, жизнь в те стародавние времена несколько отличалась от нашей.

Эдвард прочитал письмо и вернул его Ким.

— Захватывающе, — прокомментировал он.

— Вас не расстроило это письмо? — спросила Ким.

— Нет, не сказал бы, — ответил Эдвард. — А что, в нем есть что-то такое, что должно было меня расстроить?

— Во всяком случае, меня оно огорчило, — сказала Ким. — У бедняжки Элизабет еще более трагическая судьба, чем я себе представляла. Ее отец использовал свою дочь, как дешевый предмет, обделывая свои дела. Это очень прискорбно.

— Мне кажется, вы делаете слишком поспешные выводы, — возразил Эдвард. — Права свободного выбора, как мы его понимаем, в семнадцатом веке попросту не существовало. Жизнь была грубее и стоила гораздо дешевле. Людям приходилось держаться вместе, чтобы элементарно выжить. Личные интересы ценились не слишком высоко.

— Но это вовсе не значит, что можно превращать жизнь дочери в разменную монету, — не соглашалась Ким. — Все это звучит так, словно отец рассматривал Элизабет как корову или какой-то предмет обстановки.

— Думаю, что вы приписали этому письму более глубокий смысл, чем тот, который в нем содержится на деле, — упрямо повторил Эдвард свое утверждение. — Тот факт, что у Джеймса и Рональда состоялась сделка, еще не говорит о том, что никто не спрашивал Элизабет, хочет она выходить замуж на Рональда или нет. К тому же следует принять в расчет следующее: сама мысль о том, что она может стать опорой всей своей семьи, должна была быть приятна Элизабет.

— Ну, может, это и так, — неохотно согласилась Ким. — Но вся беда в одном: мне известно, что произошло с ней в дальнейшем.

— Но вы ведь все еще не знаете точно, была она повешена или нет, — напомнил ей Эдвард.

— Это все верно, — проговорила Ким. — Но из этого письма, по крайней мере, становится ясно, что, выйдя замуж за Рональда, Элизабет поставила себя в очень уязвимое положение, и это сделало обвинение против нее довольно легким делом. Из того, что я прочитала, мне стало ясно: в те пуританские времена было не принято менять свой социальный статус. А если люди все же это делали, то считалось, что они нарушают Божью волю. Под эту категорию, несомненно, подпадает и Элизабет, которая из дочери бедного фермера неожиданно превратилась в жену преуспевающего торговца.

— Между уязвимостью и судебным обвинением есть большая разница, — пробовал убедить ее Эдвард. — Так как я не встречал имени Элизабет ни в одной из прочитанных мной книг, я все еще сомневаюсь, судили ли ее вообще.

— Моя мать думает, что ее имя не упоминается ни в одном списке, потому что наша семья пустилась во все тяжкие, лишь бы имя Элизабет не упоминалось публично в связи с процессами. Она даже предполагает, что семья сделала это из-за того, что считала Элизабет виновной.

— Неожиданный поворот дела, — признал Эдвард. — В каком-то отношении это имеет смысл. В семнадцатом веке люди искренне верили в колдовство. Может быть, Элизабет действительно занималась им.

— Подождите секунду, — прервала его Ким. — Значит, вы полагаете, что Элизабет на самом деле была ведьмой? Я же думаю, что она виновна лишь в чем-то вроде смены своего социального статуса, но определенно она не считала себя колдуньей.

— Может быть, она занималась магией, — не унимался Эдвард. — В те времена существовала белая и черная магия. Разница в том, что белой магией занимались с благими намерениями: с ее помощью, например, пытались лечить людей или животных. Черной магией, напротив, — со злым умыслом и называли колдовством или ведьмовством. Очевидно, тогда было время, когда во мнениях, что считать белой магией, а что черной, существовал разнобой.

— Ну хорошо, может, вы попали в самую точку, — нехотя призналась Ким. Она на мгновение задумалась, но потом решительно покачала головой. — Этого я не могу принять. Моя интуиция говорит мне совершенно противоположное. Я чувствую, что Элизабет ни в чем не виновна и ужасная трагедия обрушилась на нее по воле какого-то коварного поворота судьбы. Каков бы ни был этот поворот, но, видимо, он страшен. И то, как обращаются с ее памятью, еще более усиливает несправедливость по отношению к ней. — Ким окинула взглядом шкафы, бюро и коробки. — Вопрос заключается в следующем: возможно ли найти объяснение, в чем бы оно ни состояло, в этом море документов?

— Я бы сказал, что находка этого письма — хороший знак, — проговорил Эдвард. — Если есть одно письмо, возможно, существуют и другие. Если вы собираетесь найти ответ, то, скорее всего, он содержится в частной переписке.

— Хорошо бы, конечно, если бы эти бумаги находились хоть в каком-нибудь хронологическом порядке, — посетовала Ким.

— Что насчет старого дома? — спросил Эдвард. — Вы приняли решение поселиться в нем?

— Да, — ответила Ким. — Пойдемте, я вам все расскажу. Оставив автомобиль Эдварда у замка, они поехали к дому в машине Ким. Охваченная энтузиазмом, Ким устроила Эдварду настоящую экскурсию, рассказав, что решила последовать его предложениям разместить удобства в пристройке. Самой важной частью новой информации было то, что она согласилась на предложения архитекторов устроить ванную между спальнями.

— Это будет просто замечательный дом! — воскликнул Эдвард, когда они покинули строение. — Я даже как-то ревную вас к нему.

— Я очень волнуюсь, — призналась Ким. — Я с нетерпением жду, когда можно будет начать украшать интерьеры. Чтобы заняться этим, я возьму очередной отпуск и, может быть, даже отпуск за свой счет в сентябре, чтобы посвятить себя этому делу.

— Вы все собираетесь делать сами? — спросил Эдвард.

— От начала до конца, — ответила Ким.

— Это восхитительно, — поразился Эдвард. — Я на такие подвиги не способен.

Они сели в машину Ким, глядя на дом через ветровое стекло. Заводя мотор, Ким некоторое время колебалась.

— Вообще-то я всегда мечтала быть художником по интерьеру, — произнесла Ким с сожалением.

— Вы не шутите? — спросил Эдвард.

— Это была упущенная возможность, — сказала Ким. — Ребенком и подростком я с удовольствием занималась разными видами искусства. Особенно увлекло меня это в средней школе. Я была тогда очень прихотливой артистической личностью и с трудом приспосабливалась к работе в коллективе.

— Я, признаться, тоже никогда не отличался склонностью работать в группе, — проговорил Эдвард. — Почему же вы не стали художником по интерьеру?

— Родители отговорили меня от этого, — ответила Ким. — Особенно усердствовал отец.

— Я ничего не понимаю. В пятницу, за ужином, вы сказали, что никогда не были особенно близки с отцом.

— Мы не были близки, но он оказал на меня огромное влияние, — пояснила Ким. — В том, что мы так и не сблизились, моя вина. Поэтому я тратила массу усилий, чтобы доставить ему удовольствие. Хотя бы даже тем, что пошла в медицинские сестры. Он хотел, чтобы я стала медицинской сестрой или учительницей, ведь это «приличные» профессии. Наверное, он считает профессию декоратора неприличной.

— Да, отец может оказать на ребенка нешуточное воздействие, — выразил согласие Эдвард. — У меня тоже был такой порыв — угодить отцу. Когда я вспоминаю об этом, мне начинает казаться, что в то время на меня нашло какое-то умопомрачение. Мне надо было просто-напросто проигнорировать его мнение. Проблема заключалась в том, что он смеялся надо мной, потому что я заикался и не проявлял интереса к спорту. Я был для него сплошным разочарованием, так, во всяком случае, мне кажется.

Они подъехали к замку, и Ким поставила свою машину рядом с автомобилем Эдварда. Он начал было вылезать из машины, но потом передумал и снова уселся на сиденье.

— Вы что-нибудь ели? — спросил он. Ким отрицательно покачала головой.

— И я тоже голоден. Почему бы нам не поехать в Салем и не поискать там приличный ресторан?

— И правда, — согласилась Ким.

Они выехали из имения и направились в город. Ким заговорила первая.

— Я отношу свою неуверенность в себе при общении, которая проявилась во время учебы в колледже, на счет родителей. Причина была именно в них. В моих с ними отношениях, — сказала она. — С вами было то же самое?

— Именно так, — ответил Эдвард.

— Просто удивительно, как важна в жизни правильная самооценка, — рассуждала Ким, — и немного страшно сознавать, что в детстве любая малость может непоправимо ее подорвать.

— В зрелом возрасте тоже, — не согласился с ней Эдвард. — А уж если подорвано самоуважение, то неизбежно нарушается поведение. Проблема заключается в том, что процесс может стать неуправляемым, автономным и повлечь за собой биохимические изменения, которые сами по себе уже будут работать в направлении снижения самооценки. Таким образом, замыкается порочный круг.

— Сейчас мы опять заговорим о прозаке? — догадалась Ким.

— Косвенно. — Эдвард не принял издевки. — У некоторых больных прозак может исправить положение.

— Стали бы вы, учась в колледже, принимать прозак, если бы он тогда был вам доступен? — спросила Ким.

— Возможно, — признался Эдвард. — Думаю, мой жизненный опыт тогда был бы другим.

Ким украдкой искоса взглянула на Эдварда. Тот улыбался. Она почувствовала, что он только что сказал ей нечто очень личное и сокровенное.

