Детективы и Триллеры : Триллер : Твое сердце принадлежит мне : Дин Кунц

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  4  6  8  10  12  14  16  18  20  22  24  26  28  30  32  34  36  38  40  42  44  46  48  50  52  54  56  58  60  62  64  66  68  70  72  74  76  78  80  82  83  84

вы читаете книгу




Мысль о том, что за угрозой неминуемой смерти таится предательство женщины, подарившей ему любовь и счастье, была для Райана Перри гораздо страшнее, чем роковой приговор врача. Спасти его могла только пересадка сердца. И теперь все зависело от результата отчаянной гонки: трагический исход или появление подходящего донора.

Но порой, когда уже нет надежды на помощь кого-либо из нашего мира, случается чудо, и приходит кто-то из дальнего далека, и тогда остается лишь поверить в реальность Невозможного. Итак, Перри получил новое сердце. Но вместе с ним на Райана обрушилась и вина за чужое преступление. И ожидание неминуемой расплаты…

Эта книга посвящается Тиму и Серене Пауэрс, по причинам, очевидным для всех, кто их знает.

Часть I


…Жилища все исчезли под волнами,
Танцоры все исчезли под холмом…
Т. С. Элиот. Ист-Кокер

Глава 1

Райан Перри этого не знал, но что-то в нем уже сломалось.

В свои тридцать четыре он вроде бы пребывал в лучшей физической форме, чем десятью годами раньше. И почему нет? В доме отлично оборудованный тренажерный зал. Плюс личный инструктор, который приходил трижды в неделю.

В среду утром, в сентябре, поднявшись с кровати, распахнув шторы в спальне и увидев, что небо синее-синее, чистое, как вымытая тарелка, а море синевой не уступает небу, которое в нем отражалось, Райан понял, что прибой и песчаный пляж куда притягательнее завтрака.

Он вышел в Интернет, сверился с сайтом серферов, позвонил Саманте.

Она, должно быть, посмотрела на номер, с которого звонят, потому что он услышал:

– Доброе утро, Моргунчик.

Она иногда называла его Моргунчиком, потому что буквально перед самой их первой встречей, тринадцатью месяцами ранее, у него начался приступ миокимии[1], неконтролируемого подергивания века.

Если Райан очень уж увлекался разработкой компьютерных программ и не спал тридцать шесть часов кряду, нервный тик правого глаза заставлял его оторваться от клавиатуры, и выглядел он так, словно веко азбукой Морзе выбивало сигнал бедствия.

Таким его и увидела Саманта, когда вошла в кабинет Райана, чтобы взять интервью для статьи, которую ей заказали в журнале «Вэнити фэа». Она подумала, что он флиртует с ней… и флиртует неуклюже.

Райан сразу хотел пригласить девушку на свидание, но понял, что серьезность, с какой Саманта относится к порученному делу, заставит ее отказывать ему до тех пор, пока она не закончит статью. Вот почему он позвонил лишь после того, как выяснил, что статья сдана.

– А если вдруг окажется, что в статье я размазала вас по стенке? – спросила она.

– Вы не размазали.

– Откуда вам это известно?

– Я не заслуживаю того, чтобы меня размазывали, а вам свойственна справедливость.

– Для такого утверждения вы слишком плохо меня знаете.

– По вашей манере брать интервью я понял, что вы умная, ясно мыслящая женщина, над вами не тяготеют политические догмы, вам чужда зависть. С вами я могу чувствовать себя в полной безопасности.

Он не собирался ей льстить. Говорил, что думал.

Саманта тонко чувствовала ложь, поэтому у нее не было оснований сомневаться в его искренности.

Среди тех качеств, которые привлекают умную женщину к мужчине, правдивость стоит в одном ряду с добротой, храбростью и чувством юмора. Она приняла приглашение Райана пообедать с ним, и последующие месяцы стали самыми счастливыми в его жизни.

– Шестифутовые волны, – услышала она от него в то утро, – гладкие и могучие, солнечные лучи, прожигающие до костей.

– У меня предельный срок.

– Ты слишком молода, чтобы говорить о пределах.

– У тебя опять период маниакальной бессонницы?

– Спал, как младенец. Разве что не в мокром подгузнике.

– Когда у тебя бессонница, борд[2] тебе доверять нельзя.

– Я, возможно, чуть рискую, но не более того.

– Ведешь себя как безумец, достаточно вспомнить тот случай с акулой.

– Опять ты за свое. О чем тут говорить?

– Всего лишь о большой белой акуле.

– Да, конечно, эта мерзавка отхватила немалый кусок моего борда.

– И что? Ты хотел отнять у нее этот кусок?

– Меня снесло с борда, – ответил Райан. – Я оказался под волной, в мутной воде, мне не хватало воздуха, вот я и подумал, что схватился за скег[3].

На самом деле Райан схватился за спинной плавник акулы.

– И как называются камикадзе, которые седлают акул?

– Я ее не седлал. Она сама пригласила меня прокатиться на ней.

– Она вынырнула на поверхность, попыталась сбросить тебя, а ты заставил ее вновь уйти под воду.

– Боялся ее отпустить. И потом, длилось все это секунд двадцать, не больше.

– У большинства людей бессонница притупляет реакцию. У тебя – обостряет.

– Прошлой ночью я пребывал в спячке. И теперь такой же отдохнувший, как медведь – весной.

– Однажды в цирке я видела, как медведь ездил на трехколесном велосипеде.

– А это тут при чем?

– Смешнее, знаешь ли, чем смотреть на идиота, оседлавшего акулу.

– Я – плюшевый медведь. Отдохнувший и добродушный. Если акула сейчас постучится в дверь и предложит проехаться на ней, я откажусь.

– Мне снились кошмарные сны о твоей схватке с акулой.

– Никакой схватки не было. Скорее это напоминало балет. Встретимся где всегда?

– Я никогда не закончу эту книгу.

– Оставляй компьютер включенным, когда вечером ложишься спать. Эльфы закончат ее за тебя. Где всегда?

Она вздохнула с радостной покорностью.

– Через полчаса.

– Надеть красный, – высказал он последнюю просьбу и положил трубку.

Вода теплая. Воздух – еще теплее, гидрокостюм ему не требовался.

Шорты он надел с пальмами.

Мог бы надеть и с акулами, но подумал, что за них получит от нее пинка. Образно говоря.

Для вечера взял с собой более пристойную одежду и легкие кожаные туфли.

Из пяти автомобилей, что стояли в его гараже, Райан выбрал изготовленный на заказ «Форд Вуди Вэген» модели 1951 года (черный, словно антрацит, кленовые панели с рисунком «птичий глаз»), который более всего подходил для такого дня. Борд уже лежал в багажном отделении, его кормовая часть торчала наружу, скегом вверх.

В конце вымощенной каменными брусками подъездной дорожки, поворачивая налево, Райан притормозил, чтобы взглянуть на дом. Красная черепица крыши, облицованные плитами известняка стены, бронзовые оконные рамы, стеклянные панели, сверкающие на солнце, как драгоценные камни.

Горничная в накрахмаленной белой униформе открыла двери на втором этаже: проветривала большую спальню.

Садовник подрезал один из кустов жасмина, растущих у центрального входа.

Менее десяти лет понадобилось Райану, чтобы сменить крохотную квартирку в Анахайме на особняк в Ньюпорт-Коуст, высоко над Тихим океаном.

Саманта могла устроить себе выходной по собственному желанию: писатели сами определяют рабочие часы. Райан мог не работать, потому что разбогател.

Сообразительность и трудолюбие вознесли его с самого низа на вершину. Иной раз, если он вдруг вспоминал, кем был и кем стал, пройденный путь поражал его самого.

Подъезжая к воротам огороженного поселка, на территории которого находился его дом, и спускаясь с холмов к Ньюпорт-Харбор, где покачивались на сверкающей под солнцем воде тысячи яхт, Райан несколько раз позвонил по делам.

Годом раньше он ушел с поста главного исполнительного директора компании «Быть, чтобы делать», которую превратил в самую популярную социальную сеть Интернета[4]. Будучи владельцем основного пакета акций, он остался в совете директоров, но отказался занять пост председателя.

В эти дни он занимался главным образом творчеством. Создавал новые программы, с помощью которых его компания могла расширить спектр услуг, предлагаемых пользователям. И пытался убедить Саманту выйти за него замуж.

Райан знал, что она его любит, но что-то удерживало ее, не позволяло ответить согласием. Он подозревал, что гордость.

Тень его богатства накрывала очень уж плотно, и Саманта не хотела в ней раствориться. Хотя никогда об этом не говорила, он знал, что она надеялась достичь успеха в писательстве, чтобы, выходя замуж, не уступать ему по части творчества (финансовая сторона – не в счет).

Райан проявлял терпение. И настойчивость.

Покончив с телефонными звонками, он по мосту съехал с Тихоокеанской береговой автострады на полуостров Бальбоа, который отделял бухту от океана. Направляясь к дальнему краю полуострова, слушал классический «ду-воп»[5], музыку не столь старую, как «Вуди Вэген», но вошедшую в моду задолго до его рождения.

Припарковался на тенистой улице и оставшиеся до пляжа полквартала прошел пешком, с бордом в руках.

Океан ритмично молотил берег.

Саманта уже ждала его «там, где всегда». В этом месте они впервые вместе плавали на бордах, на полпути между входом в бухту и пирсом.

Ее расположенная над гаражом квартира находилась в трех минутах ходьбы. Так что пришла она с бордом, пляжным полотенцем и небольшой сумкой-холодильником.

Хотя он попросил Саманту надеть красное бикини, она остановила свой выбор на желтом. Он надеялся, что так и будет, но если бы упомянул желтое, она могла прийти в красном, синем или зеленом.

Само совершенство, прямо-таки мираж, со светлыми волосами и золотистой кожей, она напоминала желанный оазис на широкой полосе залитого солнечным светом песка.

– Что это за сандалии? – спросила Саманта.

– Стильные, правда?

– Они – из старых покрышек?

– Да. Но они высшего качества.

– Ты также купил и шляпу, изготовленную из ступицы?

– Тебе они не нравятся?

– Если один лопнет, автомобильный клуб привезет тебе замену?

Райан скинул сандалии.

– Я ими доволен.

– И как часто их нужно надувать и балансировать?

Мягкий и горячий, песок пересыпался под пальцами, но стал твердым и прохладным, едва они добрались до того места, где его укатывал прибой.

– Я выброшу сандалии, если в следующий раз ты наденешь красное бикини, – пообещал он, когда они вошли в воду.

– Ты же хотел, чтобы я пришла в желтом.

Он попытался скрыть удивление такой вот проницательностью.

– Тогда почему я попросил тебя надеть красное?

– Потому что ты только думаешь, что понимаешь меня.

– Но я – открытая книга?

– Моргунчик, в сравнении с тобой самая простенькая сказочка доктора Зюса[6] сложна, как Достоевский.

Они положили борды на воду и, улегшись на них, погребли от берега.

– Насчет Зюса – это оскорбление?! – крикнул Райан, перекрывая шум прибоя.

Ее серебристый смех напомнил Райану сказки о русалках.

– Никакое не оскорбление, сладенький. Поцелуй в тринадцать слов.

Райан не стал пересчитывать все слова, отделявшие Моргунчика от Достоевского. Саманта все замечала, ничего не забывала и могла дословно воспроизвести разговоры, которые они вели несколькими месяцами ранее.

Иногда она его пугала, не только влекла. И, наверное, жаловаться на это не следовало. Саманта не могла стать ни предсказуемой, ни скучной.

Волны следовали одна за другой на равных расстояниях, словно грузовые вагоны, по четыре-пять кряду, а потом наступало относительное затишье.

В один из таких моментов Райан и Саманта вывели борды в зону ожидания[7]. Там оседлали их, готовясь к подходу первой высокой волны.

Здесь, с гораздо более близкого расстояния, океан уже не казался Райану таким же спокойным и синим, как из окон его дома на холмах. Сменил цвет на густо-зеленый, бросал ему вызов. Приближающаяся волна напоминала спину левиафана, размером превосходящего тысячу акул, рожденного в глубинах, но теперь поднявшегося наверх, чтобы проглотить залитый солнечным светом мир.

Сэм посмотрела на Райана и улыбнулась.

Солнечные лучи нашли ее глаза и высветили в них синеву неба, зелень моря, радость от единения с миллионами тонн воды, которые гнал к берегу шторм, разыгравшийся в трех тысячах миль от Калифорнии, и с луной, которая сейчас плыла по небу на темной стороне Земли.

Сэм поймала вторую волну: на двух коленях, на одном встала на борд и уверенно и непринужденно взлетела на гребень волны, скатилась с губы[8].

Когда Саманта исчезла из виду, скользя вниз по лицу волны[9], Райан подумал, что эта волна (гораздо больше предыдущих) могла загнать Саманту в трубу[10]. Но, конечно, та выбралась бы из нее так же легко, как нефть течет по трубопроводу.

Райан перевел взгляд на океан, рассчитывая момент подхода следующей волны. Ему не терпелось подняться и заскользить.

Что-то случилось с его сердцем. Оно уже билось быстрее, предвкушая ощущение полета, но внезапно резко ускорило бег, да еще и забухало с такой силой, будто Райана ждало что-то ужасное, а не приятное развлечение.

Он почувствовал, что удары сердца отдаются в лодыжках, запястьях, горле, висках. И кровь в его артериях вроде бы устремилась навстречу накатывающей на него, уже поднимающей его волны.

Шипящий голос воды усилился, в нем появились угрожающие нотки.

Схватившись за борд, уже не думая о том, чтобы встать и помчаться по волне, Райан увидел, как дневной свет меркнет, темнеет на периферии. И небо у горизонта, оставаясь чистым, начало сереть.

Дыхание стало быстрым и поверхностным. Похоже, изменился состав атмосферы, процент кислорода заметно уменьшился, возможно, поэтому и посерело небо.

Никогда раньше Райан океана не боялся. Теперь испугался.

Вода поднималась, словно задумала что-то нехорошее. Вцепившись в борд, Райан заскользил по горбу волны в ложбину между волнами. Почему-то испугался, что ложбина станет ямой, яма – водоворотом, а уж водоворот утащит его на дно.

Борд качало, трясло, Райан чуть не свалился с него. Силы уходили. Хватка слабела, пальцы дрожали, словно у старика.

Что-то такое ощетинилось в воде, нагоняя на Райана еще больше страха.

И он совершенно не успокоился, даже когда понял, что имеет дело не со щупальцами осьминога и не с акульими плавниками, а с морскими водорослями. Если бы рядом действительно появилась акула, Райан оказался бы в ее власти, не смог бы ни уплыть от нее, ни оказать хоть какое-то сопротивление.

Глава 2

Приступ прошел так же внезапно, как начался. Мчащееся галопом сердце Райана притормозило. Синева изгнала серость с неба. Вода стала не такой темной. Сила вернулась.

Он не знал, сколь долго длился этот кошмар, но увидел, что Саманта позволила волне вынести ее к берегу и теперь, лежа на борде, гребла руками, направляясь к нему.

Когда приблизилась, на лице отражалась тревога, которая слышалась и в голосе.

– Райан?

– Наслаждаюсь покоем, – солгал он. – Поймаю следующую волну.

