Детективы и Триллеры : Триллер : Странный Томас Odd Thomas (2003) : Дин Кунц

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  4  6  8  10  12  14  16  18  20  22  24  26  28  30  32  34  36  38  40  42  44  46  48  50  52  54  56  58  60  62  64  66  67

вы читаете книгу

Я не знаю, дар это или проклятие. Наполняя мои дни таинственностью и страхом, меня навещают люди, покинувшие мир живых. Каждый их визит становится началом охоты на убийцу, уже совершившего преступление или только готовящегося к злодеянию. По натуре я не охотник, но какая-то высшая сила заставляет спешить на помощь тем, кому еще рано расставаться с жизнью. О моей способности видеть невидимое знают только самые близкие друзья и еще — любимая. И в эти дни, когда над нашим маленьким городком в центре пустыни Мохаве нависла большая беда, я знаю, что могу рассчитывать на их помощь. Я пробираюсь сквозь лабиринт загадок, а передо мною по замершим улицам шныряют посланцы ада — бодэчи, странные существа, предвкушающие явление ужаса…

Давним подругам: Мэри Кроув, Герде Кунц, Викки Пейдж и Джейн Пре. Мы будем гулять. Будем пить. Будем закусывать. Будем красивыми, красивыми, красивыми женщинами.

Дин Кунц «Странный Томас»

Давним подругам: Мэри Кроув, Герде Кунц, Викки Пейдж и Джейн Пре. Мы будем гулять. Будем пить. Будем закусывать. Будем красивыми, красивыми, красивыми женщинами.

Чтоб сохранить надежду в сердце.

Бороться должен сам с собой.

От колыбели и до гроба

Неведом воину покой.

Не смеет сдаться он без боя.[1]

Книга сосчитанных радостей

Глава 1

Меня зовут Одд[2] Томас, хотя в этом веке, когда слава — алтарь, у которого молится большинство людей, я не уверен, что вас должно интересовать, кто я и существую ли вообще.

Я не знаменитость. Не отпрыск знаменитости. Не женат, и не был, на знаменитости, меня не совращала знаменитость, у меня не изымали почку для трансплантации знаменитости. Более того, у меня нет ни малейшего желания быть знаменитостью.

Фактически я такое пустое место, по стандартам нашей культуры, что журнал «Пипл»[3] не только не опубликует обо мне статью, но, возможно, отвергнет мою попытку подписаться на это издание на том основании, что черная дыра моей антизнаменитости обладает достаточной силой, чтобы засосать все их предприятие в глубины забвения.

Мне двадцать лет. Для умудренного жизненным опытом взрослого я мало чем отличаюсь от ребенка. Для любого ребенка я достаточно взрослый, чтобы меня полагали заслуживающим недоверия и навеки исключили из сообщества маленьких и безбородых.

Соответственно, демографический эксперт может заключить, что моя среда общения — другие молодые мужчины и женщины, кто уже отметил двадцатый день рождения, но только готовится к двадцать первому.

По правде говоря, мне нечего сказать моим ровесникам. Насколько я себя знаю, меня не волнует большая часть того, что занимает умы и сердца других двадцатилетних американцев. За исключением, разумеется, стремления выжить.

Я веду необычную жизнь.

Не в том смысле, что моя жизнь лучше, чем ваша. Я уверен, что вам вполне хватает счастья, обаяния, удивления и терпимого страха. Как и я, вы — человек, в конце концов, а мы знаем, что есть радость, а что — ужас.

Я лишь хочу сказать, что жизнь у меня не типичная. Со мной постоянно происходят некие странности, с которыми другие люди сталкиваются нерегулярно, если сталкиваются вообще.

К примеру, я бы никогда не стал писать эти мемуары, не получив команды от человека, весящего четыреста фунтов и с шестью пальцами на левой руке.

Его имя — П. Освальд Бун, но все зовут его Маленький Оззи, потому что есть Большой Оззи, его отец.

Маленький Оззи держит кота, Ужасного Честера. Очень его любит. Думаю, если бы Ужасному Честеру довелось закончить свою девятую жизнь под колесами грузовика, большое сердце Маленького Оззи не пережило бы потери.

Лично я не испытываю особой любви к Ужасному Честеру, потому что он несколько раз мочился мне на туфли.

У него была на то причина, объяснил мне Оззи, и достаточно убедительно, но все-таки у меня нет уверенности, что именно такими были кошачьи мотивы. То есть я ставлю под сомнение правдивость Ужасного Честера, а не Маленького Оззи.

А кроме того, я не могу полностью доверять коту, который утверждает, что ему пятьдесят восемь лет. И хотя есть фотографии, подтверждающие сей факт, я склонен думать, что это подделка.

По причинам, которые станут очевидными, рукопись эта не может быть опубликована при моей жизни, и мои усилия не будут оплачены щедрыми гонорарами, которые я смогу потратить. Маленький Оззи предлагает мне объявить наследником моего литературного состояния Ужасного Честера, который, по его убеждению, переживет нас всех.

Но я выберу другого. Того, кто не мочился на меня.

Так или иначе, я пишу эти мемуары не ради денег. Пишу, чтобы сохранить психическое здоровье и убедить прежде всего себя, уж не знаю, удастся ли, что у моей жизни есть цель и значение, достаточно веские, чтобы не обрывать ее.

Не волнуйтесь, чтиво, которое вас ждет, будет далеко не мрачным. П. Освальд Бун потребовал, чтобы тон был легким.

— Если читать будет трудно, — предупредил он, — я усядусь моим четырехсотфунтовым задом тебе на лицо, и не думаю, чтобы ты хотел бы умереть именно так.

Оззи — хвастун. Его зад, пусть и внушительных размеров, весит, наверное, не больше ста пятидесяти фунтов. Остальные двести пятьдесят распределены по всему телу.

Когда впервые выяснилось, что мне не всегда удается выдерживать легкий тон, Оззи предположил, что я — плохой рассказчик.

— Вот у Агаты Кристи в «Убийстве Роджера Экройда» все получилось как надо.

В этом детективном романе, написанном от первого лица, милейший рассказчик и оказывается убийцей Роджера Экройда и об этом признается читателю лишь в самом конце.

Поймите, я — не убийца. Я не сделал ничего дурного, что мне следовало бы скрывать от вас. И обвинения в том, что я — плохой рассказчик, связаны в основном с напряжением, свойственным некоторым глаголам.

Не волнуйтесь об этом. Скоро вы узнаете правду.

К тому же я забегаю вперед. Маленький Оззи и Ужасный Честер появятся в повествовании лишь после взрыва коровы.

А началась эта история во вторник.

Для вас это день, следующий за понедельником. Для меня — день, который, как и остальные шесть, наполнен таинственностью, приключениями, ужасом.

Из этих слов не следует делать вывод, что жизнь моя романтичная и загадочная. Чрезмерное обилие таинственности раздражает. Избыток приключений отнимает последние силы. И даже самая малость ужаса еще долго дает о себе знать.

Во вторник утром я проснулся безо всякого будильника. Разбудил меня сон об убитых сотрудниках боулинг-центра.

Я никогда не завожу будильник, потому что мои внутренние часы куда надежнее. Если я хочу встать ровно в пять, перед тем как лечь в постель, я трижды говорю себе, что должен проснуться точно в 4:45.

Мои внутренние часы абсолютно надежны, но, по какой-то причине, отстают на четверть часа. Я выяснил это давным-давно и приспособился к этой их особенности.

Сон об убитых сотрудниках боулинг-центра тревожит меня раз или два в месяц последние три года. Детали еще недостаточно ясны, чтобы стать поводом к действию. Мне остается надеяться, что все прояснится до того, как будет поздно что-либо предпринять.

Итак, я проснулся в пять, сел и сказал: «Побереги меня, чтобы я мог послужить тебе». Это утренняя молитва, которой меня научила бабушка Шугарс, когда я был маленьким.

Перл Шугарс была матерью моей матери. Будь она матерью отца, меня бы звали Оддом Шугарсом,[4] что еще больше усложнило бы мою жизнь.

Бабушка Шугарс верила, что с Богом можно торговаться. Она называла Его «старым торговцем коврами».

Перед каждой игрой в покер она обещала Богу, что будет распространять Его слово или делиться выигрышем с сиротами в обмен на то, что при некоторых сдачах никто не сможет перебить ее карты. И по ходу жизни карточные выигрыши составляли заметную долю ее доходов.

Будучи женщиной пьющей, со множеством всяких интересов, помимо покера, бабушка Шугарс далеко не всегда ухитрялась выделить время на распространение слова Божьего, как в азарте игры обещала Ему она. Но она верила, что Бог готов к тому, что Его могут обмануть, и не держит за это зла.

Ты можешь обмануть Бога, и ничего тебе за это не будет, говорила бабушка, при условии, что ты сделаешь это легко и с выдумкой. Если в жизни ты даешь волю воображению и излучаешь оптимизм, Бог будет тебе во всем потворствовать, только для того, чтобы увидеть, а чем еще ты Его удивишь.

Он также посодействует тебе, если ты потрясающе глуп, но людям с тобой весело. Бабушка говорила, что только этим можно объяснить, почему у такого количества глупцов столь хорошо складывается жизнь.

Разумеется, в процессе бытия ты не должен причинять серьезный ущерб другим, а не то Бога сразу перестанут забавлять твои проделки. И вот тогда придется платить за все невыполненные обещания.

Несмотря на то что бабушка Шугарс напивалась до бесчувствия, регулярно выигрывала в покер у психопатов с каменным сердцем, которые не любили оставаться в минусе, водила мощные автомобили (но выпив — никогда), с полным презрением к законам физики и в еде отдавала предпочтение свиному жиру, умерла она во сне, в возрасте семидесяти двух лет. Когда бабушку нашли утром, на прикроватном столике стоял практически пустой стаканчик из-под бренди, книгу своего любимого писателя она дочитала до последней страницы, а на губах ее застыла улыбка.

Судя по всем имеющимся доказательствам, бабушка и Бог прекрасно понимали друг друга.

Довольный тем, что в этот вторник я проснулся живым, я включил лампу (еще не рассвело) и оглядел комнату, которая служила мне спальней, гостиной, кухней и столовой. Я никогда не покидал кровати, не убедившись, что в комнате никто меня не ждет.

Если гости, миролюбивые или злобные, и провели часть ночи, наблюдая, как я сплю, то они не сочли необходимым задержаться и поболтать за завтраком. Иногда же, для того чтобы испортить себе весь день, хватало короткой прогулки от кровати до туалета.

Только Элвис составлял мне компанию, в венке из орхидей, улыбаясь, он нацеливал на меня палец, как пистолет.

Хотя мне нравится жить над этим гаражом на два автомобиля, хотя я нахожу свое жилище уютным, «Architectural digest»[5] не стал бы покупать у меня права на эксклюзивную съемку. Если бы один из лощеных скаутов журнала увидел место, где я живу, то заметил бы с пренебрежением, что второе слово в названии журнала, в конце концов, не Indigestion[6].

Картонная в полный рост фигура Элвиса, она украшала фойе какого-то кинотеатра, когда на экраны вышел фильм «Голубые Гавайи», стояла там, где я ее и оставил. Иногда ночью она перемещается или ее перемещают.

Я принял душ, помылся шампунем и мылом с запахом персика, которые подарила мне Сторми[7] Ллевеллин.

Ее настоящее имя Броуэн, но она считает, что так называют эльфов.

Мое настоящее имя — Одд.

Согласно утверждениям моей матери, причина тому — ошибка, допущенная при заполнении моего свидетельства о рождении. Иногда она говорит, что они хотели назвать меня Тодд. Иногда из ее слов следует, что меня хотели назвать Добб, в честь чехословацкого дядюшки.

Мой отец настаивает, что меня всегда хотели назвать Одд, хотя и не говорит почему. При этом добавляет, что никакого чехословацкого дядюшки у меня нет.

Моя мать активно настаивает на существовании дядюшки, однако отказывается объяснить, почему я никогда не видел ни его, ни ее сестры, Симри, на которой он вроде бы женат.

Мой отец признает существование Симри, но твердо стоит на том, что она не замужем. Говорит, что она — выродок, но я не знаю, что он под этим подразумевает, потому что в подробности он не вдается.

Моя мать мгновенно раздражается от намека, что ее сестра — выродок. Она называет Симри даром Божьим, но больше на эту тему не распространяется.

Я нахожу, что лучше жить с именем Одд, чем бороться с ним. К тому времени, когда я понял, что имя у меня необычное, я уже к нему привык.

Сторми Ллевеллин и я не просто друзья. У нас нет сомнений, что мы — родственные души.

Во-первых, у нас есть карточка от ярмарочной гадалки, на которой черным по белому написано, что нам суждено пройти по жизни вместе.

У нас также одинаковые родимые пятна.

Помимо карточки и родинок, я очень ее люблю. Бросился бы с высокого обрыва в море, если б она попросила меня. На сначала, разумеется, попытался бы понять, чем обусловлена ее просьба.

К счастью для меня, Сторми не из тех, кто может с легкостью попросить о подобном. Она не ждет, что другие сделают то, чего не стала бы делать она. В бурных жизненных потоках она уверенно держится на плаву, бросив нравственный якорь размером с добрый корабль.

Как-то она размышляла целый день над тем, что сделать с пятьюдесятью центами, которые нашла в окошечке для возврата мелочи телефона-автомата. В конце концов отправила монету по почте телефонной компании.

Упомянутый выше обрыв не означает, что я боюсь смерти. Просто я еще не готов к свиданию с ней.

Благоухающий, как персик, каким меня и любит Сторми, не боящийся смерти, съев пончик с черникой, попрощавшись с Элвисом словами «Остаешься за старшего», произнесенными с его интонациями, я отправляюсь на работу в «Пико Мундо гриль».

Хотя заря только занялась, она уже окрасила горизонт цветом яичного желтка.

Город Пико Мундо[8] расположен в той части южной Калифорнии, где природа не позволяет забыть, несмотря на всю поступающую по акведукам воду, что естественное состояние здешней местности — пустыня. В марте мы жаримся. В августе кипим.

Океан находится так далеко на западе, что для нас он столь же реален, что и море Спокойствия, эта огромная темная равнина на поверхности Луны.

Иногда, при прокладке коммуникаций для нового квартала жилых домов, строящегося на окраине города, экскаваторы поднимают на поверхность множество морских раковин. То есть в далекой древности здесь плескались морские волны.

Если же вы приложите одну из этих раковин к уху, то услышите не гул прибоя, а печальный посвист сухого ветра, словно раковина забыла о своем происхождении.

У подножия лестницы, ведущей в мою квартиру над гаражом, освещенная ранним солнышком, ждала Пенни Каллисто, одинокая, как раковина на берегу. В красных кроссовках, белых шортах и белой блузке без рукавов.

Пенни никогда не было свойственно отчаяние, которому в наши дни так подвержены подростки на подступах к периоду полового созревания. Она была веселой, ладящей со сверстниками, любящей посмеяться девочкой.

В это утро она, однако, выглядела серьезной. Ее синие глаза потемнели, как случается с морем при прохождении облака.

Я посмотрел на дом, расположенный в пятидесяти футах, где моя хозяйка, Розалия Санчес, ждала меня с минуты на минуту, чтобы я подтвердил, что за ночь она не исчезла. Отражения в зеркале не хватало, чтобы развеять ее страхи.

Не произнеся ни слова, Пенни повернулась к лестнице спиной. И пошла к дому.

Как пара часовых, два огромных калифорнийских дуба росли по обе стороны подъездной дорожки. Их длинные силуэты ложились на землю, подсвеченные пробивающимися сквозь листву лучами.

Пенни начала мерцать и растворяться в этом сложном переплетении света и тени. Словно черная мантилья накрыла ее белокурые волосы.

Боясь потерять девочку из виду, я сбежал со ступеней и последовал за ней. Миссис Санчес не оставалось ничего другого, как ждать и тревожиться.

Пенни повела меня мимо дома, с подъездной дорожки, к поилке для птиц на лужайке перед домом. Вокруг плиты-основания пьедестала, на котором стояла чаша с водой. На плите Розалия Санчес держала коллекцию из десятков морских раковин всех форм и размеров, выкопанных из холмов Пико Мундо.

Пенни наклонилась, подняла одну из раковин, размером с апельсин, выпрямилась, протянула раковину мне.

Витую, красивую, с коричнево-белой наружной поверхностью и полированным нежно-розовым нутром.

Сложив ладошку правой руки так, словно она по-прежнему держала раковину, Пенни поднесла ее к уху. Склонила голову, прислушиваясь, тем самым показывая, чего она от меня хочет.

Поднеся раковину к уху, я не услышал шума моря. Не услышал и упомянутого выше меланхоличного ветра пустыни.

Вместо этого из раковины донеслось тяжелое дыхание зверя. Убыстряющийся ритм жестокой потребности, безумной страсти.

И тут, в летней пустыне, в мою кровь проникла зима.

По выражению моего лица Пенни поняла: я услышал именно то, что она хотела до меня донести. Пересекла лужайку перед домом, вышла на тротуар, встала на бордюрный камень, повернувшись лицом на запад, к Мариголд-лейн.

Я бросил раковину, направился к ней, встал рядом.

Зло приближалось. Мне оставалось лишь гадать, чью личину оно наденет на этот раз.

Вдоль улицы росли старые терминалии. Их корни местами пробили бетонный тротуар и вылезли на поверхность.

Воздух застыл, на деревьях не колыхалось ни листочка. Утро замерло, наверное, так же замрет утро Судного дня за мгновение до того, как разверзнутся небеса.

Как и дом миссис Санчес, остальные дома на этой улице построили в викторианском стиле. Когда поселенцы основывали Пико Мундо в 1900 году, большинство их составляли иммигранты с Восточного побережья, а они предпочитали архитектуру, которая куда больше подходила к тем далеким, холодным и сырым берегам.

Люди неспособны выбрать багаж, с которым следует отправляться в путешествие. Какими бы ни были наши намерения, в результате окажется, что мы взяли с собой один или два чемодана темноты и несчастий.

И хотя единственным движущимся существом был парящий в небесах ястреб, мелькающий средь ветвей терминалии, охотников в это утро было двое: он и я.

Пенни Каллисто почувствовала мой страх. Сжала мою правую руку своей левой.

Ее доброта вызвала во мне чувство благодарности. Рука крепко сжимала мою, и совсем не холодная. Я черпал мужество из ее сильной души.

Поскольку автомобиль ехал на нейтралке со скоростью несколько миль в час, я ничего не слышал, пока он не выкатился из-за угла. А узнав автомобиль, ощутил грусть, ничуть не меньшую, чем страх.

Этот «Понтиак Файерберд», полуспортивный двухместный автомобиль модели 1968 года, восстановили старательно, с любовью. Двухдверный, цвета полуночного синего неба кабриолет, казалось, плыл над мостовой, не касаясь ее колесами, мерцая, как мираж, в утренней жаре. Ехал он против движения, все равно других автомобилей на улице не было. Водитель хотел находиться ближе к домам.

В средней школе мы с Харло Ландерсоном учились в одном классе. Первые два года нашей совместной учебы Харло восстанавливал автомобиль буквально с нуля, пока он не стал точь-в-точь таким же, как и осенью 1968 года, когда его впервые выставили в автосалоне.

Замкнутый, застенчивый, Харло восстанавливал «Файерберд» не для того, чтобы превратить его в магнит для девушек, и не для того, чтобы те, кто считал его никчемностью, вдруг осознали, что он — клевый парень. Социальное честолюбие у него отсутствовало напрочь. Он не питал иллюзий, что ему удастся выкарабкаться с нижних уровней иерархической пирамиды средней школы.

С восьмицилиндровым двигателем мощностью в 335 лошадиных сил «Файерберд» мог за восемь секунд разгоняться до шестидесяти миль в час. Однако Харло не был уличным гонщиком. Не получал удовольствия от рывков на светофорах.

Он вложил в «Файерберд» массу времени, усилий и денег, потому что его восхищали как дизайн, так и конструктивные особенности автомобиля. Трудился по велению сердца, работа эта стала для него чистой, всепоглощающей страстью.

Я иногда думал, что «Понтиак» занял столь большое место в жизни Харло, потому что не нашлось человека, которому он смог бы отдать любовь, доставшуюся машине. Его мать умерла, когда ему исполнилось шесть. Отец был злобным пьяницей.

Автомобиль не может вернуть любовь, которую получает от человека. Но, если тебе одиноко, возможно, блеск хрома, глянец краски, урчание двигателя могут быть истолкованы как проявление теплых чувств.

Харло и я не были близкими друзьями, но приятельствовали. Мне нравился этот парень. Тихий, спокойный, и я полагал, что такое спокойствие куда лучше, чем бравада и кулаки, с помощью которых многие завоевывали в средней школе место под солнцем.

Пенни Каллисто по-прежнему стояла рядом со мной, когда я поднял левую руку и помахал Харло.

Окончив среднюю школу, он много работал. С девяти до пяти разгружал грузовики в «Супер фуд», а потом переносил товары из кладовой на полки.

А до этого, с четырех утра, развозил сотни газет по домам тех, кто жил в восточной части Пико Мундо. Раз в неделю оставлял у каждого дома пластиковый пакет с рекламными проспектами и дисконтными купонами.

В это утро он развозил только газеты, бросал их резким движением кисти, словно бумеранги. Аккуратно сложенные и упакованные в пакет вторничные номера «Маравилья каунти таймс» рассекали воздух и приземлялись или на крыльцо, или на ведущую к нему дорожку, в зависимости от того, где подписчик желал ее найти.

Харло обслуживал противоположную сторону улицы. Когда поравнялся со мной, нажал на педаль тормоза, остановив «Понтиак».

Пенни и я пересекли улицу. Подошли к автомобилю со стороны пассажирского сиденья.

— Доброе утро, Одд, — поздоровался Харло. — Как ты себя чувствуешь в этот прекрасный день?

— Не очень, — ответил я. — Я печален. Сбит с толку.

Он нахмурился, на лице его читалась озабоченность.

— Что-то не так. Я могу что-нибудь сделать?

— Ты уже кое-что сделал.

Отпустив руку Пенни, я перегнулся через пассажирское сиденье, заглушил двигатель, вытащил ключ из замка зажигания.

Харло попытался выхватить ключи из моей руки, но промахнулся.

— Эй, Одд, мне не до шуток. Времени, знаешь ли, в обрез.

Я никогда не слышал голоса Пенни, но на молчаливом языке души она, должно быть, заговорила со мной в этот момент.

И я передал Харло Ландерсону самую суть того, что открыла мне девочка.

— У тебя в кармане ее кровь.

У невинного человека эти слова вызвали бы изумление. Харло же вытаращился на меня, и его совиные глаза наполнил страх.

— В ту ночь ты взял с собой три маленьких квадратика белого фетра.

Сжимая одной рукой руль, Харло отвернулся от меня к ветровому стеклу, словно хотел усилием воли сдвинуть «Понтиак» с места.

— Попользовавшись девочкой, ты собрал квадратиками фетра часть ее девственной крови.

Харло затрясло. Он покраснел, возможно, от стыда. От душевной боли я осип.

— Они высохли и стали твердыми, темными и хрупкими, как крекер.

Теперь по телу Харло прокатывались судороги.

— Один квадратик ты постоянно носишь с собой, — мой голос дрожал от эмоций. — Тебе нравится нюхать его. Господи, Харло, иногда ты зажимаешь его зубами. И откусываешь кусочек.

Он распахнул водительскую дверцу и выскочил из машины.

Я — не слуга закона. Не хранитель справедливости. И не мститель. Я действительно не знаю, кто я и почему я не такой, как все.

В такие моменты, однако, я не могу заставить себя стоять столбом. Какое-то безумие находит на меня, и я более не могу не делать того, что следует сделать. С тем же успехом я мог бы пожелать, чтобы катящийся в тартарары мир начал жить по десяти заповедям.

Когда Харло выскочил из «Понтиака», я посмотрел на Пенни Каллисто и увидел синюю полосу на шее, которой не было, когда я впервые увидел ее. Глубина, на которую веревка врезалась в ее плоть, показывала, с какой яростью он ее душил.

Жалость вырвали из меня с корнем, и я помчался за Харло Ландерсоном. Больше я его не жалел.

Глава 2

С асфальта на бетон, с бетона на траву, к дому, который находился на другой стороне улицы относительно дома миссис Санчес, через задний двор, через железную изгородь, через проулок, через каменный заборчик Харло бежал, карабкался, прыгал, снова бежал.

Мне оставалось только гадать, куда же он направляется. Потому что он не мог убежать ни от меня, ни от справедливости, ни уж тем более от самого себя.

За каменным заборчиком находился еще один задний двор, плавательный бассейн. В утреннем свете и тенях, отбрасываемых деревьями, вода переливалась всеми оттенками синего, от сапфира до бирюзы, словно груда драгоценных камней, оставленных давно умершими пиратами, корабли которых бороздили исчезнувшее море.

В доме за бассейном, за сдвижной стеклянной дверью, стояла молодая женщина в пижаме, держа в руке фаянсовую кружку с напитком, который помогал ей набраться храбрости и встретить лицом к лицу начинающийся день.

Заметив женщину, которая определенно удивилась нашему появлению в ее дворе, Харло изменил направление и рванул к ней. Может, подумал, что ему нужен щит, заложник. Как бы то ни было, его привлек определенно не кофе.

Я настиг его, дернул за рубашку, сбил с ног. Вдвоем мы плюхнулись в бассейн, в глубоком его конце.

Нагретая за лето жарой пустыни вода, конечно, не могла быть холодной. Тысячи пузырьков, словно дождь серебряных монет, побежали у меня перед глазами.

Размахивая руками и ногами, мы опустились на дно, а когда поднимались, он то ли ногой, то ли локтем ударил мне в шею.

И хотя вода смягчила удар, я непроизвольно раскрыл рот, глотнул воды, пахнущей хлоркой и кремом от загара. Отпустив рубашку Харло, я долго поднимался сквозь слои зеленого света и синей тени, прежде чем вынырнул на поверхность, под яркие солнечные лучи.

Оказался посреди бассейна, тогда как Харло остался у края. Подтянулся, вылез из воды на бетонную площадку.

Кашляя, выплевывая воду из обеих ноздрей, я поплыл к нему. Как пловец претендовать на олимпийскую медаль я не мог. Только как утопленник.

В одну особенно тревожную ночь, мне тогда было шестнадцать, меня приковали к двум мертвякам и сбросили с лодки в озеро Мало Суэрте. С тех пор у меня отвращение к водным видам спорта.

Построенное во времена Великой депрессии как один из проектов Управления общественных работ,[9] озеро это назвали именем давно забытого политика. И хотя о его смертоносных водах рассказывали тысячи историй, никто в здешних краях не может точно сказать, когда и по какому поводу озеро официально переименовали в Мало Суэрте.

Все архивные документы, имеющие отношение к озеру, сгорели во время пожара здания суда в 1954 году, когда один мужчина, Мел Гибсон, протестовал против реквизирования принадлежащей ему недвижимости за неуплату налогов. В качестве формы протеста мистер Гибсон избрал самосожжение.

Он не имел никакого отношения к австралийскому актеру с теми же именем и фамилией, который десятилетия спустя стал кинозвездой. Более того, по всем свидетельствам очевидцев, он не выделялся ни талантом, ни внешними данными.

На этот раз, поскольку мои движения не сковывали двое мужчин, которые не могли плыть сами, я быстро добрался до края бассейна. Не теряя времени, выбрался из него.

Подскочив к двери, Харло Ландерсон обнаружил, что она заперта.

Женщина в пижаме исчезла.

Я уже поднялся на ноги и собрался броситься за Харло, когда тот отступил от двери на пару шагов, а потом, выставив вперед левое плечо, пошел на таран.

Меня передернуло в ожидании потоков крови, отрезанных конечностей, головы, отрубленной куском стекла.

Но, разумеется, стеклянную панель разработали и изготовили с учетом требований охраны здоровья потребителя, поэтому она разлетелась на тысячи мелких осколков. Харло ворвался в дом с целыми руками и ногами и головой, прочно сидящей на плечах.

Осколки эти захрустели у меня под ногами, когда я последовал за ним. В доме пахло горелым.

Мы оказались в гостиной. Вся мебель стояла повернутой к телевизору с огромным экраном, размером в два холодильника.

Гигантская голова ведущей программы «Сегодня» при таком увеличении ужасала. С такими размерами ее веселая улыбка теплотой соперничала с ухмылкой барракуды. А глаза, размером с лимон, маниакально блестели.

Согласно замыслу архитектора, гостиная плавно переходила в кухню, отделенную от нее лишь стойкой для завтрака.

Женщина решила обороняться на кухне. В одной руке она держала телефон, в другой — мясницкий нож.

Харло остановился между гостиной и кухней, пытаясь решить, достанет ли домохозяйке, двадцати с небольшим лет, в изящно скроенной пижаме, духа ударить его ножом.

Выставив перед собой нож, она кричала в телефонную трубку: «Он в доме, он прямо здесь!»

За ее спиной над тостером клубился дымок. Гренок по какой-то причине не выскочил из тостера. С кухни тянуло запахами клубники и сожженной резины. День у хозяйки дома начался очень уж неудачно.

Харло швырнул в меня стул, стоявший у стойки, и побежал к двери на улицу и лестнице на второй этаж.

Увернувшись от стула, я сказал: «Мэм, извините за беспорядок» — и последовал за убийцей Пенни.

За моей спиной женщина закричала: «Стиви, запри свою двер! Стиви, запри свою дверь!»

К тому времени, когда я добрался до лестницы, начинающейся в просторной прихожей, Харло уже успел преодолеть первый пролет.

Я понял, почему он решил подниматься на второй этаж вместо того, чтобы выбежать из дома. На площадке второго этажа стоял мальчик лет пяти, с круглыми от изумления глазами, в одних трусиках. С плюшевым медвежонком, которого мальчик держал за ногу, он казался таким же беззащитным и уязвимым, как щенок посреди автострады.

Лучшего заложника быть просто не могло.

— Стиви, запри свою дверь!

Бросив синего медвежонка, мальчик рванул к своей спальне. Вычихивая капли хлорированной воды и запах сгоревшего клубничного джема, я поднимался по лестнице в манере Джона Уэйна в фильме «Пески Иво Джимы».

Боялся я куда больше, чем Харло Ландерсон, поскольку мне было что терять, скажем, Сторми Ллевеллин и наше совместное будущее, предсказанное гадалкой. Если бы навстречу вышел хозяин дома с пистолетом в руке, он бы пристрелил меня точно так же, как и Харло.

Наверху с силой хлопнула дверь. Стиви в точности выполнил указание матери.

Если б у Харло Ландерсона был котел с расплавленным свинцом, он бы, в традициях Квазимодо, опорожнил его на меня. Но вместо свинца в меня полетел комод, который, должно быть, стоял в холле второго этажа, напротив лестницы.

Удивленный тем, что проворством и ловкостью я не уступаю обезьяне, в данном случае мокрой обезьяне, я очистил лестницу, вспорхнув на перила. Комод пролетел мимо, дверцы раскрывались и закрывались, словно в него вселилась душа крокодила.

Спрыгнув с перил на лестницу, я продолжил подъем и вбежал в коридор второго этажа, когда Харло начал ломать дверь спальни мальчика.

Чувствуя, что я все ближе, он нанес новый, более мощный удар. Дерево треснуло, дверь раскрылась в комнату.

Харло последовал за ней, словно его засосал энергетический вихрь.

Перескакивая через порог, отталкивая дверь, которая, ударившись о стену, закрывалась, я увидел мальчика, пытающегося забраться под кровать. И Харло, ухватившего его за левую ногу.

Я схватил с красного прикроватного столика лампу в виде улыбающегося медвежонка-панды и обрушил ее на голову Харло. Керамические черные ушки, белые части мордочки, черные лапы и куски белого живота разлетелись по комнате.

В мире, где биологические системы и законы физики функционируют в абсолютном соответствии с зависимостями, которые вывели для них ученые, Харло от такого удара рухнул бы, лишившись чувств. К сожалению, наш мир отличается от вышеупомянутого.

От любви некоторые обезумевшие матери обретают сверхчеловеческую силу и поднимают перевернувшиеся автомобили, чтобы освободить зажатых металлом детей. Точно так же греховность позволила Харло выдержать удар панды без особого ущерба для себя. Он отпустил ногу Стиви и повернулся ко мне.

И хотя его глазам недоставало эллиптических зрачков, они напомнили мне глаза змеи, жаждущей вонзить в меня свои зубы. И пусть в блестящих от слюны зубах Харло отсутствовали каверны со смертельным ядом, в этом оскале читалась ярость бешеного шакала.

Это был не тот человек, который лишь несколько лет тому назад учился со мной в средней школе, не тот застенчивый паренек, что терпеливо восстанавливал «Понтиак Файерберд», получая от этого огромное удовольствие.

Я видел перед собой больную и покореженную душу, колючую и изъязвленную, которая ранее сидела в глубокой темнице подсознания Харло. Однако ей удалось сломать решетки своей камеры и вырваться из подземелья в тронный зал, по пути избавившись от человека, которым был Харло. И теперь парадом командовала она.

Освобожденный, Стиви забился глубоко под кровать, но его кровать не могла послужить убежищем мне, и у меня не было одеял, которыми я смог бы укрыться с головой[10].

Не буду притворяться, будто я хорошо помню, что произошло в следующую минуту. Мы пытались нанести удар друг другу, как только видели незащищенное место. Мы хватались за все, что могло послужить оружием. Беспорядочный обмен ударами привел к клинчу, и я почувствовал на лице его жаркое дыхание, меня обдало брызгами слюны, я услышал, как щелкнули зубы, щелкнули у моего правого уха, потому что паника окончательно превратила его в зверя.

Я вышел из клинча, нанося удар локтем под подбородок, а коленом — в промежность, но, к сожалению, колено в цель не попало.

Сирены послышались в тот самый момент, когда в дверях появилась мать Стиви с мясницким ножом в руке. Два отряда кавалерии спешили на помощь: один — в пижаме, второй — в сине-черной форме сотрудников полицейского участка Пико Мундо.

Харло не мог проскочить мимо меня и вооруженной женщины. Не мог добраться и до Стиви, столь нужного ему живого щита, который забился под кровать.

А если бы он открыл окно и выпрыгнул на крышу крыльца, то попал бы в объятия подъезжающих полицейских.

Сирены, приближаясь, набирали силу, а Харло пятился в угол, где и остался, дрожа всем телом. Заламывая руки, с посеревшим лицом, он оглядывал пол, стены, потолок не как брошенный в камеру и оценивающий ее размеры, а как человек, который никак не может вспомнить, каким образом и зачем он попал в это место.

В отличие от диких зверей, большинство монстров в образе человеческом, наконец-то загнанные в угол, редко оказывают яростное сопротивление. Наоборот, открывают, что в основе их жестокости лежит трусость.

Руки Харло расцепились и закрыли лицо. Сквозь десятипалую броню я видел, что в глазах его стоит животный ужас.

Вжимаясь в угол, он заскользил плечами по стенам, пока не сел на пол, разбросав ноги в стороны, пряча лицо за руками, словно они были шапкой-невидимкой, которая могла укрыть его от взглядов стражей правопорядка.

Сирены достигли пика где-то в полуквартале от дома, в котором мы находились, а потом сошли на нет, как только патрульные машины в визге тормозов замерли на подъездной дорожке.

Не прошло и часа, как занялся день, но каждую минуту этого утра я прожил в точном соответствии со своим именем.

Глава 3

Мертвые не говорят. Почему — не знаю.

Полиция увезла Харло Ландерсона. В его бумажнике они нашли два полароидных снимка Пенни Каллисто. На первом — голой и живой. На втором — мертвой.

Стиви был внизу, в объятиях матери.

Уайатт Портер, чиф Портер, начальник полиции Пико Мундо, попросил меня подождать в комнате Стиви. Я присел на краешек кровати мальчика.

Один я пробыл недолго. Пенни Каллисто вошла сквозь стену и села рядом со мной. Синяя полоса исчезла с ее шеи. Выглядела она так, словно ее не задушили, словно она не умерла.

Как и прежде, Пенни молчала.

Я склонен верить в устоявшиеся представления об этой и последующей жизнях. Этот мир — путь открытий и очищения. Последующий мир разделен на две половины. Одна — дворец для души и бескрайнее царство внеземных радостей. Вторая — темная и холодная, где нет ничего, кроме ужаса.

Считайте меня глуповатым. Другие считают.

Сторми Ллевеллин, женщина нетрадиционных взглядов, уверена, что смысл нашего пребывания в этом мире — закалить нас для следующей жизни. Она говорит, что наша честность, чистота, храбрость и решимость противостоять злу будут оценены в конце наших дней в этом мире и, если мы получим проходной балл, нас зачислят в армию душ, выполняющих какую-то великую миссию в последующем мире. А те, кто не наберет необходимых баллов, просто перестанут существовать.

Короче, эту жизнь Сторми воспринимает как курс молодого бойца. Последующую называет «службой».

Я искренне надеюсь, что она ошибается, потому что одно из положений ее космологии состоит в том, что многие ужасы, с которыми мы сталкиваемся здесь, есть прививка от кошмаров, ожидающих нас в следующем мире.

Сторми говорит, что надо безропотно принимать все, что выпадет на нашу долю в том мире, частично потому, что ничего такого в этом мире нам не увидеть, а главное, из-за награды за службу, которая будет ждать в третьей жизни.

Лично я предпочел бы получить свою награду на одну жизнь раньше, чем предполагает она.

Сторми вообще считает, что потворствовать своим желаниям нельзя. Если в понедельник она хочет «айсберг»,[11] скажем, малиновое мороженое с рутбиром,[12] она будет ждать до вторника, а то и до среды, прежде чем побаловать себя. Она настаивает, что от этого «айсберг» становится только вкуснее.

Мое мнение на этот счет следующее: если тебе так нравятся «айсберги» с рутбиром, купи себе один в понедельник, второй во вторник, а третий в среду.

Согласно Сторми, если я буду придерживаться подобной философии, то превращусь в одного из тех восьмисотфунтовых мужчин, которых, если они заболевают, приходится «выковыривать» из дома с помощью бригад строителей и подъемных кранов.

— Если ты хочешь страдать от унижения, когда тебя повезут в больницу на грузовике-платформе, не жди, что я буду сидеть на твоем раздутом пузе, как сверчок Джимини на загривке кита, и распевать «Когда ты загадываешь желание».

Вообще-то я уверен, что в диснеевском мультфильме «Пиноккио» сверчок Джимини никогда не сидел на загривке кита. Более того, я не убежден, что он и кит появлялись в одном кадре.

Но, если бы я поделился своими соображениями со Сторми, она бы одарила меня взглядом, который бы означал: «Ты совсем глупый или только злишься?» Таких взглядов я стараюсь избегать.

Пока я ждал, сидя на краешке кровати мальчика, даже мысли о Сторми не могли поднять мне настроение. Действительно, раз уж улыбающиеся черепашки Скуби-Ду на простынях не могли развеселить меня, наверное, ничего не могло.

Я продолжал думать о Харло, потерявшем мать в шесть лет, о том, что его жизнь могла бы стать ей памятником, о том, что он вместо этого опорочил ее память.

И, разумеется, я думал о Пенни. О ее жизни, оборвавшейся так рано, о потере, какой стала смерть девочки для ее близких, о боли, которая навеки изменила их жизни.

Пенни положила левую руку на мою правую и сжала, подбадривая.

По ощущениям ее рука не отличалась от руки живого ребенка, такая же доверчивая, такая же теплая. Я не понимал, как может она быть для меня совершенно реальной и при этом проходить сквозь стены, реальной для меня и невидимой для остальных.

Я немного поплакал. Иногда такое со мной случается. Я не стыжусь слез. В такие моменты слезы дают разрядку эмоциям, которые, не находя выхода, могли бы остаться внутри, ожесточить.

Когда по щекам потекли первые слезы, Пенни сжала мою правую руку двумя своими. Сквозь пелену слез я увидел, что она улыбнулась, подмигнула мне, как бы говоря: «Все нормально, Одд Томас. Поплачь, избавься от этого».

Мертвые очень тонко чувствуют состояние живых. Они идут по тропе впереди нас, знают наши страхи, наши недостатки, наши отчаянные надежды, понимают, как высоко мы ценим то, что не можем удержать. Думаю, они жалеют нас, безусловно, должны жалеть.

Когда мои слезы высохли, Пенни поднялась, вновь улыбнулась и одной рукой откинула волосы с моего лба. «Прощай, — означал этот жест. — Спасибо тебе, и прощай».

Она пересекла комнату, прошла сквозь стену в августовское утро, на один этаж выше лужайки перед домом… или в другую реальность, еще более слепящую глаза, чем лето в Пико Мундо.

А мгновением позже в дверях возник Уайатт Портер.

Наш начальник полиции — мужчина крупный, но внешность у него не угрожающая. На его лицо, с глазами, словно у бассета, и челюстями, будто у ищейки, земное притяжение действует, похоже, сильнее, чем на остальные части тела. В деле он быстрый и решительный, но, двигается ли он, стоит или сидит, создается ощущение, что на его мускулистые широкие плечи взвалена тяжелая ноша.

За все эти годы, когда низкие холмы, окружающие наш город, один за другим срывали, превращая в новые жилые кварталы, население увеличивалось, а злоба окружающего мира проникала в последние островки мира и спокойствия вроде Пико Мундо, чиф Портер повидал слишком уж много человеческой мерзости. Вот и ноша, которую он таскает на плечах, скорее всего груз воспоминаний, от которых он предпочел бы отделаться, но не может.

— Опять старая песня. — Он вошел в комнату.

— Опять, — согласился я.

— Разбитая дверь патио, поломанная мебель.

— Сам я ничего не разбивал. За исключением лампы.

— Но ты создал ситуацию, которая ко всему этому привела.

— Да, сэр.

— Почему ты не пришел ко мне, почему не дал мне шанс найти способ выйти на Харло?

В прошлом мы использовали и такой вариант.

— Я чувствовал, что его нужно останавливать немедленно. Возможно, потому, что он собирался сделать это снова в самом ближайшем будущем.

— Ты чувствовал.

— Да, сэр. Думаю, именно это Пенни хотела мне сообщить. Убеждала меня действовать.

— Пенни Каллисто.

— Да, сэр.

Чиф вздохнул. Сел на единственный в спальне Стиви стул. Детский, с мягким сиденьем, со спинкой в форме головы и торса динозавра Барни. Создавалось впечатление, будто Портер сидит на коленях у Барни.

— Сынок, ты определенно усложняешь мою жизнь.

— Они усложняют вашу жизнь, сэр, и мою гораздо больше, чем вашу. — Я говорил про мертвых.

— Согласен. Будь я на твоем месте, давно бы сошел с ума.

— Я думал об этом, — признал я.

— А теперь слушай, Одд. Я хочу обойтись без твоего появления в зале суда.

— Я бы тоже не хотел появляться там.

Лишь нескольким людям известно о моих странных секретах. Только Сторми Ллевеллин знает их все.

Мне не нужна известность, я хочу жить тихо и спокойно, разумеется, насколько позволяют призраки.

— Думаю, он напишет признание в присутствии своего адвоката, — продолжил чиф. — Тогда суда не будет. А если все-таки будет, мы скажем, что он раскрыл бумажник, чтобы отдать тебе проигрыш, скажем, вы заключили пари на исход бейсбольного матча, и из него выпали полароидные фотографии Пенни.

— Я так и скажу, — заверил я Портера.

— И я поговорю с Ортоном Барксом. Он сведет к минимуму твое участие, когда будет об этом писать.

Ортон Баркс издавал газету «Маравилья каунти таймс». Двадцать лет тому назад в лесах Орегона, в турпоходе, он пообедал с Большой Ногой,[13] если можно считать обедом концентраты и баночные сосиски.

По правде говоря, я не могу утверждать, что Ортон обедал с Большой Ногой. Но он так говорит. Учитывая мой жизненный опыт, я не вправе ставить под сомнения слова Ортона или кого-то еще, кто может рассказать о своей встрече с кем угодно, от инопланетян до гномов.

— Ты в порядке? — спросил чиф Портер.

— Да, конечно. Но я не люблю опаздывать на работу. В «Гриле» утро — самое бойкое время.

— Ты позвонил?

— Да. — Я показал ему мой маленький мобильник, который висел на поясе, когда я оказался в бассейне. — По-прежнему работает.

— Я скорее всего заеду позже, съем гору жареной картошки и яичницу.

— «Завтрак — круглый день», — ответил я слоганом, который украшал стену «Пико Мундо гриль» с 1946 года.

Чиф Портер чуть поерзал задом, отчего Барни жалобно застонал.

— Сынок, ты до конца жизни собираешься стоять за прилавком блюд быстрого приготовления?

— Нет, сэр. Я уже думал о том, чтобы переключиться на покрышки.

— Покрышки?

— Может, сначала продавать их, потом ставить на диски. В «Мире покрышек» всегда есть вакантные места.

— Почему покрышки?

Я пожал плечами.

— Людям они нужны. И я об этом ничего не знаю, будет чему поучиться. Я хочу посмотреть, какова она, жизнь покрышек.

Мы посидели с полминуты, оба молчали. Первым заговорил он.

— И это единственное, что ты видишь на горизонте? Я про покрышки.

— Техническое обслуживание бассейнов тоже выглядит привлекательным. Со всем этим строительством в пригородах новые бассейны появляются каждый день.

Чиф Портер задумчиво кивнул.

— И, наверное, очень неплохо работать в боулинг-центре, — продолжил я. — Все эти новые люди, которые приходят и уходят, соревновательный азарт.

— И что бы ты хотел делать в боулинг-центре?

— Во-первых, заниматься обувью, которую выдают посетителям. После использования ее нужно дезинфицировать ультрафиолетом или что-то в этом роде. И, конечно, чистить. И регулярно проверять шнурки.

Чиф кивнул, пурпурный стул-Барни запищал скорее как мышка, а не динозавр.

Моя одежда практически высохла, но сильно измялась. Я посмотрел на часы.

— Мне пора. Надо еще переодеться, перед тем как идти в «Гриль».

Мы оба поднялись. Стул-Барни развалился.

Глядя на пурпурные обломки, чиф Портер сказал:

— Это могло произойти, когда ты боролся с Харло.

— Могло, — кивнул я.

— Страховая компания заплатит за него, как и за все остальное.

— Конечно, заплатит, — согласился я.

Мы спустились вниз. Стиви сидел на высоком стуле у стойки для завтрака и уплетал за обе щеки лимонный кекс.

— Ты уж извини, но я сломал твой стульчик, — признался чиф Портер, который не терпел лжи.

— Это всего лишь старый стул-Барни, — ответил мальчик. — Я давно перерос все связанное с Барни.

Мать Стиви заметала осколки стекла на совок.

Чиф Портер сказал о стуле и ей, она хотела отмахнуться от такой ерунды, но он заставил ее пообещать, что она посмотрит, сколько стоил стул, и сообщит ему.

Он предложил подвезти меня к дому, но я ответил, что доберусь быстрее тем же путем, каким попал сюда.

Вышел из дома через дыру, образовавшуюся на месте стеклянной двери, обошел бассейн, вместо того чтобы форсировать его вплавь, перелез через каменный заборчик, пересек узкий проулок, перелез через железную изгородь, обогнул по лужайке другой дом, перешел Мариголд-лейн и вернулся в свою квартиру над гаражом.

Глава 4

Я вижу мертвецов, а потом, клянусь Богом, делаю, что могу.

Такая активная позиция продуктивна, но опасна. Иногда она приводит к тому, что прибавляется стирки.

Переодевшись в чистые джинсы и белую футболку, я спустился вниз и направился к заднему крыльцу миссис Санчес, чтобы подтвердить ей, что вижу ее. Этот ритуал повторялся каждое утро. Через сетчатую дверь я увидел, что она сидит за кухонным столом.

Постучал, и она спросила:

— Ты меня слышишь?

— Да, мэм, — ответил я. — Прекрасно слышу.

— И кого ты слышишь?

— Вас. Розалию Санчес.

— Тогда заходи, Одд Томас.

Ее кухня пахла перчиками чили и тестом из кукурузной муки, жареными яйцами и козьим сыром. Я — потрясающий повар по приготовлению быстрых блюд, но Розалия Санчес — прирожденный шеф-повар.

Все в кухне старое, изношенное, но безупречно чистое. Вещи прошлого становятся только дороже, когда время и долгое использование покрывают их теплой патиной. Кухня миссис Санчес прекрасна, как самый лучший антиквариат, с бесценной патиной: здесь всю жизнь готовили с любовью и удовольствием.

Я сел за стол напротив нее.

Ее руки крепко сжимали кофейную кружку, а потому не тряслись.

— Этим утром ты припозднился, Одд Томас.

Она всегда называет меня по имени и фамилии.

Иногда у меня возникает подозрение, что она думает, будто Одд — это не имя, а титул, вроде принца или герцога, а правила этикета требуют от простолюдинов, чтобы они использовали его, обращаясь ко мне.

Возможно, она думает, что я — сын свергнутого с престола короля, который должен жить в бедности, но все равно остается особой королевской крови и заслуживает соответствующего отношения.

— Да, припозднился, — признал я. — Извините. Утро выдалось такое суматошное.

Она не знает о моих особых отношениях с покойниками. У нее достаточно своих проблем, чтобы волноваться о мертвых, которые совершают паломничество к ее гаражу.

— Можешь ты видеть, во что я сегодня одета? — озабоченно спросила она.

— Светло-желтые слаксы. Темно-желтая с коричневым блуза.

Голос становится игривым.

— Тебе нравится заколка-бабочка на моих волосах, Одд Томас?

— Никакой заколки нет. Ваши волосы стянуты сзади желтой лентой. Вам это к лицу.

В молодости Розалия Санчес, должно быть, была ослепительной красавицей. К шестидесяти трем годам она набрала несколько фунтов, на лице добавилось морщинок, но красота никуда не делась. Лицо ее светилось человечностью и нежностью, благородством и заботой о людях. Наверное, такой же свет шел от лиц тех, кого после смерти канонизировали, признавая святыми.

— Когда ты не пришел в обычное время, я решила, что ты приходил, но не заметил меня. И еще подумала, что не могу видеть тебя, потому что, когда я стану невидимой для тебя, ты, соответственно, станешь невидимым для меня.

— Я просто припозднился, — заверил я ее.

— Это ужасно, быть невидимым.

— Да, но тогда мне не пришлось бы так часто бриться.

Когда речь заходила о невидимости, миссис Санчес не терпела шуток. По ее божественному лицу пробежала тень неодобрения.

— Когда я тревожилась о том, что стала невидимой, я всегда думала, что смогу видеть других людей. Это только они не смогут видеть или слышать меня.

— В старых фильмах о Человеке-невидимке, — напомнил я, — в холодную погоду люди могли видеть его дыхание.

— Но, если другие люди станут невидимыми для меня, — продолжила она, — когда я стану невидимой для них, получится, что я останусь последним человеком в этом мире. И буду бродить по нему одна.

По ее телу пробежала дрожь. Чашка в руках подпрыгнула, ударилась о стол.

Когда миссис Санчес говорит о невидимости, она говорит о смерти, но я не уверен, что она это понимает.

Нужно признать, что первый год нового тысячелетия, 2001-й, выдался не самым удачным для всего мира, а для Розалии Санчес стал просто черным. В апреле, ночью, умер ее муж, Эрман. Она легла спать рядом с человеком, которого любила больше сорока лет, а проснулась бок о бок с холодным трупом. Эрмана смерть забрала нежно, во сне, но для Розалии пробуждение рядом с мертвецом стало сильнейшим потрясением.

А несколько месяцев спустя, все еще нося траур по мужу, она не поехала со своими тремя сестрами и их семьями в давно запланированный экскурсионный тур по Новой Англии. Утром 11 сентября она проснулась, чтобы узнать, что самолет, на котором они возвращались из Бостона,[14] захватили террористы и использовали как управляемый снаряд, совершив одно из самых ужасных преступлений в новейшей истории.

Хотя Розалия хотела иметь детей, Бог их ей не дал. Эрман, ее сестры, племянницы, племянники были для нее всем. И она потеряла их, пока спала.

И где-то между сентябрем и Рождеством Розалия слегка тронулась от горя. Тронулась по-тихому, потому что всю свою жизнь прожила тихо и не знала другой жизни.

В своем тихом помешательстве она не признавала, что они умерли. Просто стали для нее невидимыми. Природа, поддавшись какой-то причуде, выкинула такой вот фортель, но она же могла все отыграть назад, как, скажем, меняется магнитное поле, и тогда ее близкие вновь обретут видимость.

Розалия Санчес досконально изучила все случаи исчезновения кораблей и самолетов в Бермудском треугольнике. Прочитала на сей предмет массу литературы.

Она знала о необъяснимом, в одну ночь, исчезновении сотен тысяч майя из городов Копан, Пьедрас Неграс и Паленке в 610 году нашей эры.

Если вы позволяли Розалии затронуть эту тему, она буквально засыпала вас сведениями об исчезновениях, случавшихся за долгую историю человечества. К примеру, мне теперь известно гораздо больше, чем я хотел бы знать, о том, как в 1939 году около Нанкина пропала целая, до последнего солдата, китайская дивизия, насчитывающая три тысячи штыков.

— По крайней мере, в это утро я вас вижу, — успокоил я ее. — У вас впереди целый день, в течение которого вы сохраните видимость, и это счастье.

Розалия больше всего боится, что в тот самый день, когда ее близкие станут видимыми, она сама исчезнет.

И хотя она жаждет их возвращения, она боится последствий.

Розалия Санчес перекрестилась, оглядела свою уютную кухню и наконец-то улыбнулась.

— Тогда я могу что-нибудь спечь.

— Вы можете спечь что угодно, — заверил я ее.

— И что мне спечь для тебя, Одд Томас? Чего бы ты хотел?

— Удивите меня. — Я посмотрел на часы. — Мне пора на работу.

Она проводила меня до двери, на прощание обняла.

— Ты хороший мальчик, Одд Томас.

— Вы напоминаете мне бабушку Шугарс, — ответил я, — только не играете в покер, не пьете виски и не гоняете на автомобилях.

— Спасибо тебе, — вновь улыбка. — Знаешь, я всегда восхищалась Перл Шугарс. Она была такой женственной и при этом такой…

— Боевой, — предложил я.

— Именно. Как-то раз на церковном клубничном фестивале появился мужчина, то ли обкурившийся, то ли крепко выпивший. Повел себя безобразно, так Перл уложила его двумя ударами.

— Да, левый хук у нее был потрясающий.

— Разумеется, сначала она пнула его в очень чувствительное место. Но, я думаю, могла бы разобраться с ним только кулаками. Иногда мне хотелось быть хоть в чем-то похожей на нее.

От дома миссис Санчес я отшагал шесть кварталов до «Пико Мундо гриль», расположенного в самом центре деловой части Пико Мундо.

С каждой минутой, отсчет следовало вести от восхода солнца, утро становилось жарче. Боги пустыни Мохаве не знали значения слова умеренность.

Длинные утренние тени укорачивались у меня на глазах, ретируясь с медленно, но верно нагревающихся лужаек перед домами, с раскаляющегося асфальта, с бетонных тротуаров, которые подходили для жарки яичницы ничуть не меньше любой из сковородок с длинной ручкой, дожидающихся меня в «Пико Мундо гриль».

Воздуху недоставало энергии для того, чтобы шевельнуться. Ветви деревьев обвисли. Птички или попрятались в тени, или летали намного выше, чем утром, там, где более разреженный воздух не так сильно нагревался.

И вот в этой обездвиженности, повисшей между домом миссис Санчес и «Грилем», я увидел три куда-то спешащие тени. Никто их не отбрасывал, ибо тени эти не были обычными.

В более юном возрасте я называл такие вот тени бесплотными духами. Но бесплотный дух — синоним призрака, а эти тени — не призраки вроде Пенни Каллисто.

Я не верю, что они проходили по этому миру в образе человеческом или знали эту жизнь, какой знаем ее мы. Подозреваю, они не принадлежат нашему миру и их естественная среда обитания — мир вечной тьмы.

Их форма постоянно меняется. Они столь же материальны, что и тени. Перемещаются бесшумно. Их намерения, пусть и загадочные, не миролюбивы.

Часто они скользят по земле, как кошки, только кошки размером с человека. Иногда выпрямляются, превращаясь в неведомых существ, наполовину человека, наполовину собаку.

Я вижу их нечасто. Когда же они появляются, их присутствие всегда означает одно: жди большой беды.

Для меня они теперь не бесплотные духи. Я называю их бодэчами.

Бодэч — слово, которое я услышал от шестилетнего мальчика, приехавшего в Пико Мундо из Англии в гости к родственникам. Именно так он назвал этих созданий, когда, находясь в моей компании, увидел их в сумерках. Бодэч — маленькое, злобное, понятное дело, мифическое существо, обитающее на Британских островах, которое забирается в дома через печные трубы, чтобы унести непослушных детей.

Я не верю, что призраки, которых я вижу, на самом деле бодэчи. Не думаю, что в это верил и мальчик из Англии. Он их так назвал, потому что не мог подобрать лучшего слова. Не могу и я.

Он был единственным из всех знакомых мне людей, который мог видеть то же, что я. Через несколько минут после того, как он произнес слово «бодэч» в моем присутствии, потерявший управление грузовик размазал его по бетонной стене.

К тому времени, когда я подошел к «Грилю», три бодэча слились воедино. Они бежали далеко впереди меня, обогнули угол и исчезли, словно световые блики, источником которых были воздух пустыни и раскаленные солнечные лучи.

Как бы не так!

Иногда мне трудно поддерживать реноме лучшего повара по приготовлению быстрых блюд. Вот и в это утро мне пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы сосредоточиться на своей работе и гарантировать, что мои омлеты, жареная картошка, бургеры и блюда из бекона, перекочевывающие с моих сковородок на тарелки посетителей «Гриля», будут соответствовать моей репутации.

Глава 5

— Яйца… разбить их и растянуть, — перечисляла Элен Арчес. — Одна сидячая свинья, шоколадный кекс, сердечные бляшки.

Она оставила на прилавке листок с заказом, взяла полный кофейник и пошла к своим столикам, чтобы предложить клиентам вновь наполнить чашки.

Элен была прекрасной официанткой сорок два года, с тех пор, как ей исполнилось восемнадцать. После стольких лет безупречной работы колени у нее распухли, а ступни стали совершенно плоскими, поэтому, когда она ходит, туфли при каждом шаге шлепают по полу.

Это мягкое шлеп-шлеп-шлеп — один из основополагающих ритмов прекрасной музыки «Пико Мундо гриль», наряду с шипением и шкварчанием жарящейся еды, стуком столовых приборов, звоном посуды. А уж на эту мелодию накладываются слова — разговоры посетителей и работников.

В то вторничное утро народу в «Гриле» хватало. Все кабинки были заняты, как и две трети стульев у стойки.

Мне нравится, когда много работы. Прилавок блюд быстрого приготовления — центральная сцена ресторана и привлекает поклонников точно так же, как любой актер на подмостках Бродвея.

Если у повара, специализирующегося на блюдах быстрого приготовления, мало заказов, он чувствует себя, как дирижер симфонического оркестра, который остался или без музыкантов, или без зрителей. Ты стоишь наготове, только что в фартуке, а не во фраке, держа в руке лопатку, а не дирижерскую палочку, жаждущий интерпретировать не произведения композиторов, а куриную грудку.

Яйцо — то же искусство, будьте уверены. Если придется выбирать между Бетховеном и парой яиц, поджаренных на масле, голодный человек, несомненно, предпочтет яйца или курицу и обнаружит, что настроение у него поднялось ничуть не в меньшей степени, чем от прослушивания реквиема, рапсодии или сонаты.

Любой может разбить скорлупу и вылить содержимое яйца в кастрюльку, на сковородку или в глиняную мисочку, но мало кому удается приготовить такие воздушные и золотистые омлеты, какими они получаются у меня.

Я не расхваливаю себя. Просто горжусь тем, что мне удается сделать, не воспринимайте мои слова как тщеславие или хвастовство.

Это не врожденный талант. Я всего добился практикой и терпением, под руководством Терри Стэмбау, хозяйки «Пико Мундо гриль».

Если другие смотрели на меня как на пустое место, то Терри в меня поверила и дала мне шанс, за что я пытаюсь отблагодарить ее отменными чизбургерами и оладьями, такими воздушными, что они того и гляди взлетят с тарелки.

Она не просто моя работодательница, но и кулинарная наставница, приемная мать и подруга.

А кроме того, непререкаемый авторитет во всем, что связано с Элвисом Пресли. Назовите любой день в жизни короля рок-н-ролла, и Терри без запинки скажет вам, где он был в этот день и что делал.

Я, с другой стороны, более знаком с его деятельностью после смерти.

Не заглядывая в заказ Элен, я растянул яйца, то есть взял три вместо обычных двух. Потом разбил их, то есть начал взбивать.

«Сидячая свинья» — жареный окорок. Свинья сидит на своем окороке. Лежит на животе, который является источником бекона. То есть «лежащая свинья» будет означать тонкий ломтик бекона, который жарится с яичницей.

«Сердечные бляшки» — гренок с дополнительным куском масла.

Шоколадный кекс всего лишь шоколадный кекс. Не каждое слово, которое мы произносим за день, является ресторанным сленгом, точно так же, как не каждый повар, специализирующийся на блюдах быстрого приготовления, видит мертвецов.

В это вторничное утро я видел в «Пико Мундо гриль» только живых. В ресторане мертвого можно отличить без труда, потому что мертвые не едят.

Когда поток завтракающих пошел на убыль, в «Пико Мундо гриль» вошел чиф Уайатт Портер. Сел в пустую кабинку.

Как обычно, запил таблетку «Пепсида АС» стаканом молока с пониженным содержанием жира, прежде чем заказал гору жареной картошки и яичницу, о которых упоминал раньше. Его молочно-серое лицо цветом напоминало раствор карболовой кислоты.

Чиф кисло мне улыбнулся и кивнул. Я поприветствовал его, вскинув лопатку.

Хотя я готов поменять готовку на продажу покрышек, карьеру в органах правопорядка я даже не рассматривал. Неблагодарная это работа и самым отрицательным образом сказывается на желудке.

А кроме того, я боюсь оружия.

Половина кабинок и все стулья у стойки, кроме двух, опустели, когда в ресторане появился бодэч.

Эти ребята, похоже, не умели проходить сквозь стены, на манер мертвых, вроде Пенни Каллисто. Вместо этого они проникали в помещение через любую щель, трещину, замочную скважину.

Вот и этот бодэч просочился через миллиметровый зазор между стеклянной дверью и металлическим коробом. Вошел лентой дыма, бестелесной, как пар, но непрозрачной, чернильно-черной.

На всех четырех, но не припадая к земле, все время меняющий форму, с неопределенными чертами, однако предполагающими, что перед тобой некий гибрид человека и собаки, этот незваный гость молчаливо прошествовал в глубь ресторана, невидимый для всех, кроме меня.

Вроде бы поворачивал голову к каждому из наших клиентов, скользя по проходу между стульями у стойки и кабинками, несколько раз останавливался, словно некоторые люди вызывали у него больший интерес. Определить черты морды/лица не представлялось возможным, но силуэт указывал на наличие головы, лицевая часть которой все-таки больше походила на собачью морду.

Какое-то время спустя существо вернулось с задворок ресторана и остановилось с другой стороны стойки, безглазое, но определенно наблюдающее за моей работой.

Я же прикинулся, что не замечаю бодэча, сделал вид, что полностью сосредоточен на гриле и сковороде с длинной ручкой, хотя необходимости такой не было, поскольку утренний час пик миновал. Время от времени, поднимая голову, я смотрел не на бодэча, а на клиентов, на Элен, перемещающуюся по залу с ее фирменным шлеп-шлеп-шлеп, на другую нашу официантку, миленькую Берти Орбис, такую же кругленькую, как ее фамилия, на большие окна, за которыми жарилась улица, где палисандровые деревья отбрасывали слишком жидкие тени, чтобы под ними чувствовалась прохлада, а над асфальтом стояло марево обжигающего воздуха.

Как и в этом случае, бодэчи иной раз испытывают ко мне особый интерес. Почему — не знаю.

Едва ли они понимают, что я их вижу. Такого быть не может. Если бы они осознавали, что их присутствие для меня не тайна, боюсь, мне грозила бы серьезная опасность.

Учитывая, что материального в бодэчах не больше, чем в тенях, я не знаю, какой вред они могли бы мне причинить. И не тороплюсь это выяснить.

Данный представитель этих особей, похоже зачарованный ритуалами повара, специализация которого — блюда быстрого приготовления, отвлекся от лицезрения моей работы, лишь когда в ресторан вошел посетитель необычной наружности.

Лето пустыни прожаривает каждого жителя Пико Мундо, покрывает и лицо и руки коричневым загаром, однако этот человек оставался бледным, как тесто. А его череп облепляли коротенькие густые, неприятного оттенка желтые волосы, напоминающие дрожжевую плесень.

Он сел за стойку недалеко от моего прилавка. Поворачиваясь на стуле налево, потом направо, снова налево и опять направо, как непоседливый ребенок, он оглядел мои сковородки, смесители молочных коктейлей, раздаточные краны прохладительных напитков, на лице отражалось некоторое недоумение, с губ не сходила улыбка.

Потеряв ко мне всякий интерес, бодэч приблизился к вновь прибывшему и уже не отлипал от него. Если голова этой чернильно-черной нежити действительно была головой, то бодэч вроде бы склонил ее влево, потом вправо, словно гадал, а что же представляет из себя этот улыбающийся мужчина. Если часть бодэча, силуэтом напоминающая морду, была мордой, то он принюхивался, как волк.

С моей стороны прилавка Берти Орбис приветствовала нового клиента.

— Сладенький, что я могу для вас заказать?

Как-то у него получалось говорить и улыбаться одновременно, только говорил он очень уж тихо, и я не мог расслышать ни слова.

На лице Берти читалось изумление, но она продолжала что-то записывать в свой блокнот.

Увеличенные круглыми, в тонкой металлической оправе линзами глаза клиента тревожили меня. Его затуманенный серый взгляд скользил по мне, как тень по поверхности лесного озерца, и, похоже, смотрел он сквозь меня, не видя и не замечая моего присутствия.

Мягкие черты этого лица навевали воспоминания о бледных грибах, которые я однажды нашел в темном, сыром углу подвала, и мучнистых дождевиках, что встречаются в болотистых лесах.

Занятый картошкой и яйцами, чиф Портер не обращал на Человека-гриба ни малейшего внимания, хотя его-то, в отличие от наблюдающего за Человеком-грибом бодэча, мог видеть. Вероятно, интуиция Портера не подсказывала ему, что этот бледнолицый посетитель нашего ресторана требует особого подхода.

А вот меня Человек-гриб очень тревожил, в частности, не только потому, что бодэч вился вокруг него, как муха вокруг… вы понимаете.

Да, в каком-то смысле я общаюсь с мертвыми, но не могу предчувствовать беды, разве что иногда, когда крепко сплю и мне что-то снится. А бодрствуя, я так же уязвим для смертоносных сюрпризов, как и любой другой человек. Причиной моей смерти может стать как пуля, вылетевшая из ствола пистолета или автомата террориста, так и обломившийся во время землетрясения каменный карниз, и я не буду подозревать об опасности, пока не услышу грохот выстрела или не почувствую, как земля неистово дергается у меня под ногами.

Моя настороженность базировалась не на логике, а исключительно на инстинкте. Человек, который вот так, не зная меры, улыбался, был или дурачком, или обманщиком, который что-то скрывал.

Дымчато-серые глаза казались веселыми, и взгляд их ни на чем не задерживался, но я не видел в них глупости. Более того, думаю, я заметил тщательно скрываемую наблюдательность. Точно так же застывшая змея имитирует полное безразличие к жирной мышке.

Положив листок с заказом на прилавок, Берти Орбис, как и положено, его озвучила.

— Две коровы, заставь их плакать, укрой одеялом и спарь со свиньями.

Два гамбургера с луком, сыром и беконом.

Звонким, мелодичным, словно у десятилетней школьницы, которой светит стипендия в Джульярде,[15] голоском Берти продолжила: «Двойной картофель, дважды из ада».

Двойная порция картофеля-фри, прожаренного до хруста.

— Поджарь двух англичан, пошли их в Филли за рыбой.

Две английские оладьи с несладкой творожной пастой и лососиной.

Она еще не закончила.

— Почисть кухню плюс полуночные голубки с цепеллинами.

Одна порция хаша[16] и одна — черных бобов с сосисками.

— Мне все готовить прямо сейчас или подождать, пока подойдут его друзья?

— Готовь, — ответила Берти. — Это все для одного. Такому худышке, как ты, этого не понять.

— С чего он хочет начать?

— С того, что ты приготовишь первым.

Человек-гриб мечтательно смотрел на солонку, которую вертел и вертел на стойке перед собой, словно белые кристаллики казались ему удивительно загадочными.

Хотя этот парень не отличался достаточно крепким телосложением, чтобы рекламировать фитнес-клуб, не был он и толстяком, лишь слегка округлялся в некоторых местах, как и положено грибу. Однако если за каждой трапезой он потреблял такое количество еды, то обмен веществ у него был, будто у тасманийского дьявола, сидящего на метамфетамине.[17]

Прежде всего я поджарил оладьи, а Берти тем временем приготовила шоколадный молочный коктейль и «коку» с ванилью. Наш обжора не отказывал себе и в питье.

К тому времени, когда за оладьями последовали хаш и сосиски, появился второй бодэч. Этот и первый возбужденно перемещались по ресторану, туда-сюда, вперед-назад, но постоянно возвращались к улыбающемуся гурману, который их, естественно, не замечал.

Приготовив чизбургеры с беконом и хорошо прожаренный картофель-фри, я хлопнул ладонью по колокольчику, который стоял рядом с грилем, чтобы дать знать Берни, что заказ готов. Клиенту и чизбургер, и картофель она подала горячими, ловко, без стука, как и всегда, поставив тарелки на стойку.

Три бодэча собрались у витрины, черные тени, неподвластные жаркому солнцу пустыни, смотрели на нас, словно на выставочный экспонат.

Частенько месяц проходил за месяцем, а я не встречал ни одного бодэча. Свора бегущих бодэчей, которых я видел на улице, и их толпа, собравшаяся у ресторана, указывали, что Пико Мундо ждут тяжелые времена.

У бодэчей отношения со смертью точно такие же, словно у пчел — с цветочным нектаром. Они, похоже, кормятся ею.

Обычная смерть, однако, не привлекла бы даже одного бодэча. Я никогда не видел никого из этих тварей, суетящихся у постели умирающего ракового больного или около человека, который вот-вот умрет от обширного инфаркта.

Они слетаются на насилие. И на ужас. И, похоже, знают, где найти и первое, и второй. Собираются заранее, как туристы, ожидающие происходящего в расчетное время извержения гейзера