— Если не хотите, можете не отвечать на мой вопрос, который мне, пожалуй, не следует вам задавать. Но я все же спрошу. Вы сами принимали когда-нибудь прозак?

— Я охотно отвечу на ваш вопрос, — проговорил Эдвард. — Я какое-то время принимал его пару лет назад. Тогда умер мой отец, и у меня началась небольшая депрессия. Я не ожидал, что моя реакция на его смерть будет такой тяжелой, учитывая наши с ним непростые отношения. Один коллега посоветовал принимать прозак, и я последовал его совету.

— Прозак помог ликвидировать депрессию?

— Помог. Я в этом убежден, — ответил Эдвард. — Это произошло не сразу, но со временем. Однако самое интересное, на фоне приема прозака у меня появилась несвойственная мне напористость. Я не рассчитывал, что она проявится в результате лечения, поэтому такой необычный эффект нельзя считать эффектом плацебо. Несмотря на его неожиданность, этот эффект тоже пришелся мне по вкусу.

— А были ли какие-нибудь побочные эффекты? — спросила Ким.

— Очень легкие. Но в них не было ничего ужасного. В сравнении с депрессией это ничего не значащая мелочь, на которую не стоило обращать никакого внимания.

— Интересно, — искренне проговорила Ким.

— Надеюсь, мое признание в том, что я принимал психотропные лекарства, не встревожило вас, что вполне возможно, учитывая ваш фармакологический пуританизм.

— Не говорите глупостей, — рассердилась Ким. — Как раз наоборот, я уважаю вашу прямоту. Кроме того, кто я такая, чтобы судить вас? Я никогда не принимала прозак, но, учась в колледже, я лечилась у психотерапевта. Так что мы квиты.

Эдвард рассмеялся.

— Ну, приехали! — воскликнул он. — Значит, мы оба психи!

Они нашли маленький скромный ресторанчик, где подавали свежую рыбу. Все места в зале были заняты, и им пришлось сидеть за стойкой бара. Они ели печеную рыбу и пили ледяное пиво. На десерт заказали старинный индейский пудинг и мороженое.

После шумной атмосферы ресторана на обратном пути в имение они наслаждались тишиной в машине. Въезжая в ворота, Ким заметила, что Эдвард явно нервничает. Он ерзал на месте и часто откидывал со лба волосы.

— Что с вами? — спросила Ким.

— Все в порядке, — ответил он заикаясь.

Ким остановилась рядом с машиной Эдварда, притормозила, но не стала выключать двигатель. Она ждала, понимая, что у него что-то на уме.

— Вы не хотите заехать ко мне на обратном пути? — наконец выпалил он.

Это приглашение поставило Ким в затруднительное положение. Она понимала, какого труда и мужества потребовали от Эдварда эти слова, и не хотела, чтобы он чувствовал себя отвергнутым. В то же время она знала, что завтра ей придется заниматься тяжелыми больными и надо быть в хорошей физической форме. Наконец ее профессионализм победил.

— Мне очень жаль. Но сегодня уже слишком поздно, я очень устала, а завтра мне надо вставать в шесть часов. Потом, я учусь в вечерней школе, и сегодня мне еще надо сделать домашнее задание, — добавила она, пытаясь смягчить свой отказ.

— Но еще рано, только начало десятого, — настаивал он. Ким удивилась такой настойчивости и почувствовала неловкость.

— Мне кажется, что мы взяли слишком быстрый для меня темп, — сказала она. — Мне с вами очень легко и приятно, но я не хочу форсировать события.

— Да, конечно, — согласился Эдвард. — Совершенно очевидно, что я с вами тоже очень хорошо себя чувствую.

— Мне очень нравится ваше общество, — продолжала Ким. — На этой неделе я свободна в пятницу и субботу, так что если это не помешает вашей работе, то…

— Может, мы пообедаем в четверг? — спросил Эдвард. — И вы не будете в этот вечер делать уроки?

Ким рассмеялась.

— Я с удовольствием пообедаю с вами. Думаю, что к тому времени я наверняка справлюсь со своими домашними заданиями.


Содержание:
 0  Грань риска : Робин Кук  1  1 : Робин Кук
 2  2 : Робин Кук  3  вы читаете: 3 : Робин Кук
 4  4 : Робин Кук  5  5 : Робин Кук
 6  6 : Робин Кук  7  7 : Робин Кук
 8  8 : Робин Кук  9  9 : Робин Кук
 10  10 : Робин Кук  11  11 : Робин Кук
 12  12 : Робин Кук  13  13 : Робин Кук
 14  14 : Робин Кук  15  15 : Робин Кук
 16  16 : Робин Кук  17  17 : Робин Кук
 18  18 : Робин Кук  19  19 : Робин Кук
 20  20 : Робин Кук  21  ЭПИЛОГ : Робин Кук
 22  Использовалась литература : Грань риска    



 




sitemap