– С каких это пор ты стал уткой? – спросила она. Серферы называли так тех, кто весь день проводил в зоне ожидания, мок в волнах сразу за полосой прибоя и называл сие серфингом.

– Последние две волны в этом «поезде» были большими, вот я и решил дождаться следующей.

Сэм оседлала борд, посмотрела в океан, высматривая первую волну нового «поезда».

Если Райан правильно просчитал ее реакцию, она чувствовала, что он вешает ей лапшу на уши, но не понимала почему.

Поскольку сердце билось ровно, а сила вернулась, он перестал цепляться руками за борд и оседлал его, готовясь к решительным действиям.

Дожидаясь следующего «поезда» из вагонов-волн, Райан сказал себе, что случившееся с ним – не сердечный приступ, а паническая атака. Когда речь шла о самообмане, мастерством он не уступал любому другому.

Ведь для паники никаких оснований не было. Жизнь спокойная, вольготная, никаких забот – только радости.

– Моргунчик, – Саманта продолжала смотреть вдаль.

– Я вижу.

Океан поднялся к утреннему солнцу, темно-нефритовый и серебристый, огромная стена воды выросла и мягко надвигалась на зону ожидания. В нос Райану ударили запахи соли, йода, водорослей.

– Трамплин! – воскликнула Саманта.

– Монстр, – согласился Райан.

Вместо того чтобы занять исходную позицию, Саманта оставила волну ему, сидела на борде, свесив ноги в воду, приманка для акул.

К земле, громко крича, пролетела стая чаек, чтобы предупредить находящихся на берегу о приближении чудовища, которое разрушит все песочные замки и перевернет столики для пикника.

По мере того как приближался решающий момент, Райана охватывало предчувствие дурного: а вдруг, едва он взлетит на волну, у него начнется новая паническая атака.

Однако он выплыл ей навстречу, в нужный момент поднялся на ноги, раскинул руки, чтобы сохранить равновесие, с растопыренными пальцами, ладонями вниз, и легко, как по льду, заскользил по изгибающейся водяной стене.

Потом оказался в трубе, в стеклянном доме, поднимался все выше, и предчувствие дурного рассеялось, как сигаретный дым.

Наращивая скорость, он вылетел из трубы до того, как волна разбилась пенным валом, навстречу солнечному свету. И окончательно убедился, что все хорошо. «Никакого страха», – заверил он себя. Только так и можно жить.

* * *

Все утро и во второй половине дня на берег накатывали громадные волны. Дующий с суши ветер усилился, сбивал брызги с гребней волн.

Пляжное полотенце не предназначалось для того, чтобы на нем загорали. Им пользовались, чтобы растереть застывшие мышцы, прочистить носовые пазухи, залитые морской водой, избавить волосы от корки соли и клочков водорослей.

Обычно Райан, с небольшими перерывами, не вылезал из воды чуть ли не до вечера, когда дующий с суши ветер умирал, волны теряли силу, а страстное желание слиться с вечностью (в лице океана) уступало место мыслям о буррито[11] и тако[12].

Но к половине третьего, сменив борд на полотенце, он сдался приятной расслабленности, какая приходит после завершения сделанной на славу работы. Ощутил что-то восхитительно приятное в этой навалившейся на него усталости, которая убедила его закрыть глаза и позволить солнцу утопить его во сне…

И когда он дрейфовал в глубинах, подсвеченных облаками люминесцирующего планктона, женский голос вытащил его на поверхность.

– Райан?

– М-м-м-м?

– Ты спал?

Он чувствовал, что спит, и в тот момент, когда открыл глаза и увидел склонившееся над ним лицо неземной красоты: сверкающие глаза цвета зеленого океана под синим летним небом, золотые волосы в короне солнечного света… богиня, спустившаяся с Олимпа.

– Ты спал, – повторила Саманта, уже без вопросительных интонаций.

– Очень сильные волны. Я вымотался.

– Ты? Такое с тобой когда-нибудь случалось?

Он сел.

– Когда-то должно случиться.

– Ты действительно хочешь уйти?

– Я пропустил завтрак. И нам было не до ленча.

– В сумке-холодильнике есть шоколадно-вишневые батончики.

– Оживить меня может только кусок мяса.

Борды, полотенце и сумку-холодильник они отнесли к «Форду»-универсалу, уложили в багажное отделение.

Все еще разморенный от солнечного света и долгого пребывания в воде, Райан едва не попросил Саманту сесть за руль.

Но она не раз и не два задумчиво поглядывала на него, словно чувствовала, что короткий сон на полотенце как-то связан с утренним эпизодом, когда он, словно утка, плавал в зоне ожидания, а его сердце грозило разорваться. Райан не хотел тревожить ее.

А кроме того, не было оснований для тревоги.

Утром он имел дело с панической атакой. Скорее всего, в наши дни такое случалось с большинством людей, учитывая текущие события и мрачные прогнозы, которые обрушивали на телезрителей вечерние выпуски новостей.

И вместо того, чтобы передать ключи Сэм, Райан сел за руль и проехал два квартала до ее квартиры.

* * *

Саманта первой приняла душ, пока Райан наливал в кувшин ледяной чай и нарезал два лимона.

За единственным большим окном ее уютной кухни росло массивное калифорнийское перечное дерево. Листьями оно напоминало папоротник, со множеством блестящих листочков, заполняло собой окружающий мир, создавая иллюзию, будто квартира Сэм – шалаш на дереве.

Приятная расслабленность, которую Райан ощущал на пляже, ушла, тело вновь наполнилось энергией.

Он подумал о том, чтобы заняться с Самантой любовью. Едва возникнув, желание это тут же набрало силу.

С вытертыми полотенцем, но еще влажными волосами, она вернулась на кухню в бирюзовых слаксах, белой блузке и белых теннисных туфлях.

Если б разделяла мысли Райана, пришла бы босиком и в шелковом халате.

Половым влечением она не уступала Райану и часто хотела его. Он заметил, что влечение это особенно велико, когда она интенсивно пишет или менее всего склонна рассматривать предложение выйти за него замуж.

Внезапная сдержанность говорила о раздумьях на предмет обручального кольца, как будто перспектива принятия супружеских обетов требовала более серьезного, где-то даже сакрального отношения к сексу, и о том, чтобы просто перепихнуться, не могло быть и речи.

Такое воздержание Райан всякий раз принимал с радостью, надеясь, что уж на этот раз она сделает решительный шаг и свяжет свою жизнь с его. Ему – тридцать четыре, ей – двадцать восемь, они еще успели бы накувыркаться в постели.

Он налил Саманте стакан ледяного чая и пошел в душ, сначала встал под струю холодной воды, почти той же температуры, что и чай.

* * *

Солнце катилось к западу, и на вымощенный плитами известняка внутренний дворик ресторана падали все удлиняющиеся тени земляничных деревьев.

Райан и Саманта заказали салат «Капресе»[13], потягивали вино, еще не определившись с основным блюдом.

Гладкая кора деревьев отливала красным, особенно в лучах опускавшегося к горизонту солнца.

– Тереза любила цветы, – Сэм говорила о своей сестре.

– Какие цветы?

– Этих деревьев. Поздней весной они цветут метелками маленьких, похожих на урны цветков.

– Белыми и розовыми, – вспомнил Райан.

– Тереза говорила, что выглядят они словно каскады подвешенных феями маленьких колокольчиков, в которые звонит ветер.

Шестью годами раньше в автокатастрофе Тереза получила серьезную травму головы. И потом умерла.

Саманта редко упоминала сестру. Когда говорила о Терезе, ограничивалась несколькими словами, сразу уходила в себя, подолгу молчала.

Вот и теперь, когда она смотрела на дерево, раскинувшее крону над внутренним двориком ресторана, взгляд ее устремился далеко-далеко, совсем как в зоне ожидания, когда Саманта, оседлав борд, высматривала новую волну.

Райана такие долгие паузы не смущали. Он подозревал, что они всегда связаны с мыслями о сестре, даже если про Терезу не говорилось ни слова.

Они были однояйцевыми близнецами.

Чтобы лучше понять Сэм, Райан подобрал в Интернете информацию о близнецах, навсегда разлученных трагедией. Судя по всему, у выжившего к горю зачастую подмешивалось ничем не обоснованное чувство вины.

Некоторые авторы писали о крепкой связи между однояйцевыми близнецами, особенно сестрами, которую не могла разорвать даже смерть. Кое-кто настаивал, что близнецы все равно чувствуют присутствие друг друга, как ампутант часто ощущает фантомные боли в отрезанной конечности.

Задумчивое молчание Саманты давало Райану возможность полюбоваться молодой женщиной. И, наверное, он не позволил бы себе так откровенно ею восхищаться, если б она ощущала его взгляд.

Зрелище это зачаровывало его, он не мог поднять стакан с вином, да не очень-то и хотел, двигались только его глаза, взгляд путешествовал по контурам лица, грациозной линии шеи.

Всю жизнь он пребывал в поисках совершенства – возможно, недостижимого в этом мире.

Иногда ему казалось, что оно уже совсем рядом, когда он писал компьютерную программу. Но самое изощренное числовое творение по существу ничем не отличалось от математического уравнения. И лучшие программы говорили о точности, а не о красоте, потому что не могли вызвать сильной эмоциональной реакции.

В Саманте Рич он находил совершенство, настолько близкое к идеалу, что смог убедить себя в достижении поставленной цели.

Саманта смотрела на дерево, но мыслями находилась где-то далеко-далеко за переплетением красных ветвей.

– После автомобильной аварии она месяц пролежала в коме, – продолжила Саманта. – Когда вышла из нее… уже не была прежней.

Райан молчал, восхищаясь гладкостью ее кожи. О коме Терезы он услышал впервые. Но лицо Сэм, словно светящееся изнутри от ласки предзакатного солнца, лишило его дара речи.

– Ее по-прежнему приходилось кормить через введенную в желудок трубку.

Тень от листочков падала только на лоб и золотые волосы Саманты, словно сама природа возложила на нее лавровый венок.

– Врачи сказали, что ее состояние не изменится, разум так и не проснется.

Взгляд Саманты сместился с ветвей на световой крест, который мерцал на столе: источником служили солнечные лучи, преломляющиеся в ее стакане с вином.

– Я никогда не верила врачам. Разум Терезы оставался в ее теле, просто он попал в ловушку. Я не хотела, чтобы они вынимали трубку, по которой в ее желудок поступал питательный раствор.

– Но они вынули трубку? – спросил Райан.

– И уморили ее голодом. Они сказали, что она ничего не почувствует. Повреждения мозга, которые она получила, гарантировали, что никакой боли не будет.

– Но ты думаешь, что она страдала.

– Я знаю, что страдала. В последний день, в последнюю ночь, я сидела рядом с ней, держала ее руку и чувствовала, что она смотрит на меня, пусть ее глаза так и не открылись.

Он не знал, что на это сказать.

Саманта взяла со стола стакан, световой крест трансформировался в стрелу, наконечник которой указал на Райана.

– Я прощала матери многое, но никогда не прощу того, что она сделала с Терезой.

Саманта отпила вина.

– Но я думал… твоя мать попала в ту же аварию.

– Попала.

– Я полагал, что она погибла. Ребекка. Так ее звали?

– Она умерла. Для меня. Ребекка похоронена в своей квартире в Лас-Вегасе. Она ходит, говорит и дышит, но все равно мертва.

Отец близняшек ушел из семьи, когда им не исполнилось и двух лет. Саманта его не помнила.

Райан полагал, что Саманте следовало бы держаться за тот маленький осколок семьи, который еще оставался, он чуть не посоветовал ей дать матери шанс искупить вину. Но он промолчал, потому что сочувствовал прежде всего Сэм и думал, что понимает ее.

Его дедушки и бабушки, и ее тоже (все давно умерли), относились к поколению, победившему Гитлера и выигравшему «холодную войну». Их стойкость и выдержка если и передались последующему поколению, то сильно ослабленными.

Родители Райана, в той же степени, что и родители Сэм, являлись типичными представителями послевоенного поколения, которое отвергало любую ответственность и хотело только развлекаться. Иногда у него создавалось ощущение, что родитель – он, тогда как отец и мать – малые дети.

Какими бы ни были последствия их поведения и решений, они не испытывали потребности в искуплении. И предоставленный шанс что-то там искупить они бы восприняли как оскорбление. Вот и мать Сэм, скорее всего, отреагировала бы точно так же.

Саманта поставила стакан, но не на прежнее место, да и солнце сместилось, так что световой крест на столе не появился.

Райан вновь наполнил стаканы.

– Странно, что красота цветков земляничного дерева может разбудить такие плохие воспоминания.

– Извини.

– Да перестань.

– Такой хороший день. Я не собиралась его испортить. Ты так же голоден, как и я?

– Принесите мне целого оленя!

Но заказали они только вырезку, без рогов и копыт.

Когда же спускающееся солнце зажгло западный небосвод, цепочки белых огоньков вспыхнули в листве земляничных деревьев. На всех столах стояли свечи в граненых, стеклянных, цвета янтаря, вазочках. Официанты зажгли их.

И обычный ресторанный внутренний дворик превратился в магическое место, где не было ничего волшебнее Саманты.

К тому времени, когда подали стейки, настроение Сэм заметно улучшилось, что Райан мог только приветствовать.

Отправив в рот первый кусочек стейка, она подняла стакан с вином.

– Эй, Дотком[14], за тебя.

Иногда она называла его и Доткомом, когда хотела проехаться по его публичному образу делового гения и мага-программиста.

– Почему за меня?

– Сегодня ты наконец-то вышел из пантеона и показал, что в лучшем случае тянешь на полубога.

– Ничего такого я не делал! – в притворном негодовании воскликнул он. – Я по-прежнему вращаю колесо, которое заставляет солнце вставать по утрам, а луну – ночью.

– Ты укрощал волны, пока они не сдавались и не опадали. Сегодня ты улегся на полотенце к половине третьего.

– А ты не подумала, что причина в скуке, что я счел волны недостойными того, чтобы бросить им вызов?

– Пару секунд я рассматривала этот вариант, но ты очень уж сладко похрапывал, то есть они тебя укатали.

– Я не спал. Медитировал.

– Как и Рип ван Винкль[15]. – Они убедили подошедшего официанта, что стейки выше всяких похвал, и Саманта продолжила: – Серьезно, ты сегодня не почувствовал недомогания?

– Мне тридцать четыре, Сэм. Полагаю, я уже не всегда могу резвиться на волнах, как какой-нибудь подросток.

– Просто… ты выглядел посеревшим.

Он поднял руку к волосам.

– Ты про седину?

– Про твою симпатичную физиономию.

Он улыбнулся.

– Ты думаешь, она симпатичная?

– Ты не должен просиживать по тридцать шесть часов за клавиатурой, а потом набрасываться на океан, словно тебе любая волна по плечу.

– Я не умираю, Сэм. Неторопливо старею.

* * *

Райан проснулся в кромешной тьме, чувствуя, как под ним колышется океан. Потеряв ориентировку, решил, что лежит лицом вниз на борде, в зоне ожидания, под небом, с которого исчезли все звезды.

Учащенный, резкий стук сердца встревожил его.

Когда Райан ощупал поверхность, на которой лежал, стало ясно, что это кровать, а не борд. Колебания были вымышленные – не настоящие, голова шла кругом.

– Сэм, – позвал он и лишь тогда вспомнил, что ее с ним нет, он – дома, один в большой спальне.

Решил добраться до лампы на прикроватном столике… но не смог поднять руку.

Когда попытался сесть, в груди вспыхнула боль.

Глава 3

Райан почувствовал, будто на грудь навалили бетонные блоки.

Пусть и не очень сильная, боль испугала его. Сердце стучало так часто, что удары сливались друг с другом.

Райан приказал себе сохранять спокойствие, застыть, дать приступу пройти, как прошел другой приступ, когда он плавал на борде.

Разница между прошлым и теперешним случаями заключалась в боли. Учащенно бьющееся сердце, слабость, головокружение тревожили, как и раньше, но добавившаяся боль уже не позволяла списать происходящее на паническую атаку.

Даже в далеком детстве Райан не боялся темноты. Теперь же темнота стала той тяжестью, что давила на грудь. Черная бесконечность вселенной, густая атмосфера земной ночи, ослепляющий мрак спальни, одно наваливалось на другое, а все вместе они безжалостно сжимали грудину, и сердце уже начало молотить по ребрам, словно хотело вырваться из него в вечность.

Как же ему недоставало света!

Вновь Райан попытался сесть и не смог. Громадный вес припечатывал его к кровати.

Но он понял, что может перемещаться по матрасу, отталкиваясь локтями и пятками, и начал продвигаться к изголовью, вползать на три большие подушки, которые стали пандусом, поднимающим его голову и плечи. Наконец ударился затылком об изголовье.

Лежащий на груди груз позволял только неглубокие вдохи, а выдыхал он со скрипом, словно кто-то елозил гвоздем по грифельной доске.

Когда Райан улегся под углом, еще не сел, но приподнял верхнюю часть тела над кроватью, сила отчасти вернулась к нему. Он мог поднять руки.

Левой рукой попытался нащупать лампу. Нашел бронзовое основание, пальцы заскользили по литой бронзовой колонне вверх.

Но не успел добраться до выключателя, как боль усилилась, начала расползаться, словно пролитые чернила по промокательной бумаге, добралась до шеи.

Боль напоминала инородное тело, перекрывшее дыхательные пути. Не давала дышать, заглушила крик, превратив его в чуть слышный писк.

Райан упал с кровати. Не знал, как это случилось. Пол стал ему кроватью, но воспоминаний о падении не осталось. В какой-то момент он лежал на матрасе, а в следующий матрас сменился ковром.

В доме он жил не один, но, по большому счету, это ничего не меняло. В столь поздний час Ли и Кей Тинг, муж и жена, которые вели его домашнее хозяйство, спали в своих комнатах, на нижнем из трех этажей, тогда как спальня Райана находилась на третьем этаже и совсем в другом конце дома.

Райан осознал, что не только свалился с кровати, но еще и ползет по ковру, приподнимаясь на локтях, а ноги волочатся и подергиваются сзади, как лапки наполовину раздавленного жука.

Боль продолжала распространяться, перешла на челюсть. Словно он так сильно прикусил ноготь, что кончик отлетел и вонзился в десну между двух зубов.

Райан вдруг вспомнил, что телефон может работать и в режиме внутренней связи. Он мог вызвать Ли и Кей, трижды нажав на клавишу с цифрой «1». Они прибежали бы через минуту или две.

К сожалению, он не знал, где находится кровать, прикроватный столик, телефонный аппарат. Полностью потерял ориентировку.

Комната, конечно, была большой, но не бескрайней.

Боль не отпускала, кружилась голова, слабость нарастала, страх туманил мысли, и соображал он уже туго. Хотя кровать возвышалась над полом на каких-то два фута, Райану казалось, что рухнул он с огромной высоты, и падение это лишило его надежды на спасение.

Глаза жгли горячие слезы, горло – заброшенная из желудка желчь, челюсть горела огнем.

Темнота кружилась и раскачивалась. Он более не мог ползти, только вцепился в ковер, словно боялся, что гравитация исчезнет и его, невесомого, унесет в пустоту.

Сердце стучало так часто, что он не мог сосчитать удары, в минуту их число наверняка переваливало за двести.

От шеи щупальца боли потянулись в левую руку и к лопатке.

Интернетовский принц, банковскому счету которого могли только позавидовать многие короли, он распростерся на полу, как любой простолюдин в присутствии особы голубой крови. Боль взяла власть над телом, оттеснив разум.

Черный океан качался под ним, а он ни за что не мог зацепиться, ни за борд, ни за верхний плавник акулы. Затерялся в океанских просторах, такой крошечный, что не мог различить даже пенный гребень волны. Стена воды поднялась, он заскользил в ложбину между волнами, ложбина превратилась в пропасть, а пропасть стала водоворотом, который и проглотил его.

Глава 4

Таймер включал телевизор в семь утра. Звук не напрягал слух, поэтому Райан медленно просыпался под бормочущие голоса и мелодичную музыку.

Свет экрана не полностью разгонял тьму. При изменении яркости экрана и движении по нему фигур по спальне метались тени.

Райан лежал на полу, в позе зародыша, лицом к экрану. Уильям Холден[16], заметно состарившийся после «Бульвара Сансет», что-то эмоционально объяснял красивой молодой женщине.

Прожив тридцать четыре года, Райан только дважды страдал от похмелья, и вот теперь такое, похоже, случилось в третий раз. Головная боль. Тяжелые веки. Перед глазами плывет. Во рту сухо, мерзкий привкус.

Поначалу он ничего не мог вспомнить; ни прошлый вечер, ни цепочку событий, приведших к тому, что он улегся спать на полу.

Как ни странно, загадочность происшедшего с ним волновала Райана куда меньше, чем перипетии экранной истории: мужчина в возрасте, молодая женщина, взволнованный разговор о войне…

И вообще, восприятие заметно притупилось, мысли превратились в какой-то бесформенный поток. Даже когда из глаз ушел туман, он не смог уследить за сюжетом, понять взаимоотношения персонажей.

И однако чувствовал, что должен смотреть на экран, не отпускало ощущение, что он проснулся, чтобы увидеть этот фильм, не случайно, а по велению судьбы. С фильмом посылалось предупреждение на будущее, и Райану требовалось уловить и расшифровать это послание, если он хотел спасти собственную жизнь.

С этой экстраординарной мыслью он сумел подняться на колени. Потом на ноги. Шагнул к большому телевизору.

Вот тут волосы на затылке встали дыбом, а сердце ускорило бег. Удары в груди напомнили Райану о других ударах, которые разбудили его темной ночью, и он разом вспомнил все подробности этого жуткого приступа.

Отвернулся от телевизора, включил лампу. Посмотрел на трясущиеся руки, сжал пальцы в кулаки, разжал, ожидая, что они частично парализованы. Ошибся.

В ванной черный гранит, золотистый оникс, нержавеющая сталь отражались во множестве зеркал. Глянула на него и бесконечная череда Райанов Перри, посеревших, изможденных, охваченных ужасом.

Никогда раньше он не думал о черепе, скрытом кожей, об изгибах, впадинах, выпуклостях костей, о вечной улыбке смерти, которая пряталась за любым выражением его лица.

* * *

Побрившись, приняв душ и одевшись, Райан нашел управляющего поместьем, Ли Тинга, в гараже.

Просторное подземелье могло вместить восемнадцать автомобилей. Потолки высотой в десять футов позволяли въезжать под крышу грузовикам, привозившим все необходимое для поддержания жизнедеятельности поместья. Такой высоты хватало и для стоянки в гараже дома на колесах, если бы Райан сподобился таковой приобрести.

Пол вымостили золотистой керамической плиткой вроде той, что используется в автомобильных салонах, стены облицевали белым кафелем. В свете точечных прожекторов, направленных на «Вуди» и другие классические автомобили, ярко сверкали хромированные детали.

Райан всегда полагал, что гараж у него красивый, даже элегантный. Теперь белым кафелем он напомнил морг.

На верстаке, установленном в углу, Ли Тинг полировал рамку пластины с номерным знаком, снятую с одного из автомобилей.

Невысокого, сильного пятидесятилетнего мужчину, казалось, отлили из бронзы, но он еще не покрылся патиной. На руках от напряжения вздувались вены.

Жизнь лишила его радостей отцовства, не позволила создать большую семью. Кей Тинг дважды рожала, а потом инфекционное заболевание мочеполовых путей лишило ее возможности иметь детей. Их первенец, девочка, в два года умерла от гриппа. Второй ребенок, мальчик, тоже умер.

При виде маленьких детей губы Ли и Кей Тинг самопроизвольно растягивались в улыбке, пусть глаза и блестели от воспоминаний об утрате.

– Ли, на это утро у тебя нет неотложных дел? – спросил Райан, подойдя к управляющему. – Ни с кем не договаривался о встрече?

Ли повернулся. Его лицо осветила улыбка, глаза сверкнули, будто ничто не доставляло ему большей радости, чем возможность чем-то услужить своему работодателю.

Райан подозревал, что так оно и есть. Лишенный семьи, всю энергию и эмоции Ли вкладывал в порученное ему дело.

Он отложил рамку.

– Доброе утро, мистер Перри. На это утро у меня нет ничего такого, с чем не справилась бы Кей. Что вам будет угодно?

– Я надеялся, что ты сможешь отвезти меня к врачу.

Улыбка поблекла, в глазах появилась тревога.

– Что-то не так, сэр?

– Ничего серьезного. Мне как-то нехорошо, немного мутит, вот я и не хочу садиться за руль.

Большинство таких же богатых, как Райан, мужчин нанимали шофера. Но он слишком любил машины, чтобы пересаживаться из-за руля на заднее сиденье.

Ли Тинг понимал, что возникшая необходимость в водителе вызвана более серьезной причиной, чем тошнота. Он взял ключ из сейфа и вместе с Райаном направился к «Мерседесу S600».

Мягкость манер Ли и обида в глазах предполагали, что он воспринимал Райана не просто работодателем. В конце концов, по возрасту мог бы быть ему отцом.

«Мерседес» с двенадцатицилиндровым двигателем, казалось, плыл на воздушной подушке. Дорожный шум в салон практически не проникал. И хотя седан более всего напоминал волшебный корабль, Райан знал, что везут его не в сказку.

Глава 5

Врач Райана обслуживал триста пациентов на договорной основе. Согласно заключаемому на год контракту, он гарантировал прием пациента в день обращения, но Райана принял уже через три часа после его звонка.

Из смотрового кабинета на четырнадцатом этаже Райан мог видеть Ньюпорт-Харбор, Тихий океан, далекие корабли, уходящие к неведомым берегам.

Лечащий врач Райана, Форест Стаффорд, осмотрел его, ему уже сняли электро– и ультразвуковую кардиограмму (для этого в сопровождении медсестры он побывал на третьем этаже в лаборатории функциональной диагностики).

И теперь, стоя у окна, ждал возвращения доктора Стаффорда с расшифровкой исследований.

Армада больших белых облаков наплывала с севера, но на воду они отбрасывали черные тени, придавливая прибой.

Дверь за спиной Райана открылась. Чувствуя себя таким же невесомым, как облако, где-то боясь, что он уже не отбрасывает тени, Райан отвернулся от окна.

Если фигурой, благодаря массивным плечам и невысокому росту, Форест Стаффорд напоминал квадрат, то лицом – эллипс, сильно вытянутый гравитацией, которая воздействовала только на голову, не в силах справиться с телом.

– Как я понимаю, ты не хочешь, чтобы я ходил вокруг да около, – заговорил он, прислонившись к угловому столику.

Райан садиться не стал, остался стоять спиной к окну, за которым открывался вид на столь любимый им океан.

– Ты меня знаешь, Форри.

– Это не инфаркт.

– По-простому у нас не бывает.

– У тебя гипертрофировано сердце. Увеличено.

Райан тут же нашелся, что возразить, словно имел дело с судьей, который, при должной аргументации, мог объявить его здоровым.

– Но… я всегда поддерживал форму, правильно питался.

– Иногда к этому приводит дефицит витамина бэ-один, но в твоем случае я сомневаюсь, что причина в диете или физических упражнениях.

– Тогда в чем?

– Возможно, это врожденная патология, которая дала о себе знать только теперь. Или следствие чрезмерного потребления алкоголя, но ты не по этой части.

Температура воздуха ни в кабинете, ни за окном не упала, но тем не менее по спине Райана пробежал холодок.

А врач продолжал перечислять причины:

– Повреждения внутренней оболочки сердца, амилоидная дистрофия, отравление, анормальный клеточный обмен веществ…

– Отравление? Да кто мог меня отравить?

– Никто. Это не отравление. Но чтобы поставить правильный диагноз, я хочу, чтобы тебе сделали биопсию сердечной мышцы.

– На развлечение не похоже.

– Процедура не самая приятная, но безболезненная. Я переговорил с Самаром Гаптой, блестящим кардиологом. Он может осмотреть тебя прямо сейчас, а биопсию сделает утром.

– Не так уж много у меня времени, чтобы подумать.

– А о чем тут думать? – удивился Стаффорд.

– О жизни… смерти… не знаю.

– Мы не можем определиться с лечением, не установив точного диагноза.

Райан замялся, но потом все-таки спросил:

– Это лечится?

– Возможно, – ответил Форри.

– Я бы предпочел услышать «да».

– Поверь мне, Дотком, я бы очень хотел так и сказать.

До того, как Форест Стаффорд стал лечащим врачом Райана, они познакомились на параде классических автомобилей и подружились. Джейн Стаффорд души не чаяла в Саманте, привязалась к ней, как к дочери. С легкой руки Сэм Стаффорды и начали называть Райана Доткомом.

– Саманта, – прошептал Райан.

И только озвучив ее имя, осознал, что предварительный диагноз заставил его задуматься над тем, что раньше просто не приходило в голову: он, оказывается, смертен.

Но задерживаться на этом Райан не стал, мысли помчались дальше.

Перспектива близкой смерти – поначалу всего лишь абстракция, вызывающая озабоченность. Но потом приходит осознание конкретных потерь. Райан перечислил их для себя: Саманта, океан, сияние зари, пурпурные сумерки… и вот тут озабоченность сменилась ужасом.

Он вскинул глаза на врача.

– Саманте не говори.

– Разумеется.

– И даже Джейн. Я знаю, сама она ничего Сэм не скажет. Но Сэм может что-то почувствовать и сумеет все из нее вытащить.

Морщины на лице Форри Стаффорда чуть разгладились.

– А когда ты ей скажешь?

– После биопсии. Когда увижу полную картину.

Форри вздохнул.

– Иногда я жалею, что не пошел в дантисты.

– Кариес редко приводит к смерти.

– И даже гингивит.

Форри опустился на стул на колесиках. Обычно он сидел на нем, когда выслушивал жалобы пациента и заполнял историю болезни.

Сел и Райан, на единственный остававшийся свободным стул.

– Ты определился с кабриолетом «Меркурий» модели сорокового года? – после паузы спросил он.

– Да. Только что. Собираюсь его купить.

– С двумя карбюраторами? Так?

– Да. Послушал бы ты, как работает двигатель.

– А на чем он ездит? – спросил Райан.

– Покрышки «Империал» тысяча девятьсот шестидесятого года. Диаметром пятнадцать дюймов.

