Детективы и Триллеры : Триллер : Ключи к полуночи : Дин Кунц

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  4  8  12  16  20  24  28  32  36  40  44  48  52  56  60  64  68  72  76  80  84  88  92  96  100  104  108  112  116  120  124  128  132  133  134

вы читаете книгу

В 1950 году во всех северокорейских концентрационных лагерях для содержания военнопленных начальники искали заключённых особой категории. Требовались граждане США, чьи приметы совпадали с приметами дюжины людей, фотографии которых были секретно, но широко распространены среди высшего начальства лагерей. На снимках были молодые русские разведчики-стажёры, добровольно вызвавшиеся участвовать в операции под кодовым названием «Зеркало».

"Какой-то звук, То пугало Само упало". Босе, 1670-1714.

Часть первая.

Джоанна

"Какой-то звук,

То пугало

Само упало".

Босе, 1670-1714.

Глава 1

В темноте Джоанна Ранд подошла к окну. Она простояла там довольно долго, обнажённая, вздрагивающая всем телом.

Ветер с дальних гор, холодно прижимаясь к стеклу, шумел в ветвях развесистой сосны.

В 4 часа утра город Киото тих даже здесь, в Гайоне - квартале развлечений с его ночными кафе и увеселительными заведениями. Невероятный город, подумала она, тысяча лет, а выглядит, как новенький. Киото, духовное сердце Японии, представлял собой очаровательную мешанину из неоновых огней и древних храмов, из пластмассовой дешёвки и красивого, обработанного вручную камня, из худших образчиков кричащей современной архитектуры, лепившихся рядом с дворцами и богато украшенными усыпальницами, которые веками выдерживали жаркое сырое лето и холодную сырую зиму. Это был крупный город, который путём какого-то таинственного сочетания традиций и массовой культуры, давал Джоанне обновлённое чувство человеческой неизменности и освежал её иногда нетвёрдую веру в важность индивидуального.

"Земля вращается на своих осях, обращается вокруг солнца; общество непрерывно изменяется; город растёт; люди создают новые поколения; и я буду продолжать делать, как и они", - сказала она себе. Эти мысли всегда утешали её, когда она была в темноте, одинокая, болезненно возбуждённая сильным, но неопределённым страхом, который приходил к ней каждую ночь и не давал ей уснуть.

Немного успокоившись, но не желая вернуться в постель, Джоанна накинула красный шёлковый халат и надела тапочки. Её тонкие руки все ещё подрагивали, но уже не бесконтрольно. Она ощущала себя осквернённой, использованной, отброшенной за ненужностью, как если бы существо из её ночного кошмара каким-то образом воплотилось в физическую форму и раз за разом грубо насиловало её, пока она спала.

Вспомнившаяся боль пульсировала так ясно, как будто это была настоящая рана во влажном сочленении её бёдер.

"Человек со стальными пальцами добирается до шприца для подкожных инъекций...".

Этот один-единственный образ было всё, что осталось ей от ночного кошмара. Но он был настолько живой, что, пожелай, она могла бы вспомнить все до мельчайших подробностей: строение металлических пальцев, звук механизмов, работающих в них, и свет, исходящий из их кончиков.

Она включила лампу около кровати и внимательно осмотрела знакомую комнату. Ничто не нарушало порядка, и в воздухе был только её собственный запах, но у неё возникло сомнение: действительно ли она была здесь всю ночь одна.

Она задрожала.

Глава 2

Джоанна спустилась по узкой лестнице в свою контору на первом этаже. Резким движением она включила свет и остановилась в дверях, внимательно изучая эту комнату, как только что проделала наверху. Мягкий свет медной лампы отбрасывал пурпурные тени на книжные полки, сделанную из ротанга мебель и рисунки на рисовой бумаге. Силуэты кружевных листьев пальм в кадках отражались на стене напротив неё. Всё было в порядке.

Письменный стол был завален бумагами, которые надо было разобрать, но она не любила заниматься подобной работой. Ей захотелось выпить.

Наружная дверь конторы выходила на площадку перед коктейль-баром "Прогулка в лунном свете". В этом заведении было не совсем темно: две приглушённые лампы горели над голубоватыми зеркалами над стойкой бара, и жутко зелёные лампочки светили у каждого из четырёх выходов. Она могла видеть табуреты у стойки также хорошо, как и основную комнату вдали, где шестьдесят столиков и две сотни стульев располагались перед маленькой приподнятой эстрадой. Ночной клуб был молчалив и пустынен.

Джоанна зашла за стойку и налила стакан хереса. Отпив маленький глоток, она вздохнула и заметила какое-то движение около открытой двери в конторку.

Марико Инамури, её секретарша и помощница, жившая у неё, спустилась за ней вниз. На Марико был надет мешковатый коричневый купальный халат размера на два больше её; её чёрные волосы, обычно скромно заколотые парой булавок слоновой кости, рассыпались по плечам. Она подошла к бару и села на один из табуретов.

- Выпьешь? - спросила Джоанна.

Марико улыбнулась:

- Хорошо бы немного воды.

- Давай что-нибудь покрепче.

- Нет. Только воды.

- Хочешь подчеркнуть, что я напилась?

- Ты не пьяна.

- Благодарю за доверие, - сказала Джоанна. - Знаешь, кажется, теперь каждую ночь примерно в это время мне придётся заканчивать здесь, в баре. И не за стаканом воды. - Она поставила на прилавок воду.

Марико взяла стакан и стала медленно поворачивать его в руках, но не пила. Джоанна с восхищением наблюдала за ней. Благодаря врождённой грации Марико умела превратить обычнейшее действие в таинство. Она была довольно хорошенькой, с большими чёрными глазами и тонкими чертами лица, возраста Джоанны - около тридцати лет. Казалось, она не подозревала о своей красоте, и её скромность, возможно, была самой приятной чертой.

Она пришла работать в "Прогулку в лунном свете" через неделю после открытия: устроилась на эту работу не только из-за жалования, но и из-за возможности попрактиковать свой английский с Джоанной. Она дала понять, что намерена проработать в кафе год или два, а затем добиваться должности исполнительного секретаря в одной из больших американских компаний, имевших представительства в Токио.

Но прошло шесть лет. Токио её больше не манил. По крайней мере, она была сравнительно довольна жизнью.

"Лунный свет", - подумала Джоанна, - тоже очаровал Марико. Что он - главный интерес в её жизни, так же верно, как и то, что он - единственный интерес в моей".

Кроме того, между ними возникла внезапная сестринская привязанность и участие друг в друге. Друзей они заводили одинаково нелегко. Марико была сердечная и очаровательная, но на удивление робкая для женщины, работающей в ночном клубе в Гайоне. Её имидж был некая спокойная, замкнутая, тихо говорящая, держащаяся в тени японская женщина другого века. Джоанна была противоположностью Марико в темпераменте, живая и открытая. Она легко сходилась почти с любым, но ей было трудно переступить ту черту близости, что превращала знакомого в друга. Потому что дружба давалась ей нелегко, она делала все, чтобы удержать Марико. Она возлагала на эту молодую женщину всё возрастающую долю ответственности в управлении "Лунным светом", ежегодно увеличивала ей жалование, и Марико отплачивала за это упорным трудом. Не договариваясь, они решили, что расставание было бы как не желательным, так и не нужным для них.

"Но почему Марико? - Джоанна стала размышлять. - Из всех людей я могла бы выбрать самого лучшего друга, но почему её? Ну... потому что я абсолютно уверена, что Марико никогда не будет назойливой и никогда не будет слишком сильно интересоваться мною".

Так думала Джоанна, восхищённо глядя на Марико. И не понимала себя. Что Марико могла выяснить? Что было такого, чтобы скрывать? У неё не было секретов. Держа стакан хереса в руке, она вышла из-за стойки и села на табурет.

- Тебе опять приснился тот кошмар? - спросила Марико.

- Всего лишь сон.

- Кошмар, - настаивала Марико, - тот самый, что приходил к тебе уже тысячу раз?

- Две тысячи... три. Я разбудила тебя?

- Было хуже, чем обычно.

- Нет, так же, как всегда.

- Ты думаешь, что я тебе поверю?

- Ну, хорошо, - сказала Джоанна. - Это было хуже, чем обычно. Извини, что разбудила тебя.

- Я беспокоюсь о тебе, - сказала Марико.

- Нет нужды беспокоиться. Я крепкая.

- Ты видела его опять... человека с металлическими пальцами?

- Я никогда не видела его лица, - устало сказала Джоанна. - Я вообще никогда ничего не видела, кроме его богомерзких пальцев - или, по крайней мере, это всё, что я могу вспомнить из виденного. Мне кажется, что это больше, чем просто ночной кошмар, хотя он никогда не остаётся со мной, когда я просыпаюсь. - Она вздрогнула и отпила немного хереса.

Марико тихонько дотронулась до плеча Джоанны:

- У меня есть дядя, он...

- ... гипнотизёр.

- Психолог, - сказала Марико. - Врач. Он применяет гипноз...

- Ты уже тысячу раз это говорила, - ответила Джоанна. - И мне это не интересно.

- Он мог бы помочь тебе вспомнить весь сон, заглянуть в твоё прошлое и найти причину кошмара.

Джоанна задумчиво разглядывала своё отражение в голубоватом зеркале бара и, наконец, сказала:

- Знаешь, я не уверена, хочу ли я знать эту причину.

Глава 3

Алекс Хантер размышлял над тем, что, если бы его служащие в Штатах увидели обедающим в "Прогулке в лунном свете", они были бы крайне удивлены его поведению. Хантер был известен как требовательный начальник, предполагавший в своих служащих совершенство и быстро расстающийся с работниками, которые не соответствовали этому представлению; всегда честный, но не более того, он редко выражал своё мнение, но очень часто становился объектом меткой и резкой критики. В Чикаго он был известен как человек неразговорчивый, крайне неразговорчивый, один из тех, кто редко улыбается. Многие ему завидовали и уважали, но не любили. Его служащие и прочее окружение были бы сбиты с толку, если бы увидели его любезно болтающим с официантами, с улыбкой, не сходящей с лица.

Внешне он совсем не был похож на убийцу. На самом же деле ему дважды пришлось убить. Шесть пуль он всадил в грудь человека по имени Росс Баглио. В другом случае он вогнал в горло человека расщеплённое метловище. Оба раза он сделал это исключительно в целях самообороны. Сейчас же Хантер выглядел как довольно преуспевающий бизнесмен на отдыхе, и никак иначе.

Это общество, эта непосредственная культура, так отличающаяся от американской, во многом способствовали его прекрасному расположению духа. Неизменно услужливые и вежливые японцы вызывали улыбку. Алекс был в этой стране всего десять дней, но уже не мог вспомнить другого такого периода в своей жизни, когда бы он чувствовал себя хотя бы вполовину, как сейчас, расслабленным и умиротворённым.

Конечно, пища тоже вносила свою лепту. "Прогулка в лунном свете" славилась своей великолепной кухней. Изысканный японский стол изменяется в зависимости от сезона более, чем какой-либо другой из известных Алексу, а шеф-повар знал своё дело в совершенстве. Было также важно, чтобы цвет каждого кушанья сочетался с предметами, окружающими его, поэтому всё сервировалось на фарфоре, как цветом, так и рельефными узорами гармонирующем с пищей. Сегодня он наслаждался обедом, подходящим для прохладного вечера конца ноября. Перед ним поставили изысканный деревянный поднос, на котором стоял белоснежный ребристый горшочек китайского фарфора с толсто нарезанной дайконской редькой и красноватыми ломтиками осьминога, и, наконец, - кониаку - заливное из языка дьявола. Рифлёный зелёный соусник содержал ароматную горячую горчицу, в которой нежно переплетались тонкие ароматы пряностей. Ещё там было большое плоское блюдо серого цвета с двумя мисочками, красной и чёрной. В одной из них был суп акадами с плавающими в нём грибами, в другой же - рис. Продолговатое блюдо предлагало цельную морскую рыбину и три вида гарнира к ней с чашечкой отличнейшего дайкона, идущего в этот сезон. Это была идеальная для зимы еда: обильный стол, выдержанный в подходящих мрачноватых тонах.

Разделавшись с последним кусочком рыбы, Алекс Хантер отметил про себя, что не японское гостеприимство и не качество пищи так поднимали его настроение. Причиной его благодушия было, прежде всего, страстное нетерпение, с которым он ожидал появления на маленькой сцене Джоанны Ранд.

Точно в восемь часов огни потускнели, занавес раздвинулся, и маленький оркестрик "Прогулки в лунном свете" начал играть нечто на тему "Нитки жемчуга". Конечно, это был не знаменитый оркестр, не Годмана, не Миллера, и даже не Дорси, но играли они на удивление хорошо для клубных музыкантов, которые родились, выросли и научились играть там, где никто и близко не слышал настоящего звучания этой музыки. В конце мелодии, когда слушатели взорвались аплодисментами, оркестранты перешли к свингу и на сцену вышла Джоанна Ранд.

Его сердце застучало быстрее, пульс участился и с силой стал отдаваться в висках.

"Как глубоко может захватить меня эта женщина?" - спрашивал он себя. Это был риторический вопрос, ответ на который ему уже был известен.

Стройная и грациозная, она была одной из желаннейших женщин, которых Алекс когда-либо видел. И хотя она обладала гибким, возбуждающим телом, её лицо было намного более притягательным, нежели ноги, грудь и прочие женские прелести. Она не была классически красивой: её нос был не тонкий и не достаточно прямой, скулы её были не слишком высоки, а лоб не так широк, чтобы удовлетворить требованиям судий строгой красоты. Её подбородок был женственным, но волевым; полные губы, голубые глаза более насыщенного цвета, чем у смазливеньких фотомоделей с журнальных обложек и рекламных роликов. Лицо Джоанны было современно безупречным, но несовременно бледным, обрамлённое густыми золотистыми волосами. Казалось, она светилась здоровьем. Кожа в уголках глаз была слегка подёрнута морщинками, и на вид ей было лет тридцать, никак не шестнадцать. Но здесь-то и была изюминка: её красота была не застывшей и бездушной, она во сто крат более привлекала и очаровывала своей опытностью и характером, оставившими след на её лице.

Она находилась на сцене не столько для того, чтобы быть увиденной, сколько для того, чтобы быть услышанной. Её голос был великолепен. Джоанна пела с трепетной чистотой, которая, казалось, пронзала душный воздух и звучала в нём самом. И хотя зал был полон, и каждый имел перед собой что-нибудь выпить, никто из посетителей не проронил ни слова, когда она выступала: аудитория была вежлива и внимательна, восхищена и зачарована.

Он встречал её в другом месте и в другое время, но никак не мог вспомнить, где и когда. Её лицо было захватывающе знакомым, особенно глаза. Хорошо, почти близко, зная её, он чувствовал, что в действительности никогда прежде не был с ней знаком. Это было любопытно. Такую красивую женщину было бы трудно забыть.

Вот такими приятными раздумьями был охвачен Алекс Хантер. Пока ему не было скучно. Возбуждённый, с затаённым дыханием, он смотрел и слушал. Он хотел её.

Глава 4

Когда Джоанна Ранд допела свою последнюю песню и аплодисменты стихли, оркестр перешёл к танцевальной программе. Пары теснились на небольшой площадке перед сценой. Снова завязался разговор, местами раздавались смех и музыкальное позвякивание посуды. Как и каждый вечер, Джоанна улучила момент с края сцены окинуть взглядом свои владения. В ней поднималось чувство гордости: она была хозяйкой чертовски уютного местечка.

Будучи певицей и владелицей ресторана, Джоанна Ранд была к тому же и превосходным дипломатом. По окончании своего первого часового выступления она не уходила за занавес и не ждала в уборной до десятичасового выхода. Вместо этого она спускалась со сцены в своём роскошном платье из плиссированного шелка и неторопливо расхаживала между столиками, награждаемая комплиментами, обмениваясь любезностями, отвечая на поклоны, останавливаясь, чтобы узнать, достаточно ли вкусен был обед, приветствуя новых посетителей и мило болтая с завсегдатаями. Джоанна знала, что хороший стол, романтическая атмосфера и качественная программа были достаточными условиями, чтобы ресторан приносил прибыль, но ей хотелось высшей степени успеха: было бы совсем не лишним, если бы о нём в городе ходили легенды. Она знала, что людям лестно удостоиться персонального внимания хозяйки, и сорок минут перерыва между выходами, проведённые в зале каждый вечер, стоили тысяч долларов, вложенных в дело.

Она увидела привлекательного американца с аккуратно подстриженными усами, уже третий вечер приходившего сюда. В предыдущие два раза они едва ли обменялись десятком слов, но Джоанна почувствовала, что им суждено недолго оставаться чужими. На каждом представлении он садился за маленький столик около сцены и смотрел на неё с такой однозначной страстностью, что она избегала встречаться с ним взглядом из страха сбиться и забыть слова песни. После каждого представления, во время её выходов к посетителям, она, и не глядя на него, знала, что он пристально наблюдает за каждым её движением. Джоанна думала, что могла выдержать его взгляд, но чувствовала себя, как под микроскопом. Хотя это пристальное внимание бросало в дрожь, оно было в то же время и любопытно приятным, и она, более чем просто с удовольствием, увидела его снова.

Когда она подошла к его столику, он встал и улыбнулся, высокий, широкоплечий, но одетый с европейской элегантностью, несмотря на свой неуклюжий размер. На нём был надет темно-серый в синюю полоску костюм-тройка, гармонировавший со сшитой на заказ рубашкой и жемчужно-серым галстуком.

- Когда вы исполняли "Эти глупости" или "Мы поменялись ролями", - произнёс незнакомец, - я вспоминал Хелен Уард, когда она пела с Бенни Гудманом.

- Это было сорок лет назад, - ответила Джоанна. - А вы не на столько стары, чтобы помнить Хелен Уард.

- Допустим, я не был на её концертах. Мне всего лишь сорок лет. Но у меня есть все её записи, и, мне кажется, вы лучше, чем она.

- О, она была удивительна, - сказала Джоанна. - Вы мне слишком льстите.

- Я просто констатирую факт.

- Вы любите джаз?

- Главным образом свинг.

- Так нам нравится один и тот же уголок в стране под названием Джаз.

- Очевидно, - сказал Хантер, обводя взглядом толпу. - Это японцы. А мне говорили, что "Прогулка в лунном свете" ночной ресторан для переселенцев из Америки и разборчивых туристов. Но девяносто процентов ваших посетителей - японцы.

- Они относятся с большим уважением к музыке, родившейся в Америке, чем большинство самих американцев, - сказала Джоанна.

- Свинг - единственная музыка, которая меня когда-либо сколь-нибудь интересовала. - Он поколебался, а затем произнёс:

- Позвольте заказать для вас коньяк, но поскольку это заведение принадлежит вам, не думаю, что было бы правильным отказаться.

- Кроме того, - сказала Джоанна, - я не позволила бы вам так поступить. Я закажу для вас коньяк.

Он выдвинул для неё стул, и она села.

К столику подошёл официант и поклонился им обоим. / Джоанна сказала ему по-японски:

- Ямада-сан, принесите нам два бокала Реми Мартин.

Официант поспешил к стойке бара в дальней части зала.

Американец не сводил с Джоанны взгляда:

- Вы знаете, у вас действительно необычный голос. Лучше, чем у Марты Тилтон, Маргарет Маккрей, Бетти Ван...

- ... Эллы Фитцджеральд?

На мгновение задумавшись, он ответил:

- Ну, она не относится к тем, с кем вас стоило бы сравнивать.

- В самом деле?

- Я имел в виду, что её стиль крайне отличается от вашего. Это всё равно что сравнивать яблоки и апельсины.

Джоанна рассмеялась его дипломатическому ходу:

- Итак, я не лучше, чем Элла Фитцджеральд. Хорошо. Я рада, что вы это сказали. А то я начала думать, что вы совсем нетребовательны.

- У меня очень высокие требования, - произнёс он тихо, - и вы более чем соответствуете им.

Пристальный взгляд его чёрных глаз посылал непрерывную серию электрических разрядов, проходящих через неё. "Боже милостивый, - подумала Джоанна, - я отвечаю ему, как зелёная девчонка". Она не только чувствовала, как он раздевал её глазами, - мужчины делали это каждый вечер, когда она выходила на сцену, - он раздевал её дальше тела: он обнажал её сущность, в одно мгновение узнав всё, что у неё есть за душой, каждый изгиб её плоти и мысли. Она никогда не встречала мужчину, который бы с такой страстью был сконцентрирован на женщине, как будто все другие люди на земле перестали для него существовать. Джоанна снова почувствовала то особенное сочетание неловкости и удовольствия находиться в центре его и только его внимания.

Когда принесли заказанный Реми Мартин, она использовала это как предлог, чтобы оторвать от него взгляд. Медленно потягивая коньяк, она закрыла глаза, чтобы переключиться. Окунувшись на время в темноту, она размышляла над тем, что когда он смотрел в её глаза, то передавал ей частичку собственной страсти, ибо она совершенно перестала воспринимать шумный зал вокруг: звон стаканов, смех и оживлённый разговор, даже музыку. Теперь всё это возвратилось к ней после полосы темноты, внезапно обрушившись на неё.

Наконец, Джоанна открыла глаза и сказала:

- Мне неудобно, но я не знаю вашего имени.

- А вы уверены, что не знаете? - спросил он. - У меня такое чувство... что мы раньше встречались.

Она нахмурилась.

- Не припоминаю.

- Может быть, это потому, что мне очень хочется скорее познакомиться. Меня зовут Алекс Хантер.

- Из Соединённых Штатов.

- Из Чикаго, если уж быть совсем точным.

- Вы здесь работаете в какой-нибудь американской компании?

- Нет. У меня своё дело.

- В Японии?

- У меня отпуск на месяц. Я приземлился в Токио восемь дней назад.

- Как долго вы пробудете в Киото?

- Я планировал два дня, но нахожусь здесь уже дольше. Мне осталось три недели. Возможно, я проведу их в Киото и отменю всю программу моего отпуска.

- Да, - сказала Джоанна, - это интересный город, на мой вкус, лучший в Японии. Но страна в целом очаровывает, мистер Хантер.

- Зовите меня Алекс.

- И в других местах этих островов есть многое такое, что стоит увидеть, Алекс.

- Возможно, на будущий год я вернусь и побываю во всех этих местах. Но сейчас, мне кажется, что всё, что я мог бы пожелать увидеть в Японии, находится прямо передо мною.

Она пристально посмотрела на него, храбро встретившись с этими тёмными глазами, не совсем уверенная, что думать о его подходе и стиле поведения. Не скрывая своих намерений, он держал себя, как самец, демонстрирующий свои цвета. Сколько себя помнила Джоанна, она всегда была сильной женщиной не только в бизнесе, но и в личной жизни. Одержимая самоуверенностью, она редко плакала и никогда не падала духом, не теряла самообладания. Что такое истерия, она знала лишь понаслышке. В отношениях с мужчинами она всегда была ведущей (и никогда ведомой). Она предпочитала сама выбирать, когда и как будет развиваться её дружба с мужчиной, и желала быть единственной, кто будет решать, когда эта дружба перерастёт в нечто большее. У неё были свои представления о том, каков должен быть темп романа. Обычно ей не нравились неромантичные, идущие напролом мужчины; но как бы то ни было, открытый, выдержанно агрессивный подход Алекса Хантера был непонятно привлекательным.

Не зная, как ответить мужчине, атаковавшему с такой быстротой и самоуверенностью, Джоанна притворилась, что не замечает, что она нравится ему значительно больше, чем просто случайная знакомая. Она окинула взглядом зал, как будто опираясь на своих официантов и посетителей, затем отпила глоток коньяка и сказала: "Вы хорошо говорите по-японски".

В ответ на её комплимент он склонил голову и произнёс: "Благодарю". Затем, немного помолчав, он добавил:

- Языки моё хобби. Так же как европейские машины и хорошие рестораны... Кстати, о ресторанах, вы знаете какой-нибудь по соседству, где можно было бы пообедать?

- В соседнем квартале есть такое местечко, - сказала Джоанна. - Миленький ресторанчик в глубине сада с фонтаном. Он называется Мицутани.

- Хорошо звучит. Пообедаем завтра в Мицутани?

Застигнутая этим вопросом врасплох, она была ещё больше удивлена, услышав свой голос, произносящий без всяких колебаний: "Да. Было бы неплохо".

- В полдень? - спросил Алекс.

- Да, - она отпила ещё глоток своего Реми Мартин, пытаясь удержать дрожь в руках. Джоанна поняла, благодаря интуиции или какому-то шестому чувству, что, что бы ни случилось между ней и этим мужчиной, хорошо это или плохо, будет в корне отличаться от всего того, что ей довелось пережить прежде.

Глава 5

"Человек со стальными пальцами добирается до шприца для подкожных инъекций..."

С минуту Джоанна Ранд, охваченная непроницаемой темнотой, сидела в постели, покрытая холодной липкой испариной, судорожно глотая воздух, прежде чем пришла в себя и включила лампу.

Она была одна.

Настойчиво побуждаемая каким-то глубоко сидящим страхом, что она могла не успеть что-то понять, она откинула одеяло и встала с кровати. Нетвёрдой походкой она вышла на середину комнаты и остановилась в знакомом, сотнями ночей испытанном, замешательстве.

Воздух был холодный и чужой. Сильно пахло несколькими антисептиками сразу, что было необычным для этой комнаты: нашатырным спиртом, лизолем, медицинским спиртом, хозяйственным мылом и формалином. Джоанна втянула воздух полной грудью, затем ещё раз, пытаясь установить источник запаха, но острота аромата сразу поблекла.

Когда запах улетучился, она неохотно признала, как делала это и в других случаях, что зловония на самом деле не было. Это был всего лишь остаток сна, фрагмент её фантазии или, что более точно, частичка памяти. И хотя она не помнила, чтобы когда-нибудь болела, Джоанна была почти уверена, что однажды побывала в больничной палате, насквозь пропитанной этим ненормальным запахом антисептиков. Чрезвычайно важным было то, что она почувствовала: в больнице с ней случилось нечто ужасное, нечто, что было причиной повторяющихся ночных кошмаров с нелепым, но ужасающим человеком со стальными пальцами.

На ватных ногах Джоанна проплелась в бело-зелёную ванную и налила стакан воды. Вернувшись в комнату, она села на краешек кровати, выпила воду, затем быстро нырнув под одеяло, выключила свет.

Снаружи в предутренней тишине закричала птица. Большая птица, пронзительный крик. Джоанна услышала хлопанье крыльев. Птица пролетела мимо окна, прошуршав перьями по стеклу, и растворилась в ночи. Её редкие крики становились все реже, реже, слабее, слабее.

Глава 6

Неожиданно Алекс вспомнил, где и когда он впервые увидел эту женщину. Джоанна Ранд было её ненастоящее имя.

Во вторник утром Алекс проснулся в 6.30 в своём номере в отеле "Киото". Отдыхая или работая, он всегда рано вставал и поздно ложился, нуждаясь менее, чем в пяти часах отдыха, чтобы чувствовать себя освежённым и бодрым. Он был благодарен своему необычному обмену веществ, ибо знал, что в результате такой особенности организма имел большое преимущество в делах по сравнению с другими людьми, кто был рабом матраца в большей степени, чем он. Для Алекса, бывшего счастливчиком как в делах, так и по своей натуре, сон был особенно отвратительной формой рабства, коварной, приходящей каждую ночь временной смертью, которую надо было выдержать и которая никогда не приносила радости.

Время, проведённое во сне, было напрасно потерянным, выпавшим, украденным. Экономя три часа каждую ночь, за год он сберегал тысячу сто часов жизни; тысячу сто часов, в течение которых можно было читать книги, смотреть фильмы, заниматься любовью; это более сорока пяти дополнительных дней, когда можно наблюдать, изучать, учиться - и делать деньги. Время - деньги, возможно, это банальность, но также и истина. А деньги, в философии Алекса, были единственным верным способом добиться двух наиважнейших в жизни вещей: свободы и достоинства, которые значили для него в десять тысяч раз больше, чем любовь, секс, дружба, слава и религия, вместе взятые.

Он родился и вырос в бедной семье двух безнадёжных алкоголиков, для которых слово "достоинство" было таким же пустым звуком, как и слово "ответственность". Будучи ещё ребёнком, он решил, что откроет секрет богатства. И он нашёл его ещё мальчиком: секрет богатства - время. Алекс усердно учился. За двадцать лет умелого обращения со временем его капитал вырос с пятисот долларов до более чем четырёх миллионов. Он верил, что обычай поздно ложиться и рано вставать был главным фактором его феноменального успеха.

Обычно душ, бритье и одевание занимали у него первые двадцать минут после пробуждения, но в это утро он сделал исключение и позволил себе расслабляющую роскошь - почитать в постели. И именно там, с книгой в руках, он осознал, кто была Джоанна Ранд. Пока Алекс читал, его подсознание, не любившее тратить время зря, явно было занято тайной Джоанны, потому что, хотя он и не думал об этом специально, вдруг возникла связь между ней и лицом из его прошлого.

Со времён студенчества, когда ему нужно было найти решение по личному или деловому вопросу, Алекс разговаривал с собой. Теперь он отложил книгу и сказал: "Боже Всемогущий, это она. Обязана быть ею. Джоанна выглядит, как она, но лет на десять старше. И звучит, как она, лет десять спустя".

Он встал с постели, принял душ, побрился. Пристально разглядывая в зеркале ванной комнаты свои гладко выбритые щеки, Алекс рассуждал: "Спокойно, старик. Может быть, сходство не такое уж явное, как ты думаешь. С тех пор, как ты увидел фотографию Лизы Шелгрин, прошло десять долгих лет. Стоит сравнить фотографии: Джоанна Ранд может оказаться так же похожей на Лизу, как жираф на пони".

Он оделся и сел за стол в гостиной комнате номера, продолжая развивать мысль: "Кроме того, разве не известно, что у каждого человека в мире есть один или два не имеющих к нему никакого отношения двойника? Известно. Значит, сходство здесь может быть чисто случайным. Вполне. Над этим надо подумать".

Некоторое время Алекс задумчиво смотрел на телефон, а затем сказал: "М-да. Только всё дело в том, что я никогда не верил в чистую случайность". Хантер организовал в Соединённых Штатах вторую по величине детективно-охранную фирму лишь благодаря тому, что не верил в случайное стечение обстоятельств, кропотливо отыскивая связь между событиями, которые, казалось бы, были переплетены между собой чисто случайно. Наконец, он придвинул телефон, снял трубку и заказал через коммутатор отеля разговор со Штатами. Задержки, проблемы многоканальности, прерывание связи - через все это ему пришлось пройти не однажды, но всё-таки ему удалось дозвониться до штаб-квартиры своей фирмы. В 8.30 утра в Киото - 4.30 пополудни в Чикаго. Он говорил с Тедом Блейкеншипом, шефом чикагской конторы: "Тед, я хочу, чтобы ты лично пошёл в отдел нераскрытых дел и вытащил на свет всё, что у нас есть на Лизу Шелгрин. Мне нужен этот материал в Киото, и как можно скорее. Обработай и отдай его кому-нибудь из наших младших сотрудников, у кого нет сейчас задания, и пошли его первым же подходящим рейсом в нужном направлении".

Блейкеншип, тщательно подбирая слова, медленно произнёс:

- Алекс, означает ли это, что дело снова возвращается в работу?

- Не думаю.

- Может, тебе удалось найти её столько времени спустя, как ты думаешь?

- Я честно не знаю, Тед. Скорее всего, что нет: я гонюсь за призраком, и ничего из этого не выйдет. Надеюсь, этот разговор останется между нами.

- Конечно.

- В отдел пойди сам. Не посылай секретаря. Я не хочу, чтобы поползли слухи.

- Понимаю.

- И сопровождающий, кому это поручишь, тоже не должен знать, что в бумагах.

- Не беспокойся. Но, Алекс... ведь, если ты нашёл её, это сенсация, а?

- И очень большая, - согласился Алекс. - Позвони мне, когда все сделаешь, и дай знать, когда можно ожидать посыльного.

- Договорились.

Алекс положил трубку и подошёл к одному из окон гостиной. Он стоял, наблюдая за велосипедистами и мотоциклистами на многолюдной улице внизу. Каждый из них, казалось, знал цену времени: все спешили куда-то попасть. Он увидел, как один из велосипедистов, неверно оценив ситуацию, попытался проскочить между двумя машинами, когда для него не было достаточно пространства. Белая "тойота" задела велосипедиста. Человек и велосипед попали в жестокое, тормозящее, катящееся, подпрыгивающее сплетение ног и покорёженных велосипедных колёс, рук и велосипедных рулей. Завизжали тормоза, движение остановилось, люди бросились к сбитому человеку. Алекс, не будучи суеверным, ощутил незнакомое ему жуткое чувство, что ему в этот момент был послан омен - недобрый знак.

Глава 7

В полдень Алекс встретился с Джоанной, чтобы пообедать в Мицутани. Когда он снова увидел её, то понял, что её портрет, который он держал у себя в памяти, был настолько близок к оригиналу, насколько фотография Ниагарского водопада передаёт истинную красоту необузданно падающего потока. Она была много золотистее, живее, стройнее, её глаза были синее, чем он помнил, хотя с тех пор, когда он видел её в последний раз, прошла только одна ночь. На Джоанне был надет то скромно скрывающий её формы, то провоцирующе облегающий терракотовый брючный костюм, дополненный ярким красным шарфиком и красным керамическим браслетом на левом запястье. Алекс взял её руку и поцеловал, не потому, что он был приверженцем европейских манер, но потому, что это давало ему удобный предлог прикоснуться к её коже.

Мицутани представлял из себя ресторан, разделённый перегородками из рисовой бумаги на много отдельных кабинетов, в каждом из которых стол сервировался строго в японском стиле. Потолок был невысокий: голова Алекса не доставала до него менее восемнадцати дюймов; пол был из отполированной до блеска сосны и такой светлый, что казался прозрачным и глубоким, как море. В вестибюле Алекс и Джоанна сменили свою уличную обувь на мягкие тапочки, и миловидная официантка провела их в кабинет, где они сели на пол, рядом друг с другом, на тонкие, но удобные подушечки, разложенные перед низким столиком. Перед ними находилось окно площадью в шесть футов, за которым был виден сад, обнесённый стеной. В конце года в саду уже не было цветов, чтобы порадовать взор, но можно было полюбоваться ухоженными вечнозелёными деревьями нескольких видов и зелёным ковром мха, который ещё не успел по-зимнему побуреть. В центре сада находилась каменная пирамида, из которой на высоту семи футов бил фонтан; сотнями маленьких ручейков вода сбегала в мелкий, покрытый рябью пруд. Алекс никогда не видел ресторана более совершенно подходящего для влюблённых, чем этот; это было местечко, в котором вполне можно было заложить первые камни в здание нового романа.

Алекс попытался поудобнее устроиться на подушке, ища положение, которое позволило бы разместить его длинные ноги под низким столиком, и дважды ненамеренно коснулся коленями её ног. Смутившись от своей неловкости, он улыбнулся и сказал:

- Япония очаровательна, но я здесь не в своей тарелке. Когда я улетал из Чикаго, мой рост был шесть футов и два дюйма, но, клянусь, кажется, в самолёте я подрос ещё на два фута. Здесь все такое хрупкое. Я чувствую себя как неуклюжий, грубый, волосатый варвар.

- Напротив, - сказала Джоанна, - для ваших габаритов вы довольно грациозны, даже по японским меркам.

- Спасибо, но я знаю, что это не так.

- Вы хотите назвать меня лгуньей?

- Как?

- Лгуньей. - Она притворилась, что обиделась.

- Конечно, нет.

- Тогда что вы скажете обо мне?

- Это была только дань вежливости.

- Вы хотите сказать, что человек может лгать, чтобы быть вежливым?

- Я хочу сказать, что я медведь, гиппопотам, и я знаю это.

- Я бы не сказала, что вы грациозны, если бы так не думала. Я всегда говорю то, что думаю.

- Все так делают.

- Да? И вы тоже?

- Всегда.

- Вы как нельзя лучше подходите мне.

- Я запомню это.

- Я этого и хочу, - сказала Джоанна.

Её голос дрогнул, ясные голубые глаза встретились с его глазами:

- Мне нравятся люди, которые говорят то, что думают, даже если они говорят мне вещи, которые я не хотела бы слышать. Поступая так с другими, я надеюсь, что и они ответят мне тем же, и к чёрту все эти политесы между друзьями. Если вы не уйдёте, то увидите, что я говорю правду.

- Это приглашение? - спросил Алекс.

- К чему?

- Это приглашение остаться?

- А вам оно надо?

- Думаю, что нет. - Теперь в её лице он видел даже больше характера, чем вначале. В первый раз он почувствовал немалую силу и самоуверенность, скрывавшиеся под её нежной, женственной оболочкой. - Если вам надоест моё общество, вы заявите мне это со всей откровенностью, я правильно понял?

- Да. Знаете, что даёт то, что ты честен с людьми. Прежде всего, это экономит всем так много времени и боли. А сейчас я назову вас самым неуклюжим медведем, если вы, наконец, не усядетесь, давайте же обедать!

Алекс удивлённо прищурился, Джоанна скорчила гримаску, показав ему зубы, он улыбнулся, и они оба рассмеялись.

Они ели мицутаки - белое мясо цыплёнка, тушенного в глиняном горшочке и приправленного ароматными травами. Когда с цыплёнком было покончено, они выпили отличный бульон. Всё это сопровождалось несколькими чашечками горячего сакэ, который восхитителен в горячем виде и невкусен в холодном.

В течение всего обеда они оживлённо беседовали. Алекс находил разговор с Джоанной приятным и ненатянутым, и действительно, им было настолько легко общаться друг с другом, что со стороны это выглядело, как будто долгие годы они были лучшими друзьями. Они говорили о музыке, японских обычаях и искусстве, о фильмах и книгах, рассказывали случаи из жизни. Алексу очень хотелось упомянуть имя Лизы Шелгрин. Как отреагирует Джоанна? Временами у него появлялась способность определять, виновен или нет подозреваемый по его реакции, по мимолётному выражению лица в момент, когда ему предъявляли обвинение, по оттенкам голоса и по ещё более слабым изменениям, происходящим в глубине глаз. Однако, у Алекса не было желания затрагивать тему исчезновения этой Шелгрин, пока он не услышит собственную историю Джоанны: где она родилась и выросла, где она училась петь, почему она приехала в Японию и как она дошла до "Прогулки в лунном свете" в Киото. Биография Джоанны Ранд могла бы своим содержанием и правдоподобием убедить его, что она действительно была той, за кого себя выдавала, и что её сходство с пропавшей женщиной по имени Лиза Шелгрин - только случайность. Тогда ему вообще не пришлось бы поднимать материалы этого дела. Таким образом, было важно, чтобы она большую часть обеда, ничего не подозревая, рассказывала о себе. Трудность была в том, что она не хотела это делать: не из зловредности, но из скромности. Обычно Алекс неохотно рассказывал о себе даже близким друзьям, но как ни странно, в её компании эта сдержанность исчезла. В какой-то момент он почувствовал себя так, как будто разговаривал с собой. К концу обеда, пытаясь разговорить Джоанну о её прошлом, он сам рассказал ей почти все о себе.

- А вы действительно частный детектив? - спросила она.

- Да.

- В это трудно поверить.

- Почему? А как я выгляжу - как хирург, делающий операции на мозге?

- Я хотела сказать, где ваше форменное пальто?

- В химчистке. Они пытаются вывести эти ужасные пятна крови.

- А вы носите оружейную перевязь?

- Она уже натёрла мне плечо.

- А вы вообще-то носите оружие?

- В моей левой ноздре спрятан небольшой пистолет.

- Понятно. А если серьёзно?

- Японское правительство проверяет американских туристов на предмет огнестрельного багажа. Как бы то ни было, пока я здесь, я не намерен участвовать в дуэлях.

Алексу нравилось даже то, как она смеялась: искренне и музыкально, без тени девчоночьего хихиканья. Джоанна сказала:

- Я ожидала, что частный детектив... ну, слегка потрепанный...

- Покорнейше благодарю.

- ... скрытный, всегда смотрящий через плечо сверлящим взглядом, вооружённый до зубов, чувствительный и в то же время хладнокровный, даже циничный, всех посылающий к чёрту.

- Сэм Спейд в исполнении Хэмфри Богарта.

- Точно.

- Моя работа во многом не соответствует этому представлению, - сказал Алекс. - Я сомневаюсь, что такое вообще может быть в жизни. Мы делаем в основном обычную работу, редко что-нибудь опасное. Расследовать убийства приходится гораздо реже, чем это внушают нам авторы детективов. По большей части мы занимаемся расследованиями, связанными с разводами, слежкой, собиранием материалов для адвокатов уголовных судов... Иногда мы занимаемся розыском пропавших лиц; часто работаем телохранителями у богатых и знаменитых или просто нервных людей. Большая доля работы компании приходится на установку и обслуживание систем сигнализации и снабжение магазинов и офисов, одетыми в форму агентами безопасности. Боюсь, что у нас даже вполовину нет той романтики, что у Богарта.

- Ну, ... может быть. и так, - сказала Джоанна. - И всё-таки это гораздо романтичнее, чем быть бухгалтером. - Она замолчала, чтобы насладиться нежным кусочком цыплёнка. Она ела так изящно, как это делают японцы, но со здоровым, неотталкивающим и очень возбуждающим аппетитом. Алекс исподтишка наблюдал, как она расправляется с цыплёнком и маленькими глоточками пьёт свой сакэ. Перекатывание её жевательных мышц, движение шейных мышц при проглатывании, утончённая линия её губ, когда она потягивала горячий напиток, рождали в нём откровенное желание.

Джоанна поставила чашку с сакэ и спросила:

- А как вы пришли к столь необычной профессии?

- В детстве я решил, что, когда вырасту, то не буду жить на грани бедности, как мои родители. Я думал, что любой самый последний юрист на земле также богат, как индийский раджа. Так с помощью небольшой стипендии и упорной работы по ночам мне удалось окончить колледж и юридическую школу.

- Summa cum laude? - спросила она.

Вздрогнув, Алекс спросил:

- А вы откуда знаете?

Она улыбнулась.

- Догадалась.

- Вам надо быть частным детективом.

- Самантой Спейд. А что произошло после окончания учёбы?

- Год я проработал в крупной чикагской фирме, специализировавшейся в корпоративном праве. Но, оказалось, такой образ жизни не очень-то мне подходит.

- Вы променяли перспективную карьеру адвоката на то, чтобы быть частным сыщиком? - спросила недоверчиво Джоанна.

- Она не была особо перспективной. Но одну вещь я выяснил точно: не все юристы богаты. Среднее жалованье фактически составляет двадцать пять тысяч долларов в год и ещё меньше, особенно у начинающего. Когда я был молодым, для меня это были большие деньги, но я быстро понял, что правительство будет отхватывать большой кусок в виде налогов. То, что мне удалось скопить, не оставляло надежды и на колесо от "роллс-ройса".

- А вы хотели жить, как те, что ездят на "роллс-ройсах"?

- А почему бы и нет? Противоположное я испытал ещё ребёнком. Зная, что бедность не облагораживает, я хотел всё, что мог заработать своими руками. Через пару месяцев составления деловых писем мне стало ясно, что действительно огромные деньги шли только боссам крупных фирм. К тому времени, когда я смог бы добраться, работая таким образом, до этой верхушки, я был бы слишком стар, чтобы полной грудью насладиться заслуженным вознаграждением.

В двадцать пять лет Алекс Хантер решил, что работа частного детектива будет перспективной в следующие несколько десятилетий. Он оставил адвокатскую контору и устроился работать одним из пятидесяти сотрудников в агентстве Боннера, где намеревался изучить этот бизнес изнутри. Его зарплата была даже меньше, чем когда он был начинающим адвокатом, но он также получал и относительно существенную премию за каждое удачно проведённое расследование. Будучи честолюбивым, интеллигентным и умным, он справлялся с работой лучше, чем любой из его коллег. Алекс по-умному помещал свои капиталы и к тридцати годам смог взять в банке кредит, чтобы купить у Мартина Боннера его агентство. Под руководством Хантера компания разрослась, укрепилась её репутация и рентабельность. Её экспансия распространялась на все сферы этого рода бизнеса, включая платежи, вклады и обслуживание систем сигнализации. В своей отрасли это была одна из крупнейших в мире корпораций, в которой работало более двух тысяч человек и которая имела отделения в восьми крупных городах.

- Вы действительно миллионер? - спросила Джоанна.

- По крайней мере на бумаге.

- Я думала, что миллионеры путешествуют в сопровождении свиты.

- Только опасающиеся путешествуют со свитой.

- Полагаю, у вас есть свой "роллс-ройс"?

- Даже два.

- Мне никогда не приходилось обедать с миллионером.

- А что, от этого у пищи вкус другой? - спросил Алекс, посмеиваясь.

- Мне неловко.

- Ради всего святого, почему?

- Все те деньги, - сказала она, - они... ну, я не знаю почему точно, но мне неловко.

- Джоанна, никто не относится к доллару с большим уважением, чем я. Но я также понимаю, что деньги ни подлые, ни благородные, это нейтральная субстанция и неизбежная часть любой цивилизации так же, как день и ночь есть естественное следствие вращения земли. Из нас двоих преклоняться надо перед вами. Вы одарённая и явно трудолюбивая певица. Кроме того, вы истинно чудесный ресторатор, а это не только бизнес, но и не в меньшей мере искусство. Я должен чувствовать себя неловко в присутствии столь многих талантов.

Некоторое время Джоанна молча смотрела на него. Алекс мог бы сказать, что она его осуждает. Затем она отложила свои палочки для еды и промокнула рот салфеткой.

- Господи, вы понимаете, чего вы здесь наговорили?

- Разумеется, понимаю, - сказал Алекс. - Разве я осмелился бы быть неискренним? Разве вы забыли вашу речь о том, чтобы быть до конца честными друг с другом?

Джоанна качнула головой, как будто была удивлена, и её золотистые волосы нежно заискрились:

- Теперь я более чем когда-либо благоговею перед вами. Большинство мужчин, кто начинал с ничего и сколотил большое состояние, к сорока годам становятся невыносимыми себялюбцами.

Алекс не согласился.

- Это не совсем так. Что касается меня, здесь нет ничего особенного. Я знаю многих богатых людей, и большинство из них также скромны, как какой-нибудь конторский клерк или парень, работающий за триста долларов в неделю на детройтском конвейере. Мы смеёмся и плачем, и кровь у нас того же цвета, что и у всех. А раз уж мы затронули скромность, сейчас вы её увидите. Мы слишком много говорили обо мне. А какова история Джоанны Ранд? Как вы оказались в Японии? В "Прогулке в лунном свете"? Я хочу услышать все о вас.

- Это не так уж интересно, чтобы стоило послушать, - сказала Джоанна.

- Ерунда, не верю.

- Нет, я серьёзно. Моя жизнь кажется очень скучной по сравнению с вашей.

Он поморщился.

- Скромность - очаровательная черта характера. Но чрезмерная скромность не украшает. Я рассказал вам о себе. Теперь ваша очередь. Честно так честно. Я обещаю вам быть очень внимательным слушателем.

- Давайте сначала попробуем десерт, - произнесла Джоанна.

Алекс не мог решить, скрывала ли она своё прошлое или действительно робела перед ним.

- Ладно, - сказал он, ещё не подготовленный, чтобы предъявить обвинение. - Что вы будете?

- Что-нибудь лёгкое.

Их официантка, приятная круглолицая женщина предложила им фрукты, и они согласились, оставляя выбор за ней. Им подали апельсины с молотым миндалём и мякотью кокоса.

Съев две апельсиновые дольки, Алекс спросил:

- Где в Штатах вы родились?

- Я родилась в Нью-Йорке, - ответила Джоанна.

- Одно из моих любимых мест, несмотря на грязь и преступность. Вам нравится Нью-Йорк?

- Я почти не помню его. Мой отец работал в одном из этих гидроголовых американских конгломератов. Когда мне было десять лет, он получил пост управляющего в одном из британских подразделений той компании. Я выросла в Лондоне и там поступила в университет.

- Что вы изучали?

- Сначала музыку, затем восточные языки. Я начала интересоваться Востоком: в то время я была страстно влюблена в одного японского студента, учившегося у нас по обмену. Мы с ним год снимали квартиру. Наша страсть расцвела и увяла, но мой интерес к Востоку остался.

- А когда вы приехали в Японию? - как бы случайно спросил Алекс, пытаясь не выглядеть как частный детектив, собирающий информацию по интересующему его делу.

- Почти десять лет назад, - ответила Джоанна.

"Совпадает с исчезновением Лизы Шелгрин", - подумал он, но ничего не сказал.

Джоанна с явным удовольствием взяла палочками для еды ещё дольку апельсина. Маленький кусочек мякоти кокосового ореха прилип к уголку её рта. Она слизнула его медленным движением языка. Наблюдая за ней, Алекс подумал, что она напоминает рыжевато-коричневую кошку, с вылизанной шерстью, полную энергии движения. Если бы она это услышала, то повернула бы голову с кошачьей грацией и посмотрела бы на него, как это делают кошки: сонливый взгляд сочетается с крайней настороженностью, любопытство смешивается с холодным безразличием, а гордая независимость ещё больше пробуждает привязанность.

Джоанна продолжала:

- Мои родители погибли в автокатастрофе во время короткого отпуска в Брайтоне. У меня не было родственников в Штатах, не было и особенного желания возвращаться туда. Британия же казалась ужасно тоскливой, полной тяжёлых, мрачных воспоминаний. Когда выплатили страховку отца и наследственные дела были улажены, я взяла деньги и приехала в Японию.

- Искать того студента, который учился у вас по обмену?

- Нет, дело было не в нём. Кроме того, он все ещё учился в Лондоне. Я приехала, так как думала, что мне здесь будет хорошо. Так и случилось. Я провела несколько месяцев в качестве туриста, затем приняла гражданство, хотя могла этого и не делать, и случайно нашла работу певицы японской и американской поп-музыки в одном из ночных ресторанов Иокогамы. У меня всегда был хороший голос, но мне никогда не приходилось выступать на сцене. Вначале я была ужасна: этакий неуклюжий любитель, но я училась.

- Спорю, что каждый второй американец проходит через то, что вы назвали...

- "Иокогама-мама", - сказала она. - Боже, было время! - Джоанна кисло улыбнулась. - Тогда все думали, что они чертовски умны. "Йокогама-мама" никогда не была одной из моих любимых песен - особенно после того как я услышала тот бородатый анекдот в двух-или трёхтысячный раз.

- А как вы попали в Киото?

- После Иокогамы я немного работала в Токио, то же самое, но лучше. В большом ресторане, который назывался "Онгаку, Онгаку".

- "Музыка, музыка", - перевёл Алекс. - Я знаю это место: был там всего пять дней назад.

- В этом ресторане был хороший оркестр. Музыканты много работали - они играли всё, что звучало, как поп-музыка; также и я пела все подряд. Хотели поймать удачу. Лучше риск, чем прозябание, - это мой девиз. Некоторые из тех музыкантов были немного знакомы с джазом, и я учила их всему, что знала сама. Сначала администрация отнеслась к этому новшеству скептически, но посетителям нравилось. Японская аудитория обычно более сдержана, чем западная, но в "Онгаку" люди рвали на себе волосы от восторга, когда слушали нас.

Алекс отметил, что тот первый триумф был для Джоанны счастливым воспоминанием: слабо улыбаясь, она отрешённо смотрела в сад, забыв, где она находится, глаза её блестели, как будто сквозь время она ясно видела лица и события своего прошлого.

- Во время наших выступлений, - продолжала Джоанна, - обезумевшие слушатели дико и возбуждённо скакали: свинг был для них новой музыкой... а может, и не новой, может, в нём было что-то такое, что они заново открывали для себя. Как бы то ни было, со мной заключили самый продолжительный контракт за всю историю ресторана. Более чем два года я была их главной приманкой. Если бы я захотела остаться, то все ещё работала бы там, но в конце концов я поняла, что мне было бы лучше уйти, если я хочу работать на себя в своём собственном ресторане.

- "Онгаку, Онгаку" совсем не такой, как вы его описали, - сказал Алекс. - Ничего подобного даже близко. С вашим уходом он потерял очень многое. Сегодня там уже не скачут и даже не подёргиваются. Не что иное, как шумно-пластмассовая ловушка для туристских кошельков. Американцы, кто не особо разбирается в свинге, идут туда, чтобы потешить своё национальное расистское самолюбие и посмотреть, что это за новшество: группа желтолицых играет музыку белых людей. А японцы, я думаю, идут потому, что они помнят, какой "Онгаку" бывал раньше. Джаз-банд там теперь посредственный, а вокалисту надо вообще запретить петь где бы то ни было, даже в собственной ванне.

Джоанна засмеялась и тряхнула головой, чтобы убрать с лица длинную прядь выбившихся волос. "Этот жест, - подумал Алекс, - превращал её в школьницу, свежую, нежную, невинную, и ей нельзя было бы дать ни на один день больше, чем семнадцать. Однако, увидев как бы новую грань её красоты, он понял, что ему было не до любования ею: в это краткое мгновение она стала похожа даже больше, чем всегда, на Лизу Шелгрин. Она была точной копией этой пропавшей женщины.

Алекс прочистил горло и спросил:

- А когда вы приехали в Киото?

- Я приехала в июле, во время отпуска более шести лет назад. Как раз был ежегодный Гайон Матсури.

- Матсури... фестиваль.

- Да. Это чрезвычайно хорошо организованный праздник города. Во время его проходят торжества, выставки, театрализованные представления. Веселья и дружелюбия более, чем достаточно. Старые дома, особенно в Миромахи, открыты для публики. Там выставляются фамильные драгоценности и реликвии. Ещё в городе проходит парад самых больших, какие только можно представить, лодок, все они пышно украшены, на некоторых из них на флейтах, гонгах и барабанах играют музыканты. Это впечатляет. Я осталась ещё на неделю и влюбилась в Киото, даже когда круговерть фестиваля закончилась. Работая в Токио, я училась менеджменту, поэтому и решила львиную долю моих сбережений пустить на покупку здания. Так появился "Лунный свет". Я наняла самых лучших людей, кого смогла найти, и с тех пор как мы открылись, нам всегда сопутствует успех. Конечно, я ни в коем случае не миллионер. Вот вам, раз уж вы настояли, и история Джоанны Ранд - девушки-предпринимателя. Я вас предупреждала, что она будет скучна по сравнению с вашей. За весь рассказ ни одного таинственного убийства или "роллс-ройса".

- Однако, я ещё не зеваю, - сказал Алекс.

- Только потому, что вы слишком вежливы.

- Только потому, что я слишком очарован.

- Помните о нашем договоре о честности.

- Я совершенно откровенен с вами. Я действительно очарован.

- Значит, вы не столь умны, как я предполагала, - сказала Джоанна.

- Хотелось бы услышать ещё что-нибудь.

- Больше нечего.

- Ерунда. Жизнь нельзя пересказать за пять минут, а особенно вашу.

- О, да, - сказала она, - особенно мою. Всеми силами я пытаюсь сделать "Лунный свет" похожим на ресторан Рика - "Кафе Америкэн" - в Касабланке. Извините, но опасных и романтических приключений, как у Богарта в кино, со мной не случается и никогда не случится. Я своего рода громоотвод для обыденных событий в жизни. Самый критический момент, который я могу вспомнить, это когда посудомойка сломалась, и два дня всё пришлось делать вручную. Это не тот материал, из которого может получиться блестящий рассказ за обеденным столом, и поэтому я не собираюсь больше говорить о себе. Возможно, вам это и не скучно, а меня - так чертовски утомляет.

Алекс не был уверен, что всё, что рассказала Джоанна Ранд, было правдой. Но её история на него произвела благоприятное впечатление, как и то, в каком виде все это было подано. И хотя Джоанна не была очень-то расположена много рассказывать о себе, когда она начала, в её голосе не было ни колебания, ни малейшего намёка на дискомфорт, испытываемый человеком, говорящим не правду. Та часть её истории, когда она была певицей в ночном ресторане в Иокогаме и Токио, была несомненно правдой. Если бы ей и надо было что-то придумать, чтобы покрыть последние десять лет, то она не стала бы брать факты, которые так легко проверить и опровергнуть, особенно человеку, который собаку съел на этом и имеет лицензию частного детектива, подкреплённую многомиллионным состоянием. Что касается Британии и погибших во время отпуска в Брайтоне её родителей... ну, он не был уверен, что из этого следует. В качестве приёма, обрубающего все вопросы о её жизни до Японии, это было эффектно, но уж слишком удачно. Кроме того, она рассказала пару незначительных фактов, встречающихся и в биографии Лизы Шелгрин. Всё это показалось Алексу слишком большим случайным стечением обстоятельств.

Джоанна развернулась на подушечке и оказалась прямо лицом к лицу с ним. Её колени прижались к его ногам, посылая сквозь него приятное ощущение близости.

- У вас есть какие-нибудь планы на остаток этого дня? - спросила она.

- Я оставил работу немногим более недели назад и уже бессовестно разленился. На остаток сегодняшнего дня я запланировал одну-единственную вещь - переварить обед.

- Если вы хотите посмотреть местные достопримечательности, я могла бы быть вашим гидом ещё несколько часов.

Её колени все ещё были прижаты к его ногам, и чувство близости не проходило. Алекс почувствовал её на первобытном, сексуальном уровне, как ни одну женщину за долгие годы.

Слегка прочистив горло, он произнёс:

- Очень мило с вашей стороны предложить провести со мной время. Но я знаю, когда у тебя есть свой бизнес, всегда найдутся тысячи срочных дел. Я не хочу вам мешать в...

Джоанна прервала его взмахом руки.

- Марико все приготовит к открытию. Мне необязательно находиться там до половины шестого, может быть, шести часов.

- Марико? - спросил Алекс.

- Марико Инамури. Она мой лучший друг и заместитель в "Лунном свете". Она вам понравится. Марико - моя самая большая удача с тех пор, как я приехала в Японию. Она заслуживает доверия и проворна: работает, как дьявол.

Алекс несколько раз повторил про себя имя, пока не убедился, что запомнил его. Он намеревался долго и обстоятельно побеседовать с заместителем Джоанны по "Лунному свету". Марико, несомненно, знала о прошлом Джоанны больше, чем та пожелала открыть ему. Но он для этой Инамури чужой, и неизвестно, пожелает ли она удовлетворить его любопытство более, чем Джоанна. С другой стороны, если он будет достаточно обаятелен и любезен и сумеет затронуть тему, как бы вскользь и невзначай (Алекс называл это "ненавязчивым допросом"), Марико могла бы предоставить ему новую ценную информацию о прошлом Джоанны Ранд.

Джоанна коснулась его руки, возвращаясь из раздумий:

- Что вы скажете?

- О чём? - спросил он.

- Быть мне гидом или нет?

С шутливой галантностью, но в какой-то мере и серьёзно, Алекс произнёс:

- Дорогая леди, я пойду за вами куда угодно.

Она усмехнулась.

- Даже в объятия смерти?

- Дорогая леди, не только в объятия смерти, но и дальше, если вы пожелаете.

Её звучный смех наполнил маленькую комнату:

- Боюсь, ничего такого, от чего бы дрожь по коже, в Киото нет. Но вы так отлично спародировали Дугласа Фэрбанкса.....

На что с любезным поклоном Алекс ответил:

- Благодарю, Джоанна-сан.

Она вернула ему поклон.

Алекс предполагал во время обеда составить своё мнение о Джоанне, но обед закончился, а он так и не пришёл ни к какому заключению.

Её необычные синие глаза, казалось, стали ещё синее. Он заглянул в них, ища ответа.

Джоанна Ранд или Лиза Шелгрин?

Он не мог решить, которая из них.

Глава 8

По просьбе Джоанны хозяйка "Мицутани" вызвала такси. Менее чем через пять минут чёрный с красными буквами автомобиль компании Сохо стоял у входа. Джоанне понравился шофёр: никто лучше него не подошёл бы для небольшой прогулки по городу. Это был сморщенный седоволосый старичок, приятная улыбка которого обнаруживала недостаток одного зуба. Почувствовав близкие отношения между ней и Алексом, он только однажды прервал их разговор: чтобы убедиться, не пропустили ли они какой-то особенный фрагмент пейзажа, использовав зеркальце заднего вида, чтобы бросить на них одобрительный задорный взгляд.

Они путешествовали по древнему городу более часа, предоставив выбор маршрута водителю такси. По ходу Джоанна в занятной форме рассказывала Алексу о самых интересных домах, храмах, отелях, японской истории и архитектуре. По крайней мере, она думала, что он развлекается. Алекс улыбался, много смеялся, задавал вопросы о том, что видел. На Джоанну он смотрел нисколько не меньше, чем на город, и снова она почувствовала невероятную силу его личности, как бы исходящую из глаз.

Они остановились у светофора около Национального музея, когда Джоанна удивилась возникшему направлению разговора.

- Ваш акцент интригует меня, - произнёс Алекс.

Она моргнула.

- Какой акцент?

- Ведь он у вас не нью-йоркский, правда?

- Я вообще не подозревала, что говорю с акцентом.

- Нет, он явно не нью-йоркский. Бостонский?

- Я никогда не была в Бостоне.

- Пожалуй, он и не бостонский. Его трудно уловить. Может быть, какой-то след оставил британский английский. Да, скорее всего.

- Надеюсь, нет, - сказала Джоанна. - Мне не нравятся американцы, выдумывающие какой-то британский акцент после всего лишь нескольких лет жизни в Британии. Он режет мне слух.

- Он не британский, - сказал Алекс. Думая над этой загадкой, он внимательно изучал Джоанну взглядом и, когда машина тронулась, произнёс:

- Я знаю, какой он! Чикагский!

- Вы сами из Чикаго, а я говорю не так, как вы, - возразила Джоанна.

- Да? А я думал, как я, - сказал Алекс. - Ну, извините!

- Не за что. Кроме того, вы можете добавить Чикаго к списку мест, где я никогда не была.

- Вы, наверное, жили где-нибудь в Иллинойсе? - настаивал он.

На мгновение его улыбка показалась Джоанне натянутой.

- Нет, - сказала она, - я никогда не была в Иллинойсе.

Алекс пожал плечами, закончив разговор так же неожиданно, как и начал его:

- Ну, тогда я не прав. - Он указал на здание впереди слева от него:

- Это место выглядит довольно необычно, что это?

Джоанна продолжила обязанности гида, но её не покидало неприятное чувство, что вопросы о её акценте были заданы неспроста: цель разговора несомненно была, но её никак не удавалось ухватить. Она почувствовала, как между её лопатками пробежал холодок, похожий на эхо того холода, что она испытывала каждую ночь.

Глава 9

В замке Нийо они расплатились с такси и продолжили осмотр достопримечательностей пешком. Как только они вышли из такси, красно-чёрная машина с рёвом влилась в уличное движение, а Джоанна и Алекс пошли за тремя другими туристами к огромным, обитым железом, Восточным воротам замка. Джоанна украдкой взглянула на Алекса и увидела, что он был восхищён:

- Вот так я себе и представлял замок! - Но затем он тряхнул головой, как будто проясняя мысли, и добавил:

- Хотя для Японии он выглядит слишком вычурно.

Джоанна облегчённо вздохнула:

- Я так рада это услышать.

- Да что вы?

- Если бы вам понравился замок Нийо слишком сильно, то как бы вы смогли понравиться мне? Я люблю мужчин с хорошим вкусом.

- Вы хотите сказать, что я должен был найти его вычурным? - спросил Алекс.

- Большинство людей, если у них развито чувство прекрасного, находят его таким, если, конечно, они понимают японский стиль.

- Я подумал, что это местный ориентир.

- Да, исторически. Он привлекает туристов более, нежели самих японцев.

Они прошли через основные ворота, а затем через вторые - Карк-Мон, богато украшенные резьбой по дереву. За ними находились широкий двор и сад замка.

Пока они пересекали двор, Джоанна рассказывала:

- Большинство представителей западной цивилизации считают, что древний замок - это нечто массивное и чрезмерное. Обычно они разочаровываются, находя здесь небольшое количество таких огромных и внушительных памятников архитектуры, но им почти всегда нравится замок Нийо. Его пышность в стиле рококо - нечто, о чём они потом рассказывают. К сожалению, Нийо не совсем представляет фундаментальные качества японской жизни и философии.

Джоанна понимала, что она начала нервно бормотать, но ничего не могла поделать. Во время обеда, и особенно позже, в тесноте душного такси, она осознала мощное сексуальное напряжение, возникшее между ними, жаждущий утоления эротический голод. Она и хотела, и не хотела того, что могло бы утолить его... к тому же она испугалась собственно акта, к которому её могли бы принудить. Вот уже шесть месяцев у неё не было любовника, и все это время она жила в ожидании кого-нибудь очень похожего на этого привлекательного мужчину. Джоанна хотела, чтобы Алекс Хантер оказался в её постели, хотела удовольствия, хотела давать и получать ту особенную нежность и животную близость, но не знала, сможет ли она полно насладиться всем этим, а затем избежать болезненного расставания. В основном она была цельной, основательной натурой, нелегко идущей на разрыв. Но с Алексом Джоанна чувствовала, что она будет ходить по краю пропасти. Её последняя связь закончилась печально, и предпоследняя - тоже, также, несомненно, закончится и эта. Её чувство носило характер сильной, необъяснимо разрушительной крайности, необходимости уничтожить всё то хорошее, что возникало между ней и другим мужчиной, необходимости разбить все это вдребезги как раз в тот самый момент, когда все это хорошее переставало быть просто сексуальной игрой и становилось любовью. Всю свою жизнь Джоанна хотела стабильной связи, ища её с тихим отчаянием. Её темперамент не подходил для одинокой жизни; однако, несмотря на это, она отказалась от предложения выйти замуж, хотя и питала глубокую симпатию к этому человеку. Джоанна бежала от желанной близости, когда та была в пределах досягаемости, и всегда по причинам, которых она не могла понять. Каждый раз, когда она почти решалась принять предложение, у неё возникало беспокойство, что её предполагаемый жених проявит больше любопытства, когда станет мужем, чем когда будет просто её любовником. Джоанна беспокоилась, что он слишком глубоко исследует её прошлое и узнает правду. Правду. Беспокойство раздувалось в страх, и этот страх быстро становился истощающим, невыносимым, всепоглощающим. Но почему? Чёрт возьми, почему? В ней не было ничего такого, чтобы скрывать. В этом она была уверена. Джоанна не лгала, когда говорила Алексу, что в её биографии однозначно не хватает важных событий и тайн. Тем не менее она знала, что если у неё будут отношения с ним и если он хочет большего, чем случайной связи, то она будет отвергать его и отдаляться с такой быстротой и внезапностью, что это его ошеломит. А когда он уйдёт и она останется одна, она будет раздавлена этой потерей и возненавидит себя, хотя никогда прежде этого и не испытывала. Страх был нелогичным, но она не могла преодолеть его. Вот по этой-то причине, идя рядом с Алексом через двор замка Нийо, Джоанна говорила без умолку, затянуто, наполняя тишину тривиальной болтовнёй, которая не оставляла места ничему личному.

- Представители западной цивилизации, - менторским тоном рассказывала Джоанна, - больны действием и беспокойством с момента, когда они просыпаются, и до момента, когда они засыпают. Они бесконечно жалуются на ужасные стрессы, которые корёжат их жизни, но в действительности это питательная почва для них. Они рождены для спешки, движения, потрясений. Здесь же жизнь совершенно противоположна: спокойная и размеренная. Ключевыми словами японской философии жизни, по крайней мере, для большей части её философской истории, являются слова "безмятежность" и "простота".

Алекс победно улыбнулся и произнёс:

- Не обижайтесь, ...но судя по вашему сверхвозбужденному состоянию, в котором вы находитесь с тех пор, как мы вышли из ресторана, вы все ещё более дитя Запада, нежели Японии.

Смутившись, Джоанна ответила:

- Извините. Это оттого, что я люблю Киото и Японию настолько, что начинаю говорить без остановки, как ненормальная, когда показываю кому-нибудь достопримечательности. Мне бы очень хотелось, чтобы вам здесь тоже понравилось.

Они остановились у главного входа одного из пяти сообщающихся зданий замка. Алекс сказал:

- Джоанна, вас что-то беспокоит?

- Меня? Нет, ничего. - Ей стало неуютно от его проницательности, и опять появилось чувство, что она ничего не могла скрыть от этого человека. Он обладал сверхъестественной способностью читать её самые сокровенные мысли.

- Это точно, что вы можете провести сегодняшний день со мной? - заботливо спросил Алекс. - Как я уже сказал, если бизнес зовёт, мы можем выбрать другое время.

- Нет, нет, - сказала Джоанна. У неё не хватило сил прямо взглянуть в его пронизывающие чёрные глаза. - Я всего лишь пытаюсь сделать всё, что в моих силах, чтобы быть хорошим гидом.

Алекс посмотрел на неё, задумчиво подёргивая себя за аккуратно подстриженный ус.

- Идёмте, - оживлённо сказала она, пытаясь скрыть чувство неловкости. - Нам ещё так много надо посмотреть.

Когда они шли за группой туристов через богато разубранные залы, Джоанна рассказывала Алексу долгую и яркую историю этого замка. Замок Нийо был настоящим воплощением и вместилищем произведений искусства, хотя значительное количество их тяготело к вычурности. Первые здания были возведены в 1609 году. В то время они служили киотской резиденцией главному военачальнику из благородной семьи Токугава. Позже замок был значительно укрупнён за счёт частей замка Фушими, разобранного Хидиоши. Ясно, что несмотря на ров, орудийные башенки и столь мощные железные ворота, Нийо строил человек, не сомневающийся в его безопасности, потому что с его низкими стенами и просторными садами этот замок никогда бы не выдержал натиска врага. И хотя замок Нийо не представлял сути японской истории и стиля, в то же время он был вполне удачным, намеренно пышным жилищем очень богатого и могущественного диктатора, требующего абсолютного повиновения и позволяющего себе жить так же хорошо, как и сам император.

В середине этой экскурсии, когда многие посетители ушли далеко вперёд, а Джоанна объясняла значение и ценность особенно красивой и сложной фрески, Алекс сказал:

- Извините, что прерываю, Джоанна. Замок Нийо чудесен. Но вы производите на меня большее впечатление, чем он.

- Я? С чего бы? - спросила Джоанна, смутившись.

- Ну, если бы вы приехали в Чикаго, - ответил Алекс, - я не смог бы провести ничего подобного этой экскурсии.

- Не волнуйтесь. Я не собираюсь в Чикаго в ближайшем будущем.

Другие туристы скрылись из виду. Джоанна и Алекс остались одни. В просторном зале их голоса отдавали эхом.

Негромко, как в церкви, Алекс произнёс:

- Я хочу сказать, что я ни черта не знаю об истории моего родного города. Я даже не мог бы рассказать вам, в каком году пожар спалил его дотла. И многим людям наплевать даже на их собственные корни. И вот вы - американка в чужой стране и в чужом городе, вы знаете все!

Джоанна согласно кивнула.

- Иногда меня это тоже забавляет, - сказала она тихо. - Я знаю Киото лучше, чем многие из тех, кто здесь родился. Японская история стала моим хобби, с тех пор как я уехала из Англии. Думаю, даже больше, чем хобби. Фактически ... временами мне кажется, что это мой пунктик.

Его глаза слегка сузились и, как ей показалось, загорелись профессиональным любопытством.

- Пунктик, - сказал Алекс, - довольно странно, вы не находите? - Он покрутил ус.

Джоанна ещё больше почувствовала, что этот разговор имеет более глубокие причины, что этот человек, руководимый более чем дружеским интересом, ненавязчиво, но настойчиво, вёл их беседу в нужном ему русле. Что он хотел от неё? Иногда он заставлял её чувствовать себя так, будто она скрывает страшное преступление. Ей хотелось бы сменить тему разговора, но она не находила для этого благовидного предлога.

- В год я покупаю и читаю более сотни книг по японской истории, - сказала Джоанна. - Я посещаю лекции по истории, большую часть моих выходных провожу в древних гробницах и музеях. Это почти, как будто я...

- Как будто что вы? - подсказал ей Алекс.

"Боже, я, наверное, шизофреничка, - подумала Джоанна. - То я подумываю о любовной связи с ним, то в следующую же минуту становлюсь подозрительной и боюсь его. Это его профессия тревожит меня. Частный детектив. Неприятные ассоциации. Возможно, многие люди чувствуют себя неловко и немного параноиками с ним, пока не узнают его получше".

- Джоанна?

Она снова посмотрела на фреску.

- Я думаю, это как будто... У меня навязчивая идея в плане японской истории, потому что у меня нет настоящих собственных корней. Родилась в Соединённых Штатах, выросла в Англии, родители умерли десять лет назад, Иокогама, Токио, Киото, никаких живых родственников...

Алекс перебил её:

- Это правда?

- Что правда?

- Что у вас нет родственников?

- Никого в живых.

- Никаких там бабушек-дедушек или ...?

- Как я сказала.

- Ни даже каких-нибудь тёти или дяди?

- Никого, - она повернулась к нему. О чём говорило его лицо - симпатия или расчёт? Участие к ней или подозрение? "Снова я прохожу этот круг, - уныло подумала Джоанна. - Что со мной не так? Почему я так неловко чувствую себя с любым новым мужчиной, так беспокоюсь, что он будет слишком назойлив?" - Вот видите, я приехала в Японию, потому что мне некуда было больше поехать, не к кому было обратиться.

Алекс нахмурился:

- Это необычно. Почти всякий в вашем возрасте имеет, по крайней мере, хоть одного родственника где-нибудь... может быть, не кого вы знаете хорошо, но хоть кого-то.

Джоанна вздрогнула и сказала:

- Ну, если у меня в самом деле и есть кто из близких, то я не знаю о них.

Его ответ был быстрым.

- Я мог бы помочь вам разыскать их. В конце концов, расследование - это моя работа.

- Скорее всего, я не смогу оплатить ваши услуги.

- Цены довольно умеренные.

- А вы действительно купили "роллс-ройсы" на оплату за вашу работу?

- Для вас я сделаю работу за цену велосипеда.

- Спорю, это будет очень большой велосипед.

- Я буду работать за улыбку.

Джоанна улыбнулась.

- Это щедро с вашей стороны. Слишком щедро. Пожалуй, я не смогу этого принять.

- Я спишу эту работу в счёт накладных расходов. Это сохранит компании налоговые доллары, поэтому в некотором смысле за работу заплатит правительство Соединённых Штатов.

Алекс весь горел желанием разобраться в её прошлом, хотя Джоанна и не могла вообразить его причины. Она не была параноиком. Он оказывал давление на неё. Тем не менее, чувствуя, что он бы понял её больше, чем кто-либо другой, Джоанна хотела поговорить с ним. Между ними складывались хорошие отношения.

- Нет, - решительно сказала она, - забудьте об этом. Даже если у меня и есть родственники где-нибудь, они мне чужие. Я для них ничего не значу. Вот почему для меня так важно с головой окунуться в историю Японии и Киото. Теперь это мой родной город. Это моё прошлое, и настоящее, и будущее. Меня здесь приняли. У меня нет корней, как у других людей: их выкопали и сожгли. Так, может быть, я смогу завязать для себя те глубокие культурные связи, чтобы стать основательницей нового родового дерева, которое будет расти здесь, и, возможно, эти новые корни будут также хороши, и сильны, и значительны, как те, что погибли. В действительности, у меня нет выбора. Мне необходимо чувствовать, что я принадлежу не к ветви удачливых эмигрантов, а являюсь частью этой милой страны. Принадлежу... буду надёжно и глубоко привязанной ко всему этому, как ниточка к ткани. Мне нужно отчаянно быть этой ниточкой, чтобы раствориться в Японии. Много дней ... ну, во мне была ужасная пустота. Не всегда. Только время от времени. Но когда она приходит, то захлёстывает меня с головой. И я верю, ... я знаю, что, если полностью сольюсь с этим обществом, я не буду больше страдать от неё.

Говоря так, Джоанна могла позволить себе почувствовать ту приятно необычную близость с Алексом, будто они всю жизнь были любовниками и теперь блаженно отдыхают в постели. Она рассказывала ему вещи, которые никогда никому не говорила. Стены замка раздвинулись, очертания их стали расплывчатыми и даже менее реальными, чем суетливая проекция на экране. Несмотря на своё обычно сильное желание уединиться и свою слегка параноидальную реакцию на него, как на частного детектива, Джоанне нравилось быть с ним. У неё возникло желание обнять Алекса, но она понимала, что это преждевременно.

Алекс говорил так тихо, что она едва могла слышать, как он произнёс:

- Пустота? Довольно странный выбор слова.

- Я думаю, что это то и есть.

- А что вы подразумеваете под этим словом?

Джоанна поискала слова, которые могли бы передать ту пустоту, неприятное чувство отличия от всех других людей, как рак, разъедающее, ползущее по ней и все пожирающее отчуждение один или два раза каждый месяц, всегда, когда она, по крайней мере, ожидала его. Периодически она становилась жертвой жестокой, выводящей её из строя тоски. Одиночество. Это был более подходящий термин для такого состояния. Иногда, без всяких видимых причин, Джоанна становилась уверенной, что она, отвратительно уникальная, отделена и живёт в своём собственном измерении за пределами нормального течения человеческого существования. Одиночество. Депрессии, сопровождающие это необъяснимое настроение, были чёрными ямами, из которых она медленно выкарабкивалась с отчаянной решимостью.

Запинаясь, она сказала:

- Пустота, ...ну, это как будто я - никто.

- Вы хотите сказать, будто вас беспокоит, что вы немногого достигли?

- Нет, не то. Я чувствую, что я есть никто.

- Я все ещё не понимаю.

- Ну, это как будто я - не Джоанна Ранд... никто вообще... как будто я - скорлупа ... шифр ... пустая ... не такая же, как все люди, ...и даже не человек. И когда ко мне это приходит, я спрашиваю, почему я живая ... для чего всё это. Мои связи с этим миром становятся все тоньше...

- Вы хотите сказать, что у вас возникала мысль о самоубийстве? - обеспокоенно спросил Алекс.

- Нет, нет. Никогда. Я не могла.

- С облегчением слышу это.

Она кивнула.

- Я слишком упряма и несговорчива, чтобы принять лёгкий выход из чего-либо. Я просто попыталась выразить глубину этого настроения, черноту его. Теперь вы можете понять, почему мне необходимо пустить корни и установить долговременные связи здесь, в Киото.

На лице Алекса отразилось сострадание:

- Как вы можете жить с этой пустотой и все ещё оставаться весёлой и жизнерадостной?

- О, - быстро проговорила Джоанна, - я чувствую себя так не всё время. Это состояние приходит ко мне только раз в определённый период - один раз каждую пару недель, и никогда дольше, чем на один день. Я отбиваюсь от него.

Он коснулся пальцами её щеки: она была бледная и холодная.

Внезапно Джоанна осознала, как внимательно он на неё смотрел, и она увидела в его глазах след жалости, смешанной с сочувствием. Реальность замка Нийо и действительность их ограниченной во времени связи нахлынули на неё. Она удивилась и даже задрожала, поняв, как много она сказала и как далеко сама открылась ему. Почему она отбросила свои доспехи уединённости перед этим мужчиной, а не перед кем-нибудь другим до него. Почему она пожелала открыться Алексу Хантеру до такого предела, как никогда не позволяла узнать себя Марико Инамури? Она начала понимать, что её голод по другу и любви много сильнее, чем она думала до этого момента.

Джоанна вспыхнула и сказала:

- Достаточно этого душевного стриптиза. Вы же не психоаналитик, правда?

- Ну, каждый частный детектив должен быть немного психоаналитиком ... как любой хороший бармен.

- К тому же, и я не пациент. Не знаю, что на меня нашло с этим безумием.

- Не беспокойтесь, мне интересно слушать.

- Мило с вашей стороны.

- Так и было задумано.

- Может быть, вам и интересно слушать, но мне не интересно говорить об этом, - сказала она.

- Почему?

- Это личное ...и глупо.

- Возможно, вам нужно выговориться.

- Возможно, - допустила она, - но это не похоже на меня - бормотать о себе совершенному незнакомцу.

- Эй, я не совершенный незнакомец.

- Ну, почти.

- О, понятно, - сказал Алекс, - ладно. Вы хотите сказать, что я совершенный, но не незнакомец.

Джоанна улыбнулась. Ей хотелось дотронуться до него, но она этого не сделала.

- Как бы то ни было, - сказала она, - мы находимся здесь, чтобы показать вам замок. Здесь есть тысячи вещей, которые стоит увидеть, и каждая из них гораздо интереснее, чем моя психика.

- Вы недооцениваете себя, - произнёс Алекс.

Другая группа беспечных туристов достигла их уголка. Джоанна стояла к ним спиной. Она повернулась взглянуть на них, используя это как предлог, чтобы на несколько секунд избежать изучающего взгляда Алекса. Эти секунды были необходимы ей, чтобы вновь обрести уверенность в себе. Но от того, что она увидела, у неё перехватило дыхание.

Человек без правой руки.

На расстоянии двадцати футов.

Идущий в её сторону.

Он был впереди подходящей группы, улыбающийся, отечески добродушный кореец со слегка морщинистым лицом и поддёрнутыми сединой волосами. Он был одет в отутюженные широкие брюки со стрелками, белую рубашку, синий галстук и голубой свитер, правый рукав которого был на несколько дюймов закатан вверх. Его рука была изуродована у запястья: там, где должна быть кисть, была только гладкая шишкообразная розоватая культя.

- С вами все в порядке? - спросил Алекс, очевидно ощутив внезапное напряжение, возникшее в ней.

Она потеряла дар речи.

Однорукий человек приближался.

Теперь их разделяли пятнадцать футов.

Джоанна почувствовала сильный запах антисептиков. Медицинский спирт. Лизоль. Резкий запах хозяйственного мыла.

"Это смешно, - сказала она себе, - ты не можешь чувствовать запах антисептиков. Здесь не может быть такого запаха. Все это бред. В замке Нийо тебе нечего бояться".

Лизоль.

Медицинский спирт.

"Бояться нечего. Этот однорукий кореец - посторонний человек, всего лишь щуплый старичок, который вряд ли способен нанести кому-либо вред. Возьми себя в руки. Ну же, ради Бога, взглянешь ещё разок на него?"

- Джоанна? Что случилось? Что происходит? - спросил Алекс, касаясь её плеча.

Казалось, кореец двигался медленно и методично с неумолимой однозначностью существа из ночного кошмара. Джоанна почувствовала себя загнанной в ловушку той же самой не позёмному давящей тяжести, в том же самом потоке вязкого времени.

Её язык как бы распух, горло пересохло, во рту появился противный металлический привкус и вкус крови, что было без сомнения тоже плодом воображения, таким же как и вонь антисептиков, но для неё это выглядело как реальность. В любой момент Джоанна могла начать непроизвольно задыхаться. Захлёбываясь, она хватала ртом воздух.

Лизоль.

Медицинский спирт.

Она моргнула, и взмах её ресниц, как по волшебству, ещё больше изменил действительность: теперь розовая культя корейца оканчивалась механической рукой. Не веря, Джоанна услышала жужжание наблюдающей системы, заскользили смазанные поршни, включились механизмы и пальцы раскрылись из сжатого кулака.

Нет. Это тоже был бред.

Когда кореец был менее, чем в трёх ярдах от неё, он поднял руку и сделал указующий жест кистью, которой не было. Разумом Джоанна понимала, что его интересовала только фреска, которую они с Алексом рассматривали, но на более примитивном, чувственно-эмоциональном уровне она отреагировала с уверенностью, что он указывал на неё, подбираясь к ней с несомненно недобрым намерением.

Из глубины её души в памяти возник пугающий звук: скрежещущий, пронзительный, леденящий голос, полный отравы и ненависти. Голос был такой же знакомый, как боль и ужас. Она хотела закричать. Несмотря на то что человек в ночном кошмаре, безликий человек со стальными пальцами, никогда не говорил с нею во сне, она поняла, что это был его голос. Более того, внезапно она осознала, что хотя во сне и не слышала его говорящим, но точно слышала его наяву. Как-то... где-то... когда-то... Слова, которые вспомнились сейчас, не были вымышленными или взятыми из самых худших её снов. Они всплыли из воспоминаний давно забытых времени и места, которые были такой же частью её прошлого, как и вчера. Сдержанный голос говорил: "Ещё стежок, милая деточка. Ещё стежок". Звук становился громче: теперь голос громыхал с чудовищной силой. Она одна могла слышать его, остальной мир был глух к звукам этого голоса. Слова взрывались внутри её: "Ещё стежок, ещё стежок, ещё стежок". Казалось, её голова не выдержит и взорвётся вместе с ними.

Кореец остановился в двух шагах от неё.

Лизоль.

Медицинский спирт.

"Ещё стежок, милая деточка".

Джоанна побежала. Она закричала, как раненое животное, и бросилась прочь от изумлённого корейца, натолкнулась на Алекса Хантера, совершенно не понимая, кто он, стрелой промчалась мимо него, её каблуки шумно стучали по деревянному полу. Она спешила в следующий зал, желая закричать, но потерявшая дар речи; бежала, не оглядываясь, уверенная, что кореец гонится за ней; бежала мимо ослепительных произведений искусства мастера XVII века Кано Танью и его учеников; летела между поразительно красивыми деревянными скульптурами, знаменитыми своей тонкой работой; и все это время она судорожно глотала воздух, который, как густая пыль, забивал её лёгкие. Она бежала мимо покрытых богатой резьбой окон, мимо инкрустированных раздвижных дверей, под позолоченными потолками её шаги отдавались гулким эхом; бежала мимо удивлённых служителей, которые окликали её, и, наконец, вбежала через выход в холодный ноябрьский воздух. Она начала пересекать двор замка, как вдруг услышала знакомый голос, зовущий её по имени. Ошеломлённая, Джоанна остановилась посреди сада замка Нийо и дрожала, дрожала, дрожала.

Глава 10

Алекс отвёл Джоанну к садовой скамейке и сам сел около неё. Её глаза были открыты неестественно широко, а лицо было бледным и заострившимся. Он держал её руку; пальцы были такими холодными и белыми, как мел, что, казалось, в них совсем не было ни крови, ни жизни. Но Джоанна не была расслабленной или оцепеневшей. Она так сильно сжала его руку, что ногти впились ему в кожу. Тем не менее он ничего не сказал на это из страха, что она убежит. Что бы с ней не произошло, сейчас она нуждалась в человеческом сочувствии, и Алексу хотелось успокоить её.

- Может вас отвезти в больницу?

- Нет. Всё прошло. Мне уже хорошо.

- Скажите мне, что вы хотите?

- Только ещё немножко посидеть здесь.

Близко склонясь, некоторое время он внимательно смотрел на неё и решил, что она говорит правду: она чувствовала себя лучше. Она выглядела больной, но её щеки постепенно приобретали свой естественный цвет.

- Джоанна, что произошло?

Её нижняя губа дрожала, как подвешенная капля воды, готовая сорваться, влекомая силой тяжести. Крупные слезы заблестели в уголках глаз.

- Э-эй. Ну вот, - нежно произнёс Алекс.

- Алекс, извините меня.

- За что?

- Извините, что я выглядела такой дурой перед вами.

- Т-сс.

- Для меня было так важно... так важно, чтобы вы обо мне хорошо подумали, а теперь...

- Не говорите глупостей. Вы не дура. Ни в коем разе. Я знаю, кто вы: вы красивая, талантливая и очень интеллигентная женщина, самая загадочная женщина, которую я только встречал Бог знает за сколько лет. И если бы я думал о вас как-либо иначе, то я должен быть дураком.

Джоанна слушала с очевидной надеждой и сомнением, даже не пытаясь вытереть слезы. Алексу захотелось поцеловать её красные, припухшие веки. Она сказала:

- Вы действительно думаете так, как говорите?

Алекс пальцем смахнул с её лица одинокую слезинку.

- Должен ли я напомнить, что мы договорились быть предельно честными друг с другом. В конце концов, это была ваша идея. - Он вздохнул, притворяясь сердитым. - Разумеется, мне пришлось взвешивать каждое слово.

- Но я же убежала оттуда...

- Уверен, на то были причины.

- Я не так уверена, как вы, но я рада, что вы не считаете меня дурочкой. - Она вздохнула и свободной рукой вытерла глаза.

Алекс был тронут детской хрупкостью, которая лежала под маской самоуверенности, которую она надела с самого начала их знакомства.

Она ослабила держащую его руку, но лишь настолько, чтобы ногти не впивались в кожу до крови.

- Извините, я вела себя, как сумасшедшая.

- Не правда, - сказал Алекс терпеливо, - вы вели себя, как будто увидели самый большой ужас вашей жизни.

Джоанна удивилась:

- Откуда вы знаете?

- Я детектив.

- Все точно так и было. Я очень испугалась.

- Чего? - спросил Алекс.

- Корейца.

- Не понимаю.

- Человека с одной рукой.

- Он был кореец?

- Думаю, да.

- Вы его знаете?

- Никогда раньше не видела.

- Тогда почему? Он что-нибудь вам сказал?

- Нет, - ответила Джоанна, - то, что случилось, было... он напомнил мне нечто ужасное ... и я очень испугалась.

Её рука снова сильно сжала его руку.

- Может вы поделитесь со мной?

Она рассказала ему о ночном кошмаре.

- Вы видите его каждую ночь? - спросил Алекс.

- Да, сколько себя помню.

- И когда вы были ребёнком?

- Думаю... нет... тогда нет...

- А точно, как давно вы его видите?

- Семь... может быть, восемь или десять лет.

- Любопытная частота, - сказал Алекс. - Каждую ночь. Это же невыносимо должно истощить вас. Фактически, сам сон ничего особенного не представляет. Я видел и хуже.

- Я знаю, - сказала Джоанна, - все видели хуже. Когда я пытаюсь описать этот кошмар, он, конечно, не звучит так пугающе и ужасающе. Но ночью... Я чувствую, как будто умираю. Нет таких слов, которые могли бы передать весь ужас того, через что я прохожу и чего мне это стоит.

Алекс почувствовал её напряжение, будто бы она заставляла себя забыть ночное испытание. Она закусила губу и некоторое время беззвучно смотрела на мрачные серо-чёрные облака, гонимые ветром с востока на запад через город. Когда она, наконец, снова посмотрела на Алекса, её глаза горели.

- Годы назад, просыпаясь от кошмара, я обычно была так испугана, что у меня начиналась рвота. Я физически была больна от этого страха, до истерик. С тех пор я узнала, что люди действительно могут быть напуганы до смерти. Я была близка к этому, ближе, чем хотелось бы думать. Теперь я редко реагирую так сильно. Хотя все чаще не могу снова заснуть. По крайней мере, сразу. Механическая рука, игла... это всё заставляет меня чувствовать... гнусно... больной душой.

Теперь Алекс держал её руку в своих, наполняя теплом замёрзшие пальцы.

- Вы кому-нибудь ещё рассказывали об этом сне?

- Только Марико... и вот теперь вам.

- Я имею в виду доктора.

- Психиатра?

- Знаете, это могло бы помочь.

- Он попытался бы освободить меня от этого сна, ища причину его, - ответила напряжённо Джоанна.

- И что же в этом плохого?

- Я не хочу знать эту причину.

- Если это поможет выздоровлению...

- Я не хочу знать.

- Ладно. Но почему нет?

- Это убьёт меня.

- Как? - спросил Алекс.

- Я не могу объяснить... но я чувствую это.

- Это нелогично, Джоанна.

Она не ответила.

- Хорошо, - сказал Алекс. - Забудьте о психиатре. Что вы сами полагаете может быть причиной этого кошмара?

- Ни малейшего предположения.

- Вы, должно быть, многое передумали за эти годы, - сказал он.

- Да, немало, - уныло ответила Джоанна.

- И? Ни одной идеи?

- Алекс, я устала. И ещё растеряна. Можно, мы больше не будем говорить об этом?

- Ладно.

Она по-птичьи склонила голову на бок:

- Вы действительно так легко отступитесь?

- Какое право я имею спрашивать?

Джоанна слабо улыбнулась. С тех пор как они присели на скамейку, это была её первая улыбка и давалась она ей нелегко.

- Разве неумолимый и любопытный частный детектив не должен усилить напор в такой момент, как сейчас?

Несмотря на то, что вопрос Джоанны прозвучал с юмором, Алекс почувствовал страх, что подошёл слишком близко к её тайне. Он ответил:

- Здесь я не как частный детектив и не допрашиваю вас. Я всего лишь друг, который предоставит вам плечо, если захотите поплакаться на нём. - Говоря так, он почувствовал укол совести, потому что в действительности он вёл расследование: он звонил в Чикаго и заказал дело Шелгрин.

- Может, пойдём на улицу и возьмём такси? - спросила Джоанна. - Сегодня я не обещаю вам больше достопримечательностей.

- Конечно.

Алекс встал, помог ей подняться. Она оперлась на его руку, когда они пересекали дворцовый сад по направлению к Кара-мон - украшенным внутренним воротам.

Над их головами, в угрюмом небе, пронзительно крича, кружились две большие птицы, опускаясь и снова взмывая ввысь.

Алекс, желающий продолжить разговор, но уступающий её молчанию, был удивлён, когда она внезапно снова начала говорить о кошмаре. Очевидно, какая-то частичка её души хотела, чтобы он настойчиво расспрашивал её, это стало бы для неё предлогом рассказать ему больше.

- Очень долгое время, - рассказывала Джоанна на ходу, - я считала, что это был символический сон в лучших традициях Фрейда. Я думала, что механическая рука и шприц для подкожных инъекций были не тем, чем казались, а представляли другие явления. Я пришла к выводу, что этот кошмар был символическим отражением реального события, и это событие было настолько травматическим, что я не могла постигнуть его без иносказаний, даже во сне. Но... - Она запнулась, на нескольких последних словах её голос задрожал и стал слабнуть.

- Продолжайте, - заботливо сказал Алекс.

- Несколько минут назад, в замке, когда я увидела однорукого человека... ну, который так испугал меня, я впервые осознала, что этот сон не символ, это память, которая приходит ко мне во сне, точный, полностью реалистический кусочек памяти.

Они миновали Кара-мон. Поблизости не было других туристов. Алекс остановил Джоанну между внутренними и внешними воротами замка. Даже прохладный бриз не освежил цвет её щёк: она была белолицая, как напудренная гейша.

- Так вы говорите, что где-то в вашем прошлом на самом деле был человек с механической рукой?

Джоанна кивнула.

- И для каких-то целей, которых вы не понимаете, он применял к вам шприц для подкожных инъекций?

- Да. Положительно так, - она тяжело вздохнула. - Когда я увидела того корейца, что-то оборвалось во мне. Я вспомнила голос того человека из сна. Он снова и снова говорил: "Ещё стежок, ещё стежок".

Предчувствие близкой развязки забилось в груди Алекса.

- Но вы не знаете, кто он был?

- Или где, или когда, или почему, - с несчастным видом произнесла Джоанна. - Я страдаю амнезией. Но, клянусь Богом, это было. Я не сумасшедшая. Это было. И это... что-то было сделано со мной против моей воли... что-то я не... не могу вспомнить.

- Попытайтесь.

Она говорила шёпотом, как будто боялась, что существо из ночного кошмара могло услышать её.

- Этот человек нанёс мне вред... что-то сделал со мной, что было... это звучит мелодраматично, но я чувствую это... что-то такое же плохое, как смерть, может, в каком-то смысле, хуже, чем смерть.

Её голос наэлектризовал Алекса; каждый шипящий согласный звук, как поток, врывался в маленький промежуток между двумя арками. На её лице, хорошеньком, но потерянном, отразились следы ужаса, который он никак не мог понять до конца.

Джоанна затрепетала.

Алекс тоже.

С милой робостью она сделала шаг к нему. Инстинктивно Алекс раскрыл объятия, и она прижалась к нему. Он обнял её.

- Это звучит странно, - сказала она, - я знаю, это звучит совершенно невозможно. Человек с механической рукой, как злодей из книжки комиксов. Но я клянусь, Алекс...

- Я верю вам, - сказал он.

Все ещё в его объятиях Джоанна взглянула снизу вверх:

- Правда?

Внимательно глядя на неё, он произнёс:

- Да, правда, мисс Шелгрин.

- Кто?

- Лиза Шелгрин.

В замешательстве она отступила от него на шаг.

Он подождал, наблюдая.

- Алекс, я не понимаю.

Он ничего не сказал.

- Кто Лиза Шелгрин?

- Полагаю, что вы честно не знаете.

- Вы собираетесь сказать мне?

- Вы - Лиза Шелгрин, - сказал Алекс.

Он хотел поймать мимолётное выражение, которое выдало бы её, тот взгляд заговорщика, загнанного в угол, или, возможно, выражение вины, спрятанное в складочках уголков её милого рта. Но даже, когда он искал эти знаки, он уже потерял свою убеждённость, что найдёт их. Джоанна совершенно сбивала его с толку. Если она и была потерявшейся Лизой Шелгрин - а теперь Алекс был уверен, что никем иным она и не могла быть - значит, вся память её настоящей личности случайно или намеренно была стёрта.

- Лиза Шелгрин, - сказала она изумлённо, - я?

- Вы, - ответил Алекс, но на этот раз без обвинительного тона.

Она медленно покачала головой.

- Не понимаю.

- Я тоже, - сказал он.

- Это шутка?

- Это не шутка, Джоанна. Это долгая история. Слишком долгая для меня, чтобы рассказывать её, стоя здесь на холоде.

Глава 11

На пути обратно в "Лунный свет" Джоанна забилась в уголок заднего сиденья такси, в то время как Алекс рассказывал ей, кем, по его мнению, она была. Её лицо оставалось бледным, тёмные глаза были насторожены. Нельзя было определить, как его слова воздействуют на неё.

На переднем сиденье рядом с шофёром стоял транзисторный приёмник, который и занимал его внимание. Водитель подпевал какому-то японскому шлягеру, который передавали по радио, достаточно громко, чтобы было слышно, но не так, чтобы беспокоить своих пассажиров. Он не умел говорить по-английски. Алекс убедился в этом прежде, чем приступить к истории, которую он должен был рассказать Джоанне.

- Не знаю, откуда начать, - сказал Алекс, - думаю, с самого начала. Нашим главным действующим лицом в этом странном повествовании будет Томас Морли Шелгрин. Он сенатор от штата Иллинойс уже почти четырнадцать лет. До этого он был два... нет, один срок в Палате Представителей. Это человек, придерживающийся умеренных взглядов, не консерватор, не либерал, хотя у него есть тенденция к либерализму в социальных вопросах и сдвиг вправо в области обороны и внешней политики. Около четырёх лет назад он выступил одним из организаторов резолюции Кеннеди - Шелгрина, которая привела к большим перестановкам в Сенате. По моим сведениям, его неплохо принимают в Вашингтоне, в основном потому что он заработал себе репутацию надёжного игрока законодательной команды. И хотя я никогда не был у него, я слышал, что он один из лучших устроителей приёмов в столице, а это так же поддерживает его авторитет на высоком уровне. В Вашингтоне много бездельников, которых интересуют только вечеринки. Они ценят человека за то, что он знает, как устроить стол и налить виски. Очевидно, Том Шелгрин тоже удовлетворяет их складу. Должна же быть какая-нибудь причина, что они обеспечивают ему постоянно растущее число голосов. Уверен, что никогда не видел более тонкого политика, и искренне надеюсь, что никогда не увижу! Он знает, как обращаться с избирателями, как собрать их вместе, как будто они - животные; чёрных, белых и коричневых, католиков и протестантов, евреев и атеистов, молодых и старых, правых и левых, никто не спасётся от него. Из пяти выборных компаний он проиграл только одну - самую первую. Шелгрин - очень импозантный мужчина: высокий, стройный, с хорошо поставленным голосом актёра. Когда ему было чуть больше тридцати, его волосы слегка поседели, и фактически все его оппоненты приписывали его успех тому факту, что он действительно выглядит, как сенатор. Это звучит несколько цинично и, конечно, упрощённо, но, я полагаю, в этом есть и доля истины. - Он остановился и подождал ответа Джоанны.

Единственное, что она произнесла, было:

- Продолжайте.

- Вы все ещё не можете определить ему место в вашей жизни?

- Я никогда не встречалась с ним.

- Я думаю, вы знаете его также хорошо или даже лучше, чем кто бы то ни было.

- Вы ошибаетесь.

Водитель такси попытался проскочить на меняющийся свет светофора, но потом решил не рисковать и нажал на тормоза. Когда машина остановилась, он взглянул на Алекса и, виновато улыбаясь, извинился.

Алекс опять повернулся к Джоанне:

- Возможно, я привёл недостаточно деталей для того, чтобы освежить вашу память. Позвольте мне ещё рассказать о Томасе Шелгрине.

- Смело продолжайте. Я хочу знать, к чему вы ведёте, - сказала Джоанна. - Но я ещё раз повторяю, у меня нет никаких воспоминаний, связанных с этим человеком, чтобы освежать их.

- Когда Шелгрину было двенадцать или тринадцать лет, его отец умер. Его семья имела достаток ниже среднего уровня, а оставшись без кормильца, совсем впала в откровенную бедность. Тому Шелгрину с трудом удалось окончить колледж и получить степень управляющего производством. Вскоре по окончании, когда ему было около двадцати, он завербовался в армию, и в первых же рядах войск Объединённых Наций был заброшен в Корею. Это был август 1950-го. Где-то в сентябре, после захвата Иншона, он был схвачен корейскими коммунистами. Вы знаете что-нибудь о Корейской войне?

- Только то, что она была.

- Одним из самых любопытных и волнующих аспектов было то, как вели себя американские военнопленные. Во время обеих мировых войн все наши солдаты, попавшие в плен, упорно продолжали вести борьбу. Их было трудно содержать в заключении: они устраивали заговоры, сопротивлялись, разрабатывали побеги. В Корее всё было по-другому. С помощью жестоких физических расправ и тонко разработанных идеологических методик, а может, свою роль сыграл и продолжительный психологический стресс, как бы то ни было, но коммунистам удалось сломить дух наших солдат. Немногие пытались бежать, а тех, кому действительно удалось спастись, можно пересчитать по пальцам. Шелгрин был одним из немногих, кто отказался от покорности и сотрудничества. Через семь или восемь месяцев после заключения ему удалось бежать из концентрационного лагеря и чудом добраться до войск ООН. Позже он написал, имевшую большой успех, книгу о своих военных приключениях. Весь этот жизненный опыт дал ему приличный политический капитал, очень пригодившийся несколькими годами позже. Шелгрин был героем войны во времена, когда это что-нибудь да значило, и он использовал это для завоевания каждого поистине бесценного голоса.

- Я никогда не слышала о нём, - сказала Джоанна.

Когда такси пробиралось по запруженной машинами улице Хорикава, Алекс сказал:

- Немного терпения. Эта история становится значительно более интересной и имеющей отношение к делу. Когда Шелгрин демобилизовался, он женился и стал отцом. Пока он был в плену, его мать умерла, и молодой Том получил небольшое наследство: что-то около 30 000 долларов, что по тем временам было более, чем скромно. Он сложил эти деньги вместе со своими сбережениями и тем, что удалось занять - его репутация героя войны помогала ему договариваться и с банкирами - и приобрёл лицензию на торговлю "фольксвагенами", построил автосалон и огромный гараж. Через пару лет дело Тома расширилось, он стал продавать "рено", "триумфы" и "ягуары", затем также успешно стал заниматься и другими видами бизнеса, и к концу 50-х Шелгрин был богатейшим человеком. Он занимался благотворительностью и в своих кругах прослыл филантропом, и, наконец, в 1958-м году выдвинул свою кандидатуру в качестве конгрессмена. Как я уже сказал, в тот первый раз он проиграл, но в 60-м вернулся и победил. В 62-м он был перевыбран и в 64-м избран в Сенат, и с тех пор он на этом посту и поныне.

Джоанна прервала его:

- Повторите имя, которым вы назвали меня?

- Лиза Шелгрин.

- Да. И какое отношение она имеет ко всему этому?

- Она была единственным ребёнком Томаса Шелгрина.

Джоанна широко открыла глаза и уставилась на него, будто ожидая, что он рассмеётся, но он даже не улыбнулся, и она с чувством неловкости поёрзала на сиденье. И снова Алекс не почувствовал лжи в её ответе. Она была удивлена.

- Вы хотите сказать, что я дочь этого человека?

- Да. По крайней мере, я верю, что девять из десяти это так.

- Невозможно.

- Но откуда вы знаете...

- Я знаю, чья я дочь.

- Или вам кажется, что вы знаете.

- Моими родителями были Роберт и Элизабет Ранд.

- И они умерли в результате несчастного случая возле Брайтона.

- Да. Много лет тому назад.

- И у вас нет живых родственников.

- Вы что думаете, я говорю не правду?

Водитель уловил в её голосе нотки враждебности. Он бросил на них взгляд в зеркальце заднего обзора, а затем стал смотреть прямо вперёд, из вежливости напевая вместе с радио чуть громче, чтобы не подслушать, даже если он и не знал языка.

- Джоанна, вы воспринимаете все в штыки.

- С чего вы взяли?

- У вас нет причины сердиться на меня.

- А я и не сержусь, - резко произнесла Джоанна.

- По вашему тону этого не скажешь.

Она не ответила.

- И вы боитесь того, к чему я все это веду, - добавил Алекс.

- Это смешно. И вы не ответили на мой вопрос: вы думаете, что я говорю не правду?

- Нет, я не могу обвинить вас в этом. Я только...

- Тогда в чём вы обвиняете меня?

- Ни в чём, Джоанна, если вы...

- А я чувствую себя так, как будто вы обвиняете меня.

- Извините, я не хотел произвести на вас такое впечатление. Но вы реагируете так, как будто я сказал, что вы виноваты в каком-либо преступлении. Я совершенно в это не верю. На самом деле, я думаю, что другие люди повинны в преступных действиях по отношению к вам. По-моему, вы - жертва.

- Жертва чего?

- Я не знаю.

- Кого?

- Я не знаю.

- Господи, да что же это! - закричала Джоанна, выйдя из себя, и, кажется, при этом она поняла всю неловкость своего поведения. Через боковое окно автомобиля она стала смотреть на проходящие по улице Шийо машины и мотоциклы, а когда снова повернулась к Алексу, уже держала себя в руках:

- Это невозможно. Но как бы то ни было, вы меня заинтриговали. Я должна знать, как вы пришли к столь странному выводу.

Алекс продолжал как ни в чём не бывало:

- Однажды ночью в июле 1972 года, летом, когда Лиза Шелгрин окончила первый курс Джорджтаунского университета, она исчезла с виллы её отца на Ямайке, где находилась на каникулах. Кто-то проник в её спальню через незапертое окно. И хотя повсюду были видны следы борьбы и пятна крови на постельном белье и на подоконнике, никто в доме не слышал её криков. Стало ясно, что её похитили, но никакого требования выкупа не было. Полиция считала, что она была похищена и убита. Сексуальный маньяк, решили они. С другой стороны, они не смогли найти её тело, поэтому и не могли утверждать, что она мертва. По крайней мере, не сразу до того, как они провели тщательнейшее расследование. Имея дело с сенатором США, власти Ямайки делали все возможное, чтобы найти девушку. Через три недели Шелгрин потерял всякое доверие к полиции острова. Будучи сам из окрестностей Чикаго и по рекомендации одного из его друзей, кто пользовался услугами моей компании, Шелгрин попросил меня вылететь на Ямайку на поиски Лизы. Мои люди работали по этому делу в течение десяти месяцев, пока Шелгрин не сдался. Мои самые лучшие восемь или девять человек отдавали всё время и силы, как и местные полицейские, чтобы выяснить на месте всё, что можно. Для сенатора это было недёшево, но он не скупился. В этом ему надо отдать должное. Он очень волновался о своей дочери. Но дело не продвигалось ни на йоту, задействуй мы хоть десять тысяч человек. Я имею в виду, что это дело было из нераскрываемых - идеальное преступление. Это было одно из двух крупных расследований, в которых мы потерпели полный провал, с тех пор как я взял дело в свои руки.

Такси повернуло за угол, "Лунный свет" находился за квартал впереди.

- Но почему вы думаете, что я - Лиза Шелгрин?

- У меня, по крайней мере, две дюжины причин на это. Например, вам столько же лет, что и ей, если бы она все ещё была жива. Самое главное, вы - вылитая она, только десять лет спустя.

Насупившись, Джоанна произнесла:

- У вас есть её фотография?

- Не со мной. Но я скоро получу её.

Такси остановилось около тротуара перед "Прогулкой в лунном свете". Водитель выключил счётчик, открыл дверь и начал выходить.

- Когда у вас будет фотография, - сказала Джоанна, - мне бы очень хотелось увидеть её. - Она протянула руку в почти царственном жесте, подразумевая, что Алекс возьмёт её. Когда он коснулся её руки, Джоанна сказала:

- Благодарю за чудесный обед. Надеюсь, он вам понравился так же, как и мне, и извините за испорченную прогулку по городу.

Алекс понял, что она прощается с ним, и произнёс:

- Может быть, выпьем и ...

- Не сейчас, Алекс, - внезапно она отдалилась, как будто хотела и могла дать ему не более, чем маленькую частичку своего внимания. - Я чувствую себя нехорошо.

Водитель открыл её дверцу, и она начала выбираться из машины.

Алекс держал её руку в своей до тех пор, пока она, остановившись, не оглянулась на него.

- Джоанна, нам надо много о чём поговорить.

- Нельзя ли сделать это в другой раз?

- А разве вам не интересно?

- Мне не настолько интересно, насколько я больна: подташнивает, голова болит... Должно быть, я что-то съела не то, а может, переволновалась.

- Хотите, пошлю за доктором?

- Нет, нет. Мне надо всего лишь прилечь.

- Когда мы сможем поговорить? - Он почувствовал, что их разделяет целый океан, чего не было всего минуту назад, и с каждой секундой этот океан становился все шире и глубже. - Сегодня? Между вашими выходами?

- Да, - сказала она рассеянно, - тогда и поговорим.

- Обещаете?

- Обещаю, - ответила она. - Ну, правда, Алекс, бедный шофёр умрёт от воспаления лёгких, если ещё хоть чуть-чуть подержит дверцу. Сейчас, пожалуй, все пятнадцать градусов мороза.

Неохотно Алекс отпустил её руку.

Когда Джоанна выходила из такси, порыв ледяного ветра ворвался внутрь и ударил Алекса в лицо.

Глава 12

Джоанна почувствовала опасность. Она вдруг поняла, что каждый её шаг наблюдается и фиксируется.

Она заперла дверь в квартиру, прошла в спальню и также закрыла и эту дверь.

С минуту она стояла посреди комнаты, прислушиваясь, затем налила двойной коньяк из хрустального графина, быстро выпила, налила ещё и поставила свой бокал на тумбочку.

В комнате было слишком жарко.

Душно. Как в тропиках.

У неё выступил пот.

Каждый глоток воздуха обжигал ей лёгкие.

Джоанна чуть приоткрыла окно, разделась, бросив одежду на пол, и обнажённая растянулась на шёлковом покрывале. Она все ещё чувствовала духоту. Её пульс бился учащённо, кружилась голова. Появились лёгкие галлюцинации, ничего нового для неё: образы, которые стали частью других дней и ночей, когда у неё было подобное настроение, как сегодня. Казалось, потолок опускался между стенами, как в камере пыток в одном из старых фильмов о Тарзане. А матрац, который ей нравился за его жёсткость, теперь размягчился от её прикосновения, не в реальности, но в её уме: он стал студенистый и обтекал её, как живое амёбовидное существо. Нет. Бред. Нечего бояться. Джоанна сжала зубы и попыталась внушить себе, что все эти ощущения ложны, но это было свыше её сил.

Она закрыла глаза и немедленно открыла их, напуганная краткой обманчивой темнотой.

Ей было знакомо это особое состояние ума, эти ощущения, этот неясный страх. Такое случалось с ней каждый раз, когда она позволяла дружбе развиться в нечто большее, чем просто случайное знакомство, больше, чем обычное желание - в особенную близость любви. Она хотела Алекса Хантера, но она не любила его. Нет ещё. Она знала его ещё недостаточно долго, чтобы почувствовать что-то большее, чем сильную симпатию. Но признаки этого уже появлялись, это вот-вот должно было случиться. И теперь события, люди, предметы, сам воздух требовали смертного приговора, будучи в сговоре с неумолимой жизненной силой, которая избрала её своей единственной целью и будет давить на неё до тех пор, пока она не сломается и не уничтожит свою любовь; здесь включилась чудовищная энергия, вырвавшийся страх, который по большей части времени тихо дремал внутри её, а теперь превратился в физическую силу, изгоняющую от неё всякую надежду. Джоанна знала, как все закончится. Побуждаемая дикой эмоциональной клаустрофобией, она порвёт все отношения с Алексом, потому что это единственный путь, несущий ей облегчение от этого ужасного чувства.

Она никогда не увидится с Алексом Хантером снова.

Конечно, он придёт в "Лунный свет". Сегодня. Может быть, и в другие вечера. Он будет высиживать представления от начала до конца. Как бы то ни было, пока он не уедет из Киото, она не будет между выходами общаться с публикой.

Он будет звонить, а она вешать трубку.

Если он придёт к ней в гости, она не пустит его.

Если он будет писать ей, она будет выбрасывать письма, не читая.

Джоанна могла быть жестокой. В этом она имела достаточно практики с другими мужчинами.

Решение изгнать Алекса Хантера из своей жизни оказало на редкость благоприятное воздействие на неё. С незаметным сначала и быстро разрастающим затем облегчением, она почувствовала, как испаряется страх. В спальне стало значительно прохладнее. Влажный воздух стал менее гнетущим и более пригодным для дыхания. Потолок поднялся до своей прежней высоты, а матрац под ней снова стал жёстким.

Глава 13

Отель "Киото" - самый крупный в городе гостиничный комплекс - в основном был выдержан в западном стиле. Телефоны в номере Алекса даже были снабжены автоответчиком, вспыхивающий индикатор которого настойчиво напоминал о сверхактивном американском образе жизни. Вернувшись с обеда с Джоанной Ранд, Алекс увидел мигающий красный огонёк на телефоне в гостиной. Он сорвал трубку, включая автоответчик, уверенный, что это Джоанна позвонила ему, пока он добирался от "Лунного света" до отеля.

Но это была не Джоанна. Внизу его ждала транстихоокеанская каблограмма. По его просьбе посыльный принёс её наверх. Алекс обменялся с ним вежливыми приветствиями и поклонами, взял телеграмму, дал чаевые и опять раскланялся. Оставшись один, он сел за письменный стол в гостиной и распечатал конверт.

КУРЬЕР ПРИБЫВАЕТ ВАШ ОТЕЛЬ ПОДДЕНЬ ПЯТНИЦУ ВАШЕМУ ВРЕМЕНИ ТЧК БЛЕЙКЕНШИП

Завтра к двенадцати часам у него будет дело Шелгрин, закрытое девять или более лет назад, а теперь определённо открывавшееся вновь. Кроме сотен донесений агентов и тщательно записанных расспросов досье содержало несколько отличных фотографий Лизы, сделанных за несколько дней до её исчезновения. Возможно, они смогут вывести Джоанну из её жуткой разъединённое(tm) с собой.

Алекс стал думать о ней, какой она была совсем недавно, когда выходила из такси, и почему она внезапно так охладела к нему. Она могла бы быть Лизой Шелгрин. Но если так, то она не знает этого. В этом он был уверен, как в своём собственном имени. Однако, она вела себя как женщина, у которой есть опасные тайны и прошлое, которое надо скрывать.

Он взглянул на часы - 4.30.

В 6.30 он отправится в свою ночную прогулку по шумному Гайонскому району в "Лунный свет" - поужинать и серьёзно поговорить с Джоанной. Сейчас у него было немного времени неторопливо принять горячую ванну, так приятно контрастирующую с маленькими глоточками холодного пива.

Алекс пошёл в узкую кладовую номера и достал из маленького дребезжащего холодильника ледяную бутылку пива "Асахи". На полпути в ванную, не доходя трёх-четырёх шагов, он остановился как вкопанный, почувствовав, что что-то было не так. Он огляделся вокруг, напряжённый и недоумевающий. В его отсутствие горничная сложила в ровную стопку дешёвые книги, журналы и газеты, которые до этого были свалены в кучу на туалетном столике, и перестелила постель. Шторы были открыты. Он оставил телевизор в футе от кровати, она же откатила его обратно в угол. Что ещё? Он не заметил ничего необычного и тем более зловещего. Предчувствие, продолжавшее отдаваться в нём эхом, было скорее интуитивным. Это называют шестым чувством, нюхом на неприятности. Алекс испытывал такое ощущение и раньше и обычно не ошибался.

Он поставил "Асахи" на тумбочку и осторожно приблизился к ванной. Приложив левую руку к массивной незапертой двери, он прислушался и, ничего не услышав, рывком распахнул её и быстро вступил внутрь. Искрящиеся лучи заходящего солнца лились в ванную комнату через покрытое морозными узорами окно под потолком. Ванная была наполнена мягким золотистым светом. Он был один.

В этот раз его шестое чувство подвело его. Ложная тревога. Алекс почувствовал себя немного глупо.

Он был взвинчен. И неудивительно. Несмотря на то, что обед с Джоанной был восхитителен, прочие события этого дня, как огромные жернова, грубо терзали его нервы: её сумасшедшее бегство от корейца в замке Нийо; её описание того часто повторяющегося кошмара; этот зловеще-могущественный человек с механической рукой, играющий главную роль в её забытом прошлом; выбивающее из колеи открытие, что именно у этой красивой одарённой женщины есть психические проблемы, возможно, более серьёзные, чем она сама предполагает, и наконец, но не самое последнее из всего, его крепнущее убеждение, что необъяснимое исчезновение Лизы Джин Шелгрин было событием многоплановым, с далеко идущими причинами и следствиями, уходящими гораздо глубже, чем всё, что он когда-либо раскрывал. Он имел право быть взвинченным.

Алекс снял рубашку и бросил её в корзину для грязного белья, принёс журнал и бутылку пива, положил их на низкий столик, который придвинул вплотную к ванне, включил воду, сделав её горячей по своему усмотрению.

Вернувшись в спальню, он подошёл к встроенному гардеробу, чтобы выбрать костюм на вечер. Дверца была приоткрыта. Когда Алекс отодвинул её полностью, какой-то человек прыгнул на него из глубины гардеробной ниши. "Вор", - подумал Алекс. Это был невысокий коренастый мужчина. Мускулистый. Японец. И очень стремительный. Как только выбрался, он схватил, сколько смог, проволочных плечиков для одежды и ударил ими Алекса в лицо.

В панике Алекс подумал: "Мои глаза".

Но вешалки, как бы ужасающи они не были, миновали его глаза и только поцарапали одну щеку, с грохотом посыпавшись вокруг него.

Рассчитывая на внезапность и замешательство, которое произведут вешалки, незнакомец тем временем попытался проскочить к двери спальни. Алекс схватил его за куртку и развернул к себе. Не удержавшись, они упали на край кровати, затем - на пол. Алекс был внизу. Первый удар пришёлся ему по рёбрам, затем второй - в то же место, и третий - в солнечное сплетение. Алексу было неудобно работать кулаками, но, в конце концов, ему удалось сбросить этого человека.

Незнакомец отлетел к тумбочке, опрокинув её. Не переставая ругаться по-японски, он с трудом поднялся на ноги.

Ошеломлённый только на мгновение, все ещё на полу, Алекс вовремя повернулся, чтобы схватить коренастого человека за ногу. Он сильно дёрнул, и незнакомец свалился, с шумом ударившись о пол, но при этом он успел ударить и попал Алексу как раз в локтевой сгиб. Алекс взвыл. Острая боль разлилась от локтя к запястью и плечу, на глазах выступили слезы.

Секундой позже японец был на ногах. Путь был свободен. Он направился через гостиную к маленькой прихожей номера.

Собрав все силы, Алекс кинулся за ним. Его физическая подготовка детектива и бойцовская натура сделали невозможным остаться ждать, пока ему станет лучше. В гостиной, увидев, что он не может помешать своему незваному гостю выбраться в коридор и там бесследно исчезнуть, Алекс схватил с декоративной подставки вазу и со злостью и точностью бросил её в обидчика. Стекло разлетелось, ударившись о затылок вора. Тот споткнулся и осел на колени. Алекс ринулся мимо него, чтобы перекрыть единственный выход.

Оба они дышали так, будто только что пробежали стайерскую дистанцию. С полминуты их тяжёлое дыхание наполняло комнату ритмичным громом.

Помотав головой и стряхнув осколки с широких плеч, японец встал. Пристально посмотрев на Алекса, он двинулся к нему, чтобы освободить дорогу.

- Не пытайся быть героем, - сказал он на ломаном, но вполне понятном английском.

- Что ты здесь делаешь? - спросил Алекс.

- Прочь с дороги.

- Я спрашиваю тебя, что ты делаешь в моей комнате.

Незнакомец не ответил.

- Вор? - спросил Алекс. - Нет, я не думаю, что это так. По-моему, ты боль


Содержание:
 0  вы читаете: Ключи к полуночи : Дин Кунц  1  Глава 1 : Дин Кунц
 4  Глава 4 : Дин Кунц  8  Глава 8 : Дин Кунц
 12  Глава 12 : Дин Кунц  16  Глава 16 : Дин Кунц
 20  Глава 20 : Дин Кунц  24  Глава 24 : Дин Кунц
 28  Глава 28 : Дин Кунц  32  Глава 32 : Дин Кунц
 36  Глава 36 : Дин Кунц  40  Глава 40 : Дин Кунц
 44  Глава 44 : Дин Кунц  48  Глава 27 : Дин Кунц
 52  Глава 31 : Дин Кунц  56  Глава 35 : Дин Кунц
 60  Глава 39 : Дин Кунц  64  Глава 43 : Дин Кунц
 68  Глава 47 : Дин Кунц  72  Глава 51 : Дин Кунц
 76  Глава 55 : Дин Кунц  80  Глава 59 : Дин Кунц
 84  Глава 64 : Дин Кунц  88  Глава 70 : Дин Кунц
 92  Глава 74 : Дин Кунц  96  Глава 81 : Дин Кунц
 100  Глава 85 : Дин Кунц  104  Глава 49 : Дин Кунц
 108  Глава 53 : Дин Кунц  112  Глава 57 : Дин Кунц
 116  Глава 61 : Дин Кунц  120  Глава 68 : Дин Кунц
 124  Глава 72 : Дин Кунц  128  Глава 77 : Дин Кунц
 132  Глава 83 : Дин Кунц  133  Глава 84 : Дин Кунц
 134  Глава 85 : Дин Кунц    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap