Детективы и Триллеры : Триллер : Голос ночи : Дин Кунц

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57  58

вы читаете книгу

Чрезвычайно тонка грань, разделяющая дружбу и вражду. А когда через эту грань переступают кровные братья, она становится острее самого тонкого лезвия и буквально трепещет от жажды крови. Только чьей?

Липкий холодный страх пробрал меня до костей. У. Шекспир

Часть первая

Глава 1

— Ты когда-нибудь убивал кого-нибудь? — спросил Рой.

Колин насупился:

— Кого?

Мальчики стояли на вершине холма в северной части города. Внизу расстилался океан.

— Кого-нибудь, — повторил Рой. — Вообще ты когда-нибудь убивал кого-нибудь?

— Я не понимаю, — ответил Колин.

Вдали, на играющей солнечными бликами воде виднелся большой корабль, который двигался на север в направлении далекого Сан-Франциско. Около берега стояла буровая платформа. На пустынном берегу стайка птиц в поисках пищи без устали ковыряла влажный песок.

— Ты должен был кого-нибудь убивать, — нетерпеливо повторил Рой. — Скажем, насекомых.

Колин пожал плечами:

— Ну да. Комаров, муравьев, мух. И что?

— И как тебе это?

— Что это?

— Убивать их?

Колин долго на него смотрел, затем покачал головой:

— Рой, ты какой-то странный иногда.

Рой ухмыльнулся.

— Тебе нравится убивать насекомых? — протянул Колин.

— Иногда.

— Почему?

— Это настоящий кайф.

Все, что развлекало Роя, все, что возбуждало его, он называл словом «кайф».

— И что же тебе нравится? — спросил Колин.

— То, как они расплющиваются. И звук, который слышен при этом.

— А-а...

— Или отрывать лапки у богомола и наблюдать, как он пытается ковылять, — продолжал Рой.

— Сдвинутый! Ты все-таки сдвинутый!

Рой стоял, расправив плечи, повернувшись к бьющемуся о берег океану, как бы бросая вызов набегающим волнам. Это была его обычная поза — он был прирожденным борцом.

Колину было четырнадцать лет, столько же, сколько и Рою, но у него никогда не возникало желания бросить кому-либо или чему-либо вызов. Он плыл по жизни, не оказывая ей никакого сопротивления. Давным-давно он выучил, что любое сопротивление причиняет боль.

Колин сел на редкую сухую траву и с восхищением посмотрел на Роя.

Все так же глядя в сторону океана, Рой спросил:

— А кого-нибудь более крупного, чем насекомые, ты убивал?

— Нет.

— А я — да.

— Что?!

— И много раз.

— Кого же ты убивал?

— Мышей.

— А! — воскликнул Колин, внезапно вспомнив. — Мой отец однажды убил летучую мышь.

Рой кинул на него взгляд сверху:

— И когда это было?

— Пару лет назад в Лос-Анджелесе. Родители тогда еще жили вместе. У нас был дом в Вествуде.

— И там он убил летучую мышь?

— Да. Они обитали на чердаке, а одна из них залетела ночью к моим предкам в спальню. Я проснулся и услышал, как мама визжала.

— Она была сильно перепугана, да?

— Ужасно.

— Хотел бы я на это посмотреть.

— Я сбежал вниз узнать, что случилось, и увидел, что летучая мышь кружила у них по комнате.

— Она была голая?

— Кто?

— Твоя мать.

— Конечно, нет.

— Я подумал, может быть, она спит голая и ты видел ее.

— Нет, — буркнул Колин и почувствовал, как его лицо заливает краска.

— Она была в ночной сорочке?

Калин долго на него смотрел, затем покачал головой:

— Рой, ты какой-то странный иногда.

Рой ухмыльнулся.

Тебе нравится убивать насекомых? — протянул Колин.

— Иногда.

— Почему?

— Это настоящий кайф.

Все, что развлекало Роя, все, что возбуждало его, он называл словом «кайф».

— И что же тебе нравится? — спросил Колин.

— То, как они расплющиваются. И звук, который слышен при этом.

— А-а...

— Или отрывать лапки у богомола и наблюдать, как он пытается ковылять, — продолжал Рой.

— Сдвинутый! Ты все-таки сдвинутый!

Рой стоял, расправив плечи, повернувшись к бьющемуся о берег океану, как бы бросая вызов набегающим волнам. Это была его обычная поза — он был прирожденным борцом.

Колину было четырнадцать лет, столько же, сколько и Рою, но у него никогда не возникало желания бросить кому-либо или чему-либо вызов. Он плыл по жизни, не оказывая ей никакого сопротивления. Давным-давно он выучил, что любое сопротивление причиняет боль.

Колин сел на редкую сухую траву и с восхищением посмотрел на Роя.

Все так же глядя в сторону океана. Рой спросил:

— А кого-нибудь более крупного, чем насекомые, ты убивал?

— Нет.

— А я — да.

— Что?!

— И много раз.

— Кого же ты убивал?

— Мышей.

— А! — воскликнул Колин, внезапно вспомнив. — Мой отец однажды убил летучую мышь.

Рой кинул на него взгляд сверху:

— И когда это было?

— Пару лет назад в Лос-Анджелесе. Родители тогда еще жили вместе. У нас был дом в Вествуде.

— И там он убил летучую мышь?

— Да. Они обитали на чердаке, а одна из них залетела ночью к моим предкам в спальню. Я проснулся и услышал, как мама визжала.

— Она была сильно перепугана, да?

— Ужасно.

— Хотел бы я на это посмотреть.

— Я сбежал вниз узнать, что случилось, и увидел, что летучая мышь кружила у них по комнате.

— Она была голая?

— Кто?

— Твоя мать.

— Конечно, нет.

— Я подумал, может быть, она спит голая и ты видел ее.

— Нет, — буркнул Колин и почувствовал, как его лицо заливает краска.

— Она была в ночной сорочке?

— Я не знаю.

— Не знаешь?

— Я не помню, — протянул Колин.

— Если бы я ее увидел, я бы, черт возьми, запомнил.

— Ну, по-моему, она была в ночной сорочке. Да-да, я вспоминаю, — сказал Колин.

На самом деле ему было все равно, была она в пижаме или в шубе, и он не мог понять, почему это так зацепило Роя.

— А сквозь нее было что-нибудь видно? — спросил Рой.

— Сквозь что?

— Бога ради, Колин! Сквозь ее сорочку было что-нибудь видно?

— А зачем мне?

— Ты что, идиот?

— Зачем мне глазеть на мою собственную мать?

— На ее тело, вот зачем.

— Иди ты!

— На красивые груди.

— Рой, не смеши.

— Потрясающие ноги.

— Откуда ты знаешь?

— Видел ее в купальнике, — ответил Рой. — Она сексуальная.

— Она — что?

— Сексуальная.

— Она — моя мать!

— Ну и что?

— Рой, ты иногда меня путаешь.

— Ты безнадежен.

— Я? Черт!

— Безнадежен.

— По-моему, мы говорили о летучей мыши.

— Ну и что случилось с той мышью?

— Отец взял веник и стал бить ее в воздухе. Он бил ее до тех пор, пока она не замолкла. Ты бы слышал, как она пронзительно кричала. — Колин содрогнулся. — Это было ужасно.

— А кровь?

— А?

— Было много крови?

— Нет.

Рой снова взглянул на воду. Казалось, история с летучей мышью не произвела на него впечатления.

Легкий бриз растрепал его волосы. У него была густая золотистая шевелюра и тот тип цветущего веснушчатого лица, который часто встречается в телерекламе. Он был крепкого, атлетического сложения, сильный для своего возраста.

Колин хотел бы быть похожим на Роя.

«Когда-нибудь, когда я буду богатым, — думал Колин, — я приду в кабинет косметической хирургии с миллионом баксов в кармане и портретом Роя... Я полностью изменю свою внешность... Полностью... Хирург превратит мои темные волосы в кукурузно-золотистые и скажет: „Зачем тебе это худое, бледное лицо? Кому такое нужно? Сделаем его привлекательным“. Он позаботится и о моих ушах, и они перестанут быть такими огромными. Он приведет в порядок эти ужасные глаза, и я никогда не буду больше носить очки... Он скажет: „Не хочешь ли добавить себе парочку мускулов на груди, на руках и на ногах? Никаких проблем. Как испечь пирог“. И тогда я буду выглядеть, как Рой... И я буду сильным, как Рой, и смогу бегать так же быстро, как Рой. И я ничего не буду бояться, ничего в мире. Да-а... Лучше, пожалуй, я пойду к нему с двумя миллионами в кармане».

Продолжая наблюдать за кораблем в океане, Рой задумчиво произнес:

— Я убивал и других тоже.

— Более крупных, чем мыши?

— Конечно.

— Кого же?

— Кошку.

— Ты убил кошку?

— Я же сказал! Не так ли?

— Зачем ты это сделал?

— Мне было скучно.

— Это не причина.

— Мне надо было чем-то заняться.

— Черт!

Рой повернулся к Колину.

— Ты — придурок, — сказал Колин.

Рой уселся на корточки с ним рядом и закрыл глаза.

— Это был кайф, настоящий кайф.

— Кайф? Развлечение? Как можно убить кошку для развлечения?

— А почему бы и нет?

Колин отнесся к этому скептически:

— И как же ты это сделал?

— Сначала я посадил ее в клетку.

— Какую клетку?

— Старую клетку для птиц, размером около трех футов.

— Где же ты ее взял?

— Она лежала у нас в подвале. Много лет назад у моей матери был попугай. Когда он умер, она не стала заводить другого, но клетку не выбросила.

— Это была ваша кошка?

— Нет. Она принадлежала кому-то из соседей.

— Как ее звали?

Рой пожал плечами.

— Если это действительно была кошка, ты бы помнил, как ее звали.

— Флаффи. Ее звали Флаффи.

— Похоже.

— Это правда. Я посадил ее в клетку и продолжал «работать» над ней мамиными портняжными ножницами.

— "Работать" над ней?

— Я тыкал их через прутья. Боже, ты мог бы додуматься.

— Нет, спасибо.

— Это была какая-то сумасшедшая кошка. Она шипела, и визжала, и пыталась царапнуть меня.

— И ты убил ее портняжными ножницами.

— Нет. Ножницы только разозлили ее.

— Странно, почему.

— Затем я взял длинную двузубую вилку с кухни и убил ее этой вилкой.

— А где были твои предки?

— На работе. Я похоронил кошку и смыл всю кровь до того, как они вернулись домой.

Колин покачал головой и вздохнул:

— Все это враки!

— Ты мне не веришь?

— Ты никогда не убивал никакой кошки.

— Зачем же мне выдумывать эту историю?

— Ты хочешь, чтобы мне стало противно, чтобы меня вырвало.

Рой ухмыльнулся:

— А тебе хочется блевать?

— Конечно, нет.

— Но вид у тебя бледненький.

— Ты не можешь заставить меня блевать, потому что я знаю: этого ничего не было. Не было никакой кошки.

Взгляд Роя стал требовательным и острым. Колину показалось, что его глаза протыкают его насквозь, как кончики вилки.

— Как давно ты меня знаешь? — спросил Рой.

— С того дня, как мы с мамой переехали сюда.

— Итак, сколько?

— Ты сам знаешь. С первого июня. Месяц.

— За это время я хоть раз тебе соврал? Нет. Потому что ты мой друг. Я никогда не вру своему другу.

— Ты не врешь. Ты как бы играешь в игру.

— Я не люблю игры.

— Но ты любишь разные розыгрыши.

— Это не розыгрыш.

— Конечно. Ты просто накалываешь меня. Как только я скажу, что поверил в историю с кошкой, ты первый начнешь надо мной смеяться. Я не хочу попасться на это.

— Ну ладно, — сказал Рой, — я пытался.

— Вот. Ты действительно меня накалывал.

Рой встал и пошел. В двадцати футах от Колина он остановился и вновь посмотрел на океан. Он уставился на горизонт, как будто был в трансе. Колину, любителю научной фантастики, казалось, что Рой проводит телепатический сеанс с кем-то, спрятанным глубоко в темной бурлящей воде.

— Рой, ты разыграл меня насчет кошки, правда?

Рой повернулся, бросил на него холодный взгляд, а затем широко ухмыльнулся.

Колин ухмыльнулся тоже:

— Я знал это. Ты хотел одурачить меня.

Глава 2

Колин растянулся на спине, закрыл глаза и разомлел на солнце.

Он продолжал думать о кошке. Он пытался сосредоточиться на приятных мыслях, но каждый раз видел перед собой истекавшую кровью кошку в птичьей клетке. Ее глаза были открыты — мертвые, но зрячие глаза. Он был уверен, что кошка ждет, когда он отвлечется, чтобы приблизиться к нему и запустить в него свои острые, как бритва, когти.

Что-то ударилось о его ногу.

Он испуганно вскочил.

Рой уставился на него:

— Который час?

Колин сощурился и посмотрел на часы:

— Почти час.

— Вставай. Пошли.

— Куда?

— Моя старушка после обеда работает в магазине подарков. Дом полностью в нашем распоряжении.

— А что мы там будем делать?

— Там есть кое-что, что я хочу тебе показать.

Колин встал и стряхнул с джинсов налипший песок.

— Ты хочешь показать мне место, где похоронил кошку?

— А я решил, что ты не поверил в кошку.

— Конечно, нет.

— Тогда забудь про кошку. Я хочу показать тебе поезда.

— Поезда?

— Увидишь, это пшик.

— Итак, едем в город? — спросил Колин.

— Давай.

— Поехали! — закричал Колин.

Как всегда, Рой первым вскочил на велосипед и был уже на пятьдесят ярдов впереди, когда Колин только поставил ногу на педаль.

Машины, фургоны, трейлеры теснили друг : друга на двухполосном шоссе. Большую часть года Сивью-роуд была совершенно пустынна. Все, за исключением местных жителей, предпочитали автостраду, которая вела прямо в Санта-Леону. Во время же туристического сезона город был переполнен. Отдыхающие вели свои машины слишком быстро и беззаботно. Казалось, их преследуют демоны. И они торопились, торопились расслабиться, расслабиться и расслабиться.

Колин начал спускаться свободным колесом с последней горы прямо в направлении предместий Санта-Леоны. Ветер обдувал его лицо, трепал волосы и отгонял от него выхлопные газы автомобилей.

Он не мог подавить улыбку. Его настроение было превосходным. Он был счастлив. У него впереди было два жарких месяца калифорнийского лета, два месяца свободы до начала школьных занятий. С уходом отца он больше не боялся возвращаться каждый день домой.

Развод родителей все еще огорчал его. Однако это все же было лучше, чем громкие и ожесточенные ссоры, превратившиеся в ночной ритуал.

Иногда, во сне, Колин вновь и вновь слышал громкие обвинения, непристойные выражения, которые его мать употребляла в пылу ссоры, глухие звуки ударов, когда отец начинал бить ее, и ее плач. И какое бы ни было хорошее отопление в его комнате, он всегда дрожал, когда просыпался от этих ночных кошмаров, — холодный, трясущийся, весь мокрый от пота.

Он никогда не был близок с матерью, однако жизнь с ней была гораздо более приятной, чем могла бы быть с отцом. Мать не разделяла и не понимала его интересов — научная фантастика, фильмы ужасов, истории про вампиров и оборотней, — но она никогда не запрещала ему увлекаться этим, что отец пытался сделать не раз.

