Детективы и Триллеры : Триллер : 20 : Дин Кунц

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  4  6  8  10  12  14  16  18  20  22  24  26  28  30  32  34  35  36  37  38  40  42  44  46  48  50  52  54  56  58  60  62  63  64

вы читаете книгу




20

– Гляди сюда, – сказал Бобби. – Как раз сейчас с английского метеоспутника поступает информация.

Обработай ее, и сможешь узнать высоту любой волны в любой точке земного шара с точностью до нескольких сантиметров Бобби не стал включать свет в кабинете. Ему, а тем более мне, вполне хватало освещения от нескольких огромных мониторов установленных здесь компьютерных рабочих станций На экранах друг друга сменяли яркие цветные графики, карты, увеличенные снимки, сделанные со спутников, сводки метеорологической динамики в различных уголках мира.

Дитя компьютерного века – это не про меня, и я никогда им не стану. В темных очках – да еще несколько часов кряду – не очень-то посидишь перед монитором компьютера, который к тому же излучает ультрафиолет. Излучение не очень интенсивное, но, учитывая его кумулятивный эффект, с меня хватит и нескольких часов. Вот почему я всегда пишу от руки в обычном блокноте. Именно так рождаются статьи, которые я время от времени публикую, так родилась ставшая бестселлером книга, после которой в журнале «Тайм» появилась статья про меня и мою болезнь.

Эта уставленная компьютерами комната являлась центром «Серфкаста» – принадлежащей Бобби информационной службы. Ежедневно сотни одержимых серфингом подписчиков по всему миру получают по факсу сообщения с прогнозом высоты волн в самых разных концах света. «Серфкаст» имеет также собственную страничку в Интернете, а самые нетерпеливые могли позвонить по справочному телефону 900 и сразу же получить интересующие их сведения. Бобби имел еще четырех сотрудников, которые работали в разных концах Мунлайт-Бей на компьютерах, соединенных через модемы с этой комнатой, однако окончательный анализ информации и заключительный прогноз Бобби всегда делал только сам.

Ежедневно вдоль всего побережья Мирового океана на волнах катаются примерно шесть миллионов серферов, и примерно пять миллионов из них вполне довольны волнами высотой в два-три метра от подножия до гребня. Силы, заставляющие водяные валы перекатываться по поверхности океана, скрыты под поверхностью, на глубине до трехсот метров, и до конца 80-х было невозможно более или менее точно предсказать, где и когда стоит ожидать приличных трехметровок.

Серферы могли неделями – в прямом и переносном смысле – загорать на пляже, изнывая от мертвого штиля и не зная, что всего в сотне миль правее или левее по берегу море похоже на вельвет от стойкой и частой волны – именно такой, какая им нужна. Поэтому неудивительно, что большинство этих свихнувшихся на серфинге людей были готовы заплатить Бобби несколько баксов, чтобы со стопроцентной точностью узнать, где и когда они смогут всласть порезвиться на своих досках Теперь им не нужно было пассивно ждать, уповая на милость господа и Кахуны – покровителя серферов.

Несколько баксов… Да по одному только справочному телефону 900 ежегодно раздавалось восемьсот тысяч звонков по два доллара за звоночек! По иронии судьбы, прирожденный ленивец и одержимый серфер Бобби превратился в самого обеспеченного гражданина Мунлайт-Бей, хотя об этом мало кто знал, а самому Бобби на это было наплевать.

– Значит, так, – сказал он, плюхнувшись в кресло напротив одного из компьютеров, – прежде чем ты поскачешь спасать мир и тебе вышибут мозги, подумай об этом.

Орсон наклонил голову набок, уставившись на монитор, а Бобби принялся стучать по клавишам, вызывая новую информацию.

Большая часть оставшегося полумиллиона серферов предпочитала волны повыше – метров на пять, и около десяти тысяч были способны оседлать семиметровки. Но хотя таких сорвиголов насчитывалось меньше всего и они были опытнее всех других, именно им в первую очередь и были нужны прогнозы Бобби. Они жили и умирали только ради серфинга. Пропусти они появление эпических водяных чудовищ, в особенности у себя по соседству, на песке пляжа могла бы разыграться подлинная шекспировская драма.

– В воскресенье, – сообщил Бобби, продолжая тюкать по клавишам.

– В это воскресенье?

– Через две ночи, считая с сегодняшней, ты, наверное, предпочтешь находиться здесь. Здесь, а не в могиле – вот что я имею в виду.

– Идет хорошая волна?

– Потрясающая!

