Детективы и Триллеры : Триллер : Дети бури : Дин Кунц

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  4  6  8  10  12  14  16  18  20  22  24  26  28  30  32  34  36  38  40  42  44  46  48  50  52  54  56  58  59  60

вы читаете книгу




Семья миллионера Джоя Доггерти вынуждена скрываться на острове в Карибском море от маньяка, который угрожает детям. Казалось бы, теперь они в безопасности, и родители спокойно оставляют Тину и Алекса на попечение гувернантки и охранника. Но безжалостный преступник и здесь не желает отказываться от своих зловещих планов.

Книга первая

Глава 1

Прожив почти все свои двадцать три года в Мэне и Массачусетсе с их коротким летом и жестокой холодной зимой, когда снег густой пеленой заметает дороги и дома, Соня Картер увлеклась перспективой поездки на Карибские острова, где яркое голубое небо, теплый бриз, пахнущий океанской солью, пальмы, которые можно увидеть почти везде, сладкие плоды манго и внезапные сумерки, быстро сгущающиеся до пурпурной темноты... Тепло этих островов как будто олицетворяло саму жизнь, суматоху, веселье, счастливые надежды, в то время как Новая Англия в ее мыслях ассоциировалась со смертью и одиночеством.

Родителей Соня потеряла тринадцать лет назад в Мэне, когда их машина перевернулась на скользкой ото льда автостраде. В эту последнюю зиму бабушка, которая растила девочку, осиротевшую в десятилетнем возрасте, наконец поддалась разрушительному действию глубокого, ужасающего кашля, мучившего ее уже многие годы и вызванного давным-давно появившимися затемнениями в легких. В последние недели жизни, которые пожилая женщина провела на белых, хрустящих простынях больничной постели, она очень похудела, кожа ее потемнела, лицо вытянулось и сил не хватало даже на улыбку. Она умирала, и знала об этом, и девушка ничем не могла помочь, как бы ни старалась. Конечно, люди умирали и на Карибских островах, точно так же, как и в любой другой части мира; и здесь случались трагедии, и здесь не было убежища от губительного времени. Но в этих местах, по крайней мере, Соне еще не приходилось терять бесконечно любимого человека. Поэтому новизна и свежесть впечатлений, отсутствие тяжелых воспоминаний делали это место особенным: тихой гаванью, где она смогла бы чувствовать себя счастливой. Соня была уверена, что с этого момента жизнь ее должна резко измениться, стать, наконец, такой, какой должна была быть с самого начала – чередой беспечальных минут, праздником без конца, где тебя окружают только счастливые люди.

Линда Спольдинг, девушка, с которой Соня снимала комнату на выпускном курсе университета, считала это путешествие на редкость неудачной идеей и многословно уговаривала ее отказаться:

– Ехать так далеко, в страну, где все чужое, работать там у людей, которых ты никогда в жизни не видела? Запомни мои слова: у тебя там с самого начала будут одни неприятности.

Соня знала, что Линда больше завидует ее удаче, возможности так удачно найти работу, а вовсе не о ее благополучии.

– Думаю, все будет просто замечательно, – все время повторяла она, отказываясь расставаться с мечтой, – много солнца, океан...

– Ураганы, – отвечала Линда с твердым намерением разрушить воздушные замки, воздвигнутые подругой.

– Только часть года, а в остальное время они бывают очень редко.

– Я слышала, что во время по-настоящему сильных ветров, в шторм, волны прямо перехлестывают через эти маленькие островки.

– О, ради бога, Линда! – обрывала ее Соня. – На скоростном шоссе мне грозит больше опасностей, чем в самом сердце урагана!

Позднее Линда сказала:

– Они там практикуют вуду.

– На Гаити.

– Там центр всего культа, это да. Но вуду занимаются на каждом из этих островков.

Соня уже три дня была на одном из островов, но до сих пор не увидела даже малейшего признака темных религиозных обрядов. Она была рада, что приехала, и предвкушала момент, когда сможет начать работу.

Из Бостона в Майами девушка прилетела на гигантском авиалайнере, где чувствовала себя очень некомфортно, уверенная в том, что конечно же все эти сотни тонн не продержатся в воздухе долго, но, во всяком случае, не то время, которое требуется для того, чтобы пересечь весь Восточный берег. В Майами она взошла на борт круизного судна французской линии, на котором ей предстояло совершить свое первое морское путешествие. Поскольку Соня боялась утонуть куда меньше, чем упасть с высоты двадцати тысяч футов вместе с огромным самолетом, морское плавание показалось ей исключительно приятным. Корабль остановился в Сан-Хуане, в Пуэрто-Рико, затем неторопливо пошел на юг, пока не достиг необычайно красивого острова Святого Томаса с его черно-белыми пляжами, горячим песком и дикими орхидеями, которые росли везде, так же как в других широтах растут полевые цветы. Следующей остановкой был порт Святого Джона, затем французский остров Гваделупа, где они далеко за полдень исключительно ясного дня, первого вторника в этом сентябре, они бросили якорь у города Пуант-а-Питр. После этого корабль должен был отправиться на остров Мартиника, на Барбадос, Тринидад и Кюрасо, и затем, наконец, вернуться обратно во Францию, но Соня сошла в Гваделупе, так и не побывав в других экзотических портах, не особенно сожалея об этом. Она мечтала поскорее приступить к своим новым обязанностям, начать новую жизнь, в которой воплотятся ее мечты и надежды. За время путешествия непривычная к долгим поездкам девушка успела получить такое количество новых впечатлений, что их вполне могло хватить на весь остаток жизни. Теперь ей предстояло как-то обосновываться в новом окружении и начинать все с самого начала.

Четыре больших чемодана и огромный, кованный металлом сундук с вещами выгрузили в порту Пуант-а-Питр, где угольно-черный носильщик погрузил их на четырехколесную тележку, проводив хозяйку багажа в комнату отдыха, оборудованную кондиционером.

– Денек чертовски жаркий, – заметил он, улыбаясь и сверкая белейшими зубами.

Голос его был сладким и очаровательно музыкальным. Девушке показалось, она не устанет от местного говора, вне зависимости от того, как долго придется проработать в здешних местах. Когда Соня дала носильщику чаевые, он сказал: "Леди чертовски добра", слегка поклонился и ушел.

В комнате отдыха было достаточно народу, но больше всех суетились и шумели туристы, в основном американцы, по-видимому не способные привыкнуть к окружавшей их со всех сторон лени. Они привычно суетились, размахивали руками, громко переговаривались и смеялись, обливаясь потом и с трудом приходя в себя после долгой прогулки на жаре. Чернокожие рабочие все, как один, казались расслабленными и полусонными, походка их была именно такой, которую должен выработать у себя человек, чтобы работать в тропиках и при этом сохранить здоровье. Здешняя температура не допускала чересчур резких движений: Соне предстояло привыкнуть к тому, что спешка здесь неуместна. Это было одно из первых изменений, которые принесла с собой смена климата.

– Мисс Картер? – спросил кто-то у нее из-за спины.

Вздрогнув от неожиданности, девушка повернулась и с бьющимся сердцем взглянула прямо в глаза необыкновенно красивого мужчины, года на четыре старше ее.

– Меня зовут Билл Петерсон. Я шофер, посыльный и шкипер семьи Доггерти – все в одном лице, – сказал он.

Молодой человек так сильно загорел, что с первого взгляда его можно было бы принять за местного жителя. Его зубы сияли на фоне темной кожи, и только голубые глаза неожиданно сильно выделялись на смуглом лице. При виде этого человека Соня почувствовала себя чужой со своей белой кожей и светлыми волосами. Общими у них были только одинакового цвета глаза. Петерсон казался невероятно привлекательным, открытым, живым и здешним. Его трудно было представить где-либо вне этой экзотической атмосферы.

– Рада познакомиться, – сказала она, – могу я называть вас просто Билл?

Мужчина улыбнулся. Улыбка оказалась совершенно очаровательной, почти мальчишеской. Он ответил:

– Так будет лучше всего.

– Тогда зовите меня Соней.

Она вынуждена была глядеть на него снизу вверх – пяти футов и четырех дюймов явно не хватало, чтобы при разговоре не приходилось задирать голову. Петерсон был высок, строен и, как она успела заметить, хорошо сложен; идеальный образец мужчины, и при этом такой открытый и дружелюбный, что с первого взгляда вызывал симпатию.

– Хорошо! – сказал Билл, явно обрадованный знакомством. – Вижу, что вы можете без труда поладить с кем угодно. Я боялся, что вас трудно будет узнать близко, что вы окажетесь снобом или нытиком, а то и кем-либо похуже. На таком маленьком островке, как Дистингью мистера Доггерти, было бы просто невыносимо общаться с малосимпатичным человеком.

– А насколько этот остров маленький? – спросила она.

Соня припомнила предупреждения относительно высокого прилива и ураганов, которыми щедро наделяла ее Линда Спольдинг.

– Полторы мили в длину и чуть меньше трех четвертей мили в ширину.

– Звучит так, как будто он не такой уж и маленький.

– В огромном океане это бесконечно малая величина.

– Надо думать.

Казалось, мужчина понял причину ее беспокойства; он заметил:

– Я не стал бы беспокоиться о том, что он вот-вот скроется под водой. Этот островок был здесь в течение тысячи лет и выглядит так, как будто собирается простоять еще столько же, а то и дольше.

Девушка позволила музыкальному имени в тысячный раз с тех пор, как впервые его услышала месяц назад, скользнуть по языку и нашла его таким же прекрасным, как и прежде.

– Дистингью, – мечтательно протянула она, – звучит почти как рай.

– Название французское, – сообщил Билл Петерсон. – Оно означает "элегантный", остров вполне соответствует своему имени: пальмы, орхидеи, бугенвиллеи и белый-белый песок.

Соня улыбнулась ему, слегка развеселившись при виде столь явного энтузиазма по отношению к любимому острову. Билл был высоким мужчиной, ростом на несколько дюймов выше шести футов, с тонкой талией и мощными мускулами. Он был одет в белые джинсы и красно-коричневую облегающую рубашку с короткими рукавами, не скрывавшими загорелых, коричневых, точно скорлупа ореха, рук, так и бугрящихся мышцами, – рук сильных и твердых. И все же об острове он говорил как ребенок, как маленький мальчик, прямо-таки задыхающийся от нестерпимого желания поделиться с ней своим восторгом, своим ощущением чуда.

– Не могу дождаться того момента, когда наконец его увижу.

– Ну, – сказал он, – пожалуй, нам лучше всего будет отправить ваши вещи на частную пристань, где я оставил "Леди Джейн".

– Это катер мистера Доггерти? – спросила Соня.

Она все еще не могла привыкнуть к мысли, что работает на самого настоящего, неподдельного миллионера, такого, который может владеть островом и пассажирским катером. Все это было похоже на сцену из детской сказки, на сон, от которого ей предстояло рано или поздно проснуться, или, если верить давней соседке по комнате, на ночной кошмар. В любом случае все это не казалось реальным.

– Да, – сказал Билл Петерсон, – но это не самый интересный из катеров. Я капитан тримарана с большим опытом и всегда предпочитал ходить под парусом вместо того, чтобы пользоваться моторами. С одной стороны, это более экологичный метод. Но, что куда более важно, хождение под парусом дает человеку ощущение, что он чего-то достиг, чувство настоящего единения с морем, которого в моторной лодке не получить никогда. Правда, мистер Доггерти небольшой любитель морских прогулок. Он считает, что бензин гораздо надежнее ветра, хотя я на своем веку встречал куда больше лодок, у которых были проблемы с мотором, нежели тех, что попали в полный штиль. Делать нечего, приходится обходиться тем, что есть. На самом деле "Леди Джейн" совсем неплохое прогулочное судно. Может быть, оно вам поправится.

Он посвистел, подзывая носильщика, присмотрел за тем, как он грузит багаж Сони на другую тележку, и вывел ее из элегантного здания, сплошь блестящего хромом и стеклом, в неожиданно удушающую – по сравнению с кондиционированным воздухом комнаты отдыха – полуденную жару. Соня надеялась, что со временем привыкнет к этой температуре и будет ощущать себя на открытом воздухе не менее свободно, чем ее провожатый. Пока же у нее было такое ощущение, что всю одежду вот-вот придется выжимать.

Вышедшие на прогулку туристы, разодетые в кошмарные бермуды и ярчайшие рубашки, сильно превосходили местных жителей числом. На женщинах были слишком тесные слаксы, и многие из них выглядели почти комично в своих плоских соломенных шляпах и карикатурно огромных солнечных очках. Время от времени попадались чернокожие островитяне, занятые какими-то своими делами. Однако Соня уже слишком устала от красочных костюмов, местного акцента и странных манер, чтобы удивляться открывающемуся зрелищу; теперь она хотела только как можно скорее поселиться на острове Дистингью в качестве гувернантки двоих малолетних детей мистера и миссис Доггерти и начать карьеру, в которой, наконец, ей смогут пригодиться долгие годы обучения.

Частная пристань в порту Пуант-а-Питр вовсе не выглядела заброшенной, во всяком случае, за ней ухаживали куда лучше, чем за общественными доками. Обкатанные морем камни, бетон и хорошо промасленные темные бревна, из которых она была выстроена, казались практически новыми. "Леди Джейн" примостилась в отдельном, вполне достаточном по размеру отсеке и лениво покачивалась на волне под знаком, который гласил: "ЧАСТНОЕ СУДНО. ДЖОЗЕФ Л. ДОГГЕРТИ. ЛЕДИ ДЖЕЙН". Суденышко было приблизительно двадцать пять футов длиной, тоненькое и ослепительно белое.

– Какая красавица! – воскликнула Соня. Без малейших признаков фальши, – она действительно так думала.

– Вам раньше приходилось плавать на пассажирском катере? – поинтересовался Билл.

– Никогда, естественно, если не считать того судна, на котором я приехала сюда. Правда, оно было таким кошмарно большим, что я совсем не ощущала, что нахожусь на корабле.

– Я понимаю, что вы имеете в виду, – откликнулся он.

– Оно больше напоминало плавучий город.

– На борту "Леди Джейн" вы почувствуете, что плывете, – ответил капитан. – Ее слегка качает на волне, если только мы не включаем полную скорость, а тогда уже волне приходится отпрыгивать, чтобы пропустить нас.

Носильщик сложил вещи на основной палубе возле кабины рулевого, получил от Петерсона свои чаевые, в знак благодарности приподнял крошечную форменную шапочку и покатил багажную тележку прочь из дока.

С деликатностью, которую Соня считала невозможной для такого крупного мужчины, как Петерсон, он взял ее за руку и помог спуститься по ступенькам, взойти на палубу, а затем провел по кораблю и показал кабину, камбуз и две маленькие каюты под палубой.

– Они ужасно замысловатые, – сказала Соня, восхищенная сверкающим моторчиком.

– У вас будет множество возможностей разобраться в том, как это работает, – ответил Петерсон, – дети любят, когда их берут на прогулку к островам поменьше и коралловым рифам. А что касается вашего свободного времени, может быть, вы захотите, чтобы я и вас покатал.

– Вы имеете в виду, что я могу пользоваться корабликом для собственного развлечения? – удивилась она.

– Конечно! Семья Доггерти любит позагорать на пляже и поудить рыбу с берега, но, как я уже говорил, по-настоящему они не в восторге от моря, разве что на расстоянии. Если вы не найдете применения "Леди Джейн", она так и будет стоять в доке и ржаветь.

– Я бы не позволила ей ржаветь!

Он рассмеялся:

– Вы говорите как настоящий матрос.

Пока судно маневрировало, чтобы выйти из залива, она стояла в штурманской кабине рядом с Биллом, удивляясь тому, как он ухитряется ни разу не задеть бортом ни одну из стоящих поблизости шхун и так аккуратно вывести свой корабль в открытое море. При этом он успевал наблюдать за тем, что делают остальные лодки: у входа в порт их толклось не меньше сотни. Казалось, этот человек родился на корабле, вырос, держа руки на штурвале, и при этом имел глаза, которые вполне могли бы служить в качестве навигационных приборов.

Она не задавала вопросов, а он не начинал разговора до тех пор, пока они не вышли из прибрежных вод, полных движения, и не оказались в одиночестве. Суровый океан ритмично катил свои волны под бортом судна, плеща брызгами в лицо.

– Как далеко до Дистингью?

– Двадцать пять миль, полчаса ходу, – ответил Билл. – На самом деле мы живем не так уж далеко от цивилизации, но впечатление изоляции очень сильное.

Он небрежно держал руки на руле, прокладывая курс способом, который она не могла представить себе даже приблизительно. До сих пор девушке не приходилось интересоваться тем, как корабли находят дорогу в открытом море, – эта тема была слишком далека от ее повседневной жизни. Теперь же ей приходилось сталкиваться с подобными вещами постоянно, – наверное, плавать на катере по морю скоро будет не более странно, чем садиться в автобус, едущий до торгового центра.

– Уверена, что детям нравится жить в таком месте, где никто не заставляет их ходить в школу, – заметила Соня, быстро хватаясь рукой за хромированные поручни, когда судно внезапно резко подбросило набежавшей волной.

– С тех пор как семья переехала сюда из Нью-Джерси, они стали довольно-таки непослушными, – согласился Петерсон. – Вы ведь школьный учитель, а не только няня, правда?

– Да.

– Значит, вольные деньки для них заканчиваются. – Он так тепло, так ободряюще усмехнулся, что вряд ли нашлась бы женщина, которая смогла бы остаться равнодушной к обаянию этого мужчины.

– Надеюсь, они не будут смотреть на меня как на старого дракона, – сказала Соня. – Я не собираюсь нагружать их чересчур скучными занятиями, если смогу обойтись без этого.

– Никто не смог бы вас принять за старого дракона, – ответил он, – никто и никогда.

Она не привыкла к лести и, не зная, как ответить на такое замечание, только покраснела.

– Похоже, вы довольно много умеете для такой молодой девушки. – Он искоса посматривал то на свою собеседницу, то на море, чуть позолоченное солнцем.

Соня ответила:

– Одной из немногих вещей в небольшом поместье моего отца, которой не могли коснуться ни неоплаченные счета, ни налоги, был особый фонд, предназначенный для покрытия расходов на мое образование. Эти деньги нельзя было потратить ни на что другое, и я извлекла из этого все, что только можно. После школы сиделок я на самом-то деле не была окончательно уверена, что хочу провести всю жизнь в больницах и наблюдать, как мало-помалу умирают люди, о которых я забочусь. Поэтому после выпуска я продолжала учиться в небольшом колледже возле дома моей бабушки. Правда, не знаю, понравилось ли бы мне учить детей в обычной средней школе. Впрочем, эта работа, где нужно одновременно быть и гувернанткой и учителем, подходит мне в самый раз.

– Дети просто обязаны вас полюбить, – заметил Петерсон, улыбаясь ей.

– Надеюсь, что так. Кроме того, я думаю, что смогу учить их достаточно хорошо для того, чтобы результат соответствовал требованиям местного правительства.

– Как бы вы их ни учили, – сказал он, и при этом голос стал немного жестче, чем обычно, – им гораздо безопаснее жить на Дистингью, чем в любом другом материковом городе, где есть обычная школа. Если уж об этом зашла речь, то и в частной школе они были бы в не меньшей безопасности.

"Леди Джейн" приподнялась на волне и снова упала вниз, ее корпус застонал от удара, жалуясь на жестокость бурного моря.

Соня почувствовала легкую дрожь, внезапно пробежавшую по спине, хотя и не совсем поняла, что случилось. День не был холодным, точно так же, как и ее компаньон – до этого момента – не был мрачным, и все же что-то такое было в том, что только что сказал Петерсон, или, возможно, в том, как он это сказал, – что-то определенно тревожащее...

Она переспросила:

– Безопаснее?

– Да. На острове они находятся вне досягаемости человека, который, возможно, задумал причинить им вред.

Теперь он был абсолютно серьезен, перестал сверкать глазами и посылать в ее сторону белозубые улыбки, а его тяжелые руки так крепко сжали штурвал, словно вымещали злость на безобидном предмете.

– Зачем кому-то желать вреда детям? – спросила она явно заинтересованно, однако испытывая неприятное подозрение, что может сейчас же получить ответ.

Билл Петерсон выглядел весьма трезвомыслящим человеком, не из тех, кто любит ставить собеседника в тупик, рассказывая ему страшные истории или делясь необоснованными страхами.

– Вы совсем ничего не знаете о том, что произошло? – удивленно спросил он.

– Нет.

Билл отвернулся от воды и посмотрел на девушку, заметно смущенный ответом.

– Угрозы? – поинтересовалась она.

Мурашки по спине стали гораздо сильнее. Хотя к этому времени Соня уже успела привыкнуть к качке и не боялась скорости, но все же она так крепко цеплялась за блестящие перила, что костяшки пальцев побелели.

– Еще в Нью-Йорке кто-то угрожал убить обоих детей – Алекса и Тину.

"Леди Джейн" поднялась на волне. И тут же снова упала вниз.

Это не произвело на Соню никакого впечатления. За последние несколько минут море и корабль отошли на второй план и казались уже не важными по сравнению с историей, которую рассказывал Билл Петерсон.

Она сказала:

– Думаю, что богатые люди часто бывают жертвами странных шуток, которые...

– Это была не шутка, – ответил он. В голосе не было и тени сомнения.

– Да?

– Конечно, я не был с ними там, в Нью-Джерси. В своем доме на Дистингью они живут по четыре месяца в году, зимой, а я присматриваю за ним круглый год. Мистер Доггерти – Джой – рассказал мне о том, что случилось. Ситуация напугала его, достаточно для того, чтобы перевезти семью и слуг на остров гораздо раньше, чем это обычно делалось. Без сомнения, если бы все это произошло здесь и так, как он говорит, я тоже был бы до смерти напуган.

Соня ждала, зная, что Билл теперь расскажет ей обо всем и в то же время сердясь на него за то, что он вообще затронул эту тему. Несмотря на это, девушке все же хотелось знать правду, ей просто необходимо было выяснить все до конца. Она вспомнила предупреждения соседки о том, что бывает, когда нанимаешься работать к незнакомым людям, в незнакомое место...

– Все началось с телефонных звонков. В первый раз миссис Доггерти сама сняла трубку; какой-то человек, явно пытавшийся изменить голос, перечислил ей то, что собирается сделать с обоими детьми, как только найдется возможность изловить одного или сразу двоих.

– Чем он им угрожал?

Петерсон на секунду заколебался, а потом устало вздохнул, как будто держать в тайне такие ужасные вещи было невероятно тяжело.

– Это чертовски опасный тип, и мерзкий притом. Он обещал принести с собой нож.

– Зарезать их?

– Да.

Соня вздрогнула от ужаса.

Он добавил:

– Перерезать им глотки.

Мурашки по телу превратились в самую настоящую арктическую стужу, леденившую ей спину. Ее пальцы словно примерзли к поручням, холод проник в самое сердце девушки.

– Были вещи еще похуже этого, – сказал Петерсон. – Но вы не захотите, чтобы я пересказал все его слова, перечислил все подробности. В общем и целом он дал ей понять, что убийца собирается довольно долго мучить детей, прежде чем уничтожит их.

– Господи! – воскликнула Соня. Теперь уже было заметно, что ее трясет от ужаса. – Похоже, этот человек не в своем уме.

– Совершенно очевидно, что так оно и есть, – ответил Петерсон.

– И миссис Доггерти слушала все это, не прервала разговор, когда он говорил эти кошмарные вещи?

– Она говорит, что голос мерзавца настолько сковал ее, что она не смогла бы повесить трубку, даже если бы хотела. А она, поверьте мне, очень хотела это сделать. – Билл на время полностью ушел в созерцание приборной доски, немного повернул колесо, по-видимому уточняя курс, а затем продолжал: – Этот человек позвонил двенадцать раз в течение одной недели, и его слова раз от разу становились все более жестокими.

– И они все это слушали?

– Мистер Доггерти сам начал отвечать на звонки и сразу же вешал трубку. Правда, первое время он выслушивал их до конца.

– И почему же это прекратилось?

– Ну, они начали предполагать, что имеют дело не просто с каким-то злым шутником, а с самым настоящим психопатом. Семья обратилась в полицию, та в свою очередь поставила устройство для прослушивания разговоров. За то время, как она пыталась его выследить, парень успел позвонить еще шесть раз.

– Пытались его выследить?

– Ну...

– Господи боже, можно подумать, им так уж хотелось узнать, кто это извращенный...

На этот раз Петерсон сам ее перебил:

– О, я в достаточной мере уверен, что полицейские хотели его поймать, однако при нынешнем состоянии телефонной связи прямым набором сделать это не так-то просто: надо держать подозреваемого на телефоне четыре-пять минут, пока не удастся установить его местонахождение. Между тем этот ублюдок сильно поумнел. Звонки от раза к разу становились все короче. Но он ухитрялся вложить в них достаточно угроз и всякой жути. Полиция хотела поймать его просто потому, что это ее работа, но, кроме этого, было еще кое-что – на Доггерти стали сильно давить. Я не выдам ничьих тайн, если скажу, что Джой Доггерти имеет большое влияние в стране и, если захочет, может заставить других выполнять свою волю. В этом случае у него было такое желание, и тем не менее этот чокнутый позвонил еще целых шесть раз, прежде чем смогли засечь место, откуда он это делает.

– И что?

– Это был всего лишь таксофон.

– Поэтому до сих пор...

– После этого звонков некоторое время не было; Джой говорит, что примерно две недели все было спокойно.

– А полиция прекратила прослушивания?

– Нет, – ответил Петерсон. – Спустя неделю они сняли свое наблюдение и уверили Джоя, что этот человек был всего лишь мошенником, может быть, слегка сдвинутым, но вполне безобидным. Правда, полиция так и не смогла объяснить, каким образом он смог получить номер семьи Доггерти, не внесенный в телефонный справочник, но были вполне готовы забыть об этой мелкой нестыковке в объяснениях. То же самое сделали и родители малышей. Видите ли, если поверить в то, что сказали полицейские, жизнь становилась намного проще.

– Понимаю, – ответила Соня.

Ей хотелось присесть в одно из кресел, выстроившихся перед панелью управления, но девушка боялась потерять равновесие, стоит только ей отпустить перила.

Петерсон продолжал:

– Через две недели после того, как звонки полностью прекратились, они нашли на подушке в комнате Тины приколотую булавкой записку.

– Записку? – переспросила она.

– Насколько можно было судить, ее написал тот же самый человек, который звонил по телефону и угрожал убийством детей.

Соня закрыла глаза и попыталась кое-как смириться с раскачиванием судна и с историей, которую рассказывал Петерсон, но почувствовала, что плохо справляется и с тем и с другим. Судя по всему, на этом новом для нее пути вряд ли ожидалась удача.

– В записке были те же угрозы, что и раньше, но только еще более замысловатые. Судя по всему, человек, который их писал, был явно сумасшедшим. – Билл тряхнул головой и скривился, словно воспоминания об этом приносили ему горечь. Если Петерсону было неприятно припоминать все, что было связано с этой историей, то каково было супругам Доггерти?

– Подождите минутку, – попросила Соня, смущенная и испуганная тем, что только что узнала. – Вы говорите, что они нашли записку в своем собственном доме и что этот ненормальный был в комнате маленькой девочки, в ее спальне?

– Да.

– Но как он туда попал?

Билл смотрел на приборы, в продолжение всего разговора крепко сжимая штурвал мускулистой рукой.

– Никто не видел и не слышал, как он вошел, несмотря на то что дворецкий, служанка, кухарка и подручный – все должны были быть поблизости. Возможно, и миссис Доггерти была дома: это зависит от времени, когда записку прикололи к подушке.

– И они позвонили в полицию?

– Да, – ответил Петерсон. – За домом начали следить переодетые полицейские в машинах с обычными гражданскими номерами, и все же три ночи спустя он снова сумел проникнуть в дом и оставить записки на дверях комнат обоих детей.

– Полицейские никого не видели?

– Нет. Они начали уверять Доггерти, что в деле замешан один из слуг, но...

– Такое предположение выглядит довольно разумным.

– Если не считать, что все эти люди служат Джою годами, а некоторые работали у его матери и отца в те времена, когда они были еще живы и хозяйство было поставлено на широкую ногу. Теперь они редко принимают гостей и не хотят держать много прислуги – остались только те, без кого действительно нельзя обойтись. Эти люди – почти что члены семьи, Джой просто не может себе представить, что кто-нибудь из них может ненавидеть его детей. Вы скоро узнаете, как хорошо относится он к своим служащим. Кроме того, никто из них просто не смог бы этого сделать: таких милых и сердечных людей, как в этом доме, не найти нигде. Когда познакомитесь с ними, вы поймете, что я имею в виду. – Он взглянул на море, повернулся обратно к девушке и добавил: – Кроме того, ни миссис Доггерти, ни Джой не узнали голос этого шизика.

– До этого вы говорили, что он пытался изменить голос.

– Да, но даже и в этом случае они бы узнали человека, с которым разговаривают каждый день и с которым знакомы уже многие годы.

– Думаю, это так, – согласилась Соня.

Казалось, впервые за все время Петерсон осознал, какое впечатление произвел его рассказ на новую знакомую; он выдавил из себя подобие улыбки, скорее похожей на жалкую имитацию обычной обаятельной гримаски.

– Эй, не позволяйте себе так расстраиваться из-за этого! Нет никаких сомнений, что здесь, на Дистингью, дети в полной безопасности. Они переехали еще в начале июля, то есть три месяца назад, и до сих пор ничего страшного не произошло, – сказал Петерсон.

– И все же, – глухо произнесла Соня, – человек, который угрожал им, все еще на свободе.

– О господи, – воскликнул Петерсон, хлопнув себя по лбу, – должно быть, я показался вам настоящим паникером. На самом деле мне вовсе не хотелось волновать вас, Соня, просто меня удивило, что Джой ничего не рассказал вам об этой ситуации. Послушайте, и он, и миссис Доггерти уверены, что самое страшное уже позади, настолько уверены, что хотят на несколько дней уехать отдохнуть в Калифорнию. Как только вы хорошенько устроитесь на новом месте и возьмете на себя присмотр за детьми, они соберут вещи и отправятся в путешествие. А теперь подумайте, стали бы вы оставлять своих детей одних, если бы думали, что есть хотя бы малейший намек на то, что им может угрожать опасность?

– Нет, – ответила она. – Думаю, что они тоже не стали бы.

Несмотря на попытку Петерсона успокоить ее, образ безумного и кровожадного убийцы не исчезал из ее воображения.

Для того чтобы отвлечь девушку от мрачных мыслей, Билл то и дело посылал ей еще более широкие, искренние улыбки, театрально махал руками, указывая вперед:

– Что вы думаете о нашем острове, о нашем Дистингью? Не правда ли, это одно из самых удивительных поместий, которое вам когда-либо приходилось видеть?

Соня подняла голову и с удивлением увидела остров, слишком прекрасный для того, чтобы быть реальным местом, а не порождением фантазии. Она не заметила, как он вырос на горизонте, но, возможно, это объяснялось тем, что сам по себе островок был плоским, и, если не считать линии низких холмов, тянувшихся по центру, находился почти на уровне моря, омывавшего берега. Толстая стена волосатых пальмовых стволов окаймляла пляжи со снежно-белым песком и укрывала своей тенью громадный дом, в котором наверняка было не меньше двух дюжин комнат, а может быть, и того больше. Фасад, выложенный белым камнем, украшали балконы и портики, несколько фронтонов. Множество квадратных окон с прозрачными стеклами, в которых отражались золотисто-красные лучи солнца, придавали дому приветливый вид.

Если бы ей не пришлось выслушать историю, рассказанную Биллом Петерсоном по дороге к Дистингью, Соня посчитала бы дом семьи Доггерти совершенно очаровательным, со всей этой массой уголков, линий и закруглений, талантливым творением хорошего архитектора и искусных ремесленников, приложивших все силы для того, чтобы удовлетворить покупателя, не стесненного в средствах и способного позволить себе любую роскошь. Между тем теперь, когда на границе ее разума притаился, подобно хищной птице, кошмар рассказанного, это здание казалось на редкость зловещим, таинственным монолитом на фоне нежного горизонта Карибских островов, чуть ли не злобным зверем, притаившимся в ожидании жертвы у подножия тропических холмов. Она начала куда с большей серьезностью, чем раньше, размышлять над словами соседки по комнате и задумалась: не была ли та права, когда утверждала, что ехать в это место смертельно опасно...

– Вам здесь понравится, – заметил Петерсон.

Соня ничего не сказала в ответ.

– Это Господня страна, в самом прямом смысле этого слова, – продолжал он, все еще пытаясь поднять настроение пассажирки, – здесь не может произойти ничего дурного.

Ей хотелось верить, что так оно и есть на самом деле.

Глава 2

Генри Далтон, дворецкий семьи Доггерти, спустился к маленькой пристани им навстречу, толкая перед собой алюминиевую тележку для багажа. Ему было шестьдесят пять, но на вид можно было дать на десяток лет больше. Этот худощавый мужчина со снежно-белыми волосами, морщинистым лицом, жесткими черными глазами, выглядевшими чересчур молодыми под густыми седыми бровями, выгибавшимися дугой, казался заметно старше своих лет. Хотя его рост составлял приблизительно шесть футов, он казался ниже Сони даже при ее росте всего в пять футов и четыре дюйма – он весь согнулся, скрючился, как сушеная слива, словно пытаясь защититься от дальнейшего старения свернувшись клубком и позволив годам пролетать мимо.

Когда дворецкий заговорил, его голос оказался жестким и сухим, почти ворчливым.

– Генри Далтон, – сказал он.

Девушка представилась:

– Соня Картер, – и протянула старику руку.

Он посмотрел на нее так, будто видел змею, его лицо еще больше сморщилось. Казалось, глазам и рту его угрожала опасность совсем скрыться в складках кожи. Он принял протянутую ему руку, секунду подержал ее в своих длинных, костлявых пальцах и затем уронил точно так же, как мог бы уронить любопытную морскую раковину, поднятую и осмотренную, и после этого уже не представлявшую никакого интереса.

– Я пришел забрать ваш багаж, – сказал он.

Билл Петерсон за это время уже успел перенести сумки с борта "Леди Джейн" и теперь аккуратно складывал их на металлическую тележку; его коричневые от загара руки так и играли мускулами, пышные волосы то и дело спадали на лоб, закрывая глаза, – тогда он нетерпеливо откидывал их назад.

– Если вы готовы, то нам сюда, – сказал Генри, когда тележка была полностью загружена. Он повернулся, схватился за ручки тележки и повел молодых людей по направлению к поместью. На дворецком были черные брюки и белая рубашка с короткими рукавами, покрой которой позволял носить ее не заправляя. Хотя нежный бриз легонько перебирал волосы Сони, его одежда оставалась в полной неприкосновенности, как будто сама природа старалась сделать все, чтобы не помешать старику иметь достойный вид.

Соня и Петерсои отстали на несколько шагов, так чтобы дворецкий не слышал их разговора; тогда она сказала:

– Вы меня не предупредили насчет него!

Петерсон улыбнулся и покачал головой:

– Большую часть времени Генри – самый добрый и милый старый простофиля, какого вы когда-либо видели в своей жизни. Однако изредка он выглядит так, как будто вся его скрытая нетерпимость вдруг вышла наружу, и тогда у старика случается плохой день. Остальные в таких случаях стараются с ним не встречаться, до тех пор, пока все не пройдет; поэтому мы почти не замечаем, когда с ним такое случается. К сожалению, впервые за последние несколько недель у него выдался плохой день, и причем именно тогда, когда вы приехали.

Они добрались до ступеней парадного подъезда, и там Петерсону и Генри пришлось вместе взяться за тележку, чтобы втащить ее наверх; затем все вошли в прихожую дома Доггерти, открыв тяжелую дверь-ширму, затем вторую, еще более массивную, из красного дерева. Здесь было почти холодно благодаря работающему кондиционеру, воздух казался еще слаще после ложного облегчения, предоставленного путешественнице комнатой ожидания в порту Пуант-а-Питр.

– Как красиво! – воскликнула Соня, отбросив сдержанность.

Прихожая и вправду казалась предвестником еще большей красоты, ожидавшей вошедших внутрь дома. На стенах были панели из темного тикового дерева, почти черные, покрытые искусным орнаментом, на полу лежал алый ковер с жестким ворсом, который заставил ее почувствовать себя как будто в темной печи, где под ногами пылают уголья и, как это ни парадоксально, щеки овевает холодный ветерок. Подлинники картин, писанных маслом и принадлежащих к самым различным школам, со вкусом были развешаны по стенам маленькой комнатки; здесь были работы натуралистов и сюрреалистов, но, как ни странно, вместо того чтобы конфликтовать, они как бы дополняли друг друга и вместе создавали ощущение комфорта и гармонии. Потолок в прихожей и маленьком коридорчике, который вел из нее в другие комнаты, был очень высоким, выложенным панелями все того же черного тика, резко контрастировавшего с привычным образом дома в тропиках, но от этого не менее поражавшего воображение ощущением старины, намеренно созданным повсюду.

Генри снял багаж Сони с тележки и сложил его на плоскую подставку открытой лифтовой платформы, находившейся в самом низу лестницы, затем нажал на кнопку в стене, которую девушка уже заметила, приняв за электрический выключатель, и вещи плавно поехали вверх. Платформа скользила по вделанным в стену полозьям; это было сделано для того, чтобы избавить Генри от труда подниматься с тяжелыми сумками по лестнице на второй этаж.

Старик сказал:

– Чуть позже я отнесу их в вашу комнату. Полагаю, что прежде всего вам хотелось бы познакомиться с остальным персоналом.

– Конечно, – ответила Соня.

– В таком случае прошу сюда.

– Я тоже пойду, – шепнул ей Билл Петерсон.

– Буду признательна, – ответила она, благодарно улыбаясь. Девушка надеялась, что остальные служащие будут больше похожи на него, чем на старого Генри.

Миновав выстеленный красным ковром коридор, они прошли в заднюю часть дома и через поскрипывающую белую дверь вошли в кухню длиной в добрых двадцать пять футов, оборудованную всеми самыми новейшими устройствами и приспособлениями. Вещи, почти что не бывшие в употреблении, сверкали то белизной, то хромовыми покрытиями, горшки и сковородки сияли медью. В середине комнаты, за тяжелым встроенным столом с двумя раковинами, женщина приблизительно одного возраста с Генри натирала кусок швейцарского сыра в большую фарфоровую миску.

Она подняла голову от своей работы; лицо у кухарки оказалось круглое, с легким румянцем и темными глазами, полными жизни и молодого задора. Женщина положила сыр на полку и сказала:

– Кто же это к нам пришел?

– Соня Картер, – ответил Генри. – Женщина, которая будет присматривать за детьми. – Он поднял глаза на Соню и добавил: – Это Хельга, кухарка.

– Рада познакомиться, – сказала девушка.

– Я тоже, я тоже, – откликнулась Хельга. Она поднялась со своего стула, как будто была на церемонии официального знакомства, и Соня смогла разглядеть, что пухлым у нее было не только лицо, но и все тело. Судя по виду, Хельга была одной из тех кухарок, которые сами могут служить лучшей рекламой собственной кухни. Она казалась веселой и добродушной, хотя и слегка застенчивой. Девушка порадовалась, что хоть с кем-то в этом доме будет общаться проще, чем с мрачным, угрюмым стариком, встретившим их на пирсе. Она боялась, что и все остальные обитатели острова, конечно же за исключением Билла Петерсона, окажутся такими же, как он.

– На здешних островах нет ни одной кухарки, которая смогла бы сравниться с Хельгой, – сказал Билл. – Слава богу, у нас здесь есть море и корабль, а также куча других вещей, которыми можно заняться. Если бы у нас не было возможности заниматься спортом, все мы стали бы такими же толстыми, как и она сама.

Кухарка вспыхнула от гордости и снова села на свое место, взяла кусок сыра и взглянула на Соню из-под бровей.

– На самом деле тут нет ничего особенного, – застенчиво произнесла она.

– Кроме того, к ее же собственной пользе, Хельга еще и самая скромная из всех кухарок, – добавил Петерсон.

Она еще больше покраснела и снова принялась за работу.

В этот самый момент входная дверь отворилась и из жилой части дома в кухню прошла маленькая, опрятная женщина лет пятидесяти с небольшим, на ходу отряхивая свои тонкие руки; казалось, она делала это для того, чтобы показать, что очередное дело благополучно завершено. Волосы дамы, почти совсем седые, прикрывали уши, обрамляя суровое лицо. Судя по всему, она не пользовалась косметикой и не слишком заботилась о своей внешности, но при этом для своих лет выглядела безупречно, особенно в простом голубом платье, слегка напоминающем униформу. Энергичные движения новой знакомой сразу же напомнили Соне походку опытных сиделок, которые любили свою работу и после тридцати лет работы в госпитале все еще относились к ней с юношеским энтузиазмом.

– Моя жена, – объяснил Генри. Девушке показалось, что с него на минуту слетела вся угрюмость, словно эта женщина обладала даром смягчать его одним своим присутствием. Он сказал жене: – Бесс, это Соня Картер, учительница детей.

Та пересекла кухню, взяла Соню за руки и стала разглядывать ее так, как заботливая мать могла бы разглядывать невесту сына. Усмехнувшись, она перевела взгляд с молодой женщины на Билла Петерсона, снова вернулась к ней и заметила:

– Ну, я уверена в том, что ничто не могло бы порадовать Билла больше. – В ее голосе сквозило озорство. – В конце концов, до недавнего времени ему приходилось брать лодку и плавать на Гваделупу, а то и еще дальше для того, чтобы посмотреть на хорошеньких девушек. Теперь он сможет сэкономить на этом время.

Соня почувствовала смущение, точно так же, как немного раньше Хельга, и пожалела, что у нее нет куска сыра и терки, которые помогли бы ей скрыть краску на лице. Заняться же было совершенно нечем.

Впрочем, если Бесс умела быть озорной, то и деликатности у нее было не меньше: она избавила Соню от смущения вопросами о том, как прошло путешествие из Штатов. Спустя несколько минут женщины стояли посреди кухни и болтали так, будто были знакомы годами и теперь только обменивались новостями после недолгой разлуки. В обществе жены настроение Генри заметно улучшалось, и Соня предположила, что центром всего дома, вполне возможно, были не миссис и не мистер Доггерти, и даже, возможно, не дети, а Бесс. Похоже, что все здесь держалось в основном на ней.

– Ну ладно, – спустя некоторое время заметил Генри, – она же должна познакомиться с остальными служащими, а потом, как я полагаю, ей хотелось бы освежиться и отдохнуть после поездки.

– Лерой на улице, он подравнивает цементный пол в павильоне, – ответила Бесс. – Я только что с ним разговаривала.

Генри проводил Соню и Билла к выходу; они вступили на плотный покров из тропических трав, покрывавший напоминавшую ковер лужайку, и прошли по извилистой, выложенной каменными плитами тропинке к павильону на открытом воздухе, расположенному чуть ниже дома, вблизи восточного пляжа. Строение в длину составляло приблизительно сорок футов, в ширину – двадцать. Внутри стояли столы для пикника и скамейки, расположенные вдоль решетчатых перил. Крыша была аккуратно обшита дранкой, но сверху ее прикрывали связки пальмовых веток, создававших иллюзию примитивной постройки; результат получился на редкость привлекательным. В такой беседке приятно посидеть с бокалом чего-нибудь прохладительного, наслаждаясь пейзажем в минуту досуга.

– Миссис Доггерти любит сидеть здесь по утрам, когда еще прохладно и насекомые не начали докучать. Она много читает, – сообщил Генри.

Лерой Миллз, занимавшийся в данный момент полом в павильоне, стоял на только что залитой цементом площадке и наблюдал за их приближением, неуверенно улыбаясь. Оказалось, что это человек лет примерно тридцати, маленький, темнокожий, с оливковым цветом лица, выдававшим итальянское или пуэрто-риканское происхождение. Он выглядел чересчур тощим, но его сухощавая, подтянутая фигура говорила о том, что этот мужчина далеко не слабак.

Генри в своей обычной лаконичной манере представил ему Соню и закончил фразой:

– Лерой некоторое время прожил в Бостоне.

– Правда? – спросила Соня. – Я там училась в школе.

– По мне, так в Бостоне слишком холодно, – кивнул он.

– Мне тоже так кажется, – ответила она. – Вы из какой части Бостона?

– Из той, которую я не люблю вспоминать, – сказал Лерой с беспокойной улыбкой. – Я уже давно там не живу. До того, как переехать сюда, я работал в поместье мистера Доггерти в Нью-Джерси.

– И в Бостоне вы тоже у него служили? – спросила девушка, пытаясь завязать вежливый разговор. Хотя Лерой Миллз казался довольно милым, с ним было не так уж легко беседовать.

– Да, и там тоже.

– Я сама жуткая неумеха, – призналась она, – и восхищаюсь людьми, которые умеют чинить вещи.

– Если нужно что-нибудь починить, практически все, что угодно, просто обращайтесь ко мне, – ответил он, бросая взгляд на влажный цемент под ногами. – Теперь, с вашего позволения, мне нужно заняться своим делом.

Разговор был настолько банальным, насколько вообще может быть банальной беседа при первом знакомстве, и все же всю обратную дорогу Соня не переставала о нем размышлять. Миллз показался ей таким необщительным, даже несмотря на то, что своим упоминанием о Бостоне Генри дал ему самую обычную тему для обмена приветствиями. Конечно, вполне возможно, что этот человек был просто застенчив от природы, точно так же, как и Хельга. И все же, думала она, можно ли положа руку на сердце сказать, что она узнала о нем больше, чем об остальных? Хельга слишком смущалась, чтобы поддерживать длинный разговор. Билл Петерсон казался общительным и открытым, но о себе не рассказал практически ничего. То же самое произошло и с Бесс. Естественно, из-за того, что, по словам Петерсона, у Генри был плохой день, он мало что добавил к разговору, и все же... Необщительность Миллза была другого рода – будто он нарочно старался что-то скрыть. Она спросила, в каком районе Бостона он жил, – и мужчина уклонился от ответа, спросила, что он там делал, – и он так же быстро ухитрился сменить тему. Теперь Соня понимала, что его ответы только запутывали ситуацию, как будто она допрашивала его, а не вела простую светскую беседу.

Вернувшись в дом, девушка снова постаралась избавиться от неприятного впечатления. Она уговаривала себя, что делает из мухи слона, и все из-за этой истории, которую Петерсон рассказывал по дороге к Дистингью. Детоубийца, телефонные звонки с угрозами, анонимные письма, безумец на свободе – ни одна из этих вещей не способствует душевному покою, и все они были прямо-таки предназначены для того, чтобы заставить воображение работать без перерыва.

Когда они снова оказались в прихожей большого дома, Билл сказал:

– Ну, теперь я уйду, чтобы вы смогли отдохнуть. Увидимся за ужином. Тогда вы и с семьей Доггерти познакомитесь.

– Они едят вместе с вами? – удивленно спросила она.

Петерсон рассмеялся:

– Во всяком случае, наше хозяйство не страдает отсутствием демократизма. Джой Доггерти кто угодно, только не сноб, и за обеденным столом у него всегда очень весело. Лерой, вы и я будем ужинать вместе с семьей; кухонный персонал, которому приходится готовить и подавать блюда, конечно же поест у себя.

Следом за Генри Соня поднялась по широкой центральной лестнице на второй этаж, прошла по основному коридору до дальнего конца, где располагалась ее комната. Это был юго-восточный угол огромного дома.

Стены были обиты тканью приятного бежевого цвета, пол выложен тиковым деревом. Темно-голубой ковер оттенка чистой морской воды слегка приминался под ногами. Мебель из красного кедра, как объяснил Генри, была сплошь покрыта ручной резьбой, выполненной в полинезийском стиле, со множеством лиц богов и религиозными символами, вырезанными почти на каждом открытом месте: рыбы, солнца, звезды, луны, листья, обрамлявшие изображения. Соня не то чтобы очень любила оборки, кружева и атлас, но ей нравились вещи, отличавшиеся от стандарта, уникальные. Убранство комнаты, без сомнения, было настолько оригинальным, насколько это вообще возможно. Вряд ли мастер делал точно такие же вещи для кого-либо еще. А значит, в ее комнате стояли единственные в своем роде предметы. До сих пор Соне не приходилось бывать в такой богатой обстановке.

– Могу я помочь вам распаковать вещи? – спросил Генри, внеся в комнату последний чемодан.

– Нет, спасибо, – ответила она. – Я быстрее привыкну чувствовать себя здесь как дома, если разложу все сама.

– В таком случае ужин в восемь часов, – доложил дворецкий. – Вы найдете всю семью в передней столовой.

– Отлично, – сказала Соня. – Благодарю вас, Генри.

Он кивнул и бесшумно вышел из комнаты, закрыв тяжелую деревянную дверь так мягко, как мог бы это проделать профессиональный грабитель, который крадучись уходит с места преступления.

Прежде всего Соня подошла к единственному окну – огромному стеклу, разделенному на множество панелей, за которым открывался вид на лужайку позади дома, извилистую тропинку, большую часть павильона у подножия холма и, за всем этим, на белый пляж и бесконечное сине-зеленое море. Это было прекрасное зрелище, и она знала, что по утрам-, только что проснувшись, первым делом будет подходить к этому окну, чтобы увидеть восхитительные небеса, пальмы, песок и неустанно накатывающийся на берег прибой. Все здесь было таким чистым, полным жизни, свободным от страха смерти... или казалось таким?

Она вспомнила о человеке, угрожавшем убить детей Доггерти, и задумалась над тем, как...

Продолжая осмотр, Соня направилась к туалетному столику и обследовала свое отражение в огромном овальном зеркале. Благодаря тропическому солнцу ее золотистые волосы выгорели и сделались чуть-чуть светлее, а через несколько недель должны бы стать почти совсем белыми. Лицо было бледным, но вскоре и это изменится. В общем и целом она выглядела хорошо, если не считать усталости, вызванной недавним путешествием.

Внезапно девушка осознала, что рассматривает свое лицо только для того, чтобы узнать, какой увидел ее Билл Петерсон, и снова вспыхнула, хотя на этот раз никто не мог ее увидеть. Глядя на свое отражение в зеркале, она чувствовала себя скорее глупой маленькой девочкой, охваченной безрассудной влюбленностью, свойственной юности, чем зрелой молодой женщиной, и боялась встретить взгляд собственных.

– Рада познакомиться, – сказала девушка.

– Я тоже, я тоже, – откликнулась Хельга. Она поднялась со своего стула, как будто была на церемонии официального знакомства, и Соня смогла разглядеть, что пухлым у нее было не только лицо, но и все тело. Судя по виду, Хельга была одной из тех кухарок, которые сами могут служить лучшей рекламой собственной кухни. Она казалась веселой и добродушной, хотя и слегка застенчивой. Девушка порадовалась, что хоть с кем-то в этом доме будет общаться проще, чем с мрачным, угрюмым стариком, встретившим их на пирсе. Она боялась, что и все остальные обитатели острова, конечно же за исключением Билла Петерсона, окажутся такими же, как он.

– На здешних островах нет ни одной кухарки, которая смогла бы сравниться с Хельгой, – сказал Билл. – Слава богу, у нас здесь есть море и корабль, а также куча других вещей, которыми можно заняться. Если бы у нас не было возможности заниматься спортом, все мы стали бы такими же толстыми, как и она сама.

Кухарка вспыхнула от гордости и снова села на свое место, взяла кусок сыра и взглянула на Соню из-под бровей.

– На самом деле тут нет ничего особенного, – застенчиво произнесла она.

– Кроме того, к ее же собственной пользе, Хельга еще и самая скромная из всех кухарок, – добавил Петерсон.

Она еще больше покраснела и снова принялась за работу.

В этот самый момент входная дверь отворилась и из жилой части дома в кухню прошла маленькая, опрятная женщина лет пятидесяти с небольшим, на ходу отряхивая свои тонкие руки; казалось, она делала это для того, чтобы показать, что очередное дело благополучно завершено. Волосы дамы, почти совсем седые, прикрывали уши, обрамляя суровое лицо. Судя по всему, она не пользовалась косметикой и не слишком заботилась о своей внешности, но при этом для своих лет выглядела безупречно, особенно в простом голубом платье, слегка напоминающем униформу. Энергичные движения новой знакомой сразу же напомнили Соне походку опытных сиделок, которые любили свою работу и после тридцати лет работы в госпитале все еще относились к ней с юношеским энтузиазмом.

– Моя жена, – объяснил Генри. Девушке показалось, что с него на минуту слетела вся угрюмость, словно эта женщина обладала даром смягчать его одним своим присутствием. Он сказал жене: – Бесс, это Соня Картер, учительница детей.

Та пересекла кухню, взяла Соню за руки и стала разглядывать ее так, как заботливая мать могла бы разглядывать невесту сына. Усмехнувшись, она перевела взгляд с молодой женщины на Билла Петерсона, снова вернулась к ней и заметила:

– Ну, я уверена в том, что ничто не могло бы порадовать Билла больше. – В ее голосе сквозило озорство. – В конце концов, до недавнего времени ему приходилось брать лодку и плавать на Гваделупу, а то и еще дальше для того, чтобы посмотреть на хорошеньких девушек. Теперь он сможет сэкономить на этом время.

Соня почувствовала смущение, точно так же, как немного раньше Хельга, и пожалела, что у нее нет куска сыра и терки, которые помогли бы ей скрыть краску на лице. Заняться же было совершенно нечем.

Впрочем, если Бесс умела быть озорной, то и деликатности у нее было не меньше: она избавила Соню от смущения вопросами о том, как прошло путешествие из Штатов. Спустя несколько минут женщины стояли посреди кухни и болтали так, будто были знакомы годами и теперь только обменивались новостями после недолгой разлуки. В обществе жены настроение Генри заметно улучшалось, и Соня предположила, что центром всего дома, вполне возможно, были не миссис и не мистер Доггерти, и даже, возможно, не дети, а Бесс. Похоже, что все здесь держалось в основном на ней.

– Ну ладно, – спустя некоторое время заметил Генри, – она же должна познакомиться с остальными служащими, а потом, как я полагаю, ей хотелось бы освежиться и отдохнуть после поездки.

– Лерой на улице, он подравнивает цементный пол в павильоне, – ответила Бесс. – Я только что с ним разговаривала.

Генри проводил Соню и Билла к выходу; они вступили на плотный покров из тропических трав, покрывавший напоминавшую ковер лужайку, и прошли по извилистой, выложенной каменными плитами тропинке к павильону на открытом воздухе, расположенному чуть ниже дома, вблизи восточного пляжа. Строение в длину составляло приблизительно сорок футов, в ширину – двадцать. Внутри стояли столы для пикника и скамейки, расположенные вдоль решетчатых перил. Крыша была аккуратно обшита дранкой, но сверху ее прикрывали связки пальмовых веток, создававших иллюзию примитивной постройки; результат получился на редкость привлекательным. В такой беседке приятно посидеть с бокалом чего-нибудь прохладительного, наслаждаясь пейзажем в минуту досуга.

– Миссис Доггерти любит сидеть здесь по утрам, когда еще прохладно и насекомые не начали докучать. Она много читает, – сообщил Генри.

Лерой Миллз, занимавшийся в данный момент полом в павильоне, стоял на только что залитой цементом площадке и наблюдал за их приближением, неуверенно улыбаясь. Оказалось, что это человек лет примерно тридцати, маленький, темнокожий, с оливковым цветом лица, выдававшим итальянское или пуэрто-риканское происхождение. Он выглядел чересчур тощим, но его сухощавая, подтянутая фигура говорила о том, что этот мужчина далеко не слабак.

Генри в своей обычной лаконичной манере представил ему Соню и закончил фразой:

– Лерой некоторое время прожил в Бостоне.

– Правда? – спросила Соня. – Я там училась в школе.

– По мне, так в Бостоне слишком холодно, – кивнул он.

– Мне тоже так кажется, – ответила она. – Вы из какой части Бостона?

– Из той, которую я не люблю вспоминать, – сказал Лерой с беспокойной улыбкой. – Я уже давно там не живу. До того, как переехать сюда, я работал в поместье мистера Доггерти в Нью-Джерси.

– И в Бостоне вы тоже у него служили? – спросила девушка, пытаясь завязать вежливый разговор. Хотя Лерой Миллз казался довольно милым, с ним было не так уж легко беседовать.

– Да, и там тоже.

– Я сама жуткая неумеха, – призналась она, – и восхищаюсь людьми, которые умеют чинить вещи.

– Если нужно что-нибудь починить, практически все, что угодно, просто обращайтесь ко мне, – ответил он, бросая взгляд на влажный цемент под ногами. – Теперь, с вашего позволения, мне нужно заняться своим делом.

Разговор был настолько банальным, насколько вообще может быть банальной беседа при первом знакомстве, и все же всю обратную дорогу Соня не переставала о нем размышлять. Миллз показался ей таким необщительным, даже несмотря на то, что своим упоминанием о Бостоне Генри дал ему самую обычную тему для обмена приветствиями. Конечно, вполне возможно, что этот человек был просто застенчив от природы, точно так же, как и Хельга. И все же, думала она, можно ли положа руку на сердце сказать, что она узнала о нем больше, чем об остальных? Хельга слишком смущалась, чтобы поддерживать длинный разговор. Билл Петерсон казался общительным и открытым, но о себе не рассказал практически ничего. То же самое произошло и с Бесс. Естественно, из-за того, что, по словам Петерсона, у Генри был плохой день, он мало что добавил к разговору, и все же... Необщительность Миллза была другого рода – будто он нарочно старался что-то скрыть. Она спросила, в каком районе Бостона он жил, – и мужчина уклонился от ответа, спросила, что он там делал, – и он так же быстро ухитрился сменить тему. Теперь Соня понимала, что его ответы только запутывали ситуацию, как будто она допрашивала его, а не вела простую светскую беседу.

Вернувшись в дом, девушка снова постаралась избавиться от неприятного впечатления. Она уговаривала себя, что делает из мухи слона, и все из-за этой истории, которую Петерсон рассказывал по дороге к Дистингью. Детоубийца, телефонные звонки с угрозами, анонимные письма, безумец на свободе – ни одна из этих вещей не способствует душевному покою, и все они были прямо-таки предназначены для того, чтобы заставить воображение работать без перерыва.

Когда они снова оказались в прихожей большого дома, Билл сказал:

– Ну, теперь я уйду, чтобы вы смогли отдохнуть. Увидимся за ужином. Тогда вы и с семьей Доггерти познакомитесь.

– Они едят вместе с вами? – удивленно спросила она.

Петерсон рассмеялся:

– Во всяком случае, наше хозяйство не страдает отсутствием демократизма. Джой Доггерти кто угодно, только не сноб, и за обеденным столом у него всегда очень весело. Лерой, вы и я будем ужинать вместе с семьей; кухонный персонал, которому приходится готовить и подавать блюда, конечно же поест у себя.

Следом за Генри Соня поднялась по широкой центральной лестнице на второй этаж, прошла по основному коридору до дальнего конца, где располагалась ее комната. Это был юго-восточный угол огромного дома.

Стены были обиты тканью приятного бежевого цвета, пол выложен тиковым деревом. Темно-голубой ковер оттенка чистой морской воды слегка приминался под ногами. Мебель из красного кедра, как объяснил Генри, была сплошь покрыта ручной резьбой, выполненной в полинезийском стиле, со множеством лиц богов и религиозными символами, вырезанными почти на каждом открытом месте: рыбы, солнца, звезды, луны, листья, обрамлявшие изображения. Соня не то чтобы очень любила оборки, кружева и атлас, но ей нравились вещи, отличавшиеся от стандарта, уникальные. Убранство комнаты, без сомнения, было настолько оригинальным, насколько это вообще возможно. Вряд ли мастер делал точно такие же вещи для кого-либо еще. А значит, в ее комнате стояли единственные в своем роде предметы. До сих пор Соне не приходилось бывать в такой богатой обстановке.

– Могу я помочь вам распаковать вещи? – спросил Генри, внеся в комнату последний чемодан.

– Нет, спасибо, – ответила она. – Я быстрее привыкну чувствовать себя здесь как дома, если разложу все сама.

– В таком случае ужин в восемь часов, – доложил дворецкий. – Вы найдете всю семью в передней столовой.

– Отлично, – сказала Соня. – Благодарю вас, Генри.

Он кивнул и бесшумно вышел из комнаты, закрыв тяжелую деревянную дверь так мягко, как мог бы это проделать профессиональный грабитель, который крадучись уходит с места преступления.

Прежде всего Соня подошла к единственному окну – огромному стеклу, разделенному на множество панелей, за которым открывался вид на лужайку позади дома, извилистую тропинку, большую часть павильона у подножия холма и, за всем этим, на белый пляж и бесконечное сине-зеленое море. Это было прекрасное зрелище, и она знала, что по утрам-, только что проснувшись, первым делом будет подходить к этому окну, чтобы увидеть восхитительные небеса, пальмы, песок и неустанно накатывающийся на берег прибой. Все здесь было таким чистым, полным жизни, свободным от страха смерти... или казалось таким?

Она вспомнила о человеке, угрожавшем убить детей Доггерти, и задумалась над тем, как...

Продолжая осмотр, Соня направилась к туалетному столику и обследовала свое отражение в огромном овальном зеркале. Благодаря тропическому солнцу ее золотистые волосы выгорели и сделались чуть-чуть светлее, а через несколько недель должны бы стать почти совсем белыми. Лицо было бледным, но вскоре и это изменится. В общем и целом она выглядела хорошо, если не считать усталости, вызванной недавним путешествием.

Внезапно девушка осознала, что рассматривает свое лицо только для того, чтобы узнать, какой увидел ее Билл Петерсон, и снова вспыхнула, хотя на этот раз никто не мог ее увидеть. Глядя на свое отражение в зеркале, она чувствовала себя скорее глупой маленькой девочкой, охваченной безрассудной влюбленностью, свойственной юности, чем зрелой молодой женщиной, и боялась встретить взгляд собственных глаз. Она никогда не отличалась склонностью заводить романы везде, где только можно. Что же случилось на этот раз?

Чтобы отвлечься от непрошеных мыслей, она занялась исследованием рамы огромного зеркала, также сделанной из красного кедра и вырезанной в форме двух тонких фигурок аллигаторов. Их чешуйчатые хвосты встречались в основании рамы, скрывая крепкие заклепки, которыми стекло было накрепко приделано к нижней части туалетного столика, а широкие зубастые пасти смотрели друг на друга вверху. Это было прекрасное зеркало, самое настоящее произведение искусства, но было в нем и что-то зловещее.

В конце концов Соня отвернулась от зеркала и открыла первый чемодан, вынула оттуда тщательно сложенные платья и начала их развешивать на плечиках гигантского встроенного шкафа. Она почти наполовину закончила распаковывать вещи, когда в дверь постучали, громко, быстро и настойчиво.

Когда она открыла дверь, то слегка отступила назад, задержав дыхание и нервно соображая, сможет ли захлопнуть ее опять, если понадобится. Стоявший на пороге человек выглядел угрожающе: заметно выше шести футов, с такими широкими плечами и грудью, что, будь на нем свитер вместо легкой рубашки с короткими рукавами, она подумала бы, что под ним специально что-то набито. Грудная клетка была огромной, живот – плоским, руки бугрились толстыми, перевитыми мускулами, как у профессионального штангиста. Лицо у мужчины было широким и черты его такими грубыми, что можно было подумать, будто это всего лишь сделанный скульптором набросок, наскоро вытесанный в граните. Внимательные темно-синие глаза, кривой нос, когда-то сломанный и плохо вправленный, тонкие, почти жестокие губы, сейчас не тронутые ни улыбкой, ни гримасой недовольства, крепко сжатые и бескровные, как будто он с трудом сдерживал ярость, мало успокоили девушку. Она не могла себе даже вообразить, за что бы этому человеку злиться на нее.

– Мисс Картер?

Голос у него был жестким, леденящим душу. Ее пробрала дрожь.

– Да.

Собственный голос показался ей слабым и жалким. Девушка хотела бы знать, почувствовал ли мужчина в нем неуверенность и страх.

– Меня зовут Рудольф Сэйн.

– Приятно познакомиться, – ответила Соня, хотя на самом деле ничего подобного не испытывала. Больше всего ей сейчас хотелось рывком захлопнуть двери и крепко запереть. Правда, эта преграда вряд ли смогла бы надолго задержать колосса.

– Я телохранитель детей, – представился он.

– Не знала, что у них есть телохранитель.

Мужчина кивнул:

– Это понятно. Остальные служащие еще не знакомы со мной как следует, и, поскольку они работают вместе уже годами, мое существование легко выпадает у них из памяти. Я поступил к мистеру Доггерти непосредственно перед тем, как он вынужден был сюда переехать. К тому же большую часть времени мне приходится проводить с детьми, вдали от остальных. Они заняты повседневными делами по дому, у меня же только одна задача – охранять ребят.

– В таком случае, мистер Сэйн, – сказала она, – мне представляется, что нам с вами придется проводить довольно много времени вместе. – Такая перспектива не слишком порадовала девушку, но она попыталась улыбнуться новому знакомому.

– Да, – ответил он, внимательно глядя на Соню, как будто изучая насекомое, которое может оказаться опасным, и, по-видимому, придя к выводу, что жала у него нет. – Мне бы хотелось поговорить с вами о безопасности детей – если хотите, обсудить, что вам можно делать и чего делать нельзя. – Мужчина слегка пошевелил губами, но это была не улыбка и не гримаса; выглядело это так, как будто и то и другое выражение было ему абсолютно чуждо. Соня решила, что он слишком суров и серьезен для того, чтобы она могла себя чувствовать в таком обществе легко и непринужденно.

– Я только что распаковала вещи, – начала она.

– Я не отниму у вас много времени.

– Ну...

– Мне необходимо прояснить некоторые моменты, сразу же, с самого начала, и так, чтобы это оставалось между нами.

Соня поколебалась еще секунду, но затем отступила назад и, придерживая дверь, сказала:

– Входите.

Рудольф Сэйн сел в самое большое из двух кресел, стоявших в комнате; его огромная фигура заполнила сиденье так, что оно сразу показалось меньше. Он сжал руками ручки из красного кедра, как будто боялся, что кресло в любой момент может выскочить из-под него, – или как будто думал, что вскочить понадобится сразу, одним прыжком, чтобы немедленно броситься на неизвестного врага. Похоже, что это была его обычная манера поведения. Девушке она показалась довольно-таки угрожающей.

Соня расположилась на краешке кровати из мамонтового дерева, выполненной в полинезийском стиле, и сказала:

– Теперь, мистер Сэйн, скажите мне то, что я должна знать.

Он ответил:

– Вы не должны никуда идти с детьми, предварительно не вызвав меня. Я обязан их сопровождать. Поэтому каждый раз, как вы выходите из дому на прогулку, убедитесь, что я поблизости.

– Звучит довольно несложно.

– Даже если вы собираетесь всего лишь сводить их в павильон, – добавил он, – я должен идти с вами.

– Я запомню.

– По моему мнению, внутри дома они в безопасности, по крайней мере в дневное время, но, пока дети на улице, я никогда не чувствую себя спокойно.

– Могу понять.

– Даже когда они внутри дома, – продолжал Сэйн, – я бываю с ними примерно половину всего времени или нахожусь в поле зрения или в пределах досягаемости, чтобы дети могли меня позвать.

Соня одобряла преданность своему долгу, которую явно проявлял Сэйн, но предпочла бы, чтобы он не останавливался на всех этих вещах так подробно; они только напоминали о том, что еще раньше Билл Петерсон рассказал ей во время путешествия на корабле. Она пыталась думать о бушующей жизни Карибских островов, блестящем будущем, которое ее здесь ожидало, о хорошем времяпрепровождении, которое сулил этот дом, наполненный роскошными вещами. Девушка не хотела смотреть в глаза тому факту, что, возможно, смерть последовала за ней из северных стран в эту залитую солнцем землю.

– Будьте уверены, я никуда не пойду с ними без вас, – сказала она.

Тонкие губы мужчины как будто сжались еще больше. Он ответил:

– Моя комната находится рядом с детскими, и я обычно ложусь не раньше четырех часов утра, потому что чаще всего преступники проникают в дом между двумя и четырьмя. С четырех до одиннадцати я сплю, поэтому буду очень благодарен, если вы ограничите свои экскурсии за пределы дома полуденным или вечерним временем.

– Нет проблем, – сказала Соня.

– Спасибо.

– Что-нибудь еще? – поинтересовалась она, поднимаясь и пытаясь каждым своим движением показать, что не очень-то хочет слушать продолжение, даже в том случае, если гость еще не сказал всего, что хотел.

– Одна вещь.

– И что же это?

Он заколебался, впервые за время разговора отвел от нее взгляд и затем, приняв решение па основе чего-то, чего Соня не могла понять, снова взглянул на нее и произнес:

– Время от времени, мисс Картер, вам может показаться, что незачем звать меня, потому что рядом с вами и с детьми находится кто-то из служащих. Я хочу, чтобы вы очень хорошо понимали: в этом отношении меня никто заменить не может. Вы всегда должны звать именно меня, вне зависимости от того, кто из служащих захочет сопровождать вас во время прогулки. Если так получится, что я не смогу прийти, – скажем, у меня будет выходной или я отлучусь с острова по каким-то другим причинам, – вы должны отказаться от своих планов и сидеть дома вместе с детьми.

Она снова почувствовала холодок, пробежавший по спине, как будто ледяной коготь царапал плоть.

– Вы понимаете? – спросил он.

– Да.

– Я буду благодарен, если вы не повторите другим служащим того, что я только что сказал вам.

Соня сказала тихо, почти шепотом, хотя вовсе не собиралась прятаться:

– Это значит, что вы им не доверяете?

– Нет.

– Никому из них?

– Никому.

– Значит, вы думаете, что эти угрозы могли бы исходить от кого-то из живущих в этом доме?

Он ответил:

– Возможно.

Соня сказала:

– Вы подозреваете кого-то конкретно?

– Каждого.

– Даже меня?

– И вас тоже.

Она заметила:

– Но я ведь даже не была знакома ни с кем из семьи Доггерти, когда у них начались эти проблемы.

Он ничего не ответил.

Соня намерена была настоять на своем:

– Ну? Что же заставляет вас думать, что я виновна во всем этом?

– Я не сказал, будто могу продемонстрировать, каким образом у меня в голове возникают разные подозрения. Мои личные суждения не совпадают с теми, которыми привыкли оперировать служители закона, мисс Картер. В моем собственном мысленном суде каждый считается виновным до тех пор, пока его невиновность не доказана.

– Понимаю.

Он направился к двери, открыл ее, повернулся и посмотрел на собеседницу пронзительными синими-синими глазами.

– Поскольку вы почти в такой же мере ответственны за детей, как и я, мисс Картер, я предлагаю вам принять мою точку зрения, хотя она и отдает пессимизмом. Не доверяйте никому, кроме себя самой.

– Даже вам?

– Даже мне, – ответил он.

Мужчина вышел в коридор, закрыл дверь и тихо удалился; шорох его шагов полностью поглотил пушистый ковер.

Соня потеряла всякое желание дальше заниматься разбором вещей.

Глава 3

Передняя столовая была целых сорок футов длиной и двадцать шириной; здесь стоял огромный буфет, сделанный в Китае, самый длинный обеденный стол, который Соне когда-либо приходилось видеть, и всюду были развешаны занавеси, расставлены различные предметы искусства: картины, металлические скульптуры, изделия из стекла и мрамора, – это были как тщательно сделанные миниатюры, так и крупные работы. На столе стояли изящно вырезанные подсвечники ручной работы, которые непонятным образом делали помещение более уютным и менее официальным, чем оно могло бы показаться благодаря своим поистине грандиозным размерам. Стол был уставлен дорогим китайским фарфором и украшен букетами свежих цветов: миниатюрных фиалок, кроваво-красных роз, хризантем – все это прекрасно смотрелось на полотняной скатерти чистого ярко-синего оттенка, придававшей всему окружению спокойный и мирный вид. Она чем-то напоминала море, по которому Соня плыла недавно на корабле, возможно, именно этим и объяснялось приятное впечатление.

Вокруг огромного стола на довольно-таки большом расстоянии друг от друга расположились восемь обедающих: четыре члена семьи и четверо служащих. Билл Петерсон, Рудольф Сэйн, Лерой Миллз и Соня сидели по обе стороны, вместе с Алексом и Тиной – детьми Доггерти. Джой Доггерти и его жена Хелен расположились на противоположных концах стола. По мнению Сони, они выглядели бы слишком чопорными, почти как владельцы баронского замка, если бы не дружеская атмосфера в столовой и не усилия, которые все прилагали для того, чтобы она чувствовала себя как дома.

Джой Доггерти оказался высоким, долговязым и добродушным мужчиной с низким красивым голосом, благодаря которому он мог бы сделать превосходную карьеру в качестве диктора практически на любом коммерческом канале телевидения. Его песочно-рыжие длинные волосы кудрявились над воротничком, нос и щеки покрывали всполохи веснушек. Своей улыбкой он сразу же дал Соне понять, что ее здесь ждали.

Тот факт, что молодая женщина никогда не встречалась со своим новым работодателем до того самого момента, как приняла предложение и приготовилась к путешествию на отдаленный остров, больше всего раздражал ее бывшую соседку по комнате, Линду Спольдинг, давая ей пищу для все новых и новых ядовитых комментариев:

– Как ты можешь ехать бог знает куда, чтобы работать для людей, которых никогда не видела, с которыми даже не разговаривала по телефону, даже не обменялась ни строчкой в письме? Откуда, во имя всего святого, ты знаешь, что они тебе понравятся? Вполне возможно, что они тебе совсем не понравятся. И даже в том случае, если окажется, что ты их просто обожаешь, откуда ты знаешь, что они немедленно не возненавидят тебя сразу же после приезда? Представь себе, что через несколько дней эти люди решат, что ты совсем не подходишь им, или их детям, или кому-нибудь еще, и велят тебе уезжать? Подумай о времени, которое будет потеряно безвозвратно, подумай о деньгах за билеты на самолет, на корабль!

Соня терпеливо объясняла, стараясь не выказывать своего раздражения:

– Мистер Доггерти оплачивает все мои дорожные расходы.

– Да, но потери времени, которые все равно будут, если...

– Я уверена, что, если по какой-то непонятной причине мы не поладим, мистер Доггерти не станет возражать против того, чтобы оплатить мне обратные билеты и дать солидный чек в награду за беспокойство. Ты все время забываешь, Линда, что он миллионер.

– И все же я думаю, что ты делаешь ошибку.

Если бы Соня хотела быть откровенной с этой девушкой, Спольдинг, ей пришлось бы согласиться, что в целом ситуация выглядит необычной. Однако она знала, что простое согласие, хотя бы в том пункте, который на самом деле волновал ее меньше всего, подвигнет соседку на то, чтобы стать еще более навязчивой, заставит еще чаще произносить длинные пессимистические тирады и разыгрывать из себя Фому неверующего. Соне более чем хватало этих односторонних разговоров; они и без того в большей степени открывали ей доселе неизвестные стороны характера Линды Спольдинг, чем ей бы хотелось. Раньше отношения у них складывались вполне прилично, по крайней мере, достаточно хорошо, чтобы жить вместе без особых сложностей. Теперь, после того как она лучше узнала девушку, которую считала если не задушевной подругой, то по крайней мере доброй приятельницей, ей хотелось только одного: как можно меньше общаться с ней и поскорее уехать. Поэтому она предпочитала волноваться втайне.

Джозеф Доггерти был патриотом своего университета, в котором училась и Линда, причем одним из самых ярко выраженных патриотов, которых она знала. Он регулярно жертвовал весьма приличные суммы то на строение научной лаборатории, то на студенческие дортуары, то на сад со скульптурами, то... В общем, причин всегда находилось достаточно. Вполне естественно, что, когда этому бизнесмену понадобился учитель для двоих своих детей, он предпочел нанять человека, который также вышел из недр его alma mater[1]. И предоставил сделать выбор доктору Уолтеру Туми, нынешнему декану своего факультета и личному другу семьи Доггерти.

Когда в конце августа ее вызвали в кабинет декана Туми (к тому времени она успела в три года закончить четырехлетний курс и принадлежала к числу постоянных слушателей), Соня уже завершала обучение. Она не знала, что думать по поводу неожиданного приглашения, но уж точно не ожидала, что темой разговора должно было стать предложение поступить гувернанткой к детям миллионера! В общем-то девушка предполагала, что после окончания курса у нее не будет недостатка в предложениях работы, благо она делала все, чтобы быть на хорошем счету, и усердно трудилась, не щадя себя, но такое... Приглашение к декану не вызвало у нее никаких эмоций, кроме легкого удивления. Тем более странным оказалось то, что последовало дальше.

– Я позволил себе смелость, – объяснил декан Туми, вкратце рассказав девушке о содержании работы и о потенциальном нанимателе, – послать мистеру Доггерти отчет о вашей учебе в университете. Он видел этот отчет и одобряет мой выбор. Если вы хотите взяться за эту работу, она ваша.

– Но он ведь никогда меня не видел! – возразила она.

– Мистер Доггерти – очень занятой человек, – ответил Туми, – у него нет времени разговаривать с потенциальными сотрудниками. К тому же он ценит мое суждение и доверяет ему, поскольку мы дружим уже достаточно много лет.

– Но ведь здесь так много людей, которых вы могли бы выбрать, так почему же именно я? – Настроение Сони начало медленно подниматься, но она все еще не верила.

– Полно, мисс Картер, – ласково улыбаясь, заметил декан Туми, – вы слишком скромны.

– Нет, на самом деле я...

– Во-первых, вы получили наивысшие оценки по своей специальности на всем выпускном курсе. Во-вторых, в течение тех трех лет, что вы здесь учились, вы постоянно принимали участие во внеучебных мероприятиях: театральный кружок, движение за мир в кампусе, материалы для ежегодника университета, газета... Всем известно ваше трудолюбие, способность все устраивать наилучшим образом; к тому же вы привлекательная, оптимистичная, во всех отношениях на редкость приятная молодая женщина.

Соня вспыхнула ярким румянцем и ничего не сказала в ответ.

– Более того, – продолжал Туми. – Вы получили образование сиделки, а это превосходный дополнительный навык для гувернантки и учителя, который большую часть своего времени будет проводить с детьми.

Она видела, что в этих словах есть рациональное зерно, но все еще смущалась при мысли о встрече со своим новым работодателем. Декан объяснил, что волноваться нечего: и мистер, и миссис Доггерти – очень милые люди.

На Дистингью уже подали жаркое с шестью различными сортами овощей, по большей части довольно экзотичных, и Джой Доггерти принялся расспрашивать Соню о путешествии из Бостона, перемежая ее рассказ веселыми анекдотами о своих полетах на авиалинии: потерянный багаж, мартини, который случайно приготовили из одного вермута, позабыв добавить туда джин, и прочее в этом же роде. Девушке не все эти истории казались особенно смешными, но все же веселое настроение хозяина помогло ей быстрее освоиться и обрести душевное равновесие.

Хелен Доггерти вела себя несколько сдержаннее, чем муж, хотя ни в коей мере не казалась заносчивой или чересчур гордой. Это была на редкость привлекательная женщина с высокими аристократическими скулами, прямым носом, тонкими, но красиво очерченными губами и целым водопадом рыжевато-каштановых волос, обрамляющих нежное лицо. Она была худощавой, с осанкой человека, привыкшего занимать высокое положение, двигалась с воздушной грацией. То, как она шла к столу или даже солила картофель во время ужина, явно являлось результатом воспитания в одной из лучших частных школ, где треть учебного времени посвящают приобретению хороших манер и привычки к элегантности движений.

Дети – девятилетний Алекс и семилетняя Тина – сидели бок о бок на креслах с подушками: оба были темноволосы, кареглазы и очень красивы. Костюмы их состояли из простых удобных джинсов и легких рубашек. То и дело посмеиваясь, делясь своими наблюдениями, они все же умудрялись выглядеть тихими и скромными. Несмотря на общую непринужденность манер, все сидевшие за столом соблюдали определенную дистанцию. Возможно, эта легкая отчужденность, носившая оттенок официальности, существовала только в воображении Сони; в конце концов, она еще никогда так близко не сталкивалась с самым настоящим миллионером и его семьей и не могла заставить себя думать о них как о самых обыкновенных людях.

– Я надеюсь, Билл не слишком сильно напугал вас по дороге к Дистингью? – спросил Джой Доггерти. – Иногда он считает "Леди Джейн" гоночным судном и заставляет проделывать его самые невероятные кульбиты.

– Я поддерживаю двигатель в хорошем состоянии и могу время от времени себе такое позволить, – парировал Петерсон. – Вы просто слишком сильно привязаны к суше для того, чтобы оценить преимущества хорошего гоночного катера.

Джой Доггерти ухмыльнулся и подмигнул Соне.

– Я не думаю, что именно сухопутные наклонности заставляют меня восставать против скоростных катеров. Нет, надо полагать, что это просто наличие нормального количества здравого смысла и...

– Плохого пищеварения? – добродушно предположил Билл Петерсон.

– Нет, – отмахнулся Доггерти, – нормального количества здравого смысла и... старого доброго страха.

Соня рассмеялась:

– Со мной в точности такая же история.

Заразившись духом сдержанного веселья, который всегда присутствовал в беседах между хозяевами и служащими, она продолжала:

– Ну, от Гваделупы он летел на полной скорости, но я совсем не была против этого.

– Вот видите! – триумфально воскликнул Петерсон.

– Я просто стояла рядом со штурвалом, держась за перила, и за всю дорогу даже ни разу не упала в обморок. Если не верите, можете пойти посмотреть на эти перила – вы увидите на них следы моих пальцев.

– Предательница, – расстроился Билл.

– А успел он прокатить вас вокруг острова, прежде чем причалить? – спросила Хелен.

– Нет, – ответила Соня, – я очень хотела поскорее оказаться здесь и приступить к работе.

– В таком случае завтра, – ответила Хелен.

– Я все еще не могу привыкнуть к мысли, что весь остров принадлежит вам, – заметила Соня.

В первый раз за все время лицо Джоя Доггерти затуманилось и потеряло свое обычное выражение абсолютного довольства жизнью.

– На самом деле это не совсем так, – ответил он.

– Но я думала...

– Нам принадлежит его большая часть, – объяснила Хелен, – однако у семьи Блендуэлл есть бухточка на дальнем конце Дистингью и "Дом ястреба", стоящий над ней.

– Я предлагал им превосходную цену за эту бухту, – добавил Доггерти, – слишком хорошую, чтобы люди такого возраста смогли бы от нее отказаться. – Он отложил вилку и промокнул губы концом голубой салфетки. – Линде и Уолтеру Блендуэлл уже за семьдесят, и это слишком много, чтобы жить в получасе по морю от ближайшей станции "Скорой помощи" и в часе – от ближайшей больницы. Их дети поселились на Ямайке и где-то в Майами, но старики упрямо отказываются покинуть "Дом ястреба".

– И все это из-за Кена Блендуэлла, – сказал Билл Петерсон. Звучало это так, как будто он недолюбливает того, о ком говорит. Билл даже помрачнел, на время утратив обычную мальчишескую улыбку, которая так украшала и без того на редкость привлекательное лицо.

– Ты прав конечно же, – ответил Доггерти. – Линда и Уолтер растили одного из своих внуков с тех пор, как ему стукнуло два года. Отца мальчика убили в самом начале корейской войны, а мать, та, что не была родней Блендуэллам, никогда не отличалась уравновешенностью. В возрасте двух лет мальчика пришлось изолировать от нее, а саму женщину поместить в лечебницу. Она покончила с собой там... в приюте.

"В сумасшедшем доме", – подумала Соня. Она сама не поняла, почему употребленное Джоем иносказание звучало так пугающе.

– Сейчас ее сыну, внуку Линды и Уолтера, двадцать с чем-то лет. Он забрал себе в голову, что обязательно должен унаследовать "Дом ястреба" после их смерти. Убеждает их не продавать дом. Дьявол, он даже уговорил старика Уолтера явиться ко мне и попытаться купить остальные три четверти Дистингью. Похоже, Кен мечтает рано или поздно завладеть здесь всем.

– Конечно, мы не собираемся продавать, – заметила Хелен Доггерти.

– Конечно, – согласился ее муж.

– Мы любим этот дом, – продолжала она, – раньше его называли "Морским стражем", и это довольно точно, если принять во внимание то, что из окон море видно с трех сторон. Кроме того, мы любим этот остров – он такой тихий и прекрасный, такой чистый и свежий. Здесь как в монашеской келье в какой-то степени. И это место помогает убежать от всего: от ежедневных забот, которые снедают остальную часть мира, от проблем, от тревог...

По тому, как женщина заколебалась в последней части своей речи, Соня поняла, что Хелен Доггерти не считает Дистингью убежищем от обычных ежедневных забот... Нет, больше похоже было на то, что эта прекрасная, богатая дама ищет спасения от безумца, угрожающего лишить жизни ее детей. Даже в то время, пока она говорила, ее глаза как бы случайно останавливались на лицах двух малышей, будто она хотела удостовериться в том, что они все еще близко, в безопасности, что их не схватили и не унесли в тот самый момент, когда она ненадолго отвлеклась.

Соня взглянула на Билла Петерсона, пытаясь понять, заметил ли тот внезапный приступ страха, обуявшего Хелен.

Он заметил.

Билл подмигнул девушке и улыбнулся, как будто пытаясь восстановить ту атмосферу добродушного подшучивания друг над другом, которая царила за столом еще минуту назад.

Она не стала поддерживать игру.

Соня взглянула на Лероя Миллза, уткнувшего глаза в тарелку, тихого и отчужденного, застенчивого, виновато избегающего взгляда Хелен Доггерти. Что же это было?

Она отвела взгляд, невольно вздрагивая и ощущая себя напуганной ощущением неизвестного зла, незримо присутствовавшего здесь. Посмотрев в сторону Рудольфа Сэйна, Соня обнаружила, что все это время он неотрывно всматривался в нее. Девушка мигнула от неожиданности, но его веки остались неподвижными; телохранитель продолжал сверлить девушку взглядом, чуть хмуря лоб, как будто сосредоточившись на решении загадки; ярко-синие глаза не отрывались от Сониных, держали их в плену.

Соня попыталась улыбнуться ему.

Он не ответил.

Девушка отвернулась, обеспокоенная, но уже через секунду поймала себя на том, что украдкой время от времени переводит на него взгляд, пытаясь понять проявленный к ней жутковатый интерес.

Так и было.

Он не отводил глаз.

Она быстро повернулась к Хелен Доггерти, затем взглянула на ее мужа, надеясь, что он что-нибудь скажет и нарушит эту внезапную тишину, это необъяснимое злое колдовство, окутавшее пеленой всех собравшихся и напоминавшее затишье перед грозой.

– Итак, – начал Джой Доггерти, слова его показались ей глотком свежего воздуха, – завтра вы отдыхаете, осматриваете остров, загораете и дышите свежим воздухом. Среда – прекрасный день для начала занятий с детьми.

Соня бросила взгляд на ребят и обнаружила, что оба застенчиво уставились на нее, чуть склонив головы; на их ангельских личиках блуждали неуверенные улыбки. Должно быть, глядя на новую учительницу, дети раздумывали, какой она окажется: будет строгой или дружелюбной, будет любить их или останется равнодушной.

– Хорошо, – сказала она мистеру Доггерти. – Я действительно хотела начать как можно скорее, сэр.

– Меня зовут Джой, – поправил тот довольно дружелюбно. – Мы здесь называем друг друга по именам. Мои отец и мать были скучными, чересчур гордыми своим положением нуворишей, а мне не нравится жить в доме, где все как будто затянуты в тугие воротнички.

– В таком случае, Джой, – улыбнулась она, – я хочу скорее приступить к занятиям. Я изучила требования, которые предъявляет к обучению островное правительство, и видела тесты, которые детям нужно будет пройти будущей весной для того, чтобы получить официальное свидетельство о завершении нынешнего этапа обучения.

Он взмахом руки заставил ее замолчать, но не повелительно, а скорее добродушно.

– У этих негодников и без того были слишком длинные каникулы, и на этот раз им придется поработать.

– А-а-а, – хором протянули дети.

– Тихо там, на борту, – заметил Доггерти. Соне же он сказал: – Как бы то ни было, еще один день свободы не заставит их отстать от программы намного больше, чем есть сейчас, и я безусловно настаиваю на том, чтобы вы как следует освоились на Дистингью и начали привыкать к здешней атмосфере лени, вполне обычной для тропиков.

– Как скажете, Джой, – согласилась Соня, довольная этим предложением.

Дети ее развеселили.

– Они просто золото, – любовно заметил Доггерти.

Соня снова подняла глаза на Сэйна и обнаружила, что он все еще внимательно изучает ее лицо, наблюдает за реакцией на все происходящее за обеденным столом и каким-то таинственным образом формирует о ней свое собственное мнение.

Она чувствовала себя так, будто находилась в суде, и понимала, что, с точки зрения Сэйна, так оно и было. Соня вспомнила, что он ей говорил по поводу того, что не следует доверять никому, кроме себя, и на этот раз взглянула ему прямо в глаза, рассматривая мужчину так же откровенно, как и он позволял себе это делать. Через секунду Сэйн сообразил, что роли поменялись, улыбнулся девушке и вернулся к своей тарелке, наполненной превосходной едой. Аппетит у него был отменный.

Глава 4

После ужина Алекс и Тина по совету отца пригласили Соню осмотреть "Морской страж", начав с нижнего этажа. Она узнала, что в доме нет подвала из-за того, что остров находится почти на уровне моря и любые подземные помещения были бы неизбежно затоплены морской водой. Девушка невольно вспомнила многочисленные предупреждения Линды Спольдинг об огромных волнах, возникающих во время урагана...

Наискосок от передней столовой располагались совмещенные веранда и гостиная с тяжелой дубовой мебелью в испанском стиле, неизбежным красным ковром и тяжелыми занавесями темного бархата, погружавшими комнату в прохладную полутьму, лишь частично смягчаемую скрытыми лампами.

– Когда к нам приезжают гости, – сказал Алекс, вполне серьезно воспринимавший свою роль гида, – обычно они располагаются здесь.

Его сестра Тина, державшаяся чуть поодаль от брата, подошла поближе, застенчиво взглянула на Соню и спросила:

– Вы ведь не просто гостья, правда?

– Да, – ответила Соня.

– Она наш новый учитель, – терпеливо объяснил Алекс.

– Хорошо, – заметила девочка, решительно тряхнув головой и взъерошив темные волосы. – Думаю, что вы мне понравитесь.

Они вышли из гостиной в следующую комнату, где все настенные полки были уставлены кинокамерами самых разных марок, фотоаппаратами, объективами, проекторами, инструментами, завалены кусками пленки, оборудованием для проявки и увеличения и коробками с диафильмами.

– Папа увлекается съемками, – объяснил Алекс.

Тина хихикнула:

– Иногда они бывают очень смешные.

– А мама, как и раньше, занимается фотографией, – добавил мальчик, произнеся последнее слово по слогам с такой тщательностью, как будто читал с заранее приготовленной карточки. Он указал на дверь в дальнем конце и сказал: – Там темная комната, где она проявляет пленки. В ней действительно ужасно темно, если не считать этого странного пурпурного света, который они всегда включают.

– Нам не разрешают туда заходить, – спокойно заметила Тина.

– Тебе лучше знать почему, – ответил ее брат.

Девочка вздохнула и сказала, обращаясь к Соне:

– Я однажды зашла туда, и меня отшлепали.

– Папа развесил пленки для просушки. Они все пропали, – объяснил Алекс, – это был первый и последний раз, когда нас шлепали.

– Но нам разрешают сидеть вот здесь, – сказала Тина, указывая на стол, возле которого стояли два высоких стула. – Алекс здесь строит модели самолетов, а я складываю головоломки.

Затем они прошли в маленькую столовую, вполовину меньше той, где недавно ужинали; здесь четыре или пять человек могли перекусить с комфортом, но уютный уголок никак не предназначался для парадных обедов. Скорее всего, это была комната для завтрака и ленча, которые в разное время подавали двум-трем обитателям дома. По-видимому, все обитатели дома, за исключением тех, кто был занят на кухне, сходились для совместной трапезы и обмена новостями только раз в день, а в остальное время питались порознь. Несмотря на то что прошедший обед никак нельзя было считать официальным, Соня обрадовалась этому – общество хозяев дома ее все-таки очень смущало.

В нижнем этаже, кроме всего прочего, находилась еще и игровая комната с бильярдным столом обычного размера, столом для пинг-понга, цветным телевизором и несколькими старыми, потертыми виниловыми креслами. К этому помещению прилегала библиотека размером не меньше гостиной или парадной столовой; все четыре стены огромной комнаты от пола до потолка занимали полки, где теснилось не меньше десяти или пятнадцати тысяч томов; кое-где стояли скульптуры. Кроме них, в комнате был большой, темный письменный стол из сосны и вполне подходящее ему по размерам кресло, несколько других группировались вокруг высоких, очень тяжелых на вид ультрасовременных напольных ламп. Видимо, они стояли здесь для того, чтобы можно было удобно посидеть с книгой прямо в библиотеке, не поднимаясь к себе в комнату.

Лестница на второй этаж делила жилое пространство на две части: с каждой стороны располагались два ряда комнат, разделенных длинными коридорами. Слева находились апартаменты членов семьи, комнаты для персонала помещались справа (если не считать той, в которой жил Сэйн, – она находилась на половине Доггерти).

Они не спеша поднялись по лестнице на третий этаж, на котором располагалась только одна большая комната, расположенная прямо над принадлежавшей семье Доггерти частью второго этажа.

– Это папин кабинет, – сказал Алекс.

– Нам можно сюда приходить, – объяснила Тина, – но только в том случае, если это крайне необходимо. – Точно так же, как мальчик произносил почти по слогам слово "фотография", его сестра сказала эту фразу, будто цитировала своего отца.

Безусловно, кабинет Джоя Доггерти производил впечатление. Он был размером с гостиную на первом этаже, полон воздуха, уютно меблированный. Здесь находилось еще около двух тысяч книг, полы были натерты до блеска. Два окна выходили на фасад дома; из них можно было увидеть пальмы, белый песок и море, облизывавшее берег бесчисленными языками воды с белой пеной. Казалось, в этой комнате принимаются великие решения, обсуждаются глобальные финансовые проблемы. За уставленным безделушками столом Доггерти складывал и вычитал числа, которые казались Соне бессмысленными благодаря своим величинам. Возможно, стоя у этих окон и любуясь океаном, он копил в себе спокойствие и прозорливость, помогавшие справляться с проблемами.

Теперь она и дети стояли у этих же самых окон и смотрели на море, странно сверкавшее под лунным светом. Соня чувствовала себя спокойно и умиротворенно, как никогда. Родители ее умерли много лет назад, Соне казалось, что и бабушка мертва уже многие годы, а не несколько месяцев. То, что Билл Петерсон и Рудольф Сэйн рассказывали о сумасшедшем, угрожавшем детям Доггерти, теперь казалось когда-то прочитанной в книге историей, не имевшей ничего общего с личным опытом, с чем-то реально случившимся. Основательность дома с названием "Морской страж" заставила девушку почувствовать себя как бы в крепости, защищенной от всех бед.

Алекс моментально нарушил это ощущение.

– Вы волнуетесь? – спросил он.

Соня не отрывала глаз от моря.

– Почему я должна волноваться? – спросила она.

– Он вас не тронет.

Девушка взглянула на Алекса. У него были очень темные глаза, настолько темные, что их трудно было разглядеть при тусклом свете настольной лампы, стоявшей в другом конце комнаты.

– Кто не тронет?

Он шаркнул маленькой ножкой по ковру и отвернулся, как будто смутившись. Взглянув на волнующееся море, произнес:

– Человек.

– Какой человек?

Тина ответила:

– Человек, который сказал, что хочет убить нас, Алекса и меня.

– Никто не собирается вас убивать, – сказала Соня мягко, но решительно, хотя на самом деле не знала, стоит ли говорить правду.

Ощущение покоя, навеянное морем, ночью и пальмами, внезапно рассеялось; его сменило предчувствие зла, похожего на большого дикого кота в засаде, готового прыгнуть на свою жертву.

– Он обещал это сделать, – сказал Алекс.

– Ну...

– Он несколько раз обещал, что доберется до нас обоих, до меня и до Тины.

Как ни странно, мальчик вовсе не казался испуганным, скорее заинтригованным возможностью внезапной смерти. Она знала, что маленьких детей подобные вещи пугают меньше, чем взрослых, что они даже наслаждаются чужой жестокостью. Вспомним их любовь к волшебным сказкам, полным крови, рассказам Эдгара По и тому подобным мрачным произведениям. Однако такое спокойное приятие возможности собственной смерти выглядело чересчур странным и зловещим.

– Кто вам об этом рассказал? – спросила Соня. Она-то думала, что самую худшую часть истории от детей, естественно, скрывали.

– Никто особенно не рассказывал, – ответил Алекс.

– Мы просто прислушивались ко всему, – добавила Тина.

– Мы кое-что слышали, – продолжал ее брат.

– Когда никто не знал, что мы слушаем, – сказала девочка. Судя по голосу, она была ужасно довольна своей хитростью.

– Обоим вам следовало бы работать частными детективами или шпионами, – сказала им Соня, стараясь вернуть хорошее настроение.

– Все равно, – продолжал Алекс, – не беспокойтесь о нем. Вы ему не интересны, он охотится только за нами.

– Ну, вы в такой же безопасности, как и я, – сказала Соня, – мистер Сэйн следит за тем, чтобы так и было.

– Он везде с нами ходит, – заметила Тина.

– Точно.

Алекс возразил:

– Рудольф мало что может сделать, если этот человек на самом деле хочет нас убить. Если он на самом деле этого хочет, по-настоящему, тогда что может сделать Рудольф?

– Я полагаю, мистер Сэйн может справиться с кем угодно, – ответила Соня. – Действительно с кем угодно. – Она улыбнулась детям, надеясь, что ее улыбка не выглядит такой вымученной, какой была в действительности.

Глава 5

Мужчина стоял под пальмой возле павильона с крышей из листьев, куда Хелен Доггерти любила приходить каждое утро посидеть и почитать под нежный шорох моря за спиной. Одетый в темное, он был почти невидим в глубокой тени деревьев, похож на духа, на привидение. Лунный свет коснулся лужайки, скользнул по пальмовым листьям у него над головой.

Он следил за домом.

Особенно за окнами детей.

Там горел свет.

Мужчина надеялся хотя бы мельком заметить детей, находящихся в комнате, увидеть случайное мелькание их маленьких теней... Он чувствовал себя могущественным, здоровым и смертоносным, следя за ними и оставаясь незамеченным. Тайное наблюдение заставляло его ощущать себя невидимкой, способным подойти к жертве совсем близко, в любой момент, когда ему захочется.

Однажды ночью, не сегодня, но уже очень скоро, когда в комнате будет темно и дети уснут, когда Сэйн особенно сильно расслабится, когда все до единого забудут об угрозах... тогда он нанесет удар!

Он будет спокойным.

И тихим.

Быстрым, спокойным, тихим, смертоносным.

Конечно, ему придется забыть о том, чтобы помучить их, хотя это и было существенной частью первоначального плана еще до того, как семья переехала на остров. Теперь в этом ограниченном пространстве детям будет слишком легко позвать на помощь. Если он будет мучить их, они будут кричать, кричать, кричать... и их услышат, а его схватят до того, как он успеет улизнуть.

Сэйн никогда настолько не расслаблялся.

Один быстрый, чистый разрез от уха до уха, открывающий их нежные детские глотки, как спелые фрукты.

Он сперва убьет мальчика, не разбудив маленькую девочку. Потом тихо, как ветерок, подкрадется к ее постели и вскроет ей глотку точно так же, как брату, – быстро, спокойно, тихо. А после этого, когда не будет ни малейшей вероятности того, что они могут закричать и вызвать подмогу, он неторопливо поработает над ними ножом...

Наблюдая за освещенными окнами комнаты из-под пальм рядом с павильоном, мужчина достал из кармана нож и открыл его.

Он держал инструмент перед собой, так что лунный свет коснулся руки и зловеще блеснул на семидюймовом лезвии.

Нож был очень острым.

Он много времени провел за заточкой.

Мужчина провел пальцем по лезвию.

Прекрасно.

Оно выполнит свою работу.

Когда придет время.

Скоро.

Глава 6

– Вот он, "Дом ястреба"!

Билл Петерсон старался перекричать рев мотора "Леди Джейн", указывая пальцем на строение, в то время как другая рука лежала на руле.

Соня прикрыла глаза ладонью от блеска полуденного солнца и внимательно смотрела на старый, темный дом, который мрачно нависал над бухтой. Окна были похожи на черные, слепые глаза, портики и балконы – на нездоровые образования, разросшиеся на влажной стене. На самом деле во многом дом походил на "Морской страж", но если тот выглядел приветливым и уютным, то "Дом ястреба" казался заброшенным и холодным. В нем чувствовалось что-то недоброе, как будто связанное с плохими предчувствиями, обуревавшими Соню. Странно, но так.

Выведя катер в относительно спокойные воды, в открытое море, Петерсон приглушил мотор.

– Мистер Доггерти хотел бы его купить для того, чтобы перестроить и использовать как гостевой домик – может быть, как жилище для друзей и деловых партнеров, – пояснил Билл.

– Мы собираемся высаживаться на берег? – спросила Соня.

– Зачем?

– Я думала, что мы могли бы познакомиться с соседями.

Выражение его лица мгновенно изменилось: оно потемнело, глаза сузились до узких щелочек, и Билл сказал:

– Вы не захотите с ними знакомиться.

– Неужели они действительно настолько неприятные люди?

– Они примут вас так холодно и грубо, как только можно себе представить. После разговора с Блендуэллами я всегда ухожу с сосульками на носу и бровях.

Соня рассмеялась.

– На самом деле, – продолжал он, – семью Доггерти и их служащих не особенно жалуют в "Доме ястреба".

Когда они подошли ко входу в маленькую бухту и пересекали ее устье, Соня заметила высокого, темноволосого, очень загорелого молодого человека, на вид ровесника Петерсона, одетого в белые брюки и белую рубашку; он стоял на маленьком причале в глубине бухты. Казалось, единственной целью, ради которой он сюда пришел, было наблюдение за тем, как они совершают путешествие вокруг острова.

– Кто это? – спросила она.

– Где?

Соня показала пальцем.

Ей показалось, что Петерсон напрягся, увидев темную, неподвижно стоявшую фигуру, но полной уверенности не было.

– Это Кеннет Блендуэлл.

– Внук?

– Да.

В этот самый момент, будто он подслушивал разговор, несмотря на расстояние в двести ярдов, разделявшее их, и непрерывный рев моторов "Леди Джейн", молодой человек поднял к глазам бинокль, чтобы получше разглядеть катер. На линзах бинокля сверкало солнце.

Смутившись, Соня быстро отвернулась.

– Ублюдок, – с чувством рявкнул Билл Петерсон, как будто думал, что Блендуэлл действительно их слышит.

– Собственно говоря, – заметила Соня, – здесь шпионим именно мы. Полагаю, у него есть вполне законное право стоять на своем собственном причале и смотреть, кто проплывает мимо.

– Он уже знает, кто мы такие, – ответил Петерсон.

– Меня он не знает.

– Теперь уже знает.

Петерсон ускорил ход, заставив маленький катерок развить всю доступную ему скорость, постепенно выходя в открытое море; однако песчаные мели не давали ему возможности окончательно исчезнуть из вида, как он, возможно, хотел.

Когда они достигли дальней границы белейшего песка, усыпавшего бухту, которая должна была скрыть катер от глаз Блендуэлла, Соня украдкой бросила быстрый прощальный взгляд на таинственного соседа.

Издали возникало ощущение, что линзы его бинокля нацелены прямо в глаза девушки. В результате ей показалось, что их разделяет всего несколько дюймов, как будто они вместе стояли на причале. Их глаза застыли в необъяснимом, гипнотическом трансе, не в силах оторваться друг от друга.

Вздымающийся ввысь холм и пышная группа сосен скрыли Соню от неподвижного взгляда Кеннета Блендуэлла; она резко очнулась, как ребенок, сбросивший с себя дремоту, чувствуя себя при этом неуютно, испуганной тем, что на нее нашло.

– Это его мать отправили в... в сумасшедший дом? – спросила она Билла Петерсона.

– Да. И если вас интересует мое мнение, то, по-моему, безумие перешло от матери по наследству к сыну.

– Почему вы так говорите?

Петерсон нахмурился, глядя на ярко-синее море с подветренной стороны от Дистингью, но не слишком сильные волны были причиной такой перемены. Он сказал:

– Это трудно объяснить. Такое чувство... не знаю, чем это объяснить... что он только с виду человек, что внутри у него абсолютно пусто.

– Понимаю.

Она повернулась к прекрасному берегу и больше не задавала вопросов. Девушке не хотелось слышать никаких ответов, ничего больше до тех пор, пока не удастся немного прийти в себя.

* * *

Позднее тем же утром, когда они плавали на виду "Морского стража", поставив катер на якорь, Соня испытала сразу два противоположных чувства, вызванные новым окружением: радость и ужасное предчувствие беды.

Радость вызвало просто купание в колышущейся, пузырящейся, блестящей сине-зеленой воде Карибского моря, горячие лучи солнца, высокое, огромное и неправдоподобно синее небо и чайки, кружившие высоко в небе, словно наблюдающие за счастливыми людьми. Петерсон завел "Леди Джейн" внутрь кораллового рифа в форме полукруга, с направленной в сторону берега открытой частью. Этот барьер образовывал волнолом, отсекавший волны и оставлявший только нежную рябь, в которую с удовольствием погрузилась Соня. Она лежала на спине, слегка пошевеливая руками, чтобы держаться на плаву, то погружаясь, то всплывая, покачиваясь в такт движению моря. Билл плавал неподалеку, уже покрытый бронзовым загаром, но все еще продолжавший загорать, невероятно красивый, веселый и живой – просто превосходный образец мужчины для такого дня и такого места, как это. Все было как в кино.

Потом пришел страх.

Что-то скользнуло по ноге Сони, заставив неожиданно громко взвизгнуть и с головой уйти под воду; она погрузилась, взмахнула руками и снова поднялась на поверхность.

– В чем дело? – спросил Петерсон.

– Думаю, это рыба, – ответила Соня, – она дотронулась до меня, а я не ждала ничего подобного.

Он внимательно осматривал воду, как будто мог заглянуть под сверкающую поверхность воды.

– Акулы! – вдруг резко выкрикнул Петерсон.

– Что?

Впрочем, она хорошо все слышала.

– Плывите к катеру, – посоветовал он, – шумите как можно сильнее. Забудьте о том, что были хорошим пловцом; просто бейте по воде, чтобы было слышно. Шум их отпугивает.

Через минуту или около того оба стояли на палубе "Леди Джейн", в безопасности, роняя капли соленой воды на полированные борта.

– Я всегда думал, что риф закрывает им дорогу, – вытирая полотенцем лицо, заметил Петерсон. – Должно быть, акулы заплыли со стороны острова, через открытую часть рифа.

Соня так дрожала, что зубы ее щелкали, будто кастаньеты.

– Они бы напали на нас?

– Могли.

– Они еще здесь?

Он указал пальцем.

– Не вижу...

Через секунду она увидела жесткий черный плавник, режущий воду как нож, быстро движущийся, описывающий круги, то теряющийся в блеске воды, то снова видимый.

– Сколько их? – спросила она.

– Я видел двух, – был ответ.

Пока она смотрела на кружащихся вокруг акул, которые как будто ждали, что люди снова прыгнут в воду, ее радость полностью испарилась. Соне казалось, что появление акул предвещало другое несчастье, указывало на то, что следует быть начеку, быть осторожнее. Она всегда верила своим предчувствиям, но сейчас предпочла бы забыть о них, если бы только это было возможно.

Море не было больше таким прекрасным, каким выглядело еще несколько минут назад...

Небо казалось слишком ярким.

Солнце, вместо того чтобы греть ее и покрывать кожу загаром, яростно палило, было немилосердно жарким, и девушка запоздало поняла, что может обгореть до волдырей так же легко, как и загореть.

– Поехали обратно, – сказала она.

Он завел моторы.

* * *

В среду вечером ужин оказался даже лучше, чем прошлым днем; подавали шейки лобстеров со сладким маслом, печеный картофель, салат из перца и нарезанной капусты, еще несколько видов овощей, а на десерт – свежую землянику со сливками. Разговор за столом по-прежнему был живым – собственно говоря, теперь, когда все привыкли к новому лицу за столом, он был еще оживленней, чем за день до того. К сожалению, ничто не могло изгнать чувство надвигающейся катастрофы, охватившее Соню.

Она ушла в свою комнату в половине десятого, закрыла дверь и заперла ее на замок, потом приготовилась лечь в постель. Было еще слишком рано для того, чтобы спать, кроме того, нервы девушки были слишком напряжены, и она не могла вот так сразу выключить свет. Соня привезла с собой несколько романов в бумажных обложках; она устроила в центре полинезийской кровати нечто вроде подставки из подушек и начала читать самую лучшую книжку, стараясь полностью погрузиться в сюжет.

Через два часа, прочитав чуть больше половины романа, она почувствовала первые признаки дремоты и настойчиво принялась бороться с ней.

Она встала с постели и выключила свет, с секунду постояла в холодной темноте, к чему-то прислушиваясь, сама не зная, к чему именно.

Прежде чем лечь под одеяло, девушка подошла к окну и взглянула на ночное море и раскачивающиеся пальмы... Как и прежде, ее захватило очарование вида; она могла бы стоять и восхищаться еще долго и не нашла бы ничего необычного в том, что под пальмами стоит какой-то человек, если бы в этот самый момент он внезапно не решил размять ноги. Мужчина отступил от ствола одного из деревьев и несколько раз прошелся туда-сюда по короткой тропинке, прежде чем вернуться на свой наблюдательный пост.

Рудольф Сэйн?

Фигура казалась недостаточно большой, чтобы принадлежать телохранителю, хотя человек и не выглядел низкорослым. Может быть, это было просто ее ощущение. В глубокой тени деревьев мало что могло помочь опознать незнакомца.

Медленно тянулись минуты, пока Соня стояла у окна и ждала, когда мужчина снова появится в поле зрения. Она была уверена, что ее увидеть невозможно: в комнате позади было абсолютно темно. Внезапно человек вздрогнул, отошел от дерева и как будто уставился на нее. Лицо его оказалось в тени, и Соня могла только предполагать, что привлекла его внимание. Вдруг ей пришло в голову, что белая пижама в окне была видна не хуже, чем сигнальный флаг.

Незнакомец – если только это был незнакомец – отвернулся и быстро зашагал в гущу сосен.

Вскоре он исчез из вида.

Она отошла от окна с чувством, будто была частью какого-то представления. Мелькнула мысль, не стоит ли рассказать об этом Рудольфу Сэйну. Но Соня решила, что на самом деле рассказывать тут не о чем, ведь ничего серьезного не случилось. Она видела стоявшего под пальмами человека, который среди ночи наблюдал за домом. Потом он ушел. Какую пользу такая информация может принести кому бы то ни было?

Куда он ушел?

Кто знает?

Кто это был?

Она не могла сказать.

Что он там делал, по ее мнению?

Она не хотела думать о том, что он, возможно, делал. Соня приехала сюда для того, чтобы уйти от неприятных мыслей, давних страхов, напряжения, беспокойства. Она не желала снова встречаться с подобными вещами лицом к лицу.

Кроме того, девушка понимала, что не смогла бы ответить ни на один из тех вопросов, которые, скорее всего, задаст Рудольф Сэйн. В его понимании она выглядела бы просто-напросто слегка истеричной молодой женщиной, которая, не опомнившись от дневной встречи с двумя акулами, поддается иллюзиям, игре теней. В любом случае не стоило поднимать тревогу из-за любого пустяка, потому что в тот момент, когда реально возникнут проблемы, может оказаться, что окружающие не поторопятся прийти на призыв о помощи.

Это было логично и мудро.

Убедив себя, что хранить молчание лучше всего, она легла в огромную постель и укрылась простыней, завернулась в нее, утонув золотистой головкой в мягкой подушке. Она будет спать... спать... Тогда все будет хорошо. Утром чувство надвигающейся опасности, испуганное ожидание проблем уйдет. Утром... Тогда все будет отлично. Просто прекрасно. Она спала...

* * *

Конечно, утром было ничуть не лучше.

Годом раньше, еще в университете, молодой человек по имени Дэрил Паттерсен, с которым Соня встречалась, но к которому никогда не относилась достаточно серьезно, сказал, что она ему нравится в основном потому, что умеет не обращать внимания на неприятности, встречающиеся в жизни.

– Я имею в виду, – пояснил он, – что, когда придут проблемы, ты не будешь просто улыбаться и терпеть. Ты действительно их не замечаешь! Кажется, ты забываешь о бедах через две минуты после того, как они случаются. Я видел, как, получив плохую отметку на экзамене, ты отбрасываешь бумагу и продолжаешь заниматься своими делами, как будто тебе поставили пятерку.

Естественно, пессимистка с большой буквы Линда Спольдинг не считала эту черту характера положительной; она видела в ней недостаток, слабость, опасное недопонимание, которое нужно тщательно контролировать.

– Жизнь не выстлана розами, Соня, теперь ты уже должна это понимать. Ты слишком хочешь быть счастливой и слишком много делаешь для того, чтобы забывать о вещах, делающих тебя несчастной.

– Мой собственный, личный психиатр, – заметила Соня, промокая ладонью лоб.

– Слушай, ты же знаешь, что я говорю правду. Ты пытаешься обратить в шутку все, что я только ни скажу, чтобы не пришлось над этим думать. – Позднее она добавила: – Ты окружаешь себя друзьями, которые всегда веселятся, всегда бывают в хорошем настроении; иногда ты сходишься с самыми фальшивыми людьми в кампусе только потому, что они всегда улыбаются.

– Я люблю веселых людей, – ответила Соня.

– Но ведь никто же не может улыбаться и веселиться все время!

Этим утром, на Дистингью, Соня забыла все разговоры с Линдой Спольдинг. Если она что-то и помнила, то это были милые, очаровательные замечания Дэрила. Они помогали ей сохранять спокойствие.

В следующие несколько дней напряжение не уменьшилось. Каждый рабочий день для нее начинался в десять часов; она занималась с детьми чтением и смотрела, что может сделать для того, чтобы расширить их навыки. К счастью, Алекс и Тина были на редкость способными учениками и не нуждались в поощрении, потому что любопытны были не меньше, чем умны. К полудню, когда предполагался перерыв на ленч, дети обычно успевали прочитать куда больше страниц, чем она предполагала и планировала с ними изучить; они впитывали новые знания, как губки. После ленча, приблизительно в два часа дня, они начинали заниматься арифметикой и правописанием; дополнительно Алекс получал некоторые сведения по истории и географии, а Тина играла в обучающие игры.

В пятницу утром, когда они изучали карту Соединенных Штатов, мальчик указал на Восточное побережье, обратив особенное внимание на очертания одного штата, и сказал:

– Это Нью-Джерси.

– Да.

– Здесь мы обычно жили.

Соня нахмурилась.

– Да. Видишь, как ты далеко оттуда?

– Далеко, – ответил он.

Она нашла для него Гваделупу и, хотя на карте и не было изображения острова, указала его приблизительное положение по отношению к более крупным островам.

– Я рад, что они заставили нас уехать из Нью-Джерси.

– А?

– Да. Мне здесь больше нравится.

– Гораздо приятнее, – добавила Тина.

– Мне бы очень не хотелось, чтобы меня убили в Нью-Джерси, – сказал Алекс, – здесь будет лучше.

Соня решила не отвечать на это довольно-таки зловещее замечание; вместо этого, она поторопилась вернуться к уроку и в этот день сосредоточила все внимание мальчика на Западном побережье, настолько далеко от Нью-Джерси, насколько это было возможно.

Каждый день в половине пятого они заканчивали уроки и шли купаться, играть в прятки или гулять по острову – всегда в сопровождении Рудольфа Сэйна с его длинными руками гориллы, неизменно хмурым видом и широким лицом, похожим на сделанный резцом скульптора набросок в глыбе гранита.

Под мышкой слева у него всегда висел револьвер.

Соня предпочитала его не замечать.

И все же ничего необычного до сих пор не происходило.

* * *

В понедельник утром, когда она провела на Дистингью уже почти неделю, ей позволили не заниматься оставшуюся часть дня, потому что Джой Доггерти хотел взять детей на Гваделупу посмотреть парочку фильмов и (при этих словах он передернулся, как будто перспектива была исключительно отталкивающей) поужинать в их любимом торговом центре, где подавали жирные гамбургеры.

– Я думаю, что у нас в "Морском страже" самый лучший стол, какой только можно придумать, – сказал он, – но дети говорят, что еда у нас "не идет ни в какое сравнение" с гамбургерами и французским картофелем на Гваделупе.

– Лучше, чтобы Хельга этого от них не слышала.

– Никогда! – воскликнул он. – Мне проще потерять все состояние, чем Хельгу с ее готовкой!

Из-за того, что Билл Петерсон должен был отвезти семью Доггерти на остров и ждать, пока они решат вернуться, Соня оставшуюся часть дня вынуждена была развлекаться самостоятельно. Билл предложил ей поехать вместе и обещал устроить большую экскурсию по городу, но она сказала, что предпочитает воспользоваться свободной минутой для того, чтобы получше познакомиться с Дистингью.

В два часа пополудни, когда она обычно уговаривала детей приступить, наконец, ко второй половине занятий, Соня вышла из "Морского стража", собравшись пройти целиком весь остров и вернуться домой другой дорогой. На ней были белые шорты, легкая желтая блузка и сандалии, состоявшие всего лишь из подошвы и единственного ремешка, призванного удерживать их на ногах. Несмотря на огромное оранжевое солнце в небе, она чувствовала прохладу, ощущала себя счастливой и с восторгом предвкушала путешествие по прекрасному острову, в прекрасный светлый день, в полном одиночестве.

Соня собрала длинные золотистые волосы в хвост, чтобы легкий бриз, пришедший с открытого моря, не заставлял их падать на лицо. Чувство свежести и чистоты казалось ей символом жизни.

Пройдя несколько сотен футов от дома, она остановилась у поворота к пляжу и засмотрелась на игру песчаных крабов. Когда они видели или чувствовали присутствие человека, то поднимались на своих длинных, многосуставных ногах и неслись в поисках убежища с ужасно глупым видом, зарываясь в песок и мгновенно исчезая из вида.

Она понаблюдала за несколькими попугаями, порхавшими с пальмы на пальму, – этих птиц Джой Доггерти привез и расселил на острове, чтобы придать ему дополнительные краски. Природных обитателей здесь всегда было немного, для этого остров был слишком мал, но попугаи прекрасно прижились и целыми днями оглашали окрестности своими хриплыми криками.

Кроме того, она полюбовалась россыпью кокосовых орехов на самом верху нескольких плодоносных деревьев, ра


Содержание:
 0  вы читаете: Дети бури : Дин Кунц  1  Глава 1 : Дин Кунц
 2  Глава 2 : Дин Кунц  4  Глава 4 : Дин Кунц
 6  Глава 6 : Дин Кунц  8  Глава 8 : Дин Кунц
 10  Глава 10 : Дин Кунц  12  Глава 12 : Дин Кунц
 14  Глава 10 : Дин Кунц  16  Глава 12 : Дин Кунц
 18  Глава 14 : Дин Кунц  20  Глава 16 : Дин Кунц
 22  Глава 19 : Дин Кунц  24  Глава 14 : Дин Кунц
 26  Глава 16 : Дин Кунц  28  Глава 19 : Дин Кунц
 30  Глава 21 : Дин Кунц  32  Глава 23 : Дин Кунц
 34  Глава 21 : Дин Кунц  36  Глава 23 : Дин Кунц
 38  Глава 25 : Дин Кунц  40  Глава 27 : Дин Кунц
 42  Глава 29 : Дин Кунц  44  Глава 31 : Дин Кунц
 46  Глава 34 : Дин Кунц  48  Глава 24 : Дин Кунц
 50  Глава 26 : Дин Кунц  52  Глава 28 : Дин Кунц
 54  Глава 30 : Дин Кунц  56  Глава 33 : Дин Кунц
 58  Глава 35 : Дин Кунц  59  Заключение : Дин Кунц
 60  Использовалась литература : Дети бури    



 




sitemap