– Какой клиренс?

– Четыре дюйма.

– Наверное, выглядит агрессивно.

– Есть такое.

– Будешь его дорабатывать?

– Скорее всего.

– Я думаю, мне хотелось бы приобрести купе[17] модели тридцать второго года.

– С пятью окнами?

– Может, и с тремя.

– Я помогу тебе его найти. Заглянем на несколько выставок.

– С удовольствием.

– Я тоже.

Какое-то время они посидели в молчании.

Потолок смотрового кабинета обили белыми звукопоглощающими панелями, светло-синие стены переходили в серый винил пола.

На стене висела репродукция картины Чилда Хассама[18] «Женщина в белой плоскодонке, Глочестер», датированная 1895 годом.

На бледной воде, в белой лодке сидела светловолосая женщина. В длинной белой юбке, в плиссированной розовой блузке, в соломенной шляпке.

Утонченная, желанная, она могла стать красивой женой в те времена, когда брачные союзы длились всю жизнь. Райану вдруг захотелось познакомиться с ней, услышать ее голос, узнать вкус губ, но она уже ушла в мир иной, куда, возможно, в самом скором времени мог попасть и он сам.

– Дерьмо, – вырвалось у него.

– Это точно, – вздохнул Форри.

Глава 6

Доктор Самар Гапта, с круглым коричневым лицом и черными глазами, говорил напевно, но четко выговаривая слова. Райан обратил внимание на его ухоженные руки.

Ознакомившись с расшифровкой ультразвукового исследования сердца и осмотрев Райана, Гапта объяснил, как берется биопсия сердечной мышцы. Для этого воспользовался большим плакатом с изображением сердечнососудистой системы.

Стоя перед цветной схемой сердца, Райан ощутил, как разум пытается заместить эту схему женщиной в белой лодке, увиденной в смотровом кабинете Форри Стаффорда.

Доктор Гапта держался неестественно спокойно, бережно, экономно относился к каждому движению. Едва ли его сердце билось чаще пятидесяти ударов в минуту. Райан завидовал и его сдержанности, и его здоровью.

– Пожалуйста, подойдите к регистрационной стойке к шести утра, – попросил доктор Гапта. – И ничего не ешьте и не пейте после полуночи.

– Я не люблю успокоительные, они вызывают потерю контроля.

– Вы получите легкое седативное средство, которое вызовет расслабление, но не заснете и будете следовать инструкциям во время процедуры.

– Риск…

– Я вам уже объяснил. Но ни одна из взятых мною биопсий не приводила к… осложнениям.

– Я доверяю вашему опыту, доктор Гапта, но все равно боюсь, – слетевшие с его языка слова удивили Райана.

В бизнесе он никогда не проявлял неуверенности, не говоря уже о страхе.

– Со дня нашего рождения, Райан, мы все должны бояться, но не смерти.

* * *

По пути домой, уже расположившись на заднем сиденье «Мерседеса», Райан осознал, что не понял последнюю фразу доктора.

«Со дня нашего рождения, Райан, мы все должны бояться, но не смерти».

В кабинете Гапты слова эти казались мудрыми и уместными. Но страх Райана и стремление перебороть его привели к тому, что он воспринял слова доктора как подбадривание, и, судя по всему, напрасно.

Теперь же фраза эта казалась загадочной, несущей в себе тайный смысл, и тревожила.

Сидя за рулем седана, Ли Тинг то и дело поглядывал в зеркало заднего обзора. Райан делал вид, что не замечает озабоченности своего управляющего.

Ли не мог знать, у каких врачей, практикующих в здании, где находился кабинет доктора Стаффорда, побывал Райан, а присущая ему сдержанность не позволяла задать этот вопрос. Однако он чувствовал, что его работодатель столь задумчив не без причины.

На западе кроны пальм и крыши домов позолотило солнце. Тени деревьев, домов, фонарных столбов и пешеходов вытягивались, устремляясь к востоку, словно все побережье с нетерпением ждало прихода ночи.

В тех редких случаях, когда Ли ранее приходилось садиться за руль, автомобиль он вел очень осторожно, словно разом старел на десяток лет или участвовал в какой-то королевской процессии. На этот раз, как и остальные водители, не обращал внимания на установленные пределы скорости и проскакивал перекрестки на желтый свет.

Словно понимал, что его работодателю не терпится оказаться дома, в убежище.

Глава 7

По пути из кабинета доктора Гапты Райан позвонил Кей Тинг и попросил заказать обед в его любимом ресторане. Потом она съездила туда за выполненным заказом.

Позже Тинги на лифте привезли тележку с обедом на третий этаж и прикатили в гостиную, которая примыкала к большой спальне. Подняли откидные доски тележки, чтобы превратить ее в стол и расправили белую скатерть.

Райану предлагались три вазочки приготовленного вручную мороженого: темный шоколад, черная слива, лимон. Каждая стояла в миске, заполненной колотым льдом. Компанию мороженому составлял шоколадный, без муки, торт, лимонный торт, ореховый, клубника в сметане (к ней прилагалась розетка с тростниковым сахаром), экзотические пирожные и бутылки рутбира в серебряном ведерке со льдом.

Райан позволял себе десерт раз или два в неделю, поэтому Тинги удивлялись, что это на него нашло.

Он дал понять, что празднует завершение очень выгодной сделки, но знал, что они ему не поверили. Накрытый стол сразу вызывал мысль о том, что это последняя трапеза обреченного на смерть человека, который, несмотря на свои тридцать четыре года, так и не повзрослел.

Сидя в одиночестве за столиком на колесах, обедая, Райан переключал каналы на большом плазменном телевизоре в поисках старых комедий, но ни одна не казалась ему смешной.

Калории больше значения не имели, как и холестерин, и поначалу обжорство без сопутствующего ему чувства вины радовало душу, он наслаждался каждым отправленным в рот куском. Но сладкое, увы, быстро приелось.

Чтобы щелкнуть по носу Смерть, он съел больше, чем хотел. И вскоре рутбир уже казался сиропом.

Он выкатил тележку из гостиной, оставил в коридоре, по аппарату внутренней связи позвонил Кей, чтобы сказать, что он поел.

Еще раньше Тинги перестелили ему постель, взбили подушки.

Но, когда Райан надел пижаму и улегся, навалилась бессонница. Если страх перед смертью не помешал бы ему заснуть, то избыток сахара в крови точно не позволил сомкнуть веки.

Босиком, в надежде, что ходьба позволит избавиться от озабоченности, он закружил по дому.

За большими окнами светились огнями города округа Орандж, расположенные на равнине между холмами и океаном. Янтарного отсвета хватало, чтобы он мог перемещаться из комнаты в комнату, не зажигая ламп.

Перед самой полуночью освещенный служебный коридор привел Райана в большую кладовую, где в буфетах из красного дерева хранились фарфоровая и стеклянная посуда. Из примыкающей к кладовой кухни доносились голоса.

Днем в доме и на окружающем его участке работало много людей, но круглосуточно здесь жили только Тинги. Однако Райан не смог сразу распознать голоса Ли и Кей, потому что разговаривали они тихо, почти шепотом.

Обычно в этот час Тинги уже спали. Их рабочий день начинался в восемь утра.

Хотя Райана никогда не занимали суеверия, в тот момент ощущение сверхъестественного внезапно охватило его. Он почувствовал, что дом прячет секреты, что в этих самых комнатах идет другая, невидимая глазу жизнь, и для его же блага он должен узнать все, что сокрыто от него.

Приложив левое ухо к крошечной щели между дверным косяком и вращающейся дверью, Райан напряг слух, чтобы уловить разговор Тингов.

Просторную кухню проектировали с тем, чтобы в дни приемов приглашенные повара могли обслужить многочисленных гостей. Тихие голоса мягко отражались от широких гранитных поверхностей и многочисленных кухонных агрегатов и приспособлений из нержавеющей стали.

Рискуя выдать свое присутствие, Райан приоткрыл дверь на дюйм. Все равно не узнавал голоса, а произносимые шепотом неразборчивые звуки не складывались в слова.

Но Райан уловил позвякивание блюд и тарелок, что крайне его удивило. Ли и Кей наверняка давным-давно помыли посуду от его обеда, а если им вдруг захотелось поесть в столь поздний час, воспользовались бы кухонькой, которая примыкала к их комнаткам.

Услышал он также и какой-то хруст, тихий, ритмичный. Этот звук никак не относился к повседневным, но тем не менее показался знакомым и (Райан не мог сказать, по какой причине)… зловещим.

Но вскоре подслушивание уже казалось ему нелепицей. Зловещим в его доме, похоже, могло быть только его же воображение, которое разошлось не на шутку из-за вдруг возникших неладов со здоровьем.

Тем не менее, когда Райан уже собрался надавить на вращающуюся дверь и посмотреть, кто все-таки находится на кухне, он испытал безотчетный страх. Сердце громко застучало, словно копыта по камням, и так быстро, словно приближались четыре всадника Апокалипсиса.

Он закрыл дверь, попятился от нее.

Правую руку прижал к сердцу, левой оперся о буфет, в ожидании, что очередной приступ сшибет его с ног и оставит беспомощным на полу.

В кладовой воцарилась темнота.

В кухне, за вращающейся дверью, выключили свет. Тот же выключатель контролировал и лампы кладовой.

Погас свет и в коридоре.

В кладовой, без единого окна, стало темно, как в опущенном в могилу и засыпанном землей гробу.

Не слыша ничего, кроме ударов подведшего его сердца, Райан вдруг почувствовал, как к нему кто-то приближается, и этот кто-то видит в кромешной тьме так же хорошо, как дворовый кот, что-то высматривающий под лунным светом. Он ждал, что рука незнакомца вот-вот ляжет ему на плечо или холодные пальцы коснутся губ.

Тяжесть в области сердца требовала, чтобы он сел на пол. Колени подогнулись, он сполз по передней поверхности буфета, пересчитав спиной ручки ящиков.

Текли минуты, частота ударов сердца не увеличилась, наоборот, оно вновь забилось в нормальном, размеренном ритме.

Слабость ушла, сила вернулась, место страха занял стыд.

Хватаясь за ручки ящиков, Райан встал. На ощупь добрался до вращающейся двери.

Прислушался. Ни бормотания, ни шепота, ни звяканья посуды, ни хруста.

Он открыл дверь, переступил порог, закрыл, замер, прижимаясь к ней спиной.

По правую руку, над раковинами и примыкающими к ним столиками, окна выходили на запад. Их прямоугольники четко выделялись на фоне неба, подсвеченного городками, расположенными ближе к океану, и луной.

Собравшись с духом, Райан поднес руку к выключателю, и вспыхнувший свет убедил его, что на кухне он один.

Помимо кладовой, двери из кухни вели во внутренний дворик, в комнату для завтрака и в служебный коридор, по которому Райан и пришел.

Конечно же, голоса принадлежали Ли и Кей. Они занимались какими-то своими делами, не подозревая, что он – в кладовой.

Но почему Тинги шептались, зная, что Райан спит в спальне на третьем этаже в другом конце дома?

На одной из стен кухни, как и в других местах по всему дому, висела панель «Крестрон». Райан коснулся экрана, он осветился. Любая такая панель позволяла контролировать свет, громкую связь, систему кондиционирования и многое-многое другое.

Он вызвал на экран информацию о системе безопасности и увидел, что Тинги, следуя заведенному порядку, активировали охранную систему периметра. Ни один незваный гость не мог войти в дом незамеченным. При такой попытке взвыла бы сирена, а записанный на пленку голос сообщил бы, в каком месте нарушен периметр.

Двадцать камер наблюдения контролировали подходы к дому. Райан просмотрел все двадцать картинок. Хотя ясность изображения менялась от камеры к камере, в зависимости от освещенности, посторонних на территории поместья он не увидел. Если кто и двигался, так это мотыльки.

Райан вернулся на третий этаж, но не для того, чтобы лечь в кровать. В нише гостиной, где он обедал, стоял антикварный, 1923 года, в стиле арт деко письменный стол. За него Райан и сел, но не для того, чтобы поработать.

Ли и Кей Тинг жили в его доме уже два года. Трудолюбивые, целеустремленные, верные.

Их прошлое досконально изучил Уилсон Мотт, бывший детектив отдела расследования убийств, а теперь консультант по вопросам безопасности, к которому Райан обращался по личным делам, не связанным с компанией «Быть, чтобы делать».

В голове крутились слова Форри Стаффорда: «Повреждения внутренней оболочки сердца, амилоидная дистрофия, отравление…»

И с каждым повтором голос Форри вроде бы все сильнее нажимал на «отравление», хотя сам же врач и сказал, что к Райану это не относится.

Для мужчины, который никогда не жаловался на здоровье, более того, вел активный образ жизни, внезапное обнаружение серьезной болезни требовало объяснения, выходящего за рамки генетической предрасположенности и физических недостатков. Годы борьбы и яростной конкуренции наглядно доказали Райану, что в этом мире хватает людей, чьи мотивы вызывают подозрения, а методы безжалостны.

«Отравление».

Тихое постукивание привлекло его внимание к выходящему на запад окну. Звук прекратился, едва он повернул голову.

Стальной свет лунного серпа не позволил определить, кто бился о стекло. Скорее всего, в гости напрашивался мотылек или какое-то другое ночное насекомое.

Райан перевел взгляд на руки. Они лежали на столе, сжатые в кулаки. Ранее, во время приступа, ему казалось, что сердце сжимает чья-то жестокая рука.

Вновь за окном послышался шум, теперь более всего похожий на настойчивое постукивание костяшками пальцев, затянутых в перчатку из мягкой кожи.

Он находился на третьем этаже. Балкона под этим окном не было, только лужайка, далеко внизу. Никто не мог стоять по другую сторону окна, привлекая его внимание.

Состояние сердца оказывало влияние на разум, лишая Райана привычной уверенности в себе. Даже безвредный мотылек теперь мог нагнать на него страха.

На окно он смотреть не стал, чтобы не вызывать полчища новых страхов. Его упорство принесло плоды: постукивание слабело, слабело… и совсем стихло.

«Отравление».

Мысли вернулись от воображаемых угроз к реальным, к людям, которых он знал по бизнесу, чья алчность, зависть и честолюбие толкали их на аморальные деяния.

Райан заработал свое состояние честно, никого не хватая за горло. Тем не менее врагов он нажил. Некоторые не любили проигрывать, даже если винить за это они могли лишь себя.

После долгих раздумий он составил список из пяти фамилий.

Среди телефонных номеров, по которым он мог найти Уилсона Мотта, только на один детектив всегда отвечал сам, независимо от времени дня и ночи. Номер этот знали только двое или трое самых богатых клиентов Мотта. Райан никогда им не пользовался.

Он замялся, прежде чем набрал номер. Но интуиция подсказывала, что его оплели паутиной обмана и ему нужна не только врачебная помощь. Поэтому семь раз нажал на клавиши телефонного аппарата.

Когда Мотт ответил, голос его звучал так же бодро, как и ясным днем. Райан представился, но не назвал ни одной фамилии из списка, не попросил еще раз, более досконально, проверить прошлое Тингов, как, собственно, собирался. Он произнес фразу, столь неожиданную для самого себя, что потом на какое-то время лишился дара речи:

– Я хочу, чтобы вы нашли женщину, которую зовут Ребекка Рич.

Глава 8

Ребекка Рич. Мать Саманты.

Только вчера вечером, обедая с Сэм, Райан узнал, что ее мать жива. Больше года он полагал, что она умерла, а Сэм предпочла не прояснять ситуацию.

Нет, это несправедливо. Сэм не вводила его в заблуждение. Он предположил, что Ребекка умерла, исходя из той скудной информации, которой поделилась с ним Саманта.

Вероятно, пути матери и дочери настолько разошлись, что они не разговаривали, не общались и, судя по всему, изменений в их отношениях не предвиделось. «Она умерла. Для меня» – слова Саманты.

Он мог понять, почему: после того, как Ребекка отключила аппараты, поддерживающие жизнь Терезы, Саманта хотела отгородиться стеной от воспоминаний об умершей сестре-близняшке и от матери, которая, она чувствовала, предала их.

– Вы знаете что-то еще, кроме имени и фамилии? – спросил Мотт.

– Лас-Вегас, – ответил Райан. – Ребекка Рич вроде бы живет в квартире в Лас-Вегасе.

– Рич – с одним «и»?

– Да.

– В чем причина, мистер Перри?

– Я бы предпочел не отвечать на этот вопрос.

– Что именно вас интересует?

– Ничего конкретного. Все, что сможете раскопать. Адрес в том числе. И номер телефона.

– Как я понимаю, вы не хотите, чтобы мы обратились непосредственно к ней.

– Совершенно верно. Пожалуйста, она ничего не должна знать.

– Завтра, к пяти вечера.

– Это меня вполне устроит. Все равно я буду занят утром и сразу после полудня.

Райан положил трубку, не зная, сделал ли блестящий ход или поступил глупо. Понятия не имел, будут ли иметь добытые Моттом сведения хоть какое-то отношение к случившемуся с ним.

В одном он, правда, не сомневался: точно так же он поступал в бизнесе, следуя интуитивным догадкам, базирующимся на здравом смысле. Он сумел разбогатеть, потому что всецело доверял своей интуиции.

Если бы Саманта об этом узнала, то решила бы, что он слишком уж подозрительный и недоверчивый. Но, при удаче, инициированная им розыскная деятельность могла остаться для нее тайной.

Райан вернулся в спальню, лег в постель, включил телевизор, нашел классический фильм, «Римские каникулы», с Одри Хэпберн и Грегори Пеком в главных ролях, потом погасил лампу на прикроватном столике.

Привалившись спиной к подушкам, смотрел на экран, но фильма не видел.

Он никогда не просил Уилсона Мотта проверить прошлое Саманты. Он не брал на работу ни одного человека, предварительно не ознакомившись с его подробным досье.

Но Саманта пришла к нему по поручению одного из самых респектабельных журналов, причем статья эта была у нее далеко не первой. Он не видел оснований проверять ее, поскольку она приходила по конкретному поводу и не могла провести с ним больше нескольких часов.

За долгие годы успешной работы в бизнесе ему приходилось очень и очень часто общаться с репортерами. И вред они могли принести только один: неправильно процитировать его слова.

Однако, если проверка Ребекки Рич выявила бы что-то подозрительное, Мотт мог более плотно заняться прошлым Саманты.

Райан разочаровался – не в Сэм, пока у него не было оснований менять отношение к ней, но в себе. Ему нравилось быть с ней. Он ее полюбил. И не хотелось верить, что он допустил ошибку в оценке Саманты, не понял, что она совсем не такая, какой он ее видел.

Более того, он пришел в ужас от скорости, с какой страх заставил его засомневаться в Саманте. До этого времени кризисные ситуации возникали у него только в бизнесе: нехватка оборотного капитала, задержки с поставками, попытки враждебного поглощения. Теперь же возникла угроза самому его существованию, и вполне понятный страх перед потерей трудоспособности и даже смертью трансформировался в паранойю: за болезнью ему виделись происки врагов, а не слабость собственного тела.

Сердясь на себя (это ж надо, до такой степени поддаться страху), Райан уже собрался еще раз позвонить Уилсону Мотту и отменить поиски Ребекки Рич и проверку ее прошлого.

Но Форри Стаффорд упомянул отравление. И раз уж нынешнее состояние Райана, в принципе, могло вызываться этой причиной, благоразумие требовало рассмотреть и такой вариант.

Телефонной трубки Райан не коснулся.

Через какое-то время выключил телевизор.

Спать не мог. Через несколько часов кардиолог, Самар Гапта, намеревался вырвать три крошечных кусочка ткани из сердца Райана. Его жизнь зависела от результатов анализа этих кусочков. И если ему выставили бы диагноз-приговор, времени на сон хватило бы с лихвой – целая вечность.

Из темноты и давящей тишины донеслось едва слышное постукивание по одному из окон, скрытых шторами, какому именно, Райан определить не мог.

Едва он поднял голову, чтобы прислушаться, мотылек, или летающий жук, или рука в перчатке из мягкой кожи постукивать перестала.

Но всякий раз, когда голова возвращалась на подушку, тишина рано или поздно вновь обрывалась стуком: бам, бам, бам-бам-бам, приглушенным, тупым, монотонным.

Он мог бы подойти к окнам, отдернуть шторы, поймать нарушителя тишины. Вместо этого сказал себе, что приглушенный стук – плод его воображения, и перестал о нем думать, вслушался в удары сердца, которое могло доставить ему куда больше хлопот.

Он признавал, что такое решение отдает трусостью. Чувствовал, что на каком-то уровне сознания знает, кто стучался в окно, привлекая его внимание, и понимал: если отдернет шторы и встретится лицом к лицу с этой гостьей, ему конец.

Глава 9

Луна зашла, но небо в то пятничное утро еще оставалось темным, когда Райан поехал в больницу. Свет городов гасил звезды, на западе берег и океан сливались в бескрайней черноте.

Отдавая себе отчет в том, что очередной приступ может случиться с ним за рулем, Райан тем не менее решился поехать один. Не хотел, чтобы Ли Тинг узнал, что у его работодателя брали биопсию сердечной мышцы.

Он говорил себе, что тем самым пытается уберечь от лишних волнений людей, которые у него работают или к нему близки. Но на самом деле не хотел, чтобы его враг, если таковой существует, узнал, что он дал слабину и стал более уязвимым.

Когда Райан шагал по подземному гаражу больницы, где неприятный желтый свет превращал корпуса автомобилей в многоцветные панцири жуков, у него возникло странное ощущение, что он дома и спит, а это место и предстоящая процедура – фрагменты сна во сне.

От регистрационной стойки санитар довел его до кардиологической лаборатории.

Старшая кардиологическая сестра, Кайра Уипсет, питалась, похоже, только сельдереем и каждый день пробегала половину марафонской дистанции. Подкожная жировая прослойка на ее теле отсутствовала полностью, и даже в самой соленой морской воде она бы камнем пошла ко дну.

Удостоверившись, что Райан ничего не ел после полуночи, медсестра Уипсет выдала ему таблетку успокоительного и воду в маленьком стаканчике из вощеной бумаги.

– В сон лекарство вас не вгонит, – предупредила она. – Но вы расслабитесь.

Райан сразу обратил внимание на глаза второй медсестры (старше возрастом, чернокожей, в теле), похожие на причудливо ограненные изумруды. Такие глаза выделялись бы на любом лице, но, наверное, именно контраст с темной гладкой кожей особо подчеркивал их красоту.

И пока медсестра Уипсет вносила запись в карту Райана, Исмей Клемм наблюдала, как тот кладет в рот таблетку и запивает водой.

– Ты в порядке, дитя?

– Не совсем, – ответил он, смяв бумажный стаканчик в кулаке.

– Волноваться не о чем, – заверила она Райана, когда тот бросил стаканчик в корзинку для мусора. – Я здесь. Пригляжу за тобой. Все будет хорошо.

Если болезненная худоба медсестры Уипсет отталкивала, то приятная полнота Исмей, в сочетании с мелодичным голосом, действительно успокаивала Райана.

– Они возьмут три куска моего сердца, – пожаловался он.

– Совсем крохотные кусочки. Подозреваю, ты забирал куда более крупные куски из нежных сердец девушек. И они по-прежнему живы, не так ли?

В соседней комнате Райан разделся до трусов, сунул ноги в одноразовые шлепанцы, надел тонкий светло-зеленый халат, без воротника и с короткими рукавами.

В лабораторию уже пришел доктор Гапта, как и рентгенолог.

Стол для взятия биопсии оказался более удобным, чем ожидал Райан. Самар Гапта объяснил, что удобство это – необходимое условие, потому что пациент должен лежать на спине, практически неподвижно, как минимум час, а в некоторых случаях два и дольше.

Подвешенный над столом флюороскоп при работе мгновенно проецировал на экран изображение сосудов и движущихся по ним предметов.

Пока кардиолог, которому помогала медсестра Уипсет, готовил все необходимое для проведения биопсии, Исмей Клемм контролировала пульс Райана.

– Все у тебя в норме, дитя.

Таблетка начала действовать, он чувствовал себя спокойнее, хотя не испытывал никакой сонливости.

Кайра Уипсет протерла участок шеи Райана, намазала йодом.

Доктор сначала побрызгал на этот же участок анестезирующим препаратом поверхностного действия, чтобы укол не вызывал боли, потом шприцем сделал инъекцию другого препарата, обеспечивающего местный наркоз.

И вскоре, как показала проверка, шея Райана в этом месте полностью утратила чувствительность.

Он закрыл глаза, когда онемевшую кожу протерли какой-то жидкостью с резким запахом.

Объясняя вслух свои действия, доктор Гапта сделал маленький надрез яремной вены Райана и ввел в нее тонкий, гибкий катетер.

Райан открыл глаза и увидел, как флюороскоп следует за медленным движением катетера. Кончик его осторожно приближался к сердцу. Кардиолог постоянно сверялся с экраном.

Райан задался вопросом, а что произойдет, если во время процедуры у него разовьется такой же приступ, как на борде, его сердце начнет биться со скоростью двести, а то и триста ударов в минуту. Решил не спрашивать.

– Как вы? – спросил доктор Гапта.

– Хорошо. Ничего не чувствую.

– Просто расслабьтесь. Все у нас идет как положено, и даже лучше.

Тут Райан обратил внимание на то, что Исмей Клемм постоянно докладывает о сердечном ритме, который стал более нестабильным после введения катетера.

Может, так бывало всегда, может – нет, но нестабильность ушла.

А сердце продолжало биться.

Как только катетер занял нужное положение, доктор Гапта ввел в него второй, биотом, с миниатюрными кусачками на конце.

Райан потерял чувство времени. Возможно, провел на столе лишь несколько минут, а может – целый час.

Ноги болели. Несмотря на таблетку успокоительного, мышцы бедер затекли. Правая рука сжалась в кулак. Он разжал пальцы, словно надеясь, что кто-то возьмет его за руку, успокоит.

Он лежал и лежал, гадая, что к чему, боясь.

Биотом куснул.

Всасывая воздух сквозь стиснутые зубы, Райан подумал, что он не вообразил этот болезненный щипок. Но, возможно, отреагировал на трепыхнувшееся на экране сердце.

Доктор Гапта уже выводил через катетер-проводник первый кусочек сердечной мышцы Райана.

– Не задерживай дыхание, милый, – обратилась к нему медсестра Клемм.

Выдыхая, Райан осознал, что боялся умереть во время этой процедуры.

Глава 10

Взятие биопсии завершилось наложением швов на надрез. Райан поднялся со стола через семьдесят минут после того, как лег на него.

Успокоительное по-прежнему действовало в полную силу, а поскольку Райан провел бессонную ночь, эффект лекарства еще усилился. Доктор Гапта порекомендовал Райану прилечь на узкую койку, которая стояла в комнате, примыкающей к лаборатории, и отдохнуть пару часов, чтобы не садиться за руль, пока действие препарата не закончится.

Комната без единого окна освещалась только маленькой лампочкой над раковиной: флуоресцентные лампы под потолком не горели.

Темный потолок и укрытые тенями стены вызывали клаустрофобию. В голове начали роиться мысли о гробах и червях, но быстро исчезли.

Облегчение (процедура прошла хорошо) и усталость действовали расслабляющее. Спать Райан не собирался, но уснул.

Он шел по дороге, проложенной по дну ущелья, ко дворцу, высящемуся вдалеке на склоне. В светящихся красным окнах мельтешили какие-то тени. Сердце его застучало, заколотилось, но видение исчезло, перешло в другое.

Небольшое озеро окружали черные скалы и высокие сосны, прекрасные в своем одиночестве. Потом чернильная вода пошла волнами, которые принялись выплескиваться на берег у самых его ног, и он знал, что озеро это заполнено ядом. Глубины озера могли стать его могилой.

Между этими короткими снами и другими он наполовину просыпался и всегда находил Исмей Клемм у своей койки в этой тускло освещенной комнате. Один раз она считала его пульс, другой – стояла, положив руку на лоб, иногда просто наблюдала за ним, а на темном лице ярко сияли глаза-изумруды.

Случалось, заговаривала с ним.

– Ты слышишь его, не так ли, дитя? – пробормотала, когда он проснулся в первый раз.

Райану не хватило сил, чтобы спросить, о ком она говорит.

Но медсестра ответила на свой вопрос сама: «Да, ты его слышишь».

Потом, между снов, наказала: «Ты не должен его слушать, дитя».

А позже шепнула: «Если услышишь железные колокола, приходи ко мне».

Проснувшись окончательно, через час с небольшим, Райан увидел, что в комнате он один.

В тусклом свете лампочки комната эта, окутанная множеством теней, показалась ему менее реальной, чем дворец, окна которого светились красным, или черное озеро, или другие места, где он побывал во снах.

Чтобы убедиться, что он не спит, а воспоминания о биопсии реальны, Райан поднял руку к маленькой нашлепке на шее, под которой скрывался и разрез, и швы.

Потом встал, снял халат, оделся.

Выйдя в кардиологическую лабораторию, Исмей Клемм там не увидел. Ушли доктор Гапта и рентгенолог.

Медсестра Уипсет поинтересовалась его самочувствием.

Ему казалось, что он стал невесомым и дрейфует по воздуху, словно призрак, которого она приняла за человека из плоти и крови.

Разумеется, она спрашивала не о его эмоциональном состоянии, только о том, перестала ли действовать таблетка. Он ответил утвердительно.

Медсестра Уипсет сообщила ему, что исследование взятых образцов сердечной мышцы займет достаточно продолжительное время. Чтобы обеспечить точность диагноза и собрать максимум информации, доктор Гапта распорядился провести множество анализов и ждет результаты только ко вторнику.

Поначалу Райан собирался спросить, где он сможет найти Исмей Клемм. Ему хотелось узнать, что означали те странные фразы, которые она произнесла, когда он наполовину пробуждался и мог слышать и видеть ее.

Но теперь, в стерильной чистоте и яркости кардиологической лаборатории, засомневался, а говорила ли Исмей с ним. С тем же успехом она могла ему и присниться.

Он спустился в гараж, сел в «Мерседес», поехал домой.

Птиц в ясном небе прибавилось, встречались они вроде бы чаще, чем обычно. Стаи образовывали странные фигуры, их значение мог бы истолковать только тот, кто знал язык птиц.

Остановившись на красный свет, Райан повернул голову. В соседнем ряду стоял серебристый «Лексус», водитель которого смотрел на него: мужчина за сорок, с закаменевшим, бесстрастным лицом. Их взгляды встретились, и Райан первым отвел глаза.

Через два квартала, снова на красном свете, молодой человек, сидевший за рулем «Форда»-пикапа, говорил по мобильнику «без рук». Закрепленный на ухе молодого человека мобильник напомнил Райану старый научно-фантастический фильм: вылитый инопланетный паразит, вселившийся в человека и контролирующий его тело.

Водитель пикапа коротко глянул на Райана, отвернулся, тут же посмотрел вновь. Губы зашевелились быстрее. Словно речь теперь шла о Райане.

Проехав не одну милю, свернув с Тихоокеанской береговой автострады на Ньюпорт-Коуст-роуд, Райан снова и снова поглядывал в зеркало заднего обзора, высматривая серебристый «Лексус» или «Форд»-пикап.

Дома, на лестницах, в коридорах, комнатах, Райан не встретил ни Ли и Кей Тинг, ни Донни, помощника Ли, ни Ренату, помощницу Кей.

Он услышал затихающие шаги по плитам известняка, дверь, закрывающуюся в другой комнате. Далекий голос и чей-то ответ. Слов не разобрал.

На кухне быстренько соорудил себе ленч. Никаких свежих продуктов, ничего из уже початых контейнеров. Сам открывал банки, бутылки, упаковки.

Приготовил салат из грибов, артишоков, желтой свеклы, фасоли и спаржи с итальянским соусом и тертым пармезаном. Поставил на поднос вакуумную упаковку с импортным кексом с цукатами и столовые приборы. После некоторого раздумья добавил стакан для вина и маленькую бутылку[19] «Шардоне».

Пока нес поднос в свой кабинет в западном крыле, никого не увидел, хотя и услышал, как в одной из комнат, где-то далеко, загудел пылесос.

В комнатах камер наблюдения не было, а вот в коридорах они стояли. Все автоматически записывалось на ди-ви-ди и просматривалось лишь в том случае, если в дом проникали грабители. В режиме реального времени картинку никто не контролировал. Тем не менее Райан чувствовал, что за ним наблюдают.

Глава 11

В кабинете Райан поел, сидя за письменным столом, глядя из окна на бассейн и на далекий океан.

Зазвонил телефон, по личной линии, этот номер знало лишь несколько человек. На дисплее высветился номер Саманты.

– Привет, Моргунчик. По-прежнему неторопливо стареешь?

– Знаешь, волосы в ушах еще не выросли.

– Это хороший знак.

– И мужская грудь не появилась.

– Перед тобой просто нельзя устоять. Слушай, я сожалею, что в среду вечером все так вышло.

– А что вышло в среду вечером?

– Я испортила вечер разговорами о Терезе, о трубке для питательного раствора, о том, как мою сестру уморили голодом.

– Ты не можешь испортить мне вечер, Сэм.

– Какой ты милый. Но я хочу загладить свою вину. Приходи сегодня на обед. Я приготовлю шницель из телятины по-римски.

– Мне нравится твой шницель из телятины.

– И кукурузную кашу.

– Это ж сколько работы.

– А начнем мы с капонаты[20].

Не доверять ей у него оснований не было.

– Почему бы нам не пообедать в ресторане? – предложил он. – Тогда не придется мыть посуду.

– Я помою посуду.

Он ее любил. Она любила его. И отлично готовила. Он поддался безотчетному страху.

– Слишком много работы. Я тут узнал об одном отличном новом ресторане.

– И как он называется?

Насчет ресторана он солгал. Но он знал, что без труда такой найдет.

– Хочу тебя удивить.

– Что-то не так?

– Просто есть желание выйти в свет. И узнать, так ли хорош этот ресторан.

Они поговорили о том, что ей надеть, в какое время ему заехать за ней.

– Люблю тебя, – услышал он на прощание.

Ответил: «Люблю тебя» – и положил трубку.

К этому времени съел только треть ленча, но напрочь лишился аппетита.

Со стаканом вина вышел из дома, пересек внутренний дворик, подошел к бассейну, посмотрел, как солнечный свет, преломившись в воде, играет на итальянских синих кафельных плитках.

Вдруг понял, что водит пальцами по нашлепке из пластыря.

Цыгане предсказывали будущее по ладоням и чайной заварке, какой-то шаман проанализирует кусочки его сердечной мышцы и скажет, что с ним будет.

Возникший перед мысленным взором образ цыганки, гадающей при свечах, напомнил ему истории о том, как волос человека использовался черным магом для того, чтобы навести на него порчу.

Вудуист, заполучив эти три кусочка сердца (куда более ценный исходный материал, чем три волоска), мог наслать на него страшную беду.

Когда по спине побежал холодок, сердце учащенно забилось, а на лбу выступил пот, Райан резко одернул себя за такие мысли. Беспочвенные подозрения относительно Сэм материализовались в суеверную чушь.

Он вернулся в кабинет, позвонил Саманте.

– Знаешь, я, пожалуй, отдам предпочтение твоему шницелю из телятины.

– С чего такая перемена?

– Не хочу делить тебя с толпой завистливых мужчин.

– Толпой?

– Метрдотель, бармен, официант, все мужчины в ресторане, которым посчастливиться увидеть тебя.

– Иногда, Моргунчик, ты переходишь тонкую грань, отделяющую истинного романтика от подхалима.

– Я говорю от чистого сердца.

– Свежо предание, но верится с трудом.

И она положила трубку. Но перед щелчком отбоя Райан вроде бы услышал смешок.

Хотя Сэм отключила связь, гудков Райан не услышал. В трубке лишь потрескивали помехи, словно линия оставалась открытой.

– Кто здесь? – спросил он.

Ему не ответили.

В телефонном аппарате было десять линий выхода в город, одна – внутренней связи, еще к одной подключался дверной звонок. В настоящий момент все линии оставались свободными. С других телефонных аппаратов подслушать его никто не мог.

Райан ждал, в надежде услышать сдерживаемое дыхание или какой-то шум в комнате, где находился человек, подключившийся к этой линии. Напрасно. У него только создалось впечатление, что кто-то его слушает, а слушает или нет, наверняка он знать не мог.

И ему не осталось ничего другого, как вернуть трубку на рычаг.

* * *

Около четырех часов, даже раньше, чем обещал, Уилсон Мотт прислал электронное письмо с подробной информацией о матери Саманты.

Распечатав письмо, Райан отправил его в «корзину» и тут же стер, чтобы больше никто не мог до него добраться. Потом уселся на шезлонг у бассейна и принялся за чтение.

Ребекка Лоррейн Рич, пятидесяти шести лет, жила в отдельной квартире жилого комплекса «Оазис». Работала дилером блэкджека в одном из известных казино.

Каким-то образом, наверняка незаконно, Мотт добыл теперешнюю фотографию Ребекки из ее досье, которое хранилось в Комиссии по контролю азартных игр штата Невада. Выглядела она не старше сорока и была очень похожа на Саманту.

Ездила на внедорожнике «Форд Эксплорер». Правила дорожного движения не нарушала.

Никогда не принимала участия в чем-то криминальном, не боролась за гражданские права. Кредитная история однозначно указывала, что она – надежный заемщик.

По словам соседки, Эми Крокер, Ребекка крайне редко общалась с другими жильцами «Оазиса», ни во что не вмешивалась, никогда не говорила о дочерях, ни о живой, ни о мертвой, поддерживала романтические отношения с мужчиной, которого звали Спенсер Баргхест.

Мотт сообщал, что Баргхеста дважды судили по обвинению в убийстве, в Техасе, и оба раза присяжные признавали его невиновным. Известный борец за право умереть, он свыше десяти раз помогал самоубийцам уйти из жизни. Имелись веские основания полагать, что некоторые из этих самоубийц не страдали не только смертельными, но даже хроническими заболеваниями, а их подписи на записках, где выражалось желание избавиться от страданий, подделали.

Райан представить себе не мог, как именно оказывается помощь самоубийце. Может, Баргхест приносил пузырек с таблетками снотворного, которое выполняло роль безболезненного яда, но все равно яда!

Мотт прислал и фотографию Спенсера Баргхеста. Идеальное лицо комика: приятные и очень подвижные черты, хитрая, но располагающая улыбка, короткий ежик седых волос, не самая подходящая прическа для мужчины за пятьдесят.

Райан мог оказаться в числе смертельно больных людей, поэтому и обеспокоился из-за того, что очень уж близко (Саманта, ее мать, вот и все) оказался человек, который с радостью даровал вечный покой другим, хотели они того или нет.

Однако он не нашел подтверждений тому, что мать Саманты (и, возможно, сама Саманта) как-то связана с внезапно возникшими у него проблемами со здоровьем.

В жизни частенько случаются некие события, несущие в себе что-то важное. Но совпадения остаются совпадениями.

Баргхест мог быть отвратительным типом, но его отношения с Ребеккой не таили в себе ничего зловещего, никоим образом не касались Райана.

С учетом его текущего состояния ему, прежде всего, не следовало скатываться в паранойю. Именно шаг в этом направлении побудил его заказать Мотту проверку прошлого и настоящего матери Саманты.

Вот он и выяснил, что Ребекка – заурядная личность, ведущая ничем не примечательное существование. Подозрения Райана не выдерживали критики.

И присутствие Спенсера Баргхеста в жизни Ребекки Рич не являлось чем-то удивительным. Оно не тянуло даже на совпадение, тем более подозрительное.

Шестью годами раньше Ребекка приняла трудное решение, удалила из желудка дочери, получившей фатальную травму мозга, трубку, по которой поступал питательный раствор. Она могла испытывать чувство вины… тем более что Саманта не согласилась с ее решением.

Чтобы унять угрызения совести, Ребекка, в поисках философского оправдания своего поступка, возможно, начала штудировать литературу, обосновывающую право человека на смерть. Могла даже присоединиться к какой-нибудь общественной организации, борющейся за это право, и на одном из собраний этой организации встретиться со Спенсером Баргхестом.

Поскольку Саманта не общалась с матерью после смерти Терезы, она, вероятнее всего, и не знала о том, что у Ребекки и Баргхеста роман.

Устыдившись за сомнения по отношению к Саманте, Райан поднялся с шезлонга, вернулся в кабинет.

Сел за стол, включил шредер[21]. Долго слушал, как гудит электромотор и щелкают ножницы.

Наконец выключил шредер, так и не пропустив через него распечатку. Положил ее в сейф, который стоял в нише за сдвижной панелью.

Страх пустил в нем слишком глубокие корни. И Райан никак не мог от него избавиться.

Глава 12

За долгие годы перечное дерево охватило балкон квартиры над гаражом с трех сторон и сверху. И ощущение, что это шалаш на дереве, в сравнении со взглядом из окна, только усиливалось.

Столик Саманта накрыла клетчатой, красно-черной скатертью, поставила на него белые тарелки, красную вазу с белыми розами, положила столовые приборы.

Просачивающийся сквозь листву солнечный свет осыпал Саманту дождем золотых монет, когда она наливала Райану «Каберне совиньон», слишком дорогое для ее бюджета вино, а он лгал ей насчет причины, вызвавшей появление нашлепки у него на шее.

Когда алый закат сменили пурпурные сумерки, Саманта зажгла красные свечи и подала обед одновременно с появлением на небе первых звезд, предварительно поставив на проигрыватель компакт-диск с кельтской музыкой Конни Довер[22].

Райан предполагал, что ему будет неловко в компании Сэм, раз уж он позволил страху вызвать у него сомнения в ее отношении к нему. В каком-то смысле он предал доверие Саманты, распорядившись проверить прошлое и настоящее ее матери.

Но с первой же минуты почувствовал себя с ней в полной гармонии. Ее удивительная красота улучшила ему настроение без всякого вина, а безупречно приготовленный обед насыщал меньше, чем золотистая гладкость кожи.

– Пойдем в кровать, Моргунчик, – предложила она после того, как все было съедено, они сложили грязную посуду в раковину и допили вино.

Внезапно Райан встревожился: а вдруг один из симптомов его болезни – импотенция? Как выяснилось, напрасно.

В кровати, в движении, он в какой-то момент задался вопросом, а не перегрузят ли занятия любовью сердце, не вызовут ли очередной приступ? Все обошлось.

Потом они какое-то время наслаждались тишиной и покоем. Райан обнимал Саманту, а ее голова лежала у него на груди.

– Я такой идиот, – прошептал Райан.

Она вздохнула.

– Конечно же, ты не мог осознать это только что.

– Нет. Такая мысль приходила мне в голову и прежде.

– И что же напомнило тебе об этом?

Признавшись в абсурдных подозрениях, ему пришлось бы рассказать о проблемах со здоровьем. Он не хотел волновать Сэм, не получив диагноз доктора Гапты и не зная серьезности своего состояния.

– Я выбросил те сандалии.

– Которые изготовили из старых покрышек?

– Я купился на название компании-изготовителя – «Грин футвеэ»[23].

– Ты – прелесть, Дотком, но все равно дурачок.

Довольно долго они говорили о пустяках. Иногда это лучшая тема для разговора.

Саманта заснула первой, золотое видение в свете ночника, а вскоре Райан поменял ее успокаивающий образ на сны.

Один плавно перетекал в другой, пока он не оказался в городе, построенном в океанских глубинах. Храмы, дворцы и башни подсвечивались странным светом, струившимся вверх по куполам, шпилям, циклопическим стенам. Он плыл по залитым водой улицам, тонул в глубоководной тишине… пока не услышал ритмичное басовитое гудение, в котором чувствовалась угроза. И даже зная источник этого звука, он не решался назвать его, ибо назвать означало принять.

Он проснулся в тускло освещенной спальне. Ужас, навалившийся на него, вызывала не непосредственная угроза, но опасность, затаившаяся в будущем, отделенная от него неделями и месяцами, и речь шла не о болезни, а о чем-то более страшном и пока ему неведомом. Сердце не разогналось, но каждый его удар гулко разносился по всему телу.

Хотя простыни благоухали ароматом Саманты, она сама поднялась с кровати, пока Райан спал. В комнате он остался один.

Электронные часы на прикроватном столике показывали 23:24. Проспал он менее часа.

Свет, попадавший в спальню через полуоткрытую дверь, напомнил странное сияние из его сна о городе на дне океана.

Он надел брюки и босиком отправился на поиски Сэм.

В соседней комнате, объединенной столовой и гостиной, рядом с креслом горел бронзовый торшер с абажуром из стеклянных шариков цвета бренди. Пол усыпали шарики-тени.

В кухне, примыкавшей к комнате, Райан увидел открытую дверь. Она выводила на балкон, где они обедали.

Свечи давно уже догорели. Только лунный свет с трудом просачивался сквозь листву, и в густом сумраке ветви старого дерева казались щупальцами.

Запах близкого океана едва улавливался, заглушенный ароматом цветущего в ночи жасмина.

Не нашел он Саманту и на балконе. Лестница с него вела во двор между гаражом и домом.

Доносящиеся снизу приглушенные голоса заставили Райана переместиться от лестницы к ограждению. Посмотрев вниз, он увидел Саманту, потому что лунный свет, падая на нее, обесценил волосы Сэм, превратив их из золота в серебро, и ласкал перламутровый шелковый халат.

Человек, с которым она говорила, стоял в тени, но по тембру Райан понял, что это мужчина.

Слов он разобрать не мог, тональность не позволяла определить характер разговора.

Как и прошлым вечером, когда, стоя в кладовой, он безуспешно пытался подслушать разговор на кухне, Райану стало не по себе. И все то, что казалось простым и ясным, внезапно обернулось таинственным, непонятным, зловещим.

Изменившаяся тональность подсказала Райану, что разговор подошел к концу. И действительно, мужчина отвернулся от Саманты.

Когда незнакомец двинулся с места, тени поначалу прилипли к нему, но потом отпустили. Лунный свет, туманный и загадочный, упал на него, открывая лишь часть того, что хотел бы увидеть Райан.

Высокий, худощавый, с пружинистой походкой, мужчина пересек лужайку, направляясь к проулку, который проходил за гаражом, его седые, подстриженные ежиком волосы напоминали корону из льда.

Спенсера Баргхеста, любовника Ребекки Рич, сострадательного и всегда готового помочь гида самоубийц, Райан видел лишь короткое мгновение. Тени вновь поглотили его, на пару с мешавшей обзору листвой и ветками перечного дерева.

Саманта направилась к лестнице.

Глава 13

Райан попятился с балкона. Переступив порог, повернулся, торопливо пересек кухню и гостиную.

В спальне скинул брюки, вернул их на спинку стула, где они и висели, лег в кровать.

Уже под простыней понял (о чем и не подумал во время отступления), что интуитивно отказался от конфронтации. И теперь засомневался, что принял правильное решение.

Притворяясь спящим, услышал, как Саманта вошла в спальню, потом зашуршал шелк сбрасываемого с плеч халата.

Нырнув под простыню, она прошептала: «Райан?» Не услышав ответа, позвала вновь.

Если б она заподозрила, что он не спит, то поняла бы, что он видел ее встречу с незнакомцем под перечным деревом. Поэтому Райан сонно ответил: «М-м-м-м?»

Она прижалась к нему и ухватилась за что хотела.

Учитывая ситуацию, он бы никогда не поверил, что сможет отреагировать должным образом. И изумился, даже пришел в смятение, когда выяснилось, что падающие на Саманту подозрения в обмане страсти не помеха.

Более всего он ценил в женщине интеллект, остроумие, любовь и нежность. Сэм обладала всеми четырьмя достоинствами и не имитировала первые два, хотя теперь Райан тревожился, что интеллект этот использовался для того, чтобы обманывать людей и манипулировать ими. Он уже гадал, любит ли она его, желает ли добра или всего лишь лицемерит.

Никогда раньше он не занимался любовью, когда в его сердце боролись столь противоречивые чувства, а физическое желание отделилось от эмоций. Собственно, любовь не имела к этому действу никакого отношения.

Потом Саманта поцеловала его в лоб, подбородок, шею. Прошептала: «Спокойной ночи, Моргунчик» – и легла на бок, повернувшись к нему спиной.

Вскоре ее ровное дыхание указало, что она спит. Или притворяется, что спит.

Райан прижал два пальца к шее, чтобы посчитать пульс. Удивился, как медленно бьется сердце, что являлось еще одним обманом, причем обманывал его не другой человек, а собственное тело: делало вид, что оно в полном здравии, хотя могло подвести в любой момент.

Чуть ли не час он смотрел в потолок, но на самом деле прокручивал в голове год, проведенный с Самантой. Пытался вспомнить хоть одно событие, предполагающее, что она лелеяла какие-то темные замыслы, ранее полностью от него сокрытые.

Ему-то казалось, что никакие ее действия не таили в себе обмана. Но теперь, при возвращении к ним, тени ложились там, где их не было и в помине, и каждое воспоминание несло в себе отпечаток скрытых мотивов и тайных намерений.

Райана всегда тревожила паранойяльная подозрительность, которая пронизывала современное общество. Он стыдился того, что и сам, похоже, ничем не отличается от других. Да, он располагал некоторыми фактами, которые вызывали его недоумение, а теперь пытался пристегнуть к ним другие, рожденные распаленным воображением.

Райан тихонько поднялся с кровати. Саманта не шевельнулась.

Лунный свет едва проникал в окно, так что он наверняка наткнулся бы на мебель, если б не знал, где что стоит.

Скорее на ощупь, чем зряче, он нашел одежду, оделся и осторожно покинул спальню. Бесшумно закрыл за собой дверь.

Привыкшие к темноте глаза и знакомство с обстановкой позволили ему добраться до кухни, ничего не свалив на пол. Он включил свет над раковиной.

В блокноте у телефонного аппарата оставил записку: «Сэм, опять напала маниакальная бессонница. Не мог лежать на месте. Позвоню завтра. Люблю, Моргунчик».

Поехал домой, где собрал чемодан.

Тишина в большом доме стояла такая же, как бывает в межпланетном пространстве. Вот Райану и казалось, что каждый шорох гремит словно гром.

Он поехал в отель, где его не стали бы искать ни слуги, ни друзья и знакомые.

В номере, на очень уж мягкой кровати, проспал шесть часов, так крепко, что не видел снов. В субботу утром проснулся в позе зародыша, в каковой и заснул.

Руки болели. Вероятно, он спал, сжав пальцы в кулаки.

Прежде чем заказать завтрак в номер, Райан дважды позвонил. Сначала Уилсону Мотту, детективу. Потом в компанию «Быть, чтобы делать»: он собрался в Лас-Вегас, и ему требовался один из корпоративных самолетов.

Глава 14

Солнце пустыни прожигало до костей, мерцающий от жары воздух над аэродромным полем был сухим, как дыхание мертвого моря.

Экипаж «Лирджета» получил указание задержаться на сутки в аэропорту и завтрашним утром доставить Райана в Южную Калифорнию.

Черный «Мерседес»-седан с шофером ожидали его у терминала для частных самолетов. Шофер представился как Джордж Зейн, сотрудник охранной фирмы Уилсона Мотта.

В черном костюме, белой рубашке, черном галстуке. Только вместо ботинок надел сапоги. Их тупые мыски выглядели так, словно под кожей прятались стальные пластины.

На чисто выбритой голове чуть повыше лба белели два шрама. Высокий, мускулистый, с толстой шеей, широкими ноздрями и фиолетово-черными, будто кожура сливы, глазами, взгляд которых, похоже, просвечивал человека, как рентген, Зейн чем-то напоминал быка, а шрамы на черепе могли остаться после ампутации рогов.

На Зейна возлагался широкий круг обязанностей, не только шофера и телохранителя. После того как Зейн положил чемодан в багажник, он открыл дверцу заднего сиденья и вручил Райану одноразовый мобильный телефон.

– Пока вы здесь, звоните только с него. Вычислить вас не смогут.

Как и в лимузине, в этом изготовленном на заказ седане между передним и задним сиденьями поднималась перегородка.

Через тонированные стекла Райан смотрел на далекие горы, пока силуэты отелей и казино не заслонили природный ландшафт.

У отеля, где предстояло остановиться Райану, Зейн заехал в зону для ОВП[24]. Пока пассажир оставался в салоне, отнес чемодан в отель.

Когда вернулся, открыл дверцу заднего сиденья и протянул Райану магнитную карточку-ключ.

– Ваш номер одиннадцать два нуля. Двухкомнатный «люкс». Зарегистрирован на меня. Ваше имя нигде не появится, сэр.

Едва они отъехали от отеля, зазвонил одноразовый мобильник.

– Алло? – ответил Райан.

– Вы готовы осмотреть квартиру Ребекки? – спросил женский голос.

Ребекка Рич. Мать Саманты.

– Да, – ответил Райан.

– Номер тридцать четыре, на втором этаже. Я уже там.

И женщина оборвала связь.

Если не считать знаменитой Стрип, Лас-Вегас – это разбросанные по пустыне микрорайоны. Белые оштукатуренные дома, отражающие лучи яростного солнца Мохаве, сменялись каменистыми участками, выпирающими из земли скалами, кактусами.

Листья пальм выглядели сухими и ломкими, оливковые деревья – скорее серыми, чем зелеными.

В горячем воздухе, поднимающемся от огромных автостоянок, торговые центры меняли очертания, словно здания в подводном городе, который приснился Райану.

Песок, сухая трава и мусор покрывали акры невозделанной земли.

* * *

Бирюзовая крыша «Оазиса», двухэтажного жилого комплекса, издалека бросалась в глаза. Большой двор огораживала стена, которую украшал караван керамических верблюдов, того же цвета, что и крыша.

Позади находились гаражи и гостевая автостоянка, укрытая от солнца крышей-решеткой, по которой вились бугенвиллеи с пурпурными цветами.

Зейн опустил перегородку и стекла в передних дверцах, прежде чем выключить двигатель.

– Вам лучше пойти одному. Держитесь непринужденно.

Выйдя из автомобиля, Райан подумал о том, чтобы тут же вернуться в него и отменить эту сомнительную операцию.

Но вспомнил Спенсера Баргхеста, стоящего под перечным деревом рядом с Самантой, ежик волос, в лунном свете ставших белее белого. Как ни крути, он приехал сюда не просто так, а за интересующими его сведениями.

За калиткой в стене начиналась крытая дорожка, которая вела во двор, но ключ полагался только жителям «Оазиса». Поэтому Райану пришлось обходить комплекс, чтобы войти через центральный вход.

Прутья кованых ворот напоминали пальмы. В центре двора находился бассейн, от которого тянуло хлоркой, стояли зонтики и шезлонги.

Несколько человек, уже дочерна загорелые, лежали на шезлонгах, торопя встречу с меланомой[25]. Никто на Райана и не посмотрел.

Просторные балконы квартир второго этажа образовывали крышу веранды для квартир первого. Во дворе росли пальмы, разделявшие три крыла корпуса.

Райан поднялся на второй этаж, нашел нужную ему квартиру. Приоткрытая дверь с табличкой «34» распахнулась полностью, когда он приблизился к ней. В прихожей его ждала симпатичная брюнетка, рот которой обещал радости медового месяца, а вот от серых, как надгробный гранит, глаз веяло могильным холодом.

Она работала у Уилсона Мотта. Как женщина, несомненно, привлекала мужчин, но чувствовалось, что она может защитить добродетель, еще оставшуюся у нее, и посягнувший на ее честь горько об этом пожалеет, поскольку она как минимум пройдется каблучками по его физиономии.

– Ребекка работает в дневной смене, – пояснила женщина, закрыв за Райаном дверь. – Она будет в казино еще не один час.

– Нашли что-нибудь необычное?

– Я не смотрела, сэр. И не знаю, что вас интересует. Я здесь для того, чтобы охранять дверь и, в случае опасности, быстро вывести вас отсюда.

– Как вас зовут?

– Если я и скажу, это будет неправдой.

– Почему?

– То, что мы здесь делаем, незаконно. Я предпочитаю анонимность.

Судя по тону, она не одобряла его поведение. Само собой, опасность грозила не ей – ему.

Кондиционер работал и в отсутствие Ребекки Рич, температура воздуха составляла двадцать один градус, то есть на электричестве Ребекка не экономила.

Райан начал обыск с кухни, возможно, ожидал найти в кладовой отдельную полочку с ядами.

Глава 15

Поначалу, обследуя квартиру Ребекки, Райан чувствовал себя домушником, хотя и не собирался ничего красть. Лицо пылало, чувство вины ускорило биение сердца.

Но к тому времени, когда закончил с кухней, столовой и гостиной, решил, что чувство стыда или какие-то другие эмоции для него – непозволительная роскошь, поскольку могут спровоцировать очередной приступ. И после этого руководствовался только рассудком.

Судя по квартире, Ребекка не стремилась свить уютное гнездышко. Минимум мебели, обивка бежевая или серая. Только одна картина, что-то абстрактное, в гостиной, ни одной – в столовой.

Отсутствие безделушек и сувениров указывало, что она – не сентиментальная женщина.

Чистота, расставленные в алфавитном порядке баночки со специями на кухне, симметричное расположение подушек на диване убедили Райана в том, что Ребекка ценит аккуратность и порядок. Серьезная женщина с холодным сердцем.

Когда Райан вошел в кабинет, зазвенел одноразовый мобильник. Номер звонившего на дисплее не высветился.

На первое его «алло» никто не ответил, после второго женский голос начал что-то напевать. Мелодию он не узнал, но голос был нежный и мягкий.

– Кто вы? – спросил Райан.

Голос стал еще нежнее, начал таять, таять, таять, пока не растворился в тишине.

Свободной рукой Райан коснулся нашлепки из пластыря, где находился надрез, через который днем раньше в его яремную вену вводили катетер.

Хотя певица не произнесла ни слова, Райан, возможно подсознательно, узнал голос (или вообразил, что узнал), потому что перед его мысленным взором возникли изумрудные глаза и темное лицо Исмей Клемм, медицинской сестры из кардиологической лаборатории больницы.

Подождав минуту, в надежде что голос певицы вернется, он отключил связь и убрал мобильник в брючный карман.

Вспомнил, что говорила ему Исмей, когда он то приходил в себя, то вновь засыпал под действием таблетки: «Ты слышишь его, не так ли, дитя? Да, ты слышишь его. Ты не должен слушать, дитя».

Предчувствие дурного охватило Райана, и он чуть не выбежал из квартиры. Не имел никакого права здесь находиться.

Глубоко вдохнул, медленно выдохнул, успокаивая нервы.

Он прилетел в Лас-Вегас, чтобы разобраться, нависла ли над ним угроза, понять, то ли собственное воображение нагнало на него страха, то ли заговорщики оплели его сетью. Его выживание целиком и полностью зависело от результатов проводимого расследования.

Кабинет Ребекки минимумом обстановки и безликостью не отличался от других комнат. Поверхность письменного стола пустовала. На полках стояла сотня книг в переплетах. Никакой беллетристики, только рекомендации по самосовершенствованию и инвестициям.

Заглянув в книги, Райан убедился, что ни одна из них не предлагает серьезной программы по повышению самооценки или эффективному вложению капитала. Речь шла о магической силе позитивного мышления, о том, как желание добиться успеха дает нужный результат, о секретах, гарантирующих деньги и радости жизни.

То есть в книгах рассказывалось, как разбогатеть быстро при минимуме усилий.

Наличие на полках такого количества схожих книг указывало, что Ребекку долгие годы обуревали мечты о богатстве. И теперь, в пятьдесят шесть лет, разочарование и раздражение могли ее ожесточить. Она могла потерять терпение.

Ни одна из книг, впрочем, не предлагала выдать дочь за богатого человека, а потом отравить его, чтобы обрести контроль над оставшимся состоянием. Любой неграмотный мог придумать такой план, без книжных подсказок.

Райан тут же пожалел, что пришел к такому выводу. Подозревая Ребекку в злодействе, он косвенно обвинял и Саманту.

Прошел не один месяц с того дня, как он предложил ей выйти за него. Если б она имела отношение к такому плану (убить его и завладеть деньгами), то сразу ответила бы согласием. И они уже давно были бы мужем и женой.

В одном из ящиков стола Райан нашел восемь журналов. Верхним лежал номер «Вэнити фэа» со статьей Саманты о нем.

В каждом из остальных семи журналов, вышедших в течение двух лет, также была статья Саманты.

Сэм, возможно, не общалась с матерью, но Ребекка, похоже, с интересом следила за успехами дочери.

Он пролистал журналы в поисках письма, записки, приклеенного листочка, свидетельства того, что Сэм посылала журналы матери. Поиск результата не принес.

Ни в оборудованной всем необходимым ванной, ни в большой спальне Райан ничего интересного не нашел. Никаких подозрений Ребекка на себя не навлекла.

Безымянная сотрудница Уилсона Мотта дожидалась Райана в прихожей. Райан вышел в коридор первым, она – за ним, заперла дверь.

Потом удивила Райана, взяв за руку и улыбнувшись, будто они – любовники, идущие на ленч. Возможно, для того, чтобы никто ничего не заподозрил, если б они привлекли к себе внимание, начала щебетать о фильме, который недавно видела.

Пока они шли по коридору и спускались по лестнице на первый этаж, Райан дважды что-то ответил, и каждый раз его слова вызывали взрыв смеха, словно он блистал остроумием.

И говорила, и смеялась она очень мелодично, а глаза так и сверкали весельем.

Но едва они вышли за ворота на тротуар перед «Оазисом» и повернули к автостоянке, мелодичность напрочь исчезла из ее голоса. Губы сжались, а глаза вновь превратились в надгробный гранит.

Она отпустила его руку, вытерла ладонь о юбку.

Райан смутился, осознав, что его рука влажная от пота.

– Я припарковалась в следующем квартале, – нарушила женщина паузу. – Джордж отвезет вас в отель.

– А как насчет Спенсера Баргхеста?

– Сейчас он дома. Но мы уверены, что вечером он уйдет. Тогда и отвезем вас в его дом.

Райан наблюдал, как женщина уходит, гадая, а чем она занимается, когда не работает на Уилсона Мотта, что в ней истинное – холодный серый взгляд или мелодичный смех и бьющее из глаз веселье?

Он уже сомневался, что может правильно оценивать людей.

Вернулся к «Мерседесу», за рулем которого его дожидался Джордж Зейн.

По пути к отелю мир, который видел Райан через тонированные стекла, медленно, но неуклонно изменялся: тени прибавляли черноты, освещенные солнцем поверхности – яркости, все углы заострялись. И вскоре у него возникло ощущение, что это не та земля, на которой он родился.

Глава 16

Из отеля, уже по своему мобильнику, а не полученному от Зейна, Райан Перри позвонил Саманте, потому что обещал позвонить в нескольких строчках, написанных в блокноте на кухне прошлой ночью.

Облегченно вздохнул, когда отозвался автоответчик. Сообщил, что ему пришлось неожиданно вылететь в Денвер по делам и он вернется во вторник.

Также сказал, что любит ее, и не кривил душой.

Хотя Райан редко пил до обеда, на этот раз заказал в номер вместе с ленчем маленькую бутылку «Каберне совиньон».

Он собирался заглянуть в казино, где за столом для блэкджека работала Ребекка Рич. Хотел посмотреть на нее вживую.

И пусть садиться за ее стол в его планы не входило, теперь получалось, что он не мог взглянуть на нее даже издалека. Если она прочитала статью дочери в «Вэнити фэа», то видела его фотографии.

Возможно, Ребекка поддерживала контакты с дочерью, хотя Саманта утверждала противоположное. Райан не имел права попадаться на глаза матери, сообщив Саманте, что улетел в Денвер.

После ленча он повесил на дверь табличку «НЕ БЕСПОКОИТЬ». Вино помогло Райану расслабиться, и, не раздеваясь, он вытянулся на кровати.

Яркий свет пустыни прорывался по краям задернутых штор, но в комнате царили тень и прохлада.

Ему приснился город на дне океана. Мертвенно-бледный свет разливался по глубинам, бросая тени на храмы, башни, дворцы, высеченные из камня ивы и цветы.

Продвигаясь по этим так необычно освещенным, но все равно темным улицам, он напоминал скорее призрака, чем пловца. Скоро понял, что преследует какую-то светящуюся белую фигуру, кого-то или что-то.

Но тут фигура оглянулась, и он увидел, что это Исмей Клемм, в белой униформе медсестры. Райану не терпелось задать ей вопрос, хотя он не мог вспомнить, какой именно. Но во сне он не смог подойти к Исмей достаточно близко, чтобы на этих затопленных улицах она услышала бы его голос.

Когда он проснулся, за окном начало смеркаться. В озере темноты мебель спальни выделялась серыми островками.

Разбудило Райана тихое настойчивое постукивание или нет, но теперь он точно его слышал. Дезориентация, вызванная переходом от сна к бодрствованию, медленно уходила, и он определил, что источник звука находится в соседней комнате.

В гостиной включил лампу, и постукивание привело его к двери. Наклонившись к широкоугольному глазку, он увидел немалую часть коридора, но никто там не стоял.

Теперь Райан уже проснулся полностью, и постукивание вроде бы переместилось к окну гостиной, из которого открывался прекрасный вид на лас-вегасскую Стрип.

На горизонте кровавое солнце надавливало на иззубренные горы, раздувалось, взрывалось, растекалось красным по западному небосводу.

Здесь, на одиннадцатом этаже, до окон могли добраться только всполохи гигантских неоновых вывесок казино, которые своей яркостью и многоцветьем заманивали уличные толпы.

Отвернувшись от окна, Райан понял, что стучит совсем в другом месте. Направился к двери ванной, которую оставил закрытой.

Дверь запиралась на задвижку только изнутри. Никто не мог стучаться, чтобы его выпустили из заточения.

Осторожно, ощущая все нарастающее чувство опасности, Райан вошел в ванную, включил свет, моргнул, когда в глаза ударили яркие отражения.

Звук изменился, вроде бы доносился из сливной трубы. Райан открыл дверцу душевой, заглянул в обе раковины, но так и не смог определиться с источником звука.

Вернулся в спальню, подумав, что звук идет из плазменного телевизора, хотя он его не включал.

«Ты не должен слушать, дитя».

Внезапное ухудшение здоровья пробило брешь в его эмоциональной броне. И Райан начал задумываться, а все ли у него в порядке с головой.

Зазвонил лежащий на прикроватном столике одноразовый мобильник.

Включив его, Райан услышал голос Джорджа Зейна: «Для вашего второго визита путь открыт. Через полчаса буду ждать вас перед отелем».

Райан прервал связь, положил мобильник на прикроватный столик, подождал, когда вновь начнется постукивание.

Тишина не вернула ему спокойствия. Он никого не впускал в «люкс», но тем не менее чувствовал, что он не один.

Подавляя иррациональное желание обыскать все углы и стенные шкафы, Райан быстро принял душ. Когда конденсат затуманил стенку душевой, стер его, чтобы видеть ванную.

Одевшись, готовый к выходу, он не чувствовал себя отдохнувшим, по-прежнему тревожился, что в «люксе» кто-то есть. Уступив паранойе, обыскал стенные шкафы, заглянул за мебель.

Попытался открыть сдвижную дверь на балкон. Заперта. Да и на балконе все равно никого не было.

В просторной прихожей посмотрел в зеркало. Ожидал, что из двери в гостиную следом за ним выйдет кто-то еще, но никто не вышел.

Глава 17

Спенсер Баргхест, дважды обвинявшийся в убийстве в Техасе и дважды оправданный, жил в одноэтажном доме, в районе, облюбованном представителями среднего класса.

Джордж Зейн проехал мимо нужного им адреса и остановился в половине квартала от него, на другой стороне улицы. К дому Райан вернулся пешком.

Из-за сухости теплый ночной воздух не разносил ароматы деревьев и цветущих кустов, только солончаковый запах пустыни, у которой город отхватил изрядный кусок, но поработить полностью так и не смог.

Садовые фонарики, подвешенные на чайных деревьях, отбрасывали тени листков на дорожку, ведущую к дому, такие резкие, что оставалось удивляться, как это они не хрустят под ногами.

За занавешенными окнами горел свет, и безымянная брюнетка с чувственным ртом и каменными глазами открыла Райану дверь до того, как он нажал на кнопку звонка.

И закрыла, едва Райан переступил порог.

– Сколько у меня времени? – спросил он.

– Как минимум три или четыре часа. Он обедает с Ребеккой Рич.

– Они так долго будут обедать?

– Сначала обед, потом горизонтальные танцы в ее квартире. Согласно нашим источникам, Баргхест – виагровый ковбой. Едва ли не каждый день он принимает дозу и отправляется на скачки.

– Доктор Смерть – Дон Жуан?

– Вы слишком высокого о нем мнения. Он – проститут.

– А если они вернутся сюда?

– Не вернутся. Может, некоторые чокнутые женщины и найдут эту обстановку возбуждающей, но только не Ребекка.

В гостиной она показала ему, о чем речь. Компанию привычной мебели составляли трупы, двое мертвых мужчин, одна мертвая женщина, все голые.

Прочитав в газете статью о выставках трупного искусства, проходящих в известных музеях, галереях и университетах по всему миру, Райан сразу понял, что это не скульптуры и не просто мертвяки. Он видел перед собой трупы, на сохранение которых затрачено немало усилий.

Этих покойников обработали антибактериальными растворами, высушивающими веществами, различными консервантами. После чего окунули в полиуретан, который герметично отгородил их от окружающего мира, препятствуя разложению, и специальной арматурой придали определенную позу.

Один из мужчин, похоже, умер после болезни, вызывающей истощение: кожа обтягивала кости. Узкие губы плотно сжаты, один глаз закрыт, второй остался открытым. Мужчине словно недоставало храбрости посмотреть на приближающуюся Смерть двумя глазами.

Второй мужчина выглядел здоровым. Определить причину смерти не представлялось возможным. Если бы не полиуретан, благодаря которому мужчина блестел, как зажаренная в духовке рождественская индейка, он вполне мог сойти за живого.

Женщина средних лет, вероятно, умерла вскоре после ампутации одной груди, потому что шрамы еще не полностью зажили. Ее голову, как и у мужчин, побрили наголо.

Синие глаза женщины смотрели на Райана с печалью и ужасом, словно она знала, сколь отвратительно поступят с ее телом после того, как сама она уйдет из этого мира.

– Властям об этом известно? – спросил Райан после того, как к нему вернулся дар речи.

– Каждый… человек в этой коллекции или сам отдал свое тело Баргхесту… или это сделала его семья. Он частенько их выставляет.

– Не опасно для здоровья живых?

– Эксперты говорят, что нет.

– Но определенно опасно для психического здоровья если не всех, то некоторых.

– Иски подавались, решения выносились. Суды полагают, что это разновидность искусства, политическое заявление, культурологическая антропология, элемент образования, крутая фишка, развлекуха.

Райан отвернулся от мертвяков. Не потому, что его мутило от их соседства. Просто он считал, что такое использование трупов – оскорбление человеческого достоинства.

– Когда мы начнем скармливать христиан львам? – задал он риторический вопрос.

– Билеты начнут продаваться со следующей среды.

Женщина вернулась в прихожую, чтобы не мешать Райану самому обследовать дом.

Коридор привел его к четвертому блестящему трупу, который стоял в дальнем конце, под лучом направленного на него прожектора.

Этот мужчина умер или в результате несчастного случая, или после жестокого избиения. Левый глаз полностью заплыл, правый покраснел от крови. Сломанная скула. Проломленный череп.

Райан задался вопросом, остался ли мозг в черепе, или его удалили? И что сделали с внутренними органами? Он не знал все этапы процесса консервации.

Он уже начал привыкать к этому варварскому «искусству». По-прежнему находил его отвратительным, но любопытство и удивление (да кому такое могло прийти в голову?) в какой-то степени сдерживали ярость.

Он сказал себе, что его реакция на эти гнусности – не безразличие, а необходимый стоицизм. Если он не подавит в себе сочувствие к этим мужчинам и женщинам и отвращение к тому, как поступили с их останками, то не сможет провести столь важные для него поиски.

В спальне арматура поддерживала женщину в сидячем положении. Ее поза и мертвый взгляд так подействовали на Райана, что он ограничился лишь поверхностным осмотром комнаты и примыкающей к ней гардеробной.

В кабинете Баргхеста поиски Райана наконец-то увенчались хотя бы относительным успехом. На книжной полке, среди обычных альбомов, лежали две папки с пластиковыми карманами. В каждом кармане находилась высококачественная цветная фотография. Размером восемь на десять дюймов. Лица.

Бесстрастные лица, ни одна пара глаз не смотрела в объектив или куда-то еще. Лица мертвецов.

Карманы маркировались наклейками с порядковым номером. Райан предположил, что эти люди (или родственники этих людей) попросили Баргхеста присутствовать при их уходе из этого мира, когда они налагали на себя руки, или, в случае психического нездоровья, дать им какую-то смертельную субстанцию, выявить которую в организме покойного не представлялось возможным.

Отсутствие имен, фамилий и дат смерти указывало, что Баргхест считал фотографии некой инкриминирующей уликой, несмотря на то что современное общество терпимо относилось к состраданию, которое он предлагал жаждущим.

Довольный тем, что в кабинете Баргхест трупов не держал, Райан сел за стол, положив перед собой обе п


Содержание:
 0  вы читаете: Твое сердце принадлежит мне : Дин Кунц  1  Глава 1 : Дин Кунц
 2  Глава 2 : Дин Кунц  4  Глава 4 : Дин Кунц
 6  Глава 6 : Дин Кунц  8  Глава 8 : Дин Кунц
 10  Глава 10 : Дин Кунц  12  Глава 12 : Дин Кунц
 14  Глава 14 : Дин Кунц  16  Глава 16 : Дин Кунц
 18  Глава 18 : Дин Кунц  20  Глава 20 : Дин Кунц
 22  Глава 22 : Дин Кунц  24  Глава 24 : Дин Кунц
 26  Глава 26 : Дин Кунц  28  Глава 28 : Дин Кунц
 30  Глава 30 : Дин Кунц  32  Часть II : Дин Кунц
 34  Глава 34 : Дин Кунц  36  Глава 36 : Дин Кунц
 38  Глава 38 : Дин Кунц  40  Глава 40 : Дин Кунц
 42  Глава 42 : Дин Кунц  44  Глава 32 : Дин Кунц
 46  Глава 34 : Дин Кунц  48  Глава 36 : Дин Кунц
 50  Глава 38 : Дин Кунц  52  Глава 40 : Дин Кунц
 54  Глава 42 : Дин Кунц  56  Часть III : Дин Кунц
 58  Глава 46 : Дин Кунц  60  Глава 48 : Дин Кунц
 62  Глава 50 : Дин Кунц  64  Глава 52 : Дин Кунц
 66  Глава 54 : Дин Кунц  68  Глава 56 : Дин Кунц
 70  Глава 44 : Дин Кунц  72  Глава 46 : Дин Кунц
 74  Глава 48 : Дин Кунц  76  Глава 50 : Дин Кунц
 78  Глава 52 : Дин Кунц  80  Глава 54 : Дин Кунц
 82  Глава 56 : Дин Кунц  83  Глава 57 : Дин Кунц
 84  Использовалась литература : Твое сердце принадлежит мне    



 




sitemap