Возможно, три или четыре сотни серферов по всему миру обладают достаточно крепкими нервами, опытом и талантом для того, чтобы кататься на волнах выше семи метров, и уж совсем маленькая горстка людей – любителей играть со смертью – платит Бобби хорошие деньги, чтобы тот отслеживал волны-гиганты. Среди этих маньяков есть настоящие богачи, готовые лететь в любой конец света, чтобы бросить вызов штормовым волнам – настоящим монстрам высотой по десять и даже по четырнадцать метров. Чтобы оказаться на гребне такого гиганта, им нередко приходится прибегать к помощи вертолета, поскольку взобраться туда обычным порядком зачастую бывает невозможно.

Волны по десять и выше метров, причем нужной формы и с хорошим ходом, можно найти по всему миру примерно тридцать дней в году, причем чаще всего они появляются в наиболее экзотических районах. С помощью карт, спутниковых фотографий, метеорологической информации из самых разных источников Бобби способен предсказать их появление за два-три дня, и прогнозы его неизменно отличаются такой непогрешимостью, что на них не жаловался еще ни один – даже самый привередливый – клиент.

– Вот, – сказал Бобби, ткнув пальцем в контур волны на экране. Орсон подошел поближе, чтобы лучше видеть, а Бобби продолжал:

– Мунлайт-Бей, волна у оконечности мыса. Классная волна! Будет держаться в течение всего воскресенья – до самого заката.

Я моргнул, уставившись на экран.

– Это что же, четырехметровки?

– От трех до четырех, а местами – до четырех с половиной. Скоро дойдут до Гавайских островов, а потом пожалуют к нам.

– То-то, наверное, живчики будут?

– Еще какие! Идут к нам из большого шторма, который медленно проходит севернее Таити. Ветер к тому же будет с берега, так что получишь такие каташки, о которых даже не мечтал.

– Круто!

Бобби крутанулся на стуле и посмотрел на меня.

– Так на чем ты предпочитаешь прокатиться: на волне с Таити в воскресенье ночью или на цунами, который прет из Форт-Уиверна?

– На обоих.

– Камикадзе, – печально констатировал он.

– Слабак, – ответил я. На жаргоне серферов это означало то же, что и буек – человек, который болтается в воде и не может набраться духу, чтобы встать на волну.

Орсон вертел головой, глядя то на меня, то на Бобби, будто наблюдал за теннисным матчем.

– Дегенерат, – сказал Бобби.

– Тухлятина, – парировал я, что на нашем сленге было равнозначно слабаку.

– Засранец, – сказал он. В жаргоне серферов и в нормальном английском языке это означало абсолютно одно и то же.

– Насколько я понял, на тебя в этом деле рассчитывать не приходится?

Поднимаясь из кресла, Бобби сказал:

– В полицию с этим ты сунуться не можешь, в ФБР – тоже, поскольку они жрут из одной кормушки.

На что же ты рассчитываешь, надеясь хоть что-то разузнать о некоем секретном проекте Форт-Уиверна?

– Я уже кое-что разузнал – Следующее, что ты «разузнаешь», это каким именно образом тебя грохнут. Послушай, Крис, ты ведь не Шерлок Холмс и не Джеймс Бонд. Тебя в лучшем случае можно сравнить с Нэнси Дрю – дамочкой-детективом из детских книжек, которые мы читали с тобой в сопливом возрасте.

– Нэнси Дрю, между прочим, раскрывала все преступления, за которые бралась, и настигала всех мерзавцев, за которыми начинала охоту, – напомнил я. – Сравнение с таким безжалостным врагом преступности, как эта милая дама, делает мне честь.

– Камикадзе.

– Слабак.

– Дегенерат.

– Тухлятина.

Бобби негромко рассмеялся, разлохматил бороду пятерней и заявил:

– Меня от тебя тошнит.

– Взаимно.

Зазвонил телефон, и Бобби снял трубку.

– Привет, красавица. Я уже вконец ошалел от твоего Криса Айзека. Но так уж и быть, поставь специально для меня «Танец», о'кей? – Он протянул трубку мне. – Это тебя.

Мне нравится, как звучит голос Саши по радио. Он немного отличается от ее голоса в повседневной жизни – чуть глубже, мягче и кажется шелковистым. Он никого не может оставить равнодушным. Когда я слышу Сашу по радио, мне хочется в ту же секунду оказаться с ней в постели. Этот голос появляется у нее сразу же после того, как Саша переступает порог студии, и исчезает только тогда, когда она уходит с работы.

– Эта песня заканчивается через минуту, а перед следующей мне нужно немного поболтать, так что я – коротко. Недавно ко мне в студию приходил один человек. Искал тебя. Сказал, что ты ему очень нужен и речь идет о жизни и смерти.

– Кто такой?

– Не могу назвать его имя по телефону. Он взял с меня слово. Я сказала ему, что ты, наверное, у Бобби, но он не захотел ни звонить, ни ехать туда.

– Почему?

– Точно не знаю, но… Он очень нервничал. «Лишь я один – знакомец ночи». Ты понял, кого я имею в виду, Крис?

«Лишь я один – знакомец ночи».

Это была строчка из стихотворения Роберта Фроста.

Отец привил мне страсть к поэзии, а я заразил ею Сашу.

– Да, – откликнулся я, – по-моему, я знаю, о ком ты говоришь.

– Он хочет увидеться с тобой как можно скорее.

Говорит, что это вопрос жизни и смерти. Что происходит, Крис?

– Приближается большой серфинг, – ответил я. – В воскресенье, после полудня.

– Я не об этом.

– Понимаю. Об остальном расскажу позже.

– Большой серфинг… А я справлюсь?

– Четырехметровки.

– Ну, тогда я лучше посижу на берегу.

– Я люблю твой голос, – сказал я.

– Гладкий, как вода в заливе.

Саша повесила трубку, я тоже.

Хотя Бобби мог слышать лишь половину разговора – то, что говорил я, – сверхъестественная интуиция не подвела его и на сей раз.

– Во что ты влезаешь? – спросил он.

– Да так, – сдержанно ответил я, – кое-какие делишки в духе Нэнси Дрю. Тебе это будет неинтересно.


Пока мы с Бобби и все еще до конца не успокоившимся Орсоном шли к выходу из дома, радио заиграло «Танец» Криса Айзека.

– Саша – необыкновенная женщина, – заявил Бобби.

– Второй такой нет, – согласился я.

– Но если ты подохнешь, ты не сможешь быть с ней. Она хоть и чудная, но не до такой степени.

– Намек понял.

– У тебя темные очки с собой?

– Ага. – Я похлопал себя по нагрудному карману.

– Намазался моим лосьоном? – Да, мамуля.

– Дегенерат.

– Знаешь, – начал я, – я тут подумал…

– Давно пора.

–..Я начал работать над новой книгой.

– Неужели наконец соизволил оторвать свою ленивую задницу от дивана?

– Хочу написать книгу о дружбе.

– А я там буду?

– Как ни странно, да.

– Надеюсь, ты не назовешь меня моим настоящим именем?

– Я назвал тебя Игорем. Вот только… Я боюсь, читателю будет ясно далеко не все из того, что я собираюсь сказать. Ведь я и все мои друзья – мы живем совершенно особой жизнью.

Остановившись на верхней ступеньке крыльца, Бобби окинул меня своим коронным взглядом патентованного скептика и промолвил:

– А я-то думал, чтобы писать книги, нужны мозги.

– В законах про это ничего не говорится.

– Ясное дело. Но, по-моему, даже самое тупое бревно должно понимать, что у всех людей – разные, отличные от других, неповторимые жизни.

– Да? Может, ты скажешь, что и Мария Кортес живет «неповторимой» и какой-то особой жизнью?

Марии Кортес, младшей сестре Мануэля Рамиреса, было двадцать восемь лет – столько же, сколько и нам с Бобби. Она работала косметологом, а ее муж ремонтировал автомобили. У них было двое детей, одна кошка, маленький дом и большие долги.

– Она ведь живет не у себя на работе, делая кому-то прическу, и не дома, когда пылесосит ковер. Жизнь Марии протекает в том пространстве, которое находится у нее между ушей. В голове каждого человека заключен целый мир, и вполне возможно, что мир этот гораздо более причудлив, чем мы можем представить своими мелководными извилинами. Шесть миллиардов таких, как мы, ходят по этой планете. Шесть миллиардов маленьких миров на поверхности одного большого.

Может статься, что какой-нибудь сапожник или повар в закусочной, на которого без зевоты не взглянешь, живет более необычной жизнью, чем ты. Шесть миллиардов историй, каждой из которых можно зачитываться без конца, историй, полных страданий и счастья, добра и зла, надежд и разочарований. На самом деле мы с тобой не такие уж особенные, братишка.

На несколько мгновений я утратил дар речи, а потом прикоснулся к его цветастой рубашке, на которой орали попугаи и качали ветвями пальмы.

– Я и не знал, что ты такой философ.

Он лишь передернул плечами.

– Подумаешь, перлы мудрости! Я почерпнул все это из бумажки предсказаний внутри печенья, которое подают к чаю в китайских ресторанах.

– Большое, наверное, было печенье.

– О-о-о, настоящая глыба!

Огромная стена пропитанного лунным светом тумана вздымалась в миле от берега – не ближе и не дальше, чем раньше. Ночной воздух оставался неподвижным, как в холодной покойницкой больницы Милосердия.

Мы спустились по ступенькам. Стрелять в нас никто не стал, не раздавались больше и безумные крики.

И все же они по-прежнему находились здесь – притаившись между дюнами и за обрывом, спускавшимся к морю. Я ощущал на себе их взгляды, как чувствуют злобную энергию неподвижной, изготовившейся к броску гремучей змеи.

Бобби оставил свое ружье в доме, но держался настороже и обшаривал взглядом ночной ландшафт. Внезапно в нем проснулся интерес к рассказанной мной истории.

– Ты хорошо помнишь то, что Анджела говорила тебе про обезьяну?

– Конечно.

– На что она была похожа?

– На обезьяну.

– На шимпанзе, орангутанга или какую-то другую?

Взяв велосипед за руль и развернув его, чтобы катить по песку, я ответил:

– Это была макака-резус. Разве я не сказал?

– Большая?

– По словам Анджелы, сантиметров шестьдесят и килограммов на двенадцать весом.

Не отрывая взгляда от темных дюн, он процедил:

– Я сам видел несколько таких.

Я настолько удивился, что снова прислонил велосипед к перилам крыльца и недоверчиво переспросил:

– Ты видел резусов? Здесь?

– Каких-то обезьян. Примерно такого же размера.

Обезьяны в Калифорнии не водятся. Единственная разновидность человекообразных, которая здесь встречается, это люди.

– Проснулся как-то ночью, посмотрел в окно, а оттуда на меня таращится макака. Вышел на улицу – уже нет.

– Когда это было?

– Ну, может, месяца три назад.

Орсон втиснулся между нами. Видимо, так ему было спокойнее.

– А после этого случая ты их еще видел?

– Раз шесть или семь. И всегда по ночам. Они очень скрытны, но в последнее время начали наглеть. Передвигаются отрядом.

– Отрядом?

– Волки передвигаются стаей, лошади – табуном.

Когда речь идет об обезьянах, это называется отрядом.

– Ты прямо целое исследование провел. А почему же ты мне сразу об этом не сказал?

Бобби молчал, рассматривая песчаные холмы.

Я смотрел в ту же сторону, что и он.

– Значит, это они там сейчас прячутся?

– Возможно.

– И сколько их в этом… отряде?

– Точно не знаю. Шесть, а может, восемь. Можно только гадать.

– Ты купил ружье. Думаешь, они опасны?

– Не исключено.

– Ты кому-нибудь сообщил об их появлении? Допустим, в комиссию по контролю за животными?

– Нет.

– Почему?

Вместо того чтобы ответить на мой вопрос, он вдруг ни с того ни с сего сказал:

– Пиа когда-нибудь сведет меня с ума.

Пиа Клик, уехавшая в Уэймеа на месяц и живущая там уже три года. Я не понимал, каким образом она связана с тем, что Бобби не стал сообщать о появлении обезьян представителям властей, но чувствовал, что он сейчас разъяснит мне это.

– Она вдруг вбила себе в голову, что является возродившейся в новой жизни реинкарнацией Каха Хуны.

Каха Хуна – мифическая богиня серфинга, которая никогда не существовала и потому никак не могла «возродиться».

Учитывая тот факт, что Пиа была не камайиной, то есть не коренной обитательницей Гавайских островов, а хаоле – родилась в городе Оскалуза, штат Канзас, и росла там до семнадцати лет, покуда не сбежала из дома, – она не очень-то подходила на роль мифологической абэ уэйн.

– Ей для этого не хватает кое-каких полномочий, – сказал я.

– Однако сама она говорит об этом на кровавом серьезе.

– Ну что ж, Пиа достаточно красива, чтобы быть Каха Хуной или любой другой богиней.

Я стоял позади Бобби и не мог видеть его глаз, но лицо его побледнело. Раньше мне и в голову не приходило, что мой друг способен бледнеть.

– Сейчас она раздумывает над тем, не угодно ли Каха Хуне, чтобы она, Пиа Клик, приняла обет безбрачия.

– О господи!

– Она полагает, что ей, видимо, не пристало жить с обычным парнем вроде меня. С простым смертным то есть. Иначе она каким-то образом пойдет наперекор своему предначертанию.

– Круто! – с участием в голосе проговорил я.

– Но для нее было бы классно сделать шаку мужчине, который является сегодняшней реинкарнацией Кахуны.

Кахуна – мифический бог серфинга. Он скорее всего является плодом фантазии нынешних серферов, которые возвели в этот ранг какого-нибудь некогда жившего на Гавайях знахаря.

– А разве Кахуна не возродился в тебе? – спросил я.

– Я не хочу им быть.

По этому ответу я понял, что Пиа пытается убедить Бобби в том, что он – Кахуна сегодня.

– Она такая умница, такая талантливая! – несчастным голосом проговорил Бобби.

Пиа с отличием закончила Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе. Чтобы платить за учебу, она продавала портреты, которые писала сама. Теперь за ее сюрреалистические полотна знатоки платили большие деньги, и они расходились, как горячие пирожки.

– Как же так? – сокрушался Бобби. – Такая умница, такая талантливая, и вдруг… такое.

– А может, ты и впрямь Кахуна? – спросил я.

– Это не смешно, – заявил Бобби, еще раз удивив меня, поскольку он находил в той или иной степени смешным абсолютно все в этой жизни.

В безветрии лунной ночи не колыхалась ни одна травинка. Негромкий шум прибоя, доносившийся снизу, напоминал далекое бормотание молящейся толпы.

То, что происходило с Пиа, было, конечно, поразительным, но меня больше интересовали обезьяны.

– В последние годы, – заговорил Бобби, – после того как Пиа вбила себе в голову все эти потусторонние бредни… В общем, иногда мне кажется, что все в порядке, а на следующий раз возникает ощущение, что вся жизнь – это одна большая чарли-чарли.

Чарли-чарли серферы называют тяжелую и очень пенистую волну, несущую много песка и донных камней. Когда пытаешься ее оседлать, получаешь страшный удар в лицо, и это ощущение, доложу я вам, не из приятных.

– Иногда, – продолжал Бобби, – когда я кладу трубку после разговора с Пиа, я совершенно сбит с толку, я скучаю, я хочу быть рядом с ней… В такие минуты я почти готов поверить, что она и впрямь Каха Хуна. Она говорит об этом с такой убежденностью!

И, представь себе, совершенно спокойно. От этого ее фантастического спокойствия мне становится еще больше не по себе.

– Я и не знал, что тебе может быть не по себе.

– Я сам не знал. – Вздохнув и поковырявшись босой ногой в песке, Бобби перешел наконец к тому, что хотелось услышать мне:

– Когда я впервые увидел обезьяну за окном, это было забавно. Мне даже стало смешно: вот, подумал я, кто-то потерял макаку. Но в следующий раз их оказалось уже несколько. Это выглядело не менее странно, чем все дерьмо, связанное с Каха Хуной. Потому что они вели себя совсем не по-обезьяньи.

– Что ты имеешь в виду?

– Обезьяны обычно игривы, прыгучи, веселы.

А эти… Они не играли. Сосредоточенные, серьезные, тихонько попискивают. Рассматривают меня, изучают дом, и видно, что не из одного только любопытства, а с какой-то определенной целью.

– С какой еще целью?

Бобби лишь пожал плечами.

– Они вели себя так странно, так…

Ему, похоже, не хватало слов, и я вспомнил одно подходящее, которое очень любил Лавкрафт, чьими рассказами мы зачитывались в возрасте тринадцати лет:

– Сверхъестественно?

– Да, это выглядело непостижимо. Я знал, что мне никто не поверит. Мне даже самому начинало казаться, что я галлюцинирую. Тогда я взял фотоаппарат и решил заснять все это на пленку, но у меня ничего не вышло.

Знаешь почему?

– Ты забыл снять крышку с объектива.

– Они не хотели, чтобы их снимали. Как только увидели камеру, сразу же разбежались и попрятались, причем быстро, как молнии. – Бобби посмотрел в мою сторону, словно желая убедиться, что его слова произвели на меня должное впечатление, а затем снова перевел взгляд на дюны. – Они знали, что такое фотоаппарат.

– Эй, а ты случайно не очеловечиваешь этих обезьян? – не удержавшись, поддел его я. – Это, знаешь ли, когда животных наделяют качествами, присущими человеку.

Не обратив внимания на мою иронию, Бобби стал рассказывать дальше:

– С тех пор я постоянно держал фотоаппарат под рукой – на кухонной стойке. Я полагал, что, если обезьяны покажутся еще раз, я сумею сделать хотя бы один снимок раньше, чем они сообразят, что происходит.

Как-то ночью, месяца полтора назад, шли отличные трехметровки и замечательный ветер с моря. И хотя было довольно зябко, я надел гидрокостюм, взял доску и провел два чудесных часа на волнах. Разумеется, фотоаппарат я оставил дома.

– Почему?

– Я не видел этих чертовых макак уже с неделю и думал, что, может, никогда их больше не увижу. В общем, вернулся я домой, пошел на кухню и взял бутылку пива. Поворачиваюсь от холодильника и вижу за обоими окнами обезьян – висят снаружи на рамах и смотрят на меня. Я протягиваю руку за фотоаппаратом…

А его нет.

– Ты просто оставил его в другом месте.

– Нет, он вообще исчез. Дело в том, что, уходя на пляж, я не запер входную дверь. Больше я так не поступаю.

– Ты хочешь сказать, что мартышки украли фотоаппарат?

– На следующий день я купил одноразовый фотоаппарат и снова положил его на стойку возле плиты.

В ту ночь я оставил свет в доме включенным, запер дверь и, взяв борд, снова отправился на пляж.

– Снова шла хорошая волна?

– Волна была так себе, но я хотел дать обезьянам еще один шанс проявить себя. И они им воспользовались. Пока я отсутствовал, они разбили форточку, открыли окно и украли фотоаппарат. Больше они ничего не взяли.

Теперь я понял, почему в стенном шкафчике вместе со швабрами Бобби хранил помповое ружье.

Этот коттедж всегда привлекал меня, казался идеальным убежищем: на самом краю мыса и ни единого жилища вокруг. По ночам, когда с пляжа уходил последний серфер, небо и океан образовывали сферу, внутри которой уютно светился огнями домик Бобби.

Это напоминало круглое стеклянное пресс-папье с метелью, внутри которого царили мир и восхитительное уединение. Однако теперь столь заботливо взлелеянное уединение превратилось в пугающую изоляцию. Вместо ощущения покоя здесь воцарилась напряженная атмосфера тяжелого ожидания.

– И еще они оставили мне предупреждение, – сказал Бобби.

Я тут же представил себе записку, на которой корявыми печатными буквами написано: «ПОБЕРЕГИ СВОЮ ЗАДНИЦУ». И подпись: «ОБЕЗЬЯНЫ». Однако мартышки, видимо, оказались достаточно умны, чтобы не оставлять вещественных улик. И более непосредственны.

– Одна из них нагадила мне на постель.

– Как мило!

– Они очень скрытны, как я уже говорил, – продолжал Бобби. – Я решил не предпринимать больше попыток сфотографировать их. Если бы как-нибудь ночью я все-таки сумел их щелкнуть, они бы, наверное… Ну, разозлились, что ли.

– Ты их испугался. Я не знал, что такому крутому парню может быть не по себе, и не подозревал, что ты способен бояться. Этой ночью я узнал о тебе много нового, братишка.

Бобби не хотелось признаваться в трусости.

– Ты ведь поэтому купил ружье? – не отставал я.

– Просто я решил, что не помешает время от времени ставить этих сволочей на место, показывать, кто тут хозяин и что хозяин этот – я, черт побери! Но я их не боюсь. В конце концов, они всего лишь обезьяны.

– И – не обезьяны.

– Временами мне начинает казаться, что, болтая по телефону с Пиа, я ненароком подхватил какой-нибудь вирус и заразился от нее всем этим сверхъестественным бредом. Если она одержима Каха Хуной, то я, похоже, стал одержим этими обезьянами нового тысячелетия – именно так их могли бы назвать бульварные газеты, верно?

– Обезьяны нового тысячелетия… В этом определенно что-то есть. Что-то сумасшедшее.

– Вот-вот. Поэтому-то я и не стал о них никому рассказывать. Не хочу, чтобы за мной гонялись журналисты из таблоидов, не хочу быть похожим на тех придурков, которые утверждают, что знакомы со снежным человеком и видели инопланетян на летающих блюдцах в форме тостера. Представляешь, что за житуха у меня бы началась?

– Ты превратился бы в такое же чудище, как я.

– Вот именно.

Ощущение, что за мной наблюдают, усилилось еще больше. Я чуть было не позаимствовал у Орсона его любимый номер – низкое горловое рычание.

Пес, стоявший между нами с Бобби, оставался настороже, но хранил молчание. Голова поднята, ухо вздернуто. Он больше не дрожал, но теперь – это было очевидно – относился к тем, кто наблюдал за нами из темноты, с неподдельным уважением.

– Теперь, когда я рассказал тебе про Анджелу, ты знаешь, что обезьяны каким-то образом связаны с тем, что происходило в Форт-Уиверне, – подвел я итог. – Это уже не бредни «желтых газетенок». Это – реальность. Это существует, и мы не в силах что-нибудь предпринять.

– До сих пор происходит, – невпопад, как мне показалось, сказал он.

– Не понял…

– Из слов Анджелы следует, что Уиверн прикрыли не окончательно.

– Но он стоит заброшенным уже полтора года.

Если бы там оставался персонал, велись какие-то работы, мы наверняка знали бы об этом. Люди с базы приходили бы в город – за покупками, в кино…

– Ты говоришь, Анджела назвала это апокалипсисом? Концом света?

– Да, ну и что?

– А то, что, если кто-то трудится над проектом, который должен уничтожить весь мир, он не станет шляться по кино. Я повторяю, Крис, это – цунами. Тут замешано правительство! На этой волне нельзя прокатиться и уцелеть.

Я снова ухватил велосипед за руль и поставил его на колеса.

– Неужели даже сейчас, после всего, что я тебе рассказал, и после того, что рассказал мне ты сам, ты все равно будешь сидеть сложа руки?

Бобби утвердительно кивнул.

– Если я буду сидеть спокойно – сложа руки, как ты выразился, – обезьяны, возможно, со временем уйдут. Они и появляются-то далеко не каждую ночь.

Я буду выжидать, и, может быть, моя жизнь вновь вернется в прежнее русло.

– Не забывай о словах Анджелы. Она ведь была не обкуренной, когда говорила, что ничто уже не будет таким, каким было прежде.

– А ежели все потеряно, зачем же ты тогда продолжаешь таскать на башке свою кепку и темные очки?

– Человек с ХР до последнего момента верит, что еще не все потеряно, – с ироничным пафосом ответил я.

– Камикадзе.

– Слабак.

– Дегенерат.

– Тухлятина.

Я повернулся и покатил велосипед по вязкому песку прочь от дома.

Орсон протестующе заскулил, не желая уходить от сравнительно безопасного жилища, но все же послушно потрусил вслед за мной. По мере того как мы двигались в сторону города, пес ни на шаг не отбегал от меня, настороженно втягивая ноздрями воздух.

Не успели мы отойти и на тридцать метров, как, выбивая пятками маленькие облачка песка, нас догнал Бобби и загородил нам путь.

– Знаешь, в чем твоя главная проблема? – с горячностью спросил он.

– В неумении выбирать друзей, – с не меньшим жаром ответил я.

– Твоя проблема заключается в том, что ты непременно хочешь оставить след на земле. Нацарапать на земном шаре что-нибудь вроде «здесь был я».

– Мне это и в голову не приходило.

– Врешь, говнюк!

– Не выражайся. Здесь собака.

– Вот для чего ты пишешь все эти свои статейки и книжечки. Чтобы остаться в памяти потомков.

– Я пишу потому, что мне это нравится.

– То-то ты все время скулишь о том, как это тяжело.

– Да, тяжело. Тяжелее, чем все, что я пробовал, но зато приносит удовлетворение.

– А знаешь, почему тяжело писать книги? Потому что это занятие противоестественно.

– Только для тех, кто не умеет читать и писать.

– Мы пришли в этот мир не для того, чтобы оставить в нем след, братишка. Памятники, мемуары, скрижали истории – именно на них люди чаще всего и расшибают себе лбы. Мы здесь для того, чтобы наслаждаться жизнью, смаковать причудливость дарованного нам мира, блаженствовать на гребне волны.

– Гляди-ка, Орсон, перед нами опять философ Боб!

– Мир совершенен уже таким, какой он есть, он прекрасен от горизонта до горизонта, а любой след, который мы пытаемся на нем оставить, не лучше жалкой пачкотни на заборе. Ничто не может улучшить мир, дарованный нам свыше, и любая попытка сделать это является вандализмом.

– А музыка Моцарта? – спросил я.

– Вандализм, – ответил Бобби.

– А искусство Микеланджело?

– Пачкотня.

– А Ренуар?

– Пачкотня.

– А Бах? А «Битлз»?

– Звуковая пачкотня, – с горячностью заявил он.

Пока продолжалась наша перепалка, у Орсона, похоже, начался очередной приступ страха.

– Матисс, Бетховен, Уоллес Стивенс, Шекспир…

– Вандалы и хулиганы.

– Дик Дейл, – произнес я священное для каждого серфера имя Короля гитары, отца всей серферской музыки.

Бобби моргнул, но все же выдавил из себя:

– Тоже пачкотня.

– Ты больной.

– Я самый здоровый человек из всех, кого ты знаешь. Прошу тебя, Крис, брось ты этот безумный и бессмысленный крестовый поход!

– Видимо, я и впрямь живу в окружении слабаков, если обычное любопытство воспринимается в качестве крестового похода.

– Живи своей жизнью, смакуй ее, развлекайся.

Именно для этого ты появился на свет.

– Я и развлекаюсь. Только по-своему, – заверил его я. – Не волнуйся.

Вывернув велосипедный руль, я попытался обогнуть Бобби, но он сделал шаг влево и снова загородил мне дорогу.

– Хорошо, – проговорил он, идя на попятную, – ладно. Но только прошу тебя об одном: пока ты не достигнешь твердой земли, где можно будет сесть на велосипед, кати его одной рукой, а в другой держи «глок».

А потом крути педали как можно быстрее.

Я похлопал себя по карману, который был оттянут тяжелым пистолетом. Одна пуля выпущена в доме Анджелы, значит, в обойме осталось девять.

– Но ведь это всего лишь обезьяны, – усмехнулся я.

– И да, и нет, – ответил он.

Пытаясь поймать взгляд его темных глаз, я спросил:

– Ты больше ни о чем не хочешь мне рассказать?

Он пожевал нижнюю губу и проговорил:

– Возможно, я действительно Кахуна.

– Ты ведь не это собирался сказать.

– Нет, но то, что я тебе скажу, прозвучит еще более дико. – Взгляд Бобби продолжал блуждать по дюнам. – Вожак этого обезьяньего отряда… Я видел его лишь раз, и то на расстоянии, в темноте, всего лишь промелькнувшей тенью. Он гораздо больше, чем остальные.

– Насколько больше?

Только сейчас Бобби решился встретиться со мной взглядом.

– Очень здоровый. Примерно с меня ростом.

Чуть раньше, стоя на крыльце и дожидаясь, когда Бобби вернется со своего обхода, я краем глаза заметил какое-то движение: будто кто-то длинными плавными " скачками, пригнувшись, пробежал между дюнами.

Когда я развернулся в ту сторону, выхватив «глок», там уже никого не было.

– Человек? – спросил я. – Бегающий с обезьянами нового тысячелетия и возглавляющий их отряд?

Что-то вроде городского Тарзана Мунлайт-Бей?

– Ну, по крайней мере мне он показался человеком.

– И что из этого следует?

Бобби отвел глаза и пожал плечами.

– Я лишь говорю, что видел не одних только обезьян. Вместе с ними – кто-то или что-то очень большое.

Я посмотрел на огни Мунлайт-Бей и проговорил:

– Такое чувство, что где-то тикает бомба с часовым механизмом и скоро весь город взлетит на воздух.

– Вот и я о том же. Держись подальше от взрыва и постарайся не попасть под осколки.

Придерживая велосипед одной рукой, другой я вытащил из кармана «глок».

– Влезая в это опасное и глупое приключение, ты должен помнить об одной вещи, – продолжал Бобби.

– Очередная порция серферской мудрости?

– Что бы ни происходило там, в Уиверне, в этом было задействовано много ученых – парней, по уши напичканных всякими науками, и лбы у них шире, чем у тебя задница. А помимо них – целая куча разных крутых парней из правительства. Элита. Сливки системы.

Лучшие из лучших. И знаешь, ради чего они влезли в это дело, пока оно не пошло наперекосяк?

– Чтобы иметь возможность платить по счетам и содержать семьи?

– Нет. Просто все они – все до единого! – хотели оставить след на земле.

– Я не настолько амбициозен. Я всего лишь хочу узнать, ради чего пришлось умереть моим родителям.

– Твоя голова – тверже, чем морская раковина, – сокрушенно констатировал Бобби.

– Зато внутри ее – жемчужина.

– Дерьмо там сушеное, а не жемчужина, – заверил меня мой друг.

– Ты умеешь работать со словами. Тебе бы книги писать.

Бобби презрительно хмыкнул.

– Я скорее пересплю с кактусом.

– Это почти одно и то же, но писательский труд хотя бы приносит удовлетворение.

– Волна, в которую ты лезешь, накроет тебя с головой, прополощет и вышвырнет на камни сушиться.

– Возможно, это будет самый классный полет в моей жизни. Ты ведь сам сказал, что наше предназначение – наслаждаться полетом на гребне волны.

Побежденный, он отступил с моего пути, поднял правую руку и сделал мне шаку.

Я ответил ему глупым жестом из фильма «Звездный путь».

Он показал мне неприличный жест, оттопырив средний палец.

Сопровождаемый Орсоном, я покатил велосипед на восток – в ту сторону, где песок сменялся каменистым грунтом. Отойдя на несколько метров, я услышал голос Бобби, но не разобрал слов, а обернувшись, увидел его спину. Он направлялся к коттеджу.

– Что ты сказал? – крикнул я ему вдогонку.

Бобби обернулся и крикнул в ответ:

– Туман надвигается!

Посмотрев выше его головы, я увидел, что на мыс и впрямь наползает молочно-белая масса, взбитый пар, подсиненный светом луны. Так, молчаливо, в наших снах иногда вырастает зачарованная стена, отгораживая нас от надежд на спасение.

Городские огни казались чужим далеким континентом.


Содержание:
 0  Живущий в ночи : Дин Кунц  1  1 : Дин Кунц
 2  2 : Дин Кунц  4  4 : Дин Кунц
 6  6 : Дин Кунц  8  8 : Дин Кунц
 10  10 : Дин Кунц  12  12 : Дин Кунц
 14  14 : Дин Кунц  16  16 : Дин Кунц
 18  5 : Дин Кунц  20  7 : Дин Кунц
 22  9 : Дин Кунц  24  11 : Дин Кунц
 26  13 : Дин Кунц  28  15 : Дин Кунц
 30  17 : Дин Кунц  32  19 : Дин Кунц
 34  18 : Дин Кунц  35  19 : Дин Кунц
 36  вы читаете: 20 : Дин Кунц  37  Часть четвертая Глубокая ночь : Дин Кунц
 38  22 : Дин Кунц  40  24 : Дин Кунц
 42  26 : Дин Кунц  44  28 : Дин Кунц
 46  21 : Дин Кунц  48  23 : Дин Кунц
 50  25 : Дин Кунц  52  27 : Дин Кунц
 54  29 : Дин Кунц  56  31 : Дин Кунц
 58  31 : Дин Кунц  60  33 : Дин Кунц
 62  32 : Дин Кунц  63  33 : Дин Кунц
 64  34 : Дин Кунц    



 




sitemap  
+79199453202 даю кредиты под 5% годовых, спросить Сергея или Романа.

Грузоперевозки
ремонт автомобилей
Лечение