Однако наиболее важное изменение в его жизни, сделавшее его самым счастливым человеком, не имело никакого отношения к его родителям. Это был Рой Борден. Впервые в жизни у Колина был друг.

Сам он был слишком застенчив, чтобы легко заводить друзей. Он ждал, когда другие дети сделают первый шаг, даже если понимал, что их вряд ли заинтересует тощий, неловкий, близорукий «книжный червь», который не умел сходиться с людьми, не увлекался спортом и не проводил часы у телевизора.

Рой Борден же был уверенный в себе, открытый и необычный. Колин восхищался им и завидовал ему. Любой парень в городе гордился бы дружбой с Роем. Однако, по непонятным для Колина причинам, Рой выбрал его.

Ходить всюду вместе с таким парнем, как Рой, доверять свои тайны такому парню, как Рой, выслушивать секреты такого парня, как Рой, — все это было совершенно ново для Колина. Он чувствовал себя жалким паупером, случайно попавшим в милость к великому принцу.

Колин боялся, что эта дружба прервется так же внезапно, как и началась.

Эти мысли заставляли его сердце учащенно биться, а в горле пересыхало.

До знакомства с Роем одиночество было привычным для него состоянием, оно было терпимо. Теперь же, когда он познал дружбу, возврат к одиночеству был бы для него болезненным и опустошительным.

Колин достиг середины длинного холма.

Рой, впереди на квартал, поворачивал за угол.

Внезапно Колина пронзила мысль, что тот, другой, может оторваться от него, исчезнуть в аллее и потерять его навсегда. Это была сумасшедшая мысль, но он не мог ее вынести.

Он нажал на педали. «Подожди меня, Рой. Пожалуйста, подожди». Он неистово крутил колеса, пытаясь догнать его.

Повернув за угол, он успокоился, увидев, что его друг не исчез. Рой медленно катил вниз, изредка бросая взгляд назад. Колин махнул ему рукой. Их разделяло только тридцать ярдов. На самом деле они и не соревновались, поскольку оба хорошо знали, кто будет победителем.

Рой повернул налево, в неширокую жилую улочку, обсаженную по обеим сторонам финиковыми пальмами. Колин ехал в тени деревьев, а у него из головы не выходил разговор с Роем на вершине холма:

— Ты убил кошку?

— Я, по-моему, так и сказал?

— Зачем ты это сделал?

— Мне было скучно.

Раз двенадцать за последнюю неделю у Колина возникало чувство, что Рой испытывает его. Ему казалось почти очевидным, что отвратительная история про кошку была еще одним испытанием, но он не мог понять, каких слов или поступков Рой ждал от него. Прошел он проверку или провалился?

И хотя он не знал, какого ответа Рой ждал от него, инстинктивно он чувствовал, почему тот его испытывал. Рой знал потрясающий — или ужасный — секрет и готов был поделиться с ним, но должен был удостовериться, что Колин достоин этого.

Рой никогда не говорил ему об этом секрете — ни слова, но о нем можно было догадаться по его глазам. Колин видел это, но не имел никакого понятия о том, что это может быть.

Глава 3

Не доезжая двух кварталов до своего дома, Рой Борден повернул налево, в обратную сторону. И вновь Колин поймал себя на мысли, что Рой хочет исчезнуть. Но Рой затормозил в центре квартала и припарковал велосипед прямо на проезжей части. Колин остановился вслед за ним.

Дом был чистый и белый, с темно-синими ставнями. Двухлетняя «хонда аккорд» стояла на стоянке, над ее открытым капотом склонился мужчина. Он находился на расстоянии тридцати футов от Колина и Роя и не фазу обнаружил их присутствие.

— Зачем мы сюда пришли? — спросил Колин.

— Я хочу познакомить тебя с тренером Молиноффом.

— С кем?

— Он тренер младшей команды университетской сборной по футболу, — объяснил Рой. — Я хочу тебя с ним познакомить.

— Зачем?

— Увидишь.

Рой пошел навстречу мужчине, который ковырялся в капоте «хонды».

Колин с неохотой пошел вслед за ним. Он не очень любил знакомиться с новыми людьми. Он не знал, что надо говорить или как себя вести. Он был уверен, что всегда производит неблагоприятное впечатление, и старался избегать сцен, подобных этой.

Тренер Молинофф, услышав шаги мальчиков, вылез из-под капота. Это был высокий, широкоплечий, светловолосый мужчина с серо-голубыми глазами. Он улыбнулся, увидев Роя.

— Привет, как жизнь, Рой?

— Тренер, это Колин Джекобс. Он новенький в городе, переехал сюда из Лос-Анджелеса. Осенью он пойдет в школу в центральном районе, в тот же класс, что и я.

Молинофф протянул большую мозолистую руку:

— Очень рад познакомиться.

Колин неловко ответил на приветствие, а его рука утонула в мощном рукопожатии Молиноффа. Пальцы тренера были запачканы смазочным маслом.

— Ну, как тебе лето, мой мальчик? — обращаясь к Рою, спросил Молинофф.

— Пока все в порядке, — ответил Рой, — но я просто-напросто убиваю время в ожидании предсезонных тренировок, которые начнутся в конце августа.

— Да, год будет тяжелый, — заметил тренер.

— Я знаю, — откликнулся Рой.

— Контролируй себя так же, как ты это делал в прошлом году, и тренер Пеннеман должен дать тебе время в четвертой четверти в университетских играх этого сезона.

— Вы так думаете?

— Не смотри на меня такими широко открытыми глазами, — бросил Молинофф. — Ты лучший игрок в младшей команде университетской сборной, и ты прекрасно знаешь это. В ложной скромности, мой мальчик, нет никакой добродетели.

Рой начал обсуждать с тренером футбольную стратегию, а Колин молча слушал, не зная, как поддержать беседу. Он, в сущности, никогда не интересовался спортом. Если заходил разговор о любом виде соревнований, он отвечал, что спорт утомляет его и что он получает большее удовольствие от хорошей книги или фильма. Но, по правде говоря, хотя книги и фильмы доставляли ему бесконечное наслаждение, иногда ему хотелось испытать то чувство особого товарищества, с которым, ему казалось, спортсмены относятся друг к другу. Такому мальчику, как Колин, мир спорта представлялся чарующим и интригующим. Но он не терял время в мечтах об этом мире, полагая, что природа обделила его необходимыми качествами для успешной карьеры в спорте. Со своей близорукостью, худыми руками и ногами он никогда не был бы ближе к спорту, чем как слушатель и наблюдатель, — но никогда как участник.

Молинофф и Рой поговорили еще немного о футболе, когда Рой задал вопрос:

— Тренер, а как у нас дела с менеджером команды?

— С менеджером? — переспросил Молинофф.

— Ну да. В прошлом году у вас были Боб Фримонт и Джим Сафинелли. Но предки Джима переехали в Сиэтл, а Боб собирается в следующем сезоне стать одним из менеджеров университетской сборной. Вам нужна парочка новых ребят.

— У тебя есть кто-нибудь на примете?

— Да, — ответил Рой, — может быть, дать попробовать Колину.

Колин заморгал от неожиданности.

А тренер оценивающе посмотрел на него:

— Ты представляешь, во что ты влезешь, Колин?

— Ты получишь собственный клубный пиджак, — начал объяснять ему Рой. — Каждую игру ты будешь сидеть с игроками на одной скамейке и будешь ездить в командном автобусе с нами на все игры, которые будут проводиться вне города.

— Рой нарисовал все в розовых красках, — вступил в разговор тренер. — Это только права менеджера. Но у него есть и обязанности. Например, собирать и связывать в узлы униформу, чтобы отнести ее в прачечную. Заботиться, чтобы всегда были в наличии полотенца.

Уметь делать игрокам массаж шеи и спины. Бегать по моим поручениям. И много, много других вещей. На тебе будет большая доля ответственности. Сможешь ли ты справиться с этим?

Внезапно, впервые в жизни, Колин почувствовал себя внутри, а не вне общества. Глубоко в душе он понимал, что менеджер команды — это почетный мальчик на побегушках, но старался отбросить все негативные мысли. Важно — несоизмеримо важно — было то, что он станет частью того мира, который был ранее абсолютно недосягаем для него. Игроки признают его равным, и до какой-то степени он сам станет одним из этих парней. Одним из них! Он не мог представить, что все это происходит именно с ним.

— Ну как? — спросил тренер Молинофф. — Думаешь, ты будешь хорошим менеджером команды?

— Он будет отличным, — ответил за Колина Рой.

— Я бы хотел попробовать, — сказал Колин, хотя во рту у него пересохло.

Молинофф пристально посмотрел на Колина: его серо-голубые глаза изучали, взвешивали, оценивали. Затем он повернулся к Рою и сказал:

— Я не думаю, что ты порекомендуешь мне кого-нибудь неподходящего.

— Колин подойдет для этой работы, — ответил Рой.

Молинофф снова взглянул на Колина и кивнул:

— О'кей. Итак, ты менеджер команды. Приходи с Роем на первую тренировку двадцатого августа. И приготовься много работать.

— Да, сэр. Спасибо, сэр.

На обратном пути Колин чувствовал, что стал выше и сильнее, чем был всего несколько минут назад. Он улыбался.

Тебе понравится ездить на командном автобусе, — бросил Рой. — Мы вовсю повеселимся.

Сев на велосипед, Колин вымолвил:

— Рой, я... ну... я думаю, ты лучший друг, о котором можно мечтать.

— Эй, я сделал это как для тебя, так и для себя. Эти поездки за город бывают достаточно занудны. Но вместе нам не будет скучно. А сейчас поехали. Поехали ко мне домой. Я хочу показать тебе те поезда, — сказал Рой и нажал на педали.

Следуя за Роем по улице, Колин думал, была ли работа менеджера команды тем делом, ради которого Рой испытывал его? Был ли это тот самый секрет, на который намекал Рой еще па прошлой неделе? Колин поразмышлял еще немного, но когда мальчики подъехали к дому Борденов, он решил, что был еще какой-то секрет, который Рой держал в тайне, что-то очень важное, чего Колин пока еще не был достоин.

Глава 4

Они вошли в дом Борденов через кухню.

— Мам? — крикнул Рой. — Пап?

— Ты же сказал, что их нет дома.

— Я проверяю. Лучше знать наверняка. Если они застукают нас...

— Застукают нас? Почему?

— Мне не разрешают трогать поезда.

— Рой, я не хочу проблем с твоими предками.

— Не дрейфь. Подожди. — Рой прошел в гостиную. — Есть кто-нибудь?

Колин бывал в этом доме дважды и каждый раз поражался его идеальной чистоте. Кухня сверкала. Пол был свежевычищен и натерт. Все поверхности блестели, как зеркальные. Ни одной грязной тарелки, ни одной случайной крошки на столе, ни малейшего пятнышка в раковине. Ни одного предмета кухонной утвари не было на виду — все стаканы, кастрюли, ложки спрятаны в шкафу или в ящиках буфета. Похоже, миссис Борден не увлекалась и милыми пустячками, поскольку стены не украшали ни декоративные блюда, ни вышивки, ни календарики, отсутствовала даже полочка для специй. Ни в чем не было намека на беспорядок, но также и ощущения, что это реальное место, где реальные люди готовили себе пищу. Дом выглядел так, как будто миссис Борден все свое свободное время занималась только тем, что его «вылизывала»: выскребала и вычищала, выскабливала, вымывала, прополаскивала, полировала, наводила глянец — и уделяла этому гораздо больше внимания, чем столяр-краснодеревщик, обрабатывающий кусок дерева, начав с грубой наждачной бумаги и завершая работу самой тонкой.

Мать Колина никогда не оставляла кухню грязной. Более того, она пользовалась услугами домработницы, которая приходила два раза в неделю и помогала ей в наведении чистоты. Но их дом никогда не выглядел так, как этот.

Как говорил Рой, его мать и слышать не хотела о домработнице. Ни у кого в мире стандарт чистоты не был таким же высоким, как у нее. Ее не устраивал чистый дом — дом должен был быть стерильным.

Рой вернулся на кухню:

— Никого. Пойдем немного поиграем с поездами.

— А где они?

— В гараже.

— Чьи это поезда?

— Моего старика.

— И тебе не разрешают прикасаться к ним?

— Пошел он. Он не узнает.

— Рой, я не хочу проблем с твоими предками.

— Бога ради, Колин, как они узнают?

— Это и есть твой секрет?

Рой уже двинулся в сторону гаража, но обернулся:

— Какой секрет?

— У тебя есть секрет. Тебя от него распирает.

— Как это ты догадался?

— Я вижу... то, как ты ведешь себя. Ты испытывал меня, чтобы убедиться, можно ли мне доверить свой секрет.

Рой покачал головой:

— Какой ты проницательный.

Колин, смутившись, пожал плечами.

— Да, да. Ты прямо читаешь мои мысли.

— Так ты действительно испытывал меня?

— Ага.

— И вся эта бессмысленная чепуха про кошку...

— ...Была правдой.

— О да!

— Лучше поверь.

— Ты опять испытываешь меня.

— Может быть.

— Так секрет существует?

— И какой!

— Поезда?

— Не-е. Это только крохотная его часть.

— А остальная?

Рой ухмыльнулся.

Что-то неуловимо странное в его усмешке, в блеске голубых глаз вызвало у Колина желание попятиться. Но он не сделал ни шагу.

— Я расскажу тебе о нем, — сказал Рой, — но только когда буду готов.

— А когда это будет?

— Скоро.

— Ты можешь доверять мне.

— Только когда я буду готов. А сейчас пошли. Тебе понравятся поезда.

Колин пошел за ним через кухню и белую дверь. Вниз спускались две небольшие ступеньки, затем гараж — а в нем модель железной дороги.

— Ух ты!

— Ну как? Кайф!

— А где твой отец ставит машину?

— Обычно на проезжей части, здесь для нее нет места.

— Да-а. А когда он собрал всю эту чепуховину?

— Он начал собирать, когда был еще ребенком. И каждый год добавлял новые модели. Сейчас его коллекция стоит более пятнадцати тысяч долларов.

— Пятнадцать тысяч! Интересно, кто заплатит такие деньги за кучку крошечных паровозиков?

— Люди, которые будут жить в лучшие времена.

Колин моргнул:

— Что?

— Так говорит мой старик. Он говорит, что люди, которым нравятся модели железных дорог, должны жить в лучшем, более правильном мире, чем наш.

— И что он хочет этим сказать?

— Черт возьми, если бы я знал. Но он так говорит. Он часами может рассуждать о том, насколько мир был совершеннее, когда в нем были поезда, а не самолеты. Он может надоесть до смерти.

Модель железной дороги была установлена на высокой платформе, которая занимала площадь практически всего гаража, рассчитанного на три машины. С трех сторон было достаточно пространства для прохода, а с четвертой, где находилась панель управления, стояли два табурета, небольшая скамеечка и шкафчик для инструментов.

Блестяще задуманный и тончайше выполненный миниатюрный мир располагался на платформе. Здесь были горы и долины, ручейки и реки, озера и луга, усеянные крошечными полевыми цветами, леса, где дикий олень выглядывал из тени деревьев, деревни, фермы, сторожевые посты, словно сошедшие с почтовых открыток. Здесь были и настоящие люди, занятые своей обычной работой, миниатюрные модели машин, грузовиков, автобусов, мотоциклов, велосипедов, чистенькие домики с частоколом, четыре изысканно выполненные железнодорожные станции — одна в викторианском стиле, одна — в швейцарском, одна — в итальянском и последняя — в испанском, — а также магазины, церкви, школы. Узкоколейные железнодорожные пути разбегались по всему этому пейзажу: вдоль рек, через города, сквозь долины, вокруг гор, по эстакадам и постам, к станциям и от станций, вниз и вверх, вперед и назад, образуя петли и прямые, резкие повороты, дуги и спуски.

Колин медленно обошел все панораму, изучая ее с благоговением. Иллюзия не исчезла и при детальном рассмотрении. Даже с расстояния в один дюйм сосновые леса казались настоящими, каждое дерево было выделано с необыкновенной тщательностью. Дома были завершены до последней детали: настоящие окна, телеантенны, укрепленные тонкими тросами, не забыты даже сточные трубы. Пешеходные дорожки уложены крохотными камешками. И машины были не просто игрушками. Это были безукоризненно сделанные точные копии реально существующих автомобилей. В тех, которые не были припаркованы на улицах и вдоль проезжей части, находились водители, а в некоторых и пассажиры, и даже кошки или собаки на заднем сиденье.

— Что из всего этого отец сделал своими руками? — спросил Колин.

— Все, кроме поездов и нескольких моделей машин.

— Фантастика!

— Чтобы сделать один такой домик, нужно не меньше недели, а то и больше, если в нем есть что-то особенное. Он тратил месяцы, чтобы соорудить станции.

— А когда он закончил это?

— Он еще не закончил. Он не закончит это до своей смерти.

— Но нельзя уже сделать больше. Больше нет места.

— Больше — нет, а лучше — да, — сказал Рой, и в его голосе прозвучал металл, а зубы были плотно сжаты, хотя он и продолжал улыбаться. — Старик продолжает совершенствовать свой проект. Все, чем он занимается, когда возвращается домой, — это починкой этой чертовой штуковины. Я не уверен, что у него остается время, чтобы трахнуть хоть изредка старушку.

Подобные слова смутили Колина, и он ничего не ответил. Он чувствовал себя менее искушенным, чем Рой, и старался изменить себя, но никак не мог научиться чувствовать себя комфортно при употреблении крепких выражений и разговорах на сексуальные темы. Кровь бросалась в лицо, внезапно немел язык и пересыхало горло — и он ничего не мог с собой поделать. Колин чувствовал себя ребенком и глупцом.

— Он запирается здесь каждую чертову ночь, — продолжал Рой с тем же металлом в голосе. — Он даже ужин свой иногда поедает здесь. Он — сдвинутый, впрочем, как и она.

Колин много читал о разных вещах, но с психологией был плохо знаком. Однако продолжая любоваться этой очаровательной миниатюрой, он вдруг поймал себя на мысли, что это беспощадное внимание к деталям сродни фанатичной настойчивости в достижении чистоты и порядка, которая была столь очевидна в бесконечной борьбе миссис Борден за поддержание в доме такой стерильности, как в операционной.

Он подумал: действительно ли родители Роя «сдвинутые»? Конечно, они не были парой бредящих лунатиков, они не были невменяемы. Они не зашли так далеко, чтобы сидеть в углу, разговаривая сами с собой и глотая мух. Может быть, они были совсем чуть-чуть сумасшедшие. Такие мягко свихнувшиеся. Может быть, по прошествии времени они станут хуже, свихиваясь все больше и больше, пока через десять или пятнадцать лет не начнут глотать мух. Здесь было о чем поразмыслить.

И Колин решил, что если они с Роем стали друзьями навеки, то он будет посещать его дом только в ближайшие десять лет, а потом, поддерживая дружбу с Роем, постарается избегать миссис и мистера Борденов, чтобы, когда они окончательно свихнутся, они не заставили бы его глотать мух или, что еще хуже, не зарубили бы его топором.

Он знал все о маньяках-убийцах. Он видел их в фильмах «Психи», «Смирительная рубашка», «Что случилось с малышкой Джейн». И в дюжине других тоже. А может, в сотне. И он точно запомнил в этих картинах, что сумасшедшие предпочитают грязные убийства. Ножом, или ножницами, или сечкой, или топором. Их никогда не застать за каким-нибудь бескровным убийством, скажем, газом, или ядом, или таблеткой.

Рой сел на табуретку напротив панели управления.

— Подойди сюда, Колин. С этого места ты увидишь гораздо больше, чем с любого другого.

— По-моему, мы не должны разгуливать здесь, если твой отец запрещает это.

— Колин, расслабься, ради всего святого.

Со смешанным чувством нежелания и любопытного ожидания Колин сел на другой табурет.

Рой аккуратно повернул диск на панели. Он был подсоединен к реостату, и верхние гаражные огни слабо замерцали.

— Как в театре! — воскликнул Колин.

— Нет, — ответил Рой. — Это больше похоже... на... Я — Бог.

Колин засмеялся:

— Конечно, ты ведь можешь делать день и ночь в любое время, когда захочешь.

— И гораздо больше.

— Покажи.

— Сейчас. Я не хочу делать глубокую ночь, будет слишком трудно разглядеть что-либо. Сделаем вечер. Сумерки.

Рой щелкнул выключателем, и вокруг миниатюрного мира загорелись огоньки. В каждой деревушке уличные фонари отбрасывали мягкий свет на мостовую. Желтые теплые притягивающие отблески оживляли окна домиков. В некоторых из них, как будто здесь ждали гостей, были зажжены лампочки у крыльца и у калитки. Рисунок оконных витражей церквей отражался на земле. На главных участках магистрали светофоры переключались с красного на зеленый, затем на желтый и вновь на зеленый. В одном из селений разноцветными огоньками пульсировала кинореклама.

— Фантастика! — воскликнул Колин.

У Роя же, когда он глядел на макет, выражение лица и поза были какими-то особенными: глаза сужены, губы плотно сжаты, плечи подняты вверх — весь он был определенно напряжен.

— Мой старик мечтает сделать, чтобы у машин зажигались фары, и обдумывает насос и дренажную систему, чтобы по рекам текла вода. Здесь будет даже водопад. — Твой старик — интересный парень.

Рой не ответил. Он продолжал пристально смотреть на маленький мир, который раскинулся перед ними. В дальнем левом углу на запасных путях железнодорожной станции стояли готовые к отправке четыре поезда: два товарных и два пассажирских.

Рой щелкнул еще одним выключателем, и один из поездов ожил: он тихонько загудел, на окнах вагонов отразились отсветы огоньков.

Колин в предвкушении подался вперед.

Рой переключил выключатели, и поезд выехал с запасного пути. По пути к ближайшему городу в тех местах, где железная дорога пересекалась с шоссейной, загорались предупредительные огни семафоров, в некоторых местах черно-белые полосатые шлагбаумы опускались на железнодорожные пути. Поезд набрал скорость, пронзительно засвистел, проезжая через деревню, поднялся на возвышенность, въехал в тоннель, вновь появился уже с другой стороны горы, набрал еще большую скорость, пересек эстакаду, выехал на прямой участок, двигаясь здесь по-настоящему быстро, с жутким грохотом и лязгом колес прошел крутой поворот, затем еще один и несся теперь все с большей и большей скоростью.

— Ради Бога, не сломай, — нервно бросил Колин.

— Я как раз это и собираюсь сделать.

— Тогда твой отец узнает, что мы были здесь.

— Не узнает. Не бери в голову.

Поезд проскочил швейцарскую станцию, не снижая скорости, с треском преодолел спуск, въехал в тоннель и вновь выскочил на ровный участок дороги.

— Но если поезд сломается, твой отец...

— Не сломается. Расслабься.

Прямо на пути несущегося поезда появился разводной мост.

Колин сжал зубы.

Поезд достиг реки и, промчавшись ниже поднятого моста, сошел с рельсов. Миниатюрный локомотив и два первых вагона оказались в канале, а остальные вагоны, искрясь, перевернулись.

— Черт! — воскликнул Колин.

Рой сполз со своей табуретки и подошел к месту аварии. Он наклонился и стал внимательно разглядывать сцену крушения.

Колин подошел к нему:

— Сломался?

Рой не ответил. Он заглядывал в крохотные окошки вагонов.

— Что ты там ищешь? — спросил Колин.

— Тела.

— Что?

— Погибших.

Колин заглянул в один из перевернутых вагонов. Там не было людей — то есть там не было фигурок людей. Он взглянул на Роя:

— Не понял.

Рой не отводил взгляд от поезда:

— Что не понял?

— Я не вижу никаких «погибших».

Переходя от вагона к вагону и заглядывая в окна каждого из них, Рой как будто находился в трансе.

— Если бы это был настоящий, полный людей поезд, который сошел с рельсов, пассажиров бы выбросило с их сидений. Были бы разбитые об окна и поручни головы, сломанные руки и ноги, выбитые зубы, исполосованные лица, выколотые глаза, и кровь... повсюду кровь... Их крики были бы слышны на мили вокруг. А многие бы погибли на месте.

— И что?

— Я хочу представить, как бы это было, если бы это было настоящее крушение.

— Зачем?

— Мне интересно.

— Что тебе интересно?

— Идея.

— Идея настоящего крушения поезда?

— Ага.

— Ты не свихнулся?

Наконец, Рой оторвал глаза от поезда. Они были вялые и холодные.

— Что ты сказал? Свихнулся?

— Ну, — протянул Колин, — я хотел сказать... ты находишь развлечение в страданиях других людей.

— А это разве не развлечение?

Колин пожал плечами. Ему не хотелось спорить.

— В других странах люди ходят на корриду и в глубине души надеются увидеть матадора, проткнутого рогами быка. А увидеть мучения быка им удается всегда. Им нравится это. А другие посещают автомобильные гонки, тоже только чтобы увидеть крутые аварии.

— Это другое.

Рой усмехнулся:

— Да ну! Как же это?

Колин задумался, стараясь подобрать слова, чтобы выразить то, что он интуитивно чувствовал.

— Ну... с одной стороны, матадор, выходя на арену, знает, что он может быть убит. Но люди, возвращающиеся на поезде домой... они не ожидают ничего... они не ждут беды... и вдруг это случается... Это трагедия.

Рой усмехнулся еще раз:

— Ты знаешь, что такое лицемерие?

— Конечно.

— Слушай, Колин, я не хотел бы тебе этого говорить, потому что ты мой друг, мой настоящий друг. И я тебя люблю. Но раз зашла об этом речь, ты — лицемер. Ты говоришь, что я свихнулся, потому что меня интересует идея настоящего крушения поезда, при этом сам ты тратишь время, смотря фильмы ужасов или читая разные книжки про зомби, вампиров и прочих монстров.

— Какое это имеет отношение?

— Эти истории набиты убийствами. Смерти. Мучения. Да они все только об этом. Людей бьют, пожирают, разрывают на части, разрубают топором. И тебе нравится это!

Колин вздрогнул при упоминании топора. Рой придвинулся к нему ближе. Его дыхание имело вкус фруктовой жевательной резинки.

— За это я и люблю тебя, Колин. Мы оба похожи. Мы — одинаковые. Потому я и хотел, чтобы ты получил работу менеджера команды. Мы сможем быть вместе весь футбольный сезон. Мы сильнее, чем другие. Мы оба сдали экзамены на самый высший балл в школе, даже не прикладывая к этому больших усилий. Мы оба сдали тесты, и каждому из нас не раз говорили, что он гений, или что-то вроде этого. Мы понимаем вещи глубже, чем наши ровесники, а иногда и глубже, чем взрослые. Мы — особенные, Колин. Мы очень особенные.

Рой положил руку Колину на плечо и посмотрел ему в глаза. Казалось, что он смотрит не на него, а сквозь него, проникая в самую глубину. Колин не смог отвести взгляд.

— Нас обоих интересуют эти вещи — боль и смерть. Они интригуют и тебя, и меня. Большинство людей считает, что смерть — это конец жизни, но мы знаем, что это не так. Ведь это не так, Колин? Смерть — не конец, это — центр, центр всей жизни. Все крутится вокруг нее. Смерть — это самый важный момент в жизни, самый захватывающий, таинственный, самый возбуждающий.

Колин нервно откашлялся:

— Что-то я не очень понимаю, о чем ты.

— Если ты не боишься смерти, — продолжал Рой, — то не боишься ничего. Когда научишься побеждать большой страх, ты победишь и все свои маленькие страхи. Разве я не прав?

— Да... да, наверное.

Рой говорил громким шепотом, говорил напористо, горячо:

— Если я не боюсь смерти, то никто не может заставить меня страдать. Никто. Ни мой старик, ни моя старушка. Никто. И никогда в моей жизни.

Колин не знал, что ответить.

— А ты боишься смерти? — спросил Рой.

— Да.

— Ты должен научиться не бояться ее.

Колин кивнул. Во рту у него пересохло, а сердце начало учащенно биться. Он чувствовал, как к горлу подкатывает легкая тошнота.

— А знаешь ли ты, что надо сделать первое, чтобы преодолеть чувство страха перед смертью?

— Нет.

— Узнать ее поближе.

— Поближе? Как?

— Убив кого-нибудь.

— Я не смогу этого сделать.

— Сможешь. Конечно, сможешь.

— Я, знаешь, мирный человек.

— В глубине души — все убийцы.

— Но только не я.

— Дерьмо.

— Сам такой.

— Я знаю себя. И я знаю тебя.

— Ты знаешь меня лучше, чем я знаю себя?

— Конечно, — Рой ухмыльнулся.

Они уставились друг на друга.

В гараже было тихо, как в гробнице фараона. Наконец Колин сказал:

— Ты имеешь в виду... например, мы убили бы кошку?

— Для начала.

— Для начала? А потом?

Рой сжал плечо Колина:

— А потом кого-нибудь побольше.

Внезапно Колин очнулся и расслабился:

— Ты опять меня накалываешь.

— Опять?

— Я знаю, чего ты добиваешься.

— Чего?

— Ты испытываешь меня.

— Я?!

— Да. Ты хочешь посмотреть, поведу ли я себя как дурак.

— Ты не прав.

— Если бы я согласился убить кошку, чтобы доказать что-нибудь, ты бы первый посмеялся надо мной.

— Ну давай. Попробуй.

— Не буду. Я догадался о твоей игре.

Рой снял руку с его плеча:

— Это не игра.

— Ты не должен больше испытывать меня. Ты можешь доверять мне.

— В некоторой степени, — произнес Рой.

— Ты можешь доверять мне полностью, — с серьезным видом сказал Колин. — Черт, ты же мой лучший друг. Я не разочарую тебя. Я буду работать менеджером команды. И ты не пожалеешь, что порекомендовал меня тренеру. Ты можешь положиться на меня в этом. Ты можешь положиться на меня во всем. Рой, а в чем заключается твой большой секрет?

— Еще не время, — ответил Рой.

— А когда?

— Когда ты созреешь.

— А когда это будет?

— Я скажу тебе, когда это будет.

— Черт!

Глава 5

Мать Колина пришла с работы в половине шестого.

Он ждал ее в прохладной гостиной. Мебель в ней была всех оттенков коричневого, а обои на стенах джутового цвета. Деревянные створки закрывали окна. Свет был рассеянный, мягкий и приятный для глаз. Это была комната для отдыха. Он лежал на диване с последним выпуском его любимой книжки комиксов «Удивительное чудовище».

Она улыбнулась, потрепала Колина по голове и спросила:

— Ну как прошел день?

— Все о'кей, — ответил Колин, уверенный, что она вряд ли заинтересуется подробностями и просто мягко прервет его в самом интересном моменте его рассказа. — А как ты?

— Я выдохлась. Будь хорошим мальчиком и сделай мне коктейль из водки с мартини. Ты знаешь, как я люблю.

— Хорошо.

— И два лимона.

— Я не забуду.

— Не забудь.

Колин поднялся и прошел в столовую, чтобы достать все необходимое из заставленного бутылками бара. Он не выносил крепких напитков, но быстро и профессионально приготовил коктейль, как делал это сотни раз ранее.

Когда он вернулся в гостиную, она сидела в большом темно-коричневом кресле, поджав под себя ноги и запрокинув назад голову. Глаза ее были закрыты. Она не слышала, как Колин вошел, и он остановился в дверях и изучающе посмотрел на нее.

Ее звали Луиза, но все по-прежнему обращались к ней, как в детстве — Уизи. Это имя очень подходило к ней, так как выглядела она как школьница. На ней были джинсы и голубая рубашка с короткими рукавами. Длинные темные блестящие волосы обрамляли лицо, которое вдруг показалось Колину очень привлекательным, даже красивым, хотя некоторые могли и сказать, что рот немного великоват. Он смотрел на нее и думал, что тридцать три — это не так уж и много, как ему казалось ранее.

Впервые в жизни Колин оценивающе рассмотрел ее тело: полная грудь, тонкая талия, круглые бедра, длинные ноги. Рой был прав — у нее потрясающая фигура.

«Почему я не замечал этого раньше?»

И он ответил себе: "Потому что она моя мать, черт возьми!"

Краска бросилась ему в лицо. Ему казалось, что он делает что-то постыдное, но он не мог оторвать взгляда от ее плотно облегающей рубашки.

Он прокашлялся и подошел к ней.

Она открыла глаза, подняла голову, взяла стакан и отхлебнула мартини.

— М-м-м-м. Отлично. Ты — добрая душа.

Он сел на диван.

Помолчав немного, она произнесла:

— Когда я начала это дело вместе с Паулой, я и предположить не могла, что владелец должен работать намного больше, чем служащие.

— Много народу было в галерее сегодня? — спросил Колин.

— Народу и внутри, и снаружи было больше, чем на автобусной остановке. В это время года обычно приходит много молодых людей, туристов, которые на самом деле не собираются ничего покупать. Они считают, что раз они отдыхают в Санта-Леоне, то обязаны украсть несколько свободных часов у каждого владельца магазина.

— А картин много продала сегодня?

— На удивление, несколько штук мы продали. И сегодня больше, чем в другие дни.

— Здорово!

— Конечно, это только один день. А если учесть, сколько мы с Паулой выложили за эту галерею, нужно много еще таких дней, чтобы мы смогли держаться на плаву.

Колин не знал, что еще сказать.

Она снова отхлебнула мартини. Когда она глотала, в горле у нее что-то булькало. Она выглядела так изящно и грациозно.

— Шкипер, ты сможешь приготовить себе ужин сегодня вечером? — сказала она.

— А ты не будешь ужинать дома?

— В магазине еще много работы. Я не могу оставить Паулу одну. Я пришла домой, только чтобы освежиться. Хоть мне этого и не хотелось бы, через двадцать минут я должна вернуться на работу.

— Ты ужинала дома только один раз на прошлой неделе, — заметил Колин.

— Это так, шкипер. Мне жаль. Но я очень стараюсь заработать нам на будущее, и для меня, и для тебя. Понимаешь, что я хочу сказать?

— Понимаю.

— Это жестокий мир, малыш.

— В общем, я не голоден, — сказал Колин. — Я подожду, когда ты вернешься домой после закрытия галереи.

— М-м, малыш, я не сразу вернусь домой. Марк Торнберг пригласил меня поужинать вместе с нем.

— А кто это, Марк Торнберг?

— Художник. Вчера мы открыли выставку его работ. Понимаешь, примерно треть картин, которые мы продали, это его работы. И я хочу уговорить его объявить нас своими единственными представителями.

— А куда вы поедете ужинать?

— Мы поедем, наверное, в «Литтл Итали».

— Да, там здорово! — воскликнул Колин, потянувшись на диване. — А я могу поехать с вами? Я не буду мешать. Вам не надо будет даже заезжать за мной. Я сяду на велосипед и подожду вас там.

Она зевнула и отвела глаза:

— Прости, шкипер. Но это только для взрослых. Мы будем говорить о серьезных вещах.

— Я не против.

— Ты — нет, а мы — да... Послушай, а почему бы тебе не сходить в кафе Чарли и не съесть там один из тех больших чизбургеров, которые ты так любишь? И один из этих густых молочных коктейлей, которые надо есть ложкой.

Он откинулся на диване, как шарик, который внезапно спустили.

— Не дуйся. Дуются только маленькие дети.

— Я не дуюсь, — ответил он. — Хорошо.

— Итак, кафе Чарли?

— Наверное... Да.

Она допила мартини и взяла сумочку.

— Я дам тебе немного денег.

— У меня есть деньги.

— Тогда я дам тебе еще немного. Я теперь удачливая деловая женщина. Я могу себе это позволить.

Она протянула ему пятидолларовый билет.

— Это слишком много, — заметил он.

— Остальное — на комиксы.

Она поднялась, поцеловала его в лоб и пошла принять душ и переодеться.

Несколько минут он молча сидел на диване, уставившись на пятидолларовый билет. Наконец он встал, достал свой кошелек и положил туда деньги.

Глава 6

Мистер и миссис Борден разрешили Рою провести вечер с Колином. Мальчики поужинали у стойки в кафе Чарли, наслаждаясь ароматом шипящего сала и чеснока. Колин оплатил счет.

После ужина они поехали в «Пинбол Пит», парк развлечений, где собиралась обычно молодежь Санта-Леоны. Была пятница, и «Пинбол Пит» был заполнен подростками, бросавшими монетки во всевозможные игральные автоматы.

Половина завсегдатаев хорошо знала Роя. То тут, то там его окликали: «Эй, Рой!» — «Эй, Пит!» — «Привет, Рой!» — «Как жизнь, Уолт?» — «Рой! Рой!» — «Здесь Рой!» Они хотели поиграть с ним на автоматах, или рассказать анекдот, или просто поболтать. Время от времени он застревал с кем-нибудь на пару минут, но играть не соглашался ни с кем, кроме Колина.

Они выбрали автомат для двух игроков с изображениями полногрудых и длинноногих девиц в узких бикини. Рой предпочел этот автомат другим с пиратами, монстрами, астронавтами. Колин промолчал, пытаясь не покраснеть.

Обычно Колин старался избегать дешевых мест развлечений, подобных «Пинбол Питу». Пару раз ранее он отваживался зайти в одно из них, но назойливый шум и грохот казались ему невыносимыми. Его раздражало все: и звук счетчиков игральных автоматов — «бип-бип-бип, пок-пок-пок, бом-бом-бом, уоп-уоп-уооо-ооп», — и смех, и вскрики девчонок, и приглушенные разговоры. Преследуемый настоящим оглушительным шумом, он чувствовал себя там чужим, пришельцем из другого мира, попавшим в примитивную цивилизацию, в мир жестоких, злобных, тараторящих, отвратительных, диких аборигенов.

Но в тот вечер он чувствовал себя совсем по-другому. Он наслаждался каждой минутой и знал почему. Это из-за Роя. С ним Колин не ощущал себя больше пришельцем с другой планеты — он стал одним из аборигенов.

Голубоглазый, мускулистый, светловолосый Рой привлекал внимание девчонок. Трое — Кэти, Лори и Дженет — подошли к ним понаблюдать за игрой. Все трое были достаточно привлекательны: упругие, бронзовые от загара, жизнерадостные калифорнийские девчонки в открытых топах и шортах, с блестящими волосами, высоко торчащей грудью и длинными ногами.

Рой отдавал предпочтение Лори, тогда как Кэти и Дженет проявляли определенное внимание к Колину. Колин сомневался, что их интересует лично он. Он был даже уверен, что это не так. У него не было никаких иллюзий. Когда такие девчонки, как эти, начнут увлекаться такими парнями, как он, солнце взойдет на западе, у грудных детей вырастут бороды и президентом страны будет избран честный человек. Они флиртовали с ним потому, что он был другом Роя, или потому, что ревновали к Лори, или хотели заставить ревновать Роя. Но каковы бы ни были причины, они сосредоточили свое внимание на Колине, спрашивая его о том о сем, смеясь над его шутками, громко радуясь его победам. Раньше девчонки никогда не обращали на него внимания. И его не волновало сейчас, каковы были их истинные мотивы, — он наслаждался их вниманием и молил, чтобы это никогда не кончилось. Колин чувствовал, что краска вновь покрывает его лицо, но ярко-оранжевый свет, заливавший помещение, служил ему защитой.

Когда через сорок минут Рой и Колин собрались уходить, их сопровождал хор прощаний: «Пока, Рой! Будь здоров, Рой! Увидимся, Рой!» Рой же, похоже, мечтал избавиться от всех них, включая и Кэти, и Лори, и Дженет. Колин неохотно следовал за ним.

Вечер был приятный и мягкий. Легкий бриз струился по неясным очертаниям океана.

Ночь еще не спустилась. Санта-Леона была погружена в дымно-желтые сумерки, похожие на те, что создал Рой днем для миниатюрного мира в гараже Борденов.

Их велосипеды были привязаны к перилам на стоянке за «Пинбол Питом».

Колин отвязал свой.

— Если тебе там не нравится, зачем мы пошли туда?

— Я знал, что там понравится тебе, — ответил Рой.

Колин фыркнул:

— Я не хочу делать то, что наскучило тебе.

— Я не скучал. Я не против был сыграть раз или два. И не против был взглянуть на Лори. У нее потрясающее маленькое тело, а?

— Наверно.

— Наверно!

— Ну... да... у нее красивое тело.

— Я бы хотел поселиться на несколько месяцев между ее прелестных ножек.

— А мне показалось, что ты хочешь сбежать от нее.

— Она меня начинает утомлять уже через пятнадцать минут.

— Как же ты сможешь выносить ее несколько месяцев?

— Я не собираюсь с ней разговаривать.

— Да?

— Да. Кэти, Дженет, Лори... Все они просто дразнилки.

— Что ты хочешь сказать?

— Они никогда не выставят.

— Не выставят — что?

— Задницу, черт тебя возьми! Они ни для кого не выставят свою задницу.

— А-а.

— Лори трясет передо мной своей задницей, но если только я положу руку ей на грудь, она визжит так громко, что может обвалиться потолок.

Колин взмок и залился краской:

— Слушай, но ей же только четырнадцать, да?

— Вполне достаточно.

Колину не очень нравился тот оборот, который принял разговор, и он попытался сменить тему:

— Я только хотел сказать, что с сегодняшнего дня мы не будем делать то, что наскучило тебе.

Рой положил руку Колину на плечу и слегка сжал его.

— Колин, друг я тебе или нет?

— Конечно, друг.

— Настоящий друг должен всегда быть рядом, даже если ты делаешь что-то, что ему неинтересно или не нравится. Я хочу сказать, что я могу рассчитывать, что ты всегда будешь делать то, что мне нравится, или что мы вместе будем делать то, что нравится нам обоим?

— Но нам нравятся одинаковые вещи, — ответил Колин. — У нас одни интересы. — Он вдруг испугался, что Рой осознает, какие они оба разные, и уйдет, и оставит Колина одного.

— Не всегда. Ты любишь фильмы ужасов, я же не смотрю никогда эту чепуху.

— Ну хорошо, только это одно...

— Есть и другие. Но дело не в этом. Если ты мой приятель, ты будешь делать то, что мне нравится, даже если тебя это совсем не устраивает. Так же и я.

— Не совсем так, — ответил Колин. — Просто мне нравится делать все, что ты придумываешь.

— Ну-ну. Но придет время, когда тебе не захочется делать что-то, что важно для меня, но ты будешь делать это, потому что мы друзья.

— Не могу представить, что?

— Подожди. Увидишь. Рано или поздно, дружище, время придет.

Багрянец неоновой вывески «Пинбол Пита» отражался в глазах Роя, придавая им странный и немного устрашающий вид. Колину они напоминали глаза вампиров: тусклые, красные, жестокие — как два окна души, испорченные постоянным удовлетворением неестественных страстей. (Но у Колина подобное ощущение возникало и каждый раз, когда он видел глаза мистера Аркина, а мистер Аркин был хозяином соседней бакалейной лавки, и самой его неестественной страстью была любовь к рюмочке, а красные глаза всего-навсего свидетельствовали о постоянном пьянстве.)

— Но мне не нравится, что тебе скучно то, что делаю я...

— Мне скучно? Расслабься! Я совсем не против сходить в «Пит», если тебе это нравится. Вспомни, что я сказал о тех девчонках. Они все время будут околачиваться около тебя. Иногда они случайно заденут тебя своей мягкой маленькой задницей или так же случайно коснутся грудью твоей руки. Но никогда ты не сможешь с ними по-настоящему развлечься. Их мечты о длинной-длинной ночи ограничиваются тайными Свиданиями на скамейке, спрятанной в теня деревьев, да поцелуями украдкой.

Мечты Колина о длинной-длинной ночи были такие же. Он часто думал о возможности рая на земле, но никогда не рассказывал об этом Рою.

Они вышли с велосипедами на аллею.

Прежде чем Рой успел вскочить на велосипед и тронуться, Колин как-то напряженно спросил:

— Рой, а почему — я?

— Что — ты?

— Почему ты хочешь дружить именно со мной?

— А почему я не могу дружить с тобой?

— С человеком, который ничего из себя не представляет.

— А кто тебе сказал, что ты ничего из себя не представляешь?

— Я.

— Почему это ты так решил?

— Не знаю. Я думал об этом весь последний месяц.

— О чем ты думал? Не понимаю.

— Я думал о том, почему ты стал дружить с таким человеком, как я.

— Не понял. Чем ты не подходишь? Ты что, из лепрозория? Или что?

Колин пожалел, что завел этот разговор, но раз он сделал это, то уже не мог остановиться.

— Ну хорошо... Я — не очень компанейский, не очень... спортивный, не очень... выдающийся... Да ты сам знаешь.

— Не говори только: «Ты знаешь», — бросил Рой. — Мне это не нравится. Одна из причин, по которой я начал с тобой дружить, та, что с тобой можно поговорить. Все вокруг трещат целый день, но знают не больше двадцати слов. Два из которых: «Ты знаешь». Твой словарный запас же очень приличный. Это освежает.

Колин моргнул:

— Ты дружишь со мной из-за моего словарного запаса?

— Я дружу с тобой, потому что ты хороший парень, как и я. Большинство ребят утомляет меня.

— Но ты бы мог подружиться с любым, с любым парнем нашего возраста в городе, даже с теми, кто на два-три года старше. Большинство тех, кто посещает «Пит»...

— Они все кретины.

— Давай серьезно. Они самые известные ребята в городе.

— Кретины, я говорю тебе.

— Не все.

— Поверь мне, Колин, — все. Половина из них не может придумать для развлечения ничего лучше, как покурить травки или напиться какой-нибудь дряни, а потом облевать себя с головы до ног. Другие же корчат из себя Джона Траволту или Донни Осмонда. Да-да.

— Но они любят тебя.

— Меня все любят, — махнул рукой Рой. — Я это знаю.

— Я бы тоже хотел знать, как сделать так, чтобы все любили меня.

— Это просто. Надо только знать, как управлять ими.

— Ну и как?

— Побудешь подольше рядом со мной, узнаешь.

Они продолжали идти вдоль аллеи, ведя за собой велосипеды, и оба знали, что сказано еще не все.

Вскоре они вошли в заросли олеандра. Цветы, казалось, немного фосфоресцировали в наступающей темноте, и Колин сделал глубокий вдох.

Плоды олеандра содержат одно из самых ядовитых веществ, известных людям. Колин смотрел один старый фильм, в котором лунатик умертвил дюжину людей ядом, извлеченным из этих плодов. Он забыл название фильма. Он помнил только, что это был занудный фильм.

Когда они вышли на улицу, Колин спросил:

— А ты когда-нибудь пробовал наркотики?

— Один раз.

— Как это было?

— Из кальяна.

— Понравилось?

— Одного раза достаточно. А ты?

— Нет, — сказал Колин. — Я боюсь наркотиков.

— Почему?

— Можно умереть.

— Смерть не должна страшить тебя.

— Не должна?

— Нет, — настаивал Рой. — Ты — как я, точно как я. Наркотики пугают тебя, потому что, когда употребляешь их, теряешь контроль. А ты не хочешь смириться с мыслью, что не сможешь себя контролировать.

— Ну да. И это тоже.

Рой понизил голос, как будто боялся, что кто-нибудь услышит его, и заговорил быстро, как бы желая поскорее избавиться от того, что его мучило:

— Ты всегда должен твердо стоять на ногах, быть бдительным. Всегда смотреть на свое плечо. Всегда уметь защитить себя. Никогда не позволять никому хоть мгновение командовать тобой. Таких людей много, которые воспользуются моментом, когда увидят, что ты не совсем в порядке. Мир забит такими людьми. Кого бы ты ни встретил — он наверняка будет таким. Мы — звери в джунглях, и мы должны быть готовы драться, если хотим выжить.

Голова Роя была устремлена вперед, плечи ссутулены, мускулы шеи напряжены. Казалось, он ждет, что кто-то может сильно ударить его сзади по голове. В быстро убывающем пурпурно-золотистом свете, как маленькие бриллианты, поблескивали на его лбу и верхней губе капельки пота.

— Верить нельзя никому, почти никому. Даже друзьям. Люди, которые говорят, что любят тебя, самые худшие, самые опасные, самые ненадежные из всех. — Чем быстрее он говорил, тем тяжелее становилось его дыхание. — Люди, которые говорят, что любят тебя, воспользуются тобой, как только представится возможность. Ты должен всегда помнить, что они только ждут момента, чтобы поймать тебя. Любовь — это трюк. Маска. Способ заставить тебя ослабить контроль. Никогда не ослабляй контроль. Никогда. — Он взглянул на Колина, и в его глазах было что-то дикое.

— Ты считаешь, что я отвернусь от тебя, что я буду обманывать тебя, «капать» на тебя твоим родителям? Так?

— А ты будешь?

— Конечно, нет.

— Даже если твоя собственная шея увязнет и единственным способом выпутаться будет донести на меня?

— Даже тогда.

— А если я нарушу какой-нибудь закон, какой-нибудь важный закон, и копы, преследуя меня, придут к тебе с допросом?

— Я не «капну».

— Надеюсь.

— Ты можешь доверять мне.

— Надеюсь. Правда, надеюсь.

— Ты должен не надеяться — ты должен знать!

— Я должен быть осторожным.

— А я должен по отношению к тебе быть осторожным?

Рой ничего не ответил.

— Должен я быть осторожным? — повторил Колин.

— Может быть. Да, может быть, и должен. Когда я говорил, что мы все звери, просто стая диких зверей, я говорил и про себя тоже.

Во взгляде Роя была такая тревога и боль, что Колин отвел глаза.

Он уже не помнил, что вызывало этот резкий монолог Роя, но больше не хотел продолжать разговор. Он боялся, что это приведет к спору и Рой больше не захочет видеть его, а Колин отчаянно хотел остаться с Роем друзьями до конца своих дней. Если он разорвет эти отношения, у него никогда больше не будет шанса стать близким другом такого отличного парня, как Рой. В этом он был абсолютно уверен. Если он испортит все, то вновь вернется к своему одиночеству, а теперь, когда он почувствовал, что такое признание, товарищество и вовлеченность, он боялся и подумать о том, чтобы вернуться к прошлому.

Некоторое время они шли молча. Они пересекли широкую улицу, затененную кронами могучих дубов, и вошли в переулок.

Постепенно, к радости Колина, сильное напряжение, придававшее Рою вид разозленной змеи, стало спадать. Он поднял голову, расправил плечи и перестал дышать, как скаковая лошадь после долгой скачки.

Колин немного разбирался в лошадях. Когда-то отец брал его с собой на скачки, пытаясь поразить воображение сына огромными суммами ставок и сладкой мужественностью спорта. Но Колина привлекало не это — он был очарован изяществом лошадей и говорил о них не иначе как о танцорах. Отец был разочарован и перестал брать его с собой.

Они с Роем дошли до конца квартала и повернули налево, направив свои велосипеды вдоль увитого плющом тротуара.

Стоявшие по обе стороны улицы одинаковые оштукатуренные домики, спрятанные в тени пальм, драконовых деревьев, олеандров, окруженные розами, папоротниками, кактусами, остролистами, казались не такими уродливыми среди буйной калифорнийской растительности.

Наконец Рой нарушил молчание:

— Колин, ты помнишь, я говорил о том, что человек иногда должен делать то, чего хочет его близкий друг, даже если ему это не нравится?

— Помню.

— Это одно из настоящих испытаний дружбы. Согласен?

— Наверно.

— Черт подери, ты хоть когда-нибудь можешь иметь в чем-то твердое убеждение? Ты никогда не говоришь «да» или «нет». Ты всегда предполагаешь.

Колин, уязвленный, ответил:

— Хорошо. Я считаю, что это действительно настоящее испытание дружбы. Я так считаю.

— Хорошо. А если я скажу тебе, что хочу убить кого-нибудь, просто так, ради развлечения, и попрошу тебя помочь мне в этом?

— Ты имеешь в виду кошку?

— Кошку я уже убил.

— Да-да. Это было во всех газетах.

— Я сделал это. В клетке. Как я говорил.

— Я не могу этому поверить!

— Зачем мне лгать?

— Хорошо, хорошо. Давай не будем спорить опять. Считаем, что я «проглотил» твой рассказ. Ты убил кошку в клетке. Что дальше — собака?

— Если бы это была собака, ты помог бы мне?

— Зачем это тебе надо?

— Это может быть такой пшик!

— Да?

— Итак, помог бы?

— А где ты возьмешь эту собаку? Ты думаешь, что общество специально готовит и выдает их тем, кто хочет их помучить?

— Я украду первую, которую увижу.

— Чью-нибудь домашнюю собаку?

— Ну да!

— И как ты будешь убивать ее?

— Застрелю ее. Размозжу ей голову.

— А соседи? Не услышат?

— Зачем? Мы затащим ее сначала в горы.

— И ты думаешь, она будет позировать и улыбаться, пока мы будем убивать ее?

— Мы привяжем ее и стрельнем в нее несколько раз.

— А где ты думаешь взять оружие?

— У твоей матери нет? — спросил Рой.

— Ты думаешь, моя мать открыла на кухне незаконную торговлю оружием?

— Ну, должно же быть у нее собственное оружие.

— Конечно. Их у нее — миллион. А также танк, и базука, и ядерная ракета.

— Отвечай на вопрос.

— Зачем нам оружие?

— Привлекательная женщина, которая живет одна, для защиты должна иметь ружье.

— Но она живет не одна. Она живет со мной.

— Если какой-нибудь сумасшедший насильник захочет твою мамочку, он просто переступит через тебя.

— Я сильнее, чем выгляжу.

— Давай серьезно. Есть у твоей матери оружие?

Колин не хотел признаваться, что у них в доме было оружие. У него появилось предчувствие, что, если он солжет, он убережет себя от множества неприятностей. Наконец он сказал:

— Да. У нее есть пистолет.

— Точно?

— Да. Но я не думаю, что он заряжен. Она не смогла бы ни в кого выстрелить. Мой отец любил оружие, а мать, наоборот, ненавидит. И я тоже. И я не буду одалживать ее пистолет, чтобы совершить что-нибудь безумное, вроде убийства соседской собаки.

— Хорошо. Мы можем убить ее как-нибудь по-другому.

— Как? Мы будем бить ее?

Ночная птичка засвистела в ветвях над их головами.

Ночной бриз стал холоднее, чем десять минут назад.

Колин устал тащить свой велосипед, но он чувствовал, что Рой много еще хочет сказать и хочет сказать спокойно, чего нельзя было бы сделать, если бы они ехали на велосипедах.

— Мы можем привязать собаку и заколоть ее вилами.

— Черт!

— Это будет — кайф!

— Ты меня достал.

— Поможешь?

— Зачем тебе помощь?

— Но этим ты докажешь, что ты надежный друг.

После долгого молчания Колин произнес:

— Я думаю, что если бы это было действительно жизненно важно для тебя, если бы от этого зависела твоя жизнь или смерть, я был бы там, пока бы ты делал это.

— Что значит «был бы там»?

— Значит... смотрел бы.

— А если бы я попросил тебя сделать несколько больше, чем просто смотреть?

— Что, например?

— Если бы я попросил тебя взять вилы и ткнуть ими собаку несколько раз?

— Рой, иногда ты настоящий придурок.

— Сделал бы? — настаивал Рой.

— Нет.

— А я думаю, сделал.

— Я никогда не смог бы никого убить.

— Но смотреть ты смог бы?

— Хорошо, хорошо. Если этим я смогу доказать тебе раз и навсегда, что я твой настоящий друг и что мне можно доверять...

Они вошли в круг света уличного фонаря, Рой остановился. Он усмехнулся:

— С каждым днем ты становишься лучше.

— Да?

— Ты прекрасно развиваешься.

— Правда?

— Вчера ты говорил, что не сможешь даже смотреть, как убивают собаку. Сегодня ты сказал, что сможешь смотреть, но не будешь участвовать. Завтра или послезавтра ты заявишь, что тебе не терпится взять в руки вилы и сделать фарш из этой чертовой собаки.

— Нет. Никогда.

— А еще через неделю ты признаешься, что тебе доставляет наслаждение убивать кого-нибудь.

— Нет. Ты ошибаешься. Это глупо.

— Я прав. Ты похож на меня.

— Но ты — не убийца.

— Я? Да.

— Нет... и через миллион лет.

— Ты меня не знаешь.

— Ты — Рой Борден.

— Ты не знаешь, что у меня внутри. Ты еще не знаешь, но скоро узнаешь.

— У тебя внутри нет убийцы кошек и собак.

— Я убивал и больших, чем кошки.

— Например?

— Например, людей.

— А затем, я могу предположить, ты переключился на еще больших — например, слонов.

— Слонов — нет. Людей.

— Ну да, в случае со слоном встала бы проблема, куда спрятать труп.

— Только людей.

Другая ночная птичка пронзительно закричала в ветвях ближайшего дерева, вдалеке лениво переругивались две собаки.

— Это глупо, — сказал Колин.

— Но это правда.

— Ты хочешь убедить меня, что ты убивал людей?

— Дважды.

— А почему не сотню раз?

— Потому что это было только дважды.

— Скоро ты мне скажешь, что на самом деле ты восьминогий и шестиглазый марсианин, переодетый в жителя Земли.

— Я родился в Санта-Леоне, — сказал Рой спокойно. — Мы всегда жили здесь, всю мою жизнь. Я никогда не был на Марсе.

— Рой, ты начинаешь меня утомлять.

— О, это будет как угодно, но только не скучно. До окончания лета мы с тобой, вдвоем, убьем кого-нибудь.

Колин сделал вид, что он думает.

— Президента Соединенных Штатов?

— Кого-нибудь здесь, в Санта-Леоне. Это будет настоящий пшик!

— Рой, давай оставим это. Я не верю ни одному твоему слову, и не поверю.

— Ты сделаешь это. Ты непременно сделаешь это.

— Нет. Это красивая сказка, игра, проверка, наконец. И я хочу знать, для чего все эти проверки?

Рой промолчал.

— Хорошо. Как я могу предположить, я прошел проверку, какой бы она ни была. Я доказал тебе, что меня нельзя одурачить. Я не попадусь на эти твои чепуховые истории. Ясно?

Рой улыбнулся и кивнул. Он взглянул на часы:

— Эй, что будем делать? Поехали в Фэрмонт смотреть кино?

Колин растерялся от резкой смены темы разговора и настроения Роя.

— А что это — Фэрмонт?

— Фэрмонт Драйв-ин — это кино на открытом воздухе для автомобилистов. Если мы поедем в направлении Рэнч-роуд, затем свернем и проедем между холмами, мы выедем на склон прямо над Фэрмонтом. Там можно сесть и смотреть фильм бесплатно.

— А оттуда слышно?

— То, что показывают в Фэрмонте, не надо слушать.

— Что они там, черт возьми, показывают — немые фильмы?

Рой уставился на Колина:

— Ты хочешь сказать, что живешь здесь уже месяц и не знаешь, что за картины показывают в Фэрмонте?

— Ты вынуждаешь меня чувствовать себя отсталым.

— Ты действительно не знаешь?

— Ты сказал, это кино для автомобилистов.

— Более чем. Мальчик, это будет для тебя сюрприз!

— Я не люблю сюрпризов.

— Давай! Поехали!

Рой сел на велосипед и нажал на педали. Колин следом за ним съехал с тротуара и покатил по улице, то попадая в круги света уличных фонарей, то оказываясь в полной темноте.

Когда они выехали на шоссе Рэнч-роуд и двинулись на юго-восток, фонари закончились, и они включили фары. Последние лучи солнца скрылись на западе за острыми краями облаков, наступила ночь. По обеим сторонам дороги возвышались цепочки невысоких, голых, черных как смоль холмов, чьи силуэты выделялись на фоне черно-серого неба. Время от времени их обгоняли проходящие машины, но большую часть времени они катили в одиночестве.

Колин не любил темноту. Он не забыл еще своих детских страхов. Его боязнь одному оставаться ночью беспокоила мать и выводила из себя отца. Он всегда спал с зажженным светом. Сейчас он находился рядом с Роем и искренне полагал, что был бы в большой опасности, если бы отстал от своего друга. Нечто отвратительное, нечеловеческое, скрывающееся в тени на обочине дороги, дотянется до него и схватит своими когтями, огромными, как серпы, стащит его с велосипеда и начнет пожирать его живьем, так что будет слышен хруст костей и видны фонтаны крови. Или хуже. Он был настоящий фанат фильмов и романов ужасов, но не потому, что это были красочные сказки, заполненные действием, — он считал, что они взрывали ту спокойную реальность, которую взрослые отказывались принимать всерьез. Оборотни, вампиры, зомби, загнивающие трупы, которые не желают мирно покоиться в своих гробах, и сотни других выходцев из ада — существовали. Головой он понимал, что они — просто плод воображения, фантазии, но в душе он знал настоящую правду. Они прятались, они ждали, они скрывались. Ночь превращалась в огромный сырой подвал, который становился домом для тех, которые ползали, скатывались и крались. Ночь имела глаза и уши. У нее был жуткий скрипучий голос. И если хорошо прислушаться, отбросив сомнения и сохраняя трезвость разума, можно услышать зловещий голос ночи. Он шепчет над могилами, около загнивающих трупов, демонов и привидений, болотных монстров. Он говорит вещи, которые не произносят вслух.

«Я должен покончить с этим, — говорил себе Колин. — Почему я все время твержу одно и то же? Черт побери!»

Он приподнялся над сиденьем велосипеда и сжал ногами педали, стараясь не отставать от Роя.

Руки его покрылись гусиной кожей.

Глава 7

С Рэнч-роуд они свернули на грязную колею, которая была едва различима при лунном свете. На верху первого холма она превратилась в узкую тропинку. Через четверть мили тропинка повернула на север, а они продолжали свой путь на восток, продираясь сквозь густую траву и песчаные наносы.

Не прошло и минуты, как они свернули с тропинки, когда у Роя погасла фара.

Колин сразу же остановился, его сердце стучало, как у загнанного в клетку кролика.

— Рой? Где ты? Что случилось? Что случилось, Рой?

Из темноты в бледном луче света от велосипеда Колина появился Рой:

— Нам надо проехать еще два холма. Нет смысла продираться вместе с велосипедами. Давай оставим их здесь, а на обратном пути заберем.

— А если кто-нибудь стащит их?

— Кто?

— Откуда я знаю?

— Международная шайка грабителей велосипедов с тайными агентами в каждом городе? — Рой покачал головой, не прилагая усилий, чтобы скрыть раздражение. — Ты трясешься из-за этого чертова барахла больше, чем кто-либо другой.

— Если их стащат, нам придется топать домой пешком, а это около шести миль.

— Черт тебя дери, Колин, ни одна живая душа не знает, что мы здесь бросили велосипеды. Их никто не увидит, если только они сами себя не украдут.

— Ну хорошо. А если мы вернемся и не найдем их в темноте?

Рой скривился. Сейчас он выглядел не раздраженным, а каким-то демоничным. Причиной тому был оптический обман: в свете велосипедной фары хорошо видны были лишь контуры его лица, а само лицо словно растворилось в темноте и казалось каким-то перекошенным.

— Я хорошо знаю эти места, — нетерпеливо бросил Рой. — Я всегда езжу сюда. Поверь, Колин. Итак, ты идешь или нет? Мы пропустим фильм.

Он повернулся и пошел.

Колин колебался, но понял, что, если он не бросит велосипед, Рой уйдет. Он не хотел остаться один. Он положил велосипед набок и выключил фару.

Темнота окутала его. Вдруг ему показалось, что он слышит какие-то жуткие завывания: это было непрерывное кваканье жаб. А жаб ли? Может быть, это был кто-нибудь более страшный? Многочисленные голоса ночи создавали этот зловеще ухающий хор.

Страх проник в него: мускулы шеи напряглись, он с трудом глотал. Если бы Рой спросил его о чем-либо, он бы не смог ответить. Несмотря на прохладный бриз, он весь взмок.

«Ты не маленький, — повторял он про себя. — И не должен вести себя как маленький!».

Он отчаянно желал вернуться назад и зажечь велосипедную фару, но не хотел, чтобы Рой заметил его испуг. Он хотел быть похожим на Роя, а Рой не боялся ничего. Скоро глаза Колина привыкли к темноте, и он стал различать предметы. Молочный свет луны освещал холмистую местность. Он увидел, что Рой впереди быстро поднимается наверх по склону.

Колин хотел догнать его, но не смог шевельнуться. Его ноги, казалось, весили тысячу пудов каждая.

Что-то засвистело.

Колин наклонил голову. Прислушался.

Снова свист. Громче. Ближе.

Что-то зашуршало в траве в нескольких дюймах от него. Колин бросился вперед. Возможно, это была всего лишь безобидная жаба, но она заставила его сдвинуться с места.

Чуть ниже моста, где расположились Рой и Колин, на стоянке гостинцы находилось множество машин. Экран был повернут в сторону ребят, а внизу под холмом проходила главная автострада, ведущая в Санта-Леону.

На гигантском экране в последних лучах заката по пляжу медленно брели мужчина и женщина. И хотя до мальчиков не доносилось ни одного звука, по движениям актеров Колин видел, что они оживленно разговаривали, и пожалел, что не может читать по губам.

— По-моему, это дурацкая идея, — через некоторое время произнес он, — тащиться так далеко, чтобы посмотреть фильм, который мы даже не слышим.

— А тебе и не надо его слышать, — ответил Рой.

— Да? Если мы ничего не слышим, как же мы сможем следить за сюжетом?

— Люди не приходят в Фэрмонт следить за сюжетом. Все, чего они хотят — посмотреть на груди и задницы.

Колин уставился на Роя:

— Что?

— Фэрмонт находится в удобном месте. Домов рядом нет. Ты можешь смотреть фильм прямо с дороги. Они и показывают здесь слабенькую порнушку.

— Что они показывают?

— Слабенькую порнушку. Знаешь, что это?

— Нет.

— Тебе многому надо учиться, дружище. К счастью, у тебя хороший учитель. Я. Это порнография. Неприличное кино.

— Т-ты хочешь сказать, мы увидим, как... делают это?

Рой ухмыльнулся:

— Это мы бы увидели в крутой порнушке. А это слабенькое подобие.

— М-да... — промычал Колин. Он не имел ни малейшего понятия, о чем говорил Рой.

— Поэтому все, что мы увидим, — это голые люди, изображающие, что они делают это.

— Они... совсем голые?

— Совсем.

— Или не совсем?

— Совсем.

— И женщины?

— Особенно женщины. Смотри внимательно, тупица.

Колин взглянул на экран, страшась того, что может увидеть.

Пара на пляже целовалась. Затем мужчина сделал шаг назад, женщина улыбнулась и стала ласкать себя, раззадоривая его. Затем она отвела руки на спину, расстегнула верхнюю часть купальника, который был на ней, и стала медленно спускать его вниз. Внезапно взгляду предстали ее груди, большие, упругие, торчащие вверх и слегка покачивающиеся, — мужчина взял их в руки.

— Ну давай. Возьми ее. Давай! — воскликнул Рой.

Мужчина начал гладит грудь, сжал в руках, а затем начал ласкать вздувшиеся соски. Она наблюдала за ним, полузакрыв глаза.

Колин никогда в жизни не был так смущен.

— Ну и сиськи, — с восторгом воскликнул Рой.

Колину хотелось исчезнуть. Куда угодно. Вернуться назад, в темноту, одному.

— Потрясающее вымя! А?

Колин молчал, желая спрятаться куда-нибудь.

— Нравится тебе ее вымя?

Колин молчал.

— Вот бы пососать такое!

Колин мечтал, чтобы Рой заткнулся.

Мужчина на экране чуть опустился вниз и начал сосать ее грудь.

— В такой можно задохнуться!

Хотя картина шокировала и смущала Колина, он не мог оторвать взгляд от происходившего на экране.

— Колин! Эй, Колин!

— Что?

— Что ты думаешь?

— О чем?

— О ее вымени?

На экране мужчина и женщина бежали вверх по пляжу к зеленой лужайке. Ее груди подпрыгивали и раскачивались.

— Колин? Ты что, онемел?

— Почему мы должны говорить об этом?

— Это развлечет вас. Сюда не доносится ни одного звука, и мы не слышим, как они говорят об этом.

Пара легла на траву, и мужчина вновь начал ласкать ее грудь.

— Тебе нравятся ее сосочки?

— Черт! Рой!

— Нравятся?

— Наверно.

— Наверно?

— Ну хорошо. Они симпатичные.

— Любому парню понравились бы такие сосочки.

Колин промолчал.

— Может быть, гомику не понравилось бы, — бросил Рой.

— Мне они нравятся, — тихо ответил Колин.

— А что тебе нравится?

— Ты забыл, о чем мы говорим?

— Я хочу, чтобы ты произнес это.

— Я уже сказал. Мне нравится.

— Что тебе нравится? — настаивал Рой. На экране — вздувшиеся соски.

— Что с тобой? — спросил Колин.

— Со мной? Ничего.

— Ты придурок, Рой.

— Ты единственный, кто боится это произнести.

— Что произнести?

— Как ты это назовешь?

— Черт!

— Как ты это назовешь!

— Ну хорошо, хорошо. Я заставлю тебя заткнуться, я назову это.

— Называй.

— Мне нравится ее вымя, — произнес Колин. — Вот. Доволен теперь?

— Назови теперь другим словом.

— М-м-м.

— Другим.

— Ты отвяжешься от меня или нет?

На экране — груди, влажные от слюны. Рой взял руку Колина в свою и сжал ее.

— Другим словом.

— Ты назови. Ты ведь знаешь все слова.

— Ты тоже должен их знать.

— Что за удовольствие произносить всякую грязь.

— Маленький Колин боится, что мамочка услышит его и заставит вымыть рот с мылом.

— Не говори глупости, — ответил Колин, стараясь сохранить свое достоинство.

— Хорошо, если ты не боишься мамочки, назови другим словом. Посмотри на экран и скажи мне, что ты видишь.

Колин нервно прокашлялся.

— Ладно... мне нравится ее грудь!

— Грудь? Черт, Колин. Грудь у курицы.

— У женщины ее тоже так называют.

— Доктора, может быть.

— Все.

Рой сжал руку Колина сильнее.

— Черт побери, пошли! Ты делаешь мне больно.

Он попытался высвободиться, но не смог. Рой был достаточно силен.

Лицо Роя было плохо освещено, но то, что Колину было видно, неприятно поразило его. Глаза Роя были расширены, пронзительны и лихорадочно возбуждены. Колину показалось, что они излучают жар. Губы были сложены в презрительную ухмылку. Необычный, какой-то неуловимый зловещий блеск его глаз, его настойчивость подсказывали Колину, что этот внешне ничего не значащий разговор имеет огромное значение для Роя. Он не дразнил Колина — он бросал ему вызов. Это был поединок характеров, и его результат, хотя Колин и не догадывался как, может повлиять на будущее их взаимоотношений. Он также чувствовал, хотя не понимал почему, что, если он не выиграет его, он будет сожалеть об этом всем своим сердцем.

Рой сильнее сжал его руку.

— А-а-а. Черт! Оставь меня в покое.

— Назови это другим словом.

— Зачем?

— Назови это другим словом.

— Рой, ты делаешь мне больно.

— Назови это другим словом, и я отпущу тебя.

— Я думал, ты мой друг.

— Я твой лучший друг.

— Если бы ты был моим другом, ты бы не делал мне больно, — произнес Колин, стиснув зубы.

— Если бы ты был моим другом, ты бы произнес это. Что тебе стоит сделать это?

— А что стоит тебе отпустить меня, если я не скажу?

— Мне показалось, ты говорил, что я могу доверять тебе, что ты сделаешь все, чего бы я ни пожелал, как и должен поступать настоящий друг. А сейчас ты не хочешь даже говорить со мной об этом вонючем фильме.

— Хорошо, хорошо, — сказал Колин. И даже почувствовал себя немного виноватым, потому что Рой просил его о совсем небольшой вещи.

— Скажи «сиськи».

— Сиськи, — процедил Колин.

— Скажи «сосочки».

— Сосочки.

— Скажи «вымя».

— Вымя.

— Скажи «мне нравятся ее сиськи».

— Мне нравятся ее сиськи.

— И что, было так трудно? — Рой наконец выпустил его. Колин растирал руку.

— Эй, — крикнул Рой, — а не хотел бы ты носить ее сиськи на ушах вместо меховых наушничков?

— Грубо.

Рой засмеялся:

— Спасибо.

— Похоже, у тебя шумит в голове.

— Не хнычь. Я пошутил. О! Посмотри на экран!

Мужчина снял с женщины купальные трусики и стал ласкать ее зад, который был нестерпимо белым по сравнению с ее загорелой спиной и ногами, таким белым, что казался двумя округлыми половинками светлого ореха, окруженного мягкой коричневой скорлупой.

— Я бы съел десять фунтов этой задницы на завтрак, — бросил Рой.

Мужчина на экране был тоже совсем голый. Он вытянулся на спине, и она оседлала его.

— Они не покажут самого интересного. Они не покажут, как он втыкает.

Камера показала подпрыгивающие груди и красивое лицо женщины, охваченное притворным экстазом.

— У тебя встает?

— Что?

— Это тебя возбуждает?

— Ты дурак, Рой!

— Ты и этого слова боишься?

— Я не боюсь никаких слов.

— Тогда скажи.

— Черт!

— Скажи.

— Встает.

— Хоть раз у тебя встал?

Колин страшно смутился.

— Да или нет, парнишка?

— Да.

— А как это называется?

— Мальчик.

Рой засмеялся:

— Во умора. По крайней мере, быстро. Хорошо.

Его одобрение успокоило Колина. Чувство страха немного ослабло.

— А как это на самом деле называется? — спросил Рой.

— Пенис.

— Так же плохо, как и «грудь».

Колин промолчал.

— Скажи «член».

Колин сказал.

— Очень хорошо! Просто превосходно! Прежде чем закончится этот фильм, ты будешь знать все слова и будешь так же легко употреблять их, как я. Держись меня, малыш, и я быстро научу тебя. Эй, посмотри! Скажи, что он ей делает! Смотри, Колин! Вот это кайф!

Колину казалось, что он на скетборде несется с длинной крутой горы, полностью потеряв над собой контроль. Но он взглянул на экран.

Глава 8

Они вернулись в Санта-Леону без пятнадцати одиннадцать вечера и остановились у бензоколонки на Бродвее. Она уже закрылась, единственный огонек светился в автомате с прохладительными напитками.

Рой порылся в карманах в поисках мелочи:

— Чего ты хочешь? Я куплю.

— У меня осталось немного денег, — сказал Колин.

— Ты заплатил за ужин.

— Ну хорошо... я возьму виноградный.

Некоторое время они молчали, смакуя свои напитки.

Наконец Рой сказал:

— Прекрасный вечер, да?

— Да.

— Тебе понравилось?

— Конечно.

— Я, черт возьми, отлично провожу время. А ты знаешь почему?

— Почему?

— Потом что ты со мной.

— А-а, — потянул Колин. — Конечно, я всегда душа компании.

— Я хотел сказать, что трудно найти лучшего друга, чем ты.

На этот раз Колин покраснел как от гордости, так и от смущения.

— В самом деле, — продолжал Рой, — ты единственный друг, который у меня есть, и ты единственный друг, который мне нужен.

— У тебя сотни друзей.

— Это — так, знакомые. Пока ты не приехал в город, я долго болтался без друга.

Колин не знал, говорил ли Рой правду или насмехался над ним. У него не было критериев для оценки, но никто и никогда не говорил с ним так, как сейчас Рой.

Рой отставил недопитую «колу» и достал из кармана перочинный ножик:

— Я думаю, сейчас самое время.

— Для чего?

Рой открыл ножик и острым концом полосну себя по руке: большая капля крови скатилась, как ярко-красная жемчужина. Он нажал на ранку, чтобы кровь сочилась вновь.

Колин был ошарашен:

— Зачем ты это сделал?

— Дай мне руку.

— Ты сошел с ума!

— Мы сделаем так, как делают индейцы.

— Что делают?

— Мы станем кровными братьями.

— Мы уже — друзья.

— Быть кровными братьями — это гораздо лучше.

— Да? Почему?

— Когда наша кровь смешается, мы как бы станем одним человеком. И в будущем все мои друзья автоматически станут твоими. А все твои друзья станут моими. Мы всегда будем вместе, никогда не разлучаясь. Враги одного станут врагами другого. Таким образом, мы станем вдвое сильнее, чем кто-либо. Мы никогда не будем бороться в одиночку. Мы будем вместе — ты и я — против всего этого вонючего мира. И лучше этот мир пусть не трогает нас.

— И все это — только от смешения крови? — спросил Колин.

— Самое важное, что означает это смешение. Оно означает дружбу, и любовь, и доверие.

Колин не мог оторвать глаз от алой ранки, пересекавшей руку Роя.

— Дай мне руку.

Колин был обрадован возможностью стать кровным братом Роя, но и озадачен одновременно.

— Похоже, этот нож не очень чистый?

— Он чистый.

— Ты можешь получить заражение крови, разрезав руку грязным ножом.

— Если бы была такая возможность, стал бы я резать себе руку первым?

Колин колебался.

— Слушай, Колин, ранка будет не больше булавочного укола. Давай руку.

С неохотой Колин протянул правую руку ладонью вверх. Он весь дрожал.

Рой взял его за руку и приложил острие ножа.

— Это будет как укол, — ободрил его Рой.

Колин не отважился открыть рот, опасаясь выдать себя дрожанием голоса.

Боль была внезапной, резкой, но недолгой. Колин сжал зубы, чтобы не закричать.

Рой сложил нож и убрал его в карман.

Трясущимися пальцами Колин нажал на края ранки, пока на них не показалась кровь.

Рой капнул своей крови на ранку Колина и улыбнулся.

Колин сжал руку Роя со всей силой.

В прохладе ночи воздух пах бензином. Они стояли около пустынной бензоколонки, глаза в глаза, чувствуя себя сильнее, особеннее и отважнее.

— Мой брат, — произнес Рой.

— Мой брат, — повторил Колин.

— Навсегда.

— Навсегда.

Колин сосредоточился на ранке, пытаясь уловить тот момент, когда кровь Роя начнет течь по его венам.

Глава 9

После этой импровизированной церемонии Рой вытер липкую руку о джинсы и взял недопитую «пепси».

— Ну, чем мы займемся теперь?

— Уже больше одиннадцати, — заметил Колин.

— И что?

— Пора домой.

— Брось, еще рано.

— Если меня не будет дома, когда вернется мать, она будет волноваться.

— Судя по тому, что ты мне рассказывал, она не производит впечатление матери, которая слишком печется о своих детях.

— Все равно, я не хочу проблем.

— Ты же сказал, что она ужинает с этим... Торнбергом?

— Ну да. Это было около девяти, — ответил Колин. — Она должна скоро вернуться.

— Ты наивен, малыш.

Колин с опаской посмотрел на него:

— Что ты хочешь сказать?

— Она долго еще не вернется домой.

— Откуда ты знаешь?

— Сейчас они уже закончили свой ужин и выпили по рюмочке бренди и старик Торнберг укладывает ее к себе в постель.

— Ты спятил, что ты несешь, — возмутился Колин, однако вспомнил, как выглядела мать, когда уходила из дома: свежая, ухоженная, красивая в своем облегающем коротком платье.

Рой искоса взглянул на него:

— Ты полагаешь, твоя мать — девушка?

— Нет.

— Или она вдруг стала монашкой?

— Слушай!

— Слушай ты, дружище, твоя мамочка трахается так же, как и все вокруг.

— Я не хочу обсуждать это.

— А я бы, черт возьми, хотел трахнуть ее.

— Заткнись!

— Неженка, неженка.

— Мы кровные братья или нет? — спросил Колин.

Рой допил свою «пепси».

— И что?

— Если ты мой кровный брат, ты должен уважать мою мать, как если бы это была твоя.

Рой выкинул пустую банку в мусорный ящик, прокашлялся и уселся на тротуар:

— Дьявол, а я не уважаю и свою собственную. Дрянь. Настоящая шлюха. И почему я должен относиться к твоей как к богине, когда ты сам не имеешь к ней ни капельки уважения.

— Кто это сказал?

— Я сказал.

— Ты что, считаешь, что читаешь мысли, или как?

— Не ты ли говорил мне, что твоя старушка проводит с подружками больше времени, чем с тобой? Всегда ли она рядом, когда нужна тебе?

— У всех есть друзья.

— У тебя были друзья, пока ты не встретил меня?

Колин пожал плечами:

— У меня были мои увлечения.

— А не ты ли рассказывал мне, что, когда она была замужем за твоим стариком, она раз в месяц исчезала?

— Ну не так уж и часто.

— Просто исчезала на несколько дней или на неделю?

— Это потому, что он бил ее.

— А тебя она брала с собой?

Колин допил свой виноградный напиток.

— Тебя она брала с собой?

— Не всегда.

— Значит, она оставляла тебя с ним?

— Он мой отец, кроме всего.

— А мне он кажется опасным.

— Он никогда не бил меня. Только ее.

— Но он мог тронуть тебя.

— Мог, но не делал.

— Откуда она могла знать, что он делает с тобой, пока ее нет?

— Все кончилось хорошо.

— И сейчас все ее время поглощает картинная галерея? — продолжал Рой. — Она работает целый день и часто по вечерам?

— Она создает будущее для нас: для нее и для меня.

Рой скривился:

— Так она тебе говорит?

— Это правда, я думаю.

— Как трогательно. Создавать будущее. Бедная трудолюбивая Уизи Джекобс. Это разрывает мое сердце, Колин. Правда. Молчи. Большинство ночей она отсутствует с кем-нибудь вроде этого Торнберга...

— Это бизнес...

— И опять у нее нет времени для тебя.

— И что?

— То, что тебе не надо волноваться о возвращении домой. Никто не заметит, дома ты или нет. Это никого не волнует. Поэтому давай еще немного поразвлечемся.

Колин бросил свою пустую бутылку в мусорник:

— А что мы будем делать?

— Посмотрим... Я придумал. Дом Кингмана. Тебе понравится дом Кингмана. Ты был там когда-нибудь?

— Нет. А что это?

— Это один из самых старых домов в городе.

— Меня не очень интересуют местные достопримечательности.

— Это огромный дом в конце Хоук-драйв.

— Дом на верху холма?

— Да. Никто не живет там уже двадцать лет.

— И что интересного в этом заброшенном доме?

Рой придвинулся к Колину, сощурил глаза и драматическим шепотом произнес:

— Это дом с призраками.

— Шутишь?

— Не шучу. Говорят, это дом с призраками.

— Кто сказал?

— Все говорят. — Рой вновь сощурил глаза и заговорил голосом Бориса Карлоффа: — Люди видели очень странные вещи, происходившие в доме Кингмана.

— Например?

— Потом, — он вновь начал говорить нормально. — Потом я расскажу тебе все о нем, когда мы будем на месте.

Рой взялся за руль велосипеда.

— Подожди, — попросил Колин. — Я думал, ты серьезно. Ты хочешь сказать, что этот дом действительно населен призраками?

— Я думаю, что это зависит от того, веришь ты этому или нет.

— А кто-нибудь видел там привидения?

— Люди говорят, что они видели и слышали весьма странные вещи, происходившие в доме Кингмана, после того как вся семья погибла.

— Погибла?

— Да, они были убиты.

— Вся семья?

— Все семеро.

— Когда это случилось?

— Двадцать лет назад.

— А кто это сделал?

— Отец.

— Мистер Кингман?

— Однажды ночью он сошел с ума и зарубил их, когда они спали.

Колин с трудом сглотнул:

— Зарубил?

— Топором.

«Опять топор», — подумал Колин. Его желудок неприятно сжался и стал как бы совершенно ему не принадлежащим.

— Я расскажу тебе, когда мы приедем, — сказал Рой. — Поехали.

— Подожди, — занервничал Колин. Он старался оттянуть время: — У меня запотели очки.

Он снял очки, вытащил из кармана платок и стал тщательно протирать толстые линзы. Он отчетливо видел Роя без очков, но все предметы на расстоянии пяти футов расплывались.

— Быстрее, Колин.

— А может быть, мы поедем завтра?

— Это займет столько же времени, сколько ты чистишь свои чертовы очки.

— Я имею в виду — днем. Тогда мы сможем больше рассмотреть в доме Кингмана.

— А мне кажется, более забавно поехать в дом с привидениями ночью.

— Но ночью ничего не видно.

Несколько секунд Рой молча изучал его:

— Ты боишься?

— Кого?

— Привидений.

— Конечно, нет.

— Предположим.

— Слушай... Это просто довольно глупо ходить там вокруг этого места в темноте, глубокой ночью... Вот что я хотел сказать. Понимаешь?

— Не понимаю.

— Я не говорю о привидениях. Я имею в виду, что мы там свернем себе шею — в темноте, в заброшенном месте.

— Ты просто боишься.

— Черт тебя возьми.

— Докажи, что это не так.

— Почему я должен что-то доказывать?

— Твой кровный брат должен думать, что ты — трус?

Колин промолчал. Он нервничал.

— Поехали! — крикнул Рой.

Он сел на свой велосипед, выехал с пустынной станции и покатил по Бродвею на север. Он даже не оглянулся.

Колин постоял еще около автомата. Один. А он не любил быть один. Особенно ночью.

Рой уже опережал его на квартал и продолжал нестись вперед.

— Черт! — воскликнул Колин. — Подожди! — закричал он и вскочил на свой велосипед.

Глава 10

Они преодолели последний крутой участок на пути к полуразрушенному дому, который затаился наверху. С каждым шагом дрожь в душе Колина увеличивалась все больше.

Он подумал, что этот дом вполне может служить кому-нибудь убежищем.

С одной стороны, дом Кингмана выходил на окраину Санта-Леоны, а с другой, был как бы отделен от города. Похоже, люди боялись строить свои дома вблизи. Он располагался на вершине холма и возвышался над участком в пять-шесть акров. По меньшей мере, за половиной этой земли когда-то ухаживали — здесь был сад, — но уже очень давно она пришла в страшное запустение. Северная часть Хоук-драйв заканчивалась широким кругом перед владениями Кингмана, однако уличное освещение не доходило до конца улицы, и старый дом с заросшей травой землей вокруг был скрыт в густой тени. Только луна освещала это место. В нижней части холма лепились домики в стиле новокалифорнийских ранчо, которые как будто терпеливо ждали, когда в них угодит комок грязи или свалятся еще какие-нибудь невзгоды. Дом Кингмана занимал верхнюю треть холма. Казалось, он ждет еще каких-то потрясений, даже более ужасных, чем землетрясение.

Фасадом дом был обращен к центру города, раскинувшегося внизу, и к океану, который ночью не был виден, но ощущался в темном необозримом пространстве. Дом был огромный — нескладная развалина в викторианском стиле: причудливые трубы, множество остроконечных шпилей, лепнина вокруг окон и карнизов, металлические решетки. Сильные ветры сорвали кровлю с крыши. Орнаменты, украшавшие дом, разрушались и в нескольких местах обвалились. Кое-где уцелевшие ставни по большей части едва удерживались на какой-нибудь петле. Белая краска облезла от непогоды. Деревянные детали, отшлифованные солнцем, постоянными ветрами и дождями, были серебристо-серого цвета. Ступени центральной лестницы покосились, решетки кое-где провалились. Половина окон были наглухо закрыты ставнями, другие же — открытые — совсем не защищены от непогоды. В некоторых местах стекла были разбиты вдребезги и теперь, в лунном свете, выглядели как прозрачные зубы, жующие темноту. Несмотря на эти столь явные признаки разрушения, дом Кингмана не казался руинами и не вызывал ощущения грусти у тех, кто смотрел на него, подобно многим некогда роскошным особнякам, пришедшим ныне в упадок. Он почему-то казался живым... даже пугающе живым. Если бы ему можно было приписать человеческие качества, то правильно было бы сказать, что он был злой, очень злой. Разъяренный.

Они поставили велосипеды у металлических ворот.

— Отличное место? А? — спросил Рой.

— Да.

— Пошли.

— Внутрь?

— Конечно.

— Но у нас нет фонарика.

— Хорошо, давай хотя бы поднимемся на крыльцо.

— Зачем? — дрожа, спросил Колин.

— Мы можем заглянуть в окна.

Рой зашел в открытые ворота и стал подниматься сквозь заросли сорняка по вымощенной дорожке к дому.

Колин прошел следом за ним несколько ступенек, затем остановился и сказал:

— Подожди. Подожди секунду.

Рой вернулся:

— Что?

— Ты был здесь раньше?

— Конечно.

— Ты был внутри?

— Один раз.

— Ты видел привидения?

— Нет. Я не верю в них.

— Но ты говорил, что люди видели?

— Другие люди. Не я.

— Ты говорил, что это дом с привидениями.

— Так говорили другие люди. Я думаю, они суеверны. Но я знал, что тебе, такому любителю ужасов и всяких таких штучек, должно здесь понравиться.

Рой пошел по тропинке дальше.

Через несколько шагов Колин опять сказал:

— Подожди.

Рой оглянулся и ухмыльнулся:

— Испугался?

— Нет.

— Ха!

— Просто у меня несколько вопросов.

— Так поторопись и задай их.

— Ты говорил, здесь было убито много людей.

— Семь, — ответил Рой. — Шесть убийств и одно самоубийство.

— Расскажи мне о них.

За прошедшие двадцать лет вполне реальная трагедия в доме Кингмана превратилась в разукрашенную различными подробностями сказку, в наводящую ужас легенду города Санта-Леоны, где мистика смешалась с реальностью, более похожей на давно ушедшие времена, чем на недавнее прошлое. Все зависело от того, кто являлся рассказчиком. Но основные факты дела были просты, и Рой, рассказывая эту историю, придерживался их очень близко.

Семья Кингманов была достаточно богатой, и Роберт Кингман был единственным ребенком Юдифи и Большого Джима Кингмана. Мать его умерла при родах от сильного кровотечения. Большой Джим остался одиноким богатым человеком, причем с годами его богатство неуклонно возрастало. Он извлекал свои миллионы из калифорнийской недвижимости, вел фермерское хозяйство, занимался нефтеразработками и владел правом на воду. Он был высоким широкогрудым мужчиной. Как и его сын, Большой Джим любил похвастаться тем, что на запад от Миссисипи не было человека, который мог бы съесть больше мяса, выпить больше виски и сделать больше денег, чем он. Роберт стал наследником всего состояния вскоре после своего двадцатидвухлетия, когда Большой Джим, упившись виски, подавился огромным куском мяса и умер. Он проиграл соревнование в обжорстве человеку, которому еще только предстояло сделать свой миллион долларов на поставках свинца, но который, по крайней мере, мог похвастаться тем, что остался жив после этого пиршества. Роберт не стал развивать в себе страсть отца к обжорству, однако его деловой хваткой он обладал в полной мере, хотя и был очень молод, и вскоре заметно увеличил капитал, оставленный ему в наследство.

