Детективы и Триллеры : Триллер : 22 : Дин Кунц

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  4  6  8  10  12  14  16  18  20  22  24  26  28  30  32  34  36  37  38  39  40  42  44  46  48  50  52  54  56  58  60  62  63  64

вы читаете книгу




22

С ласковым, нежным звуком, с каким ударяются друг о друга тела молодоженов в постели, низкие волны прокатывались между бетонными сваями и с негромким хлюпаньем разбивались о стену причала. Во влажном воздухе витал слабый, но приятный запах, в котором смешались океанская соль, аромат свежих водорослей, креозота, ржавеющего железа и еще чего-то неведомого.

Стоянка судов расположилась в защищенном от ветра и волн северо-восточном уголке залива. Здесь стояли на якоре около трех сотен яхт, причем на шести из них хозяева обитали постоянно. Нельзя сказать, что жители Мунлайт-Бей были помешаны на яхтенном спорте, но тем не менее, если на причале должно было освободиться стояночное место, длинная очередь желающих заполучить его выстраивалась задолго до этого.

Ведя велосипед за руль, я шел к дальнему концу главного пирса, тянувшегося параллельно берегу. Автомобильные покрышки елозили и постукивали по мокрым неровным причальным доскам. В этот поздний час светились иллюминаторы только одной из всех пришвартованных здесь яхт. Путь мне освещали редкие фонари, горевшие в тумане мутным светом.

Поскольку рыболовные суда швартуются гораздо дальше – вдоль северного мыса залива, эта укрытая от непогоды гавань использовалась в основном для стоянки прогулочных судов. Здесь можно найти и шлюпы, и ялики, и кечи – от самых скромных до весьма внушительных, хотя первых гораздо больше. Тут стоят и моторные яхты – солидные и по размеру, и по цене, несколько бостонских вельботов и даже два плавучих дома. Из пришвартованных здесь парусных судов самым большим можно по праву назвать двадцатиметровый катер под названием «Вечерний танцор», а из моторных яхт – «Ностромо», к которой я сейчас и направлялся.

Достигнув конца основного пирса, я свернул на отходивший от него под прямым углом дополнительный причал, по обеим сторонам которого покачивались суда. «Ностромо» занимала последнее справа причальное место.

«И я один – знакомец ночи».

Именно этой фразой Саша попыталась сообщить мне, кто был тот человек, что пришел в радиостудию, разыскивая меня, который не хотел, чтобы его имя называли по телефону, и отказался ехать или звонить к Бобби. Произнесенная Сашей фраза являлась строкой из стихотворения Роберта Фроста, и те, кто подслушивал все наши телефонные разговоры, ни за что не смогли бы расшифровать ее. Для меня же было очевидно, что Саша подразумевала Рузвельта Фроста, которому принадлежала «Ностромо».

Я прислонил велосипед к поручням причала рядом со сходнями, поднимавшимися на палубу яхты Рузвельта. В этот момент на причал накатилась волна. Пришвартованные суда задвигались и заскрипели, как ревматический старик, что ворочается и тихонько кряхтит во сне.

Я и раньше, оставляя свой велосипед без присмотра, никогда не приковывал его цепью, поскольку в отличие от остального современного мира Мунлайт-Бей не был заражен бациллами преступности. Возможно, к тому времени, как закончатся нынешние выходные, наш красочный городок ввергнет всю страну в череду убийств, увечий, избиений священников и так далее, но по поводу резкого увеличения числа велосипедных краж нам беспокоиться не приходилось.

Сходни были влажными и предательски скользкими, поэтому мы с Орсоном поднимались с предельной осторожностью. Мы преодолели уже две трети пути, как вдруг низкий голос – почти шепот – словно из тумана прямо над моей головой тихо спросил:

– Кто идет?

От неожиданности я едва не упал, но вовремя вцепился в поручень лестницы и сохранил равновесие.

Яхта модели «Блюуотер-563», к которым относилась «Ностромо», представляет собой низкое стройное двухпалубное судно. Рулевая рубка расположена наверху.

Сейчас светились только зашторенные иллюминаторы двух кают – на юте и в средней части судна. Открытая верхняя палуба и рубка были погружены во тьму и укутаны туманом, поэтому я не видел говорившего.

– Кто идет? – повторил свой вопрос мужчина – все так же тихо, но уже с явно различимой угрозой в голосе. Голос этот принадлежал Рузвельту Фросту.

– Это я, Крис Сноу, – подал я ответную реплику.

– Загороди глаза, сынок.

Я надвинул на глаза козырек кепки, крепко зажмурился и в следующую секунду почувствовал на лице яркий свет фонаря. Он тут же погас, и Рузвельт спросил:

– Ас тобой – твой пес?

– Да, сэр.

– И больше никого?

– Что, простите?

– Ты один? С тобой больше никого нет?

– Нет, сэр.

– Ну, тогда добро пожаловать на борт.

Фигура стоявшего на верхней палубе Рузвельта была теперь видна, поскольку он переместился ближе к поручням и находился сейчас позади рулевой рубки. Впрочем, если бы я не знал, что передо мной именно он, то вряд ли смог бы узнать его даже с этого сравнительно небольшого расстояния. Рузвельта надежно маскировали ночь, мутный кисель тумана и его собственная черная кожа.

Пропустив Орсона вперед, я перепрыгнул через неширокий зазор между ступенями сходней и бортом, и мы с псом быстро взобрались по ступенькам, ведущим на верхнюю палубу.

Вскарабкавшись наверх, я увидел перед собой Рузвельта Фроста с ружьем в руках. Похоже, в самом скором времени Национальная стрелковая ассоциация переместит свою штаб-квартиру в Мунлайт-Бей. Сейчас ствол оружия был направлен в сторону, но я был уверен: до тех пор, пока Рузвельт с помощью фонарика не убедился в том, что я – это я, он постоянно держал меня на мушке.

Даже без ружья в руках он являл собой весьма величественное зрелище: метр девяносто с гаком, шея – как бетонная свая, плечи – как стаксель, обхват рук – шире, чем любое штурвальное колесо. Этот гигант вполне мог бы заменить Моби-Дика в борьбе с капитаном Ахабом. В шестидесятых и начале семидесятых годов он был звездой американского футбола, и спортивные обозреватели дали ему кличку Кувалда. Сейчас Фросту было шестьдесят три года, он являлся удачливым бизнесменом, владел магазином мужской одежды, мини-маркетом, а также половиной акций «Кантри-клуба» и гостиницы «Мунлайт-Бей». Но и теперь он без труда размазал бы по стенке любого из тех генетических мутантов и накачанных стероидами бегемотов, которые играют в нынешних командах.

– Здорово, песик, – промурлыкал он.

Орсон фыркнул.

– Ну-ка подержи, сынок, – прошептал Рузвельт, протягивая мне ружье.

На кожаном ремешке вокруг его шеи висел какой-то чудной и очень сложный бинокль. Рузвельт поднес его к глазам и стал озирать пирс, по которому я только что пришел к «Ностромо». С высоты верхней палубы открывался прекрасный обзор, но это было в хорошую погоду, а сейчас, ночью, да еще в этом непроглядном тумане…

– Неужели вы что-нибудь видите? – удивился я.

– Бинокль ночного видения. Он усиливает освещенность в восемнадцать тысяч раз.

– Но туман…

Рузвельт надавил кнопку на бинокле, и внутри раздалось жужжание какого-то механизма.

– Он работает еще и в режиме инфракрасного видения и тогда показывает лишь источники тепла.

– Тут, на причалах, их должно быть очень много.

– Только не тогда, когда у яхт выключены двигатели. Кроме того, меня интересуют только те источники тепла, которые двигаются.

– Люди?

– Может быть.

– А кто же тогда?

– Любой, кто мог за тобой следовать. А теперь заткнись, сынок.

Я заткнулся и, пока Рузвельт при помощи своего бинокля обследовал причал, думал о том, что эта бывшая футбольная звезда и нынешний преуспевающий бизнесмен не так прост, каким кажется на первый взгляд. Эта мысль не очень удивила меня. После захода солнца уже много людей открылись передо мной с самых неожиданных сторон, обнаружив в себе такие качества, о которых я раньше и не подозревал. Оказывается, даже Бобби хранил от меня секреты: ружье в шкафчике для швабр, обезьяний отряд… Теперь, узнав об убеждении Пиа Клик в том, что она является возродившейся богиней серфинга Каха Хуной, я понял, почему Бобби так горько и неприязненно реагировал на любые проявления того, что он называл «потусторонней ахинеей», в том числе и мои редкие и вполне невинные замечания по поводу необычных способностей моего пса.

Кстати, на протяжении нынешней ночи один только Орсон оставался самим собой, хотя я бы, наверное, не удивился, даже если бы он вдруг поднялся на задние лапы и лихо отчебучил огненную чечетку.

– «Хвоста» за тобой нет, – сообщил наконец Рузвельт, опустив бинокль на грудь и забрав из моих рук ружье. – Сюда, сынок.

Я последовал за ним по направлению к корме, где у правого борта виднелся открытый люк.

Рузвельт остановился и посмотрел в сторону палубной ограды, где до сих пор околачивался Орсон.

– Ко мне! Иди сюда, псина.

Барбос держался в отдалении вовсе не потому, что учуял на палубе что-то интересное. Просто сейчас, как всегда в присутствии Рузвельта, он испытывал необъяснимую застенчивость.

Хобби нашего теперешнего хозяина являлось «общение с животными» – штука, горячо любимая ведущими дневных телевизионных ток-шоу и, несомненно, подпадающая под определение Бобби «потусторонняя ахинея». Рузвельт, однако, не кичился этим своим талантом и демонстрировал его лишь после долгих уговоров со стороны друзей и соседей. Само упоминание о возможности «общаться с животными» вызывало у Бобби пену изо рта – даже задолго до того, как Пиа Клик уверилась в том, что она – возродившаяся богиня серфинга, и сосредоточилась на поисках своего Кахуны. Рузвельт утверждал, что способен определять и устранять причины беспокойства у различных животных, которых к нему приносили, а также разговаривать с ними. Он не брал денег за свои услуги, но даже это его бескорыстие не могло переубедить Бобби. "Слушай, Сноу, – говорил мой друг, – я никогда не утверждал, что Рузвельт – шарлатан, желающий подзаработать.

Нет, дед старается от чистого сердца, но просто в свое время он, видимо, слишком часто ударялся башкой об штангу".

По словам Рузвельта, единственным животным, с которым ему ни разу не удалось пообщаться, был мой Орсон. Фрост воспринимал это как вызов своим способностям и не упускал ни одного случая, чтобы разговорить его.

– Ну, иди сюда, старый бродяга.

С видимой неохотой Орсон все-таки принял приглашение. Послышалось клацанье его когтей по палубе.

Не выпуская ружья из рук, Рузвельт полез в открытый люк, спускаясь по фибергласовым ступенькам, слабо освещенным идущим снизу светом. Он пригнул голову, сдвинул свои могучие плечи и прижал руки к бокам, пытаясь сделаться меньше размером. И все равно казалось, что этот огромный человек вот-вот застрянет в узком проеме.

Орсон колебался, боязливо опустив хвост, но наконец все же набрался смелости и последовал за нашим хозяином. Я замыкал процессию. Ступени вели на нижнюю палубу.

Орсон не проявлял желания войти в уютную каюту, освещенную светом одной лишь настольной лампы, но после того, как мы с Рузвельтом переступили порог, он стряхнул со своей шкуры осевшие на ней капли влаги, забрызгав пол вокруг себя, и все же последовал за нами.

Мне даже показалось, что он задержался за порогом специально для того, чтобы не забрызгать нас.

После того как Орсон оказался внутри, Рузвельт запер дверь и на всякий случай даже подергал ее. Затем – еще раз.

Пройдя через кормовую каюту, мы оказались в кают-компании, обставленной шкафами из красного дерева и с полом, выложенным паркетом – также красного дерева, но фальшивого. В связи с моим присутствием салон был освещен лишь подсветкой в стеклянном шкафу, где красовались футбольные трофеи хозяина, и двумя толстыми зелеными свечами, стоявшими в блюдечках на столе.

Здесь витал аромат свежесваренного кофе. Рузвельт предложил мне чашечку, и я не стал отказываться.

– Я знаю про твоего папу. Прими мои соболезнования.

– Все уже позади.

Рузвельт удивленно вздернул бровь:

– Ты так полагаешь?

– По крайней мере для него.

– Но не для тебя. После того, что тебе довелось увидеть.

– А откуда вам знать, что я увидел? – нахмурился я.

– Слухами земля полнится, – уклончиво ответил он.

– Что вы…

– Поговорим об этом чуть позже, – сказал Рузвельт, подняв ладонь размером с весло. – Я ждал тебя здесь именно для этого. Но я до сих пор обдумываю, что именно и как должен тебе сказать. Не торопи меня, сынок, дай мне сообразить.

Налив в чашки кофе, громадный мужчина снял свой нейлоновый дождевик, повесил его на спинку стула и сел за стол. Знаком велев мне сесть по диагонали от него, он ногой пододвинул к себе третий стул и предложил его Орсону:

– Устраивайся, псина.

Так случалось каждый раз, когда мы бывали у Рузвельта. Орсон, как всегда, сделал вид, что ничего не понимает, и улегся на пол поближе к холодильнику.

– Так себя вести нельзя, – обратился к нему Рузвельт.

Орсон зевнул.

Носком ботинка Рузвельт постучал по стулу, предназначавшемуся для собаки.

– Будь умным песиком.

Орсон зевнул еще более фальшиво, нежели в первый раз. Он явно переигрывал.

– Я ведь могу встать, взять тебя на руки и насильно посадить на стул, но это будет оскорблением для твоего хозяина, которому хотелось бы, чтобы ты, находясь в гостях, вел себя вежливо, – проговорил Рузвельт.

Он говорил доброжелательно, и в голосе его не было угрозы. Его широкое лицо напоминало маску Будды, а в глазах светилась доброта и ласка.

– Будь же умным песиком, – повторил Рузвельт.

Орсон шаркнул по полу хвостом, сделал вид, что ловит блоху, а затем перевел взгляд с Рузвельта на меня и склонил голову набок. Я пожал плечами. Рузвельт снова легонько постучал ботинком по стулу.

Орсон поднялся с пола, но не торопился приближаться к столу.

Из кармана дождевика, висевшего на спинке стула, Рузвельт вынул собачье печенье в виде косточки и поднес его к пламени свечи, чтобы пес мог его видеть. Зажатое между большим и указательным пальцами хозяина яхты, печенье казалось маленьким, словно брелок, подвешенный к браслету, хотя на самом деле было изрядных размеров. Неторопливо и торжественно Рузвельт положил его на стол напротив того места, которое отвел для собаки.

Орсон следил за движением его руки глазами, полными вожделения, сделал несколько шагов по направлению к стулу, но остановился, не доходя до него. Пока что его обычная сдержанность побеждала.

Рузвельт выудил из кармана дождевика второе печенье, поднес его к пламени свечи и повертел, словно это был редкостный драгоценный камень, а затем положил рядом с первым.

Было видно, что Орсон снедаем желанием получить лакомство, и тем не менее даже теперь пес не подошел к стулу. Он застенчиво опустил голову, а затем исподлобья посмотрел на хозяина яхты. Это был единственный человек, с которым Орсон никогда не решался встречаться взглядом.

Рузвельт достал из кармана водонепроницаемого плаща третье печенье, поднес его к своему плоскому сломанному носу и сделал сладострастный вдох, словно смакуя неземной аромат угощения в форме косточки.

Орсон поднял голову и тоже втянул носом воздух.

Рузвельт хитро улыбнулся, подмигнул псу, а затем сунул собачье печенье в рот, с видимым удовольствием разжевал его и запил глотком кофе, издав вздох наслаждения.

Не могу не признать, что эта сцена произвела на меня сильное впечатление. Я никогда раньше не видел, чтобы Рузвельт выкидывал такие номера.

– Ну и как, вкусно?

– Неплохо. Похоже на пшеничную соломку. Хочешь попробовать?

– Нет, сэр, спасибо, – вежливо отказался я. Мне вполне хватало кофе.

Уши Орсона стояли торчком. На сей раз Рузвельту удалось безраздельно завладеть его вниманием. Если этот гигантский чернокожий человек с мягким голосом действительно любит собачье печенье, то несчастному псу, и дальше разыгрывающему неподкупность, может ничего не достаться.

Рузвельт вытащил из кармана еще одно печенье. Он снова поднес его к носу и сделал такой глубокий вдох, что я было испугался, как бы он не засосал в свою ноздрю и меня вместе со стулом. Глаза Рузвельта закатились, а по его телу пробежала дрожь наслаждения. Казалось, что он находится в восторженном экстазе и вот-вот забьется в конвульсиях от божественного запаха собачьего лакомства.

Примерно в таком же состоянии находился к этому моменту и Орсон. Он оттолкнулся лапами от пола и вскочил на стул, стоявший на противоположной от меня стороне стола, – тот самый, на который зазывал его Рузвельт. Усевшись на стуле, пес стал тянуть шею – до тех пор, пока его нос не оказался в сантиметре от носа Рузвельта. Так – вдвоем – они и нюхали печенье.

Однако на сей раз гигант не сунул печенье в рот, а аккуратно положил его на стол перед Орсоном – рядышком с теми двумя, которые уже лежали там.

– Молодец, старый бродяга.

Я не очень-то верил в то, что Рузвельт Фрост на самом деле умеет общаться с животными, но вот собачий психолог из него отменный, в этом сомневаться не приходится.

– Эй-эй-эй! – предостерег он пса.

Орсон поднял на него страдальческий взгляд.

– Ты не должен их есть, пока я тебе не разрешу.

Пес облизнулся.

– И учти, разбойник, если ты сожрешь их без моего разрешения, то больше никогда – никогда в жизни! – не получишь ни одного печенья.

Орсон тоненько, умоляюще заскулил.

– Я серьезно говорю, барбос, – предупредил Рузвельт ровным, но твердым голосом. – Я не могу тебя заставить разговаривать со мной, если тебе этого не хочется, но, находясь на борту моего судна, ты обязан демонстрировать хотя бы минимум хороших манер. Ты не имеешь права прийти ко мне в гости и сразу же, как какой-нибудь дикий волк, сожрать все угощение.

Орсон смотрел в глаза Рузвельту, словно раздумывая, удастся ли ему удержаться в рамках приличий и не превратиться в волка перед лицом такого соблазна.

Рузвельт выдержал его взгляд не моргнув.

Видимо, решив, что это не пустые угрозы, пес перенес все свое внимание на три лежавших перед ним печенья. Он смотрел на них с такой безысходной любовью, что я уже начал подумывать, не попробовать ли и мне эту вкуснотищу.

– Хороший песик, – похвалил Рузвельт.

Он взял со стола пульт дистанционного управления и нажал на нем кнопку. Странно, как ему это удалось.

Пальцы у него были такими толстыми, что казалось, они не могут нажимать меньше трех кнопок сразу. Позади Орсона поползла вверх автоматическая шторка, за которой обнаружилась ниша, уставленная загадочными электронными приборами со светящимися шкалами.

Щелкнув, включился большой монитор. Экран оказался разделенным на четыре части, на каждой из которых были видны различные участки затянутого туманом причала и залива со всех четырех сторон от «Ностромо».

– Что это? – поинтересовался я.

– Система безопасности. – Рузвельт положил пульт дистанционного управления. – Если кто-нибудь приблизится к яхте, датчики движения и инфракрасные сенсоры немедленно засекут его и оповестят нас.

Затем телескопические линзы автоматически фокусируются на незваном госте – раньше, чем он успеет приблизиться, и мы тут же узнаем, с кем имеем дело.

– А с кем мы имеем дело?

Человек-гора неторопливо сделал два больших глотка из чашки и только потом сказал:

– Ты, по-моему, и без того знаешь чересчур много.

– Что вы имеете в виду? Кто вы?

– Я – это я, и никто больше, – откликнулся он. – Всего лишь старый Рузи Фрост. Если ты полагаешь, что я, возможно, один из тех, кто за всем этим стоит, то ошибаешься.

– А кто за этим стоит? И за чем именно?

Глядя на монитор, разделенный на четыре части, в каждую из которых передавался сигнал одной из четырех камер наблюдения, он сказал:

– Если удача еще не отвернулась от меня, они пока не знают, что мне о них известно.

– О ком? О людях из Уиверна?

Рузвельт вновь повернулся ко мне.

– Они уже не только в Уиверне. Теперь они – и в городе. Я не знаю, сколько их. Может быть, пара сотен, может, полтысячи, но не больше. По крайней мере пока. Впрочем, нет сомнений, что это быстро распространяется и уже вышло за пределы Мунлайт-Бей.

– Что-то вы темните, – непонимающе сказал я.

– Да, насколько могу.

Не говоря больше ни слова, Рузвельт встал, взял кофейник и вновь наполнил наши чашки. Судя по всему, он намеревался раздразнить мое любопытство, хотел, чтобы я ждал дальнейших кусочков информации с таким же нетерпением, как бедный Орсон – разрешения съесть свое печенье.

Пес облизал крышку стола вокруг трех лежащих на нем печений, но его язык ни разу не прикоснулся к лакомству.

Когда Рузвельт снова занял свое место за столом, я спросил:

– Если вы не имеете ничего общего с теми людьми, откуда же вы знаете о них так много?

– Не так уж много я и знаю.

– По крайней мере вам известно гораздо больше, чем мне.

– Я знаю только то, что мне рассказывают животные.

– Какие именно?

– Уж не твоя собака, это точно.

Орсон оторвался от созерцания лакомств и поглядел на меня.

– Он у тебя самый настоящий сфинкс, – сказал Рузвельт.

Видимо, сам того не заметив, вскоре после заката я шагнул в зачарованное зеркало и оказался в стране, где не было ничего невозможного.

– Тебе и не надо знать всего – лишь то, после чего ты поймешь, что должен забыть все виденное в гараже больницы и позже – в крематории.

Я выпрямился на стуле, будто кто-то дернул меня за волосы.

– Вы – один из них!

– Нет. Расслабься, сынок. Со мной ты в безопасности. Сколько мы с тобой уже дружим? Больше двух лет, если считать с того дня, когда ты впервые пришел сюда со своей собакой. Ты и сам знаешь, что можешь мне доверять.

Однако я не мог доверять Рузвельту Фросту и вполовину прежнего. Я вообще не знал, насколько могу доверять тем представлениям, в которые безоговорочно верил прежде.

– Однако если ты не забудешь о том, что увидел, если попытаешься вступить в контакт с представителями властей вне города, ты поставишь под угрозу многие жизни.

Мне показалось, что сердце мое сдавили невидимые клещи, и я спросил:

– Вы только что сказали, что являетесь мне другом, и тут же начинаете угрожать.

Рузвельт принял обиженный вид.

– Я и есть твой друг, сынок, и я вовсе не собираюсь тебе угрожать. Я просто передаю тебе…

– Знаю. То, что говорят вам животные.

– Все это хотят сохранить в секрете люди из Уиверна, а не я. Тебе – лично тебе – опасность не грозит, даже если ты попытаешься связаться с властями вне нашего города. Не грозит по крайней мере поначалу. Тебя они не тронут. Кого угодно, только не тебя. Тебя они почитают.

Это было самое ошеломляющее заявление Рузвельта за время нашего разговора. Я изумленно моргнул.

– Почитают?!

– Да. Ты внушаешь им благоговение.

Орсон смотрел на меня внимательно и неотрывно, на время забыв о трех обещанных ему печеньях.

Нет, я был не просто ошеломлен словами Рузвельта.

Меня как будто ударили кувалдой по черепу.

– С какой стати кто-то станет передо мной благоговеть?

– Это объясняется тем, кто ты есть.

Мои мысли беспорядочно метались, выделывая дурацкие антраша.

– А какой я есть?

Рузвельт задумчиво наморщил лоб, потер подбородок и только затем ответил:

– Черт бы меня побрал, если я знаю. Я всего лишь передаю тебе то, что мне сказали.

Что же за животное рассказало тебе все это, черный доктор Айболит?

Я почувствовал острый прилив скептицизма, столь характерного для Бобби.

– Дело в том, что люди из Уиверна не станут убивать тебя до последнего момента и пойдут на это лишь в том случае, если ты не оставишь им иного шанса и убийство будет последней возможностью заткнуть тебе рот.

– Когда вы разговаривали с Сашей этим вечером, вы сказали, что речь идет о жизни и смерти.

– Так оно и есть, – торжественно кивнул Рузвельт. – О жизни ее самой и других людей. Если верить тому, что я слышал, эти негодяи постараются подчинить тебя своей воле, убивая людей, которые тебе дороги. Они будут делать это до тех пор, покуда ты не прекратишь своих попыток что-либо разузнать и не станешь жить прежней жизнью.

– Людей, которые мне дороги?

– Сашу. Бобби. Даже Орсона.

– Они станут убивать моих друзей лишь для того, чтобы заткнуть мне рот?

– Вот именно. До тех пор, пока ты не заткнешь его.

Они будут убивать их одного за другим – пока ты не замолчишь, чтобы спасти оставшихся.

Я был готов рисковать собственной жизнью, выясняя, что и почему случилось с моими мамой и папой, но ставить под удар своих друзей я не мог.

– Это чудовищно! Убивать невинных…

– Таковы те, с кем ты имеешь дело.

От напряжения у меня трещала голова, и казалось, что она в любой момент расколется, словно орех после удара молотком.

– Так с кем же именно я имею дело?

Рузвельт отхлебнул кофе и не ответил.

Может, он и вправду мой друг, может, его предостережения и впрямь могли спасти жизни Саши или Бобби, но сейчас мне хотелось сделать ему больно. Мне хотелось обрушить на него серию безжалостных ударов, пусть даже при этом я сломал бы себе обе руки.

Орсон положил лапу на стол, но вовсе не для того, чтобы сбросить на пол печенья и таким образом добраться до них. Он всего лишь хотел удержать равновесие, поскольку далеко вытянул шею и напряженно смотрел куда-то поверх моей головы. Его внимание привлекло нечто находившееся позади камбуза и стола, за которым мы сидели.

Я повернулся на стуле, чтобы проследить за взглядом собаки. В углу стоял стеклянный шкаф с подсветкой, в котором были выставлены многочисленные футбольные трофеи Фроста. Свет из него падал на ручку дивана, а на ней сидела кошка. Она казалась светло-серой. Мордочка животного находилась в тени, и оттуда на меня смотрели зеленые глаза с золотыми искорками.

Это могла быть та самая кошка, которую я повстречал в холмах позади похоронного бюро Сэнди Кирка несколькими часами раньше.


Содержание:
 0  Живущий в ночи : Дин Кунц  1  1 : Дин Кунц
 2  2 : Дин Кунц  4  4 : Дин Кунц
 6  6 : Дин Кунц  8  8 : Дин Кунц
 10  10 : Дин Кунц  12  12 : Дин Кунц
 14  14 : Дин Кунц  16  16 : Дин Кунц
 18  5 : Дин Кунц  20  7 : Дин Кунц
 22  9 : Дин Кунц  24  11 : Дин Кунц
 26  13 : Дин Кунц  28  15 : Дин Кунц
 30  17 : Дин Кунц  32  19 : Дин Кунц
 34  18 : Дин Кунц  36  20 : Дин Кунц
 37  Часть четвертая Глубокая ночь : Дин Кунц  38  вы читаете: 22 : Дин Кунц
 39  23 : Дин Кунц  40  24 : Дин Кунц
 42  26 : Дин Кунц  44  28 : Дин Кунц
 46  21 : Дин Кунц  48  23 : Дин Кунц
 50  25 : Дин Кунц  52  27 : Дин Кунц
 54  29 : Дин Кунц  56  31 : Дин Кунц
 58  31 : Дин Кунц  60  33 : Дин Кунц
 62  32 : Дин Кунц  63  33 : Дин Кунц
 64  34 : Дин Кунц    



 




sitemap