Когда ему стукнуло двадцать пять, Роберт женился на девушке по имени Алана Ли, построил для нее дом в викторианском стиле на вершине холма Хоук и принялся производить на свет новое поколение Кингманов. Алана не принадлежала к богатой семье, но, как говорили, была самой красивой девушкой в штате, обладавшей к тому же самым мягким характером. Дети появились быстро — пятеро за восемь лет: три мальчика и две девочки. Кингманы представляли собой самую уважаемую семью в городе, которой завидовали, но вместе с тем любили и восхищались. Они регулярно посещали церковь, проявляя при этом, несмотря на свое положение, дружелюбие и такт по отношению к остальной общине. Не вызвало сомнений, что Роберт любил Алану, и каждому было ясно, что она обожает его, а дети платили родителям любовью за их отношение к ним.

Однажды вечером в августе, за несколько дней до двенадцатилетнего юбилея своей свадьбы, Роберт спрятал две упаковки снотворного, которое врач прописал Алане от случавшейся у нее периодически бессонницы. Перед ужином он всыпал порошок в пищу всем членам семьи, а также кухарке, горничной и дворецкому. Сам он не ел и не пил ничего. Когда жена и дети уснули, он пошел в гараж и взял топор, которым рубили поленья для дома. Он пощадил горничную, кухарку и дворецкого, но больше никого. Первой он убил Алану, за ней двух малолетних дочерей, а за ними трех сыновей. Каждого из них он отправил на тот свет одним и тем же отвратительно зверским способом: двумя резкими сильными ударами топора — один вертикальный, другой горизонтальный — он изображал крест либо на груди, либо на спине, в зависимости от положения каждого спавшего в момент нападения. Закончив это, Роберт обезглавил свои жертвы. Он перенес их истекавшие кровью головы вниз и выставил в ряд на длинной полке, покрытой скатертью, над камином в гостиной. Это была страшная картина: шесть безжизненных, забрызганных кровью лиц смотрели на него, как какое-нибудь роковое жюри или судилище в аду. Под наблюдением убитых им любимых Роберт Кингман написал короткую записку, обращенную к тем, кто найдет его поутру: «Мой отец всегда говорил, что я появился в потоке крови, крови моей умершей матери. И сейчас, через несколько минут, я покину этот мир в другом, подобном же потоке». Затем он зарядил кольт 38-го калибра, направил дуло в рот, повернулся к искаженным смертью лицам членов своей семьи и высадил себе мозги.

Когда Рой закончил свой рассказ, дрожь охватила Колина всего, до самых костей. Он пытался взять себя в руки, но его неудержимо знобило.

— Первой проснулась кухарка, — сказал Рой. — Она обнаружила, что холл и ступеньки лестницы забрызганы кровью, прошла в гостиную и увидела головы на полке. Она выскочила из дома и побежала вниз, крича от ужаса. Она пробежала около мили, прежде чем удалось остановить ее. Говорили, что она свихнулась.

Ночь казалась чернее, чем она была, когда Рой закончил свой рассказ. Луна выглядела более маленькой и далекой, чем раньше.

Вдали, на шоссе, газанул и тронулся грузовик. Его рев был похож на крик доисторического животного.

У Колина пересохло в горле. Он собрал всю слюну, чтобы произнести хоть слово, но голос его дрожал:

— Бога ради, почему? Почему он убил их?

Рой пожал плечами:

— Так. Без причины.

— Должна быть причина!

— Если она и была, то никто никогда не узнает ее.

— Может быть, он обанкротился и потерял все свои деньги?

— Нет. У него все шло гладко.

— Может быть, жена хотела уйти от него?

— Все ее друзья говорили, что она была счастлива с мужем.

Залаяла собака.

Засвистел поезд.

Ветер шумел в деревьях.

И голос ночи звучал вокруг.

— Он спятил, — сказал Колин.

— Да, так все и думают.

— Держу пари, что так и было. Я уверен: у Кингмана было психическое расстройство или что-то вроде того, иначе он не совершил бы этого безумия.

— Тогда это была самая популярная теория. Но врач не подтвердил этого.

— Ты, похоже, изучил все детали до последней, — буркнул Колин.

— Да, я знаю все так же хорошо, как если бы это случилось со мной.

— Но откуда?

— Я читал об этом.

— Где?

— В библиотеке есть микрофильмы старых номеров «Санта-Леона ньюс реджистер».

— Ты расследовал это дело?

— Да. Именно. Это то, что меня интересует. Помнишь, я говорил тебе? Смерть. Смерть меня очаровывает. Как только я услышал о деле Кингмана, я захотел узнать о нем больше.

Намного больше. Я захотел узнать все подробности, все мельчайшие детали. Понимаешь? Я подумал: как было бы здорово находиться в том доме в ту самую ночь, в ночь, когда все это произошло, спрятавшись в угол и наблюдая, в ту ночь, просто спрятаться и наблюдать, как он все это сделал с ними, а потом с самим собой. Представляешь?! Везде кровь! Ты никогда не видел столько этой чертовой крови. Кровь на стенах, кровь на постельном белье, огромные лужи крови на полу, на лестнице, кровь, разбрызганная по мебели... И шесть окровавленных голов на скатерти. Черт, это пшик! Это настоящий пшик!

— Ты спятил, — сказал Колин.

— Хотел бы ты быть там?

— Нет, спасибо. И ты тоже.

— А я, черт побери, хотел бы!

— Если бы ты увидел всю эту кровь, тебя бы вывернуло.

— Только не меня.

— Ты пытаешься завести меня.

— Я — нет.

Рой направился к дому.

— Подожди, — попросил опять Колин.

Рой больше не обернулся. По ступенькам он поднялся на крыльцо.

Чем оставаться одному, лучше последовать за ним. Колин так и сделал.

— Расскажи мне о привидениях.

— Иногда ночью в доме появляются странные огни. А люди, живущие недалеко от дома Кингмана, рассказывают, что время от времени они слышат крики его детей и мольбы о помощи.

— Они слышат голоса мертвых детей?

Колин внезапно почувствовал, что опирается спиной на одно из разбитых окон нижнего этажа. Он отпрянул.

Рой продолжал:

— Люди рассказывали, что они видели, как призраки светились в темноте, как безголовые дети сбегали с крыльца и с криками разбегались, будто за ними кто-то гнался...

— Ой!

Рой засмеялся:

— Я уверен, что это были всего лишь мальчишки, пытавшиеся мистифицировать округу.

— Может, и нет.

— А что же еще?

— Я думаю, они видели то, что могли себе представить.

— Ты действительно веришь в привидения?

— Не исключено.

— Да? Я бы на твоем месте был поосторожнее с тем мусором, который засоряет твою голову. Ты плохо кончишь.

— Как ты умен.

— Все так считают.

— И скромен.

— И так считают.

— Черт!

Рой подошел к разбитому окну и заглянул внутрь.

— Что ты там видишь? — спросил Колин.

— Посмотри.

Колин встал за его спиной и заглянул внутрь.

Гнилостный, неприятный запах доносился из окна.

— Это гостиная.

— Я ничего не вижу.

— Это та самая комната, где он расставил головы.

— Здесь совершенно темно.

— Через пару минут глаза привыкнут.

В гостиной что-то зашевелилось, зашуршало и пробежало в сторону окна.

Колин отшатнулся. Нога подвернулась, и он с грохотом упал.

Рой посмотрел на него и расхохотался.

— Рой, там кто-то есть.

— Крысы.

— Что?

— Всего лишь крысы.

— В этом доме? Крысы?

— Конечно, как и в любом старом заброшенном доме. Или какая-нибудь дикая кошка. А может быть, кошка гонится за крысой. Одно я могу сказать точно: это не был ни дух, ни призрак. Расслабься, черт тебя возьми!

Рой снова заглянул в окно, всматриваясь, прислушиваясь.

Колин, который нанес гораздо большую рану своей гордости, чем плоти, быстро вскочил, но больше не стал подходить к окну. Он встал на покосившуюся изгородь, бросил взгляд на запад в сторону города, затем на юг вдоль Хоук-роуд.

Помолчав немного, он сказал:

— Почему они не сровняли это место с землей? Почему они не построили новые дома? Здесь же очень дорогая земля.

Не отрываясь от окна, Рой заметил:

— Все поместье Кингмана, включая землю, перешло к государству.

— Почему?

— Никого из родственников не осталось в живых, никого, кто мог бы наследовать поместье.

— А что государство собирается с ним сделать?

— За двадцать лет они не сделали абсолютно ничего — полный ноль. Одно время говорили о продаже земли и дома с публичного аукциона. Они собирались разбить здесь небольшой парк. До сих пор время от времени возникают разговоры о парке, но ничего не делается. А теперь не заткнешься ли ты на минутку? По-моему, мои глаза начали привыкать. Я должен сосредоточиться.

— Зачем? Что там такого важного?

— Я пытаюсь обнаружить скатерть.

— Ты же был здесь раньше. Ты должен был видеть ее.

— Я пытаюсь представить ту ночь. Я хочу вообразить, как все это могло происходить. Звук топора... Мне кажется, я слышу его... у-у-у-х, у-у-у-х, бум, у-у-у-х, у-у-у-х, бум... и крики... его шаги по лестнице... тяжелые шаги... и кровь... всюду кровь...

Голос Роя медленно затихал, как будто он гипнотизировал сам себя.

Колин отошел на дальний конец крыльца. Доски скрипели у него под ногами. Он облокотился на пошатнувшиеся перила и стал оглядываться вокруг. В молочном свете луны и черно-серых отблесках теней он видел только окружавший дом огромный сад: высокая трава, заросшая живая изгородь, склонившиеся к земле апельсиновые и лимонные деревья, расползшиеся во все стороны кусты роз, некоторые с бледными белыми или желтыми цветами, похожими в темноте на клубы табачного дыма, и сотни других растений, объединенных мраком ночи в единый запутанный узел.

Ему казалось, что-то наблюдает за ним из глубины сада, что-то нечеловеческое.

"Не будь ребенком, — думал он. — Здесь ничего нет. Это не фильм ужасов. Это жизнь".

Он пытался убедить себя, но предположение, что за ним наблюдают, переросло в уверенность, по крайней мере у него в голове. Он точно знал, что если пробудет там подольше, то некто с большими когтями схватит его и затащит в густой кустарник. Он отвернулся от сада и подошел к Рою.

— Ты готов? — спросил Колин.

— Я уже вижу всю комнату целиком.

— В темноте?

— Во всяком случае — большую часть.

— Да?

— Я вижу скатерть.

— Да?

— Где он разложил головы.

Влекомый магнитом более сильным, чем его воля, Колин встал позади Роя, нагнулся вперед и заглянул через окно в дом Кингмана. Там было абсолютно темно, но теперь его глаза различали больше, чем в первый раз: странные очертания, груды разломанной мебели и скатерть — белоснежную скатерть, покрывавшую огромный камин — жертвенный алтарь, на котором Роберт Кингман принес в жертву свою семью.

Внезапно Колин почувствовал, что это место, откуда надо бежать и никогда больше не возвращаться сюда. Он почувствовал это инстинктивно, внутренним чувством животного, и, как у животного, волосы его встали дыбом, и он тихонько сквозь сжатые зубы свистнул.

— У-у-у-х, бум, — сказал Рой.

Глава 11

Полночь.

Они спустились по Хоук-роуд до Бродвея и далее по Бродвею до того места, где он пересекается с Пэлисайдз-лайн. Они остановились у деревянных ступеней, которые вели на городской пляж. На другой стороне узенькой улочки фасадами к океану раскинулись элегантные старинные дома в испанском стиле. Стояла ночь. Здесь их пути расходились: дом Роя располагался через несколько кварталов к северу, а Колина — к югу.

— Во сколько мы встретимся? — спросил Рой.

— Мы не встретимся. То есть я хотел сказать, мы не сможем, — с горечью произнес Колин. — Мой отец приезжает из Лос-Анджелеса, чтобы я поехал с ним и его друзьями на рыбалку.

— Ты любишь рыбалку?

— Ненавижу.

— А сбежать ты не сможешь?

— Никак. Две субботы в месяц он проводит со мной и придает этому, не знаю почему, огромное значение. Если я сбегу, он поднимет такой шум...

— А когда ты жил с ним, он хоть два дня в месяц проводил с тобой?

— Нет.

— Вот и скажи ему: пусть забирает свои удочки и засунет их себе в задницу. Скажи, что ты не поедешь.

Колин покачал головой:

— Нет, Рой, это невозможно. Я не могу. Он подумает, что мама настроила меня против, и устроит ей настоящий скандал.


Содержание:
 0  вы читаете: Голос ночи : Дин Кунц  1  Глава 1 : Дин Кунц
 2  Глава 2 : Дин Кунц  3  Глава 3 : Дин Кунц
 4  Глава 4 : Дин Кунц  5  Глава 5 : Дин Кунц
 6  Глава 6 : Дин Кунц  7  Глава 7 : Дин Кунц
 8  Глава 8 : Дин Кунц  9  Глава 9 : Дин Кунц
 10  Глава 10 : Дин Кунц  11  Глава 11 : Дин Кунц
 12  Глава 12 : Дин Кунц  13  Глава 13 : Дин Кунц
 14  Глава 14 : Дин Кунц  15  Глава 15 : Дин Кунц
 16  Глава 16 : Дин Кунц  17  Глава 17 : Дин Кунц
 18  Глава 18 : Дин Кунц  19  Глава 19 : Дин Кунц
 20  Глава 20 : Дин Кунц  21  Глава 21 : Дин Кунц
 22  Глава 22 : Дин Кунц  23  Глава 23 : Дин Кунц
 24  Глава 23 : Дин Кунц  25  Глава 25 : Дин Кунц
 26  Глава 26 : Дин Кунц  27  Глава 27 : Дин Кунц
 28  Часть вторая : Дин Кунц  29  Глава 29 : Дин Кунц
 30  Глава 30 : Дин Кунц  31  Глава 31 : Дин Кунц
 32  Глава 32 : Дин Кунц  33  Глава 33 : Дин Кунц
 34  Глава 34 : Дин Кунц  35  Глава 28 : Дин Кунц
 36  Глава 29 : Дин Кунц  37  Глава 30 : Дин Кунц
 38  Глава 31 : Дин Кунц  39  Глава 32 : Дин Кунц
 40  Глава 33 : Дин Кунц  41  Глава 34 : Дин Кунц
 42  Часть третья : Дин Кунц  43  Глава 36 : Дин Кунц
 44  Глава 37 : Дин Кунц  45  Глава 38 : Дин Кунц
 46  Глава 40 : Дин Кунц  47  Глава 41 : Дин Кунц
 48  Глава 42 : Дин Кунц  49  Глава 43 : Дин Кунц
 50  Глава 35 : Дин Кунц  51  Глава 36 : Дин Кунц
 52  Глава 37 : Дин Кунц  53  Глава 38 : Дин Кунц
 54  Глава 40 : Дин Кунц  55  Глава 41 : Дин Кунц
 56  Глава 42 : Дин Кунц  57  Глава 43 : Дин Кунц
 58  Использовалась литература : Голос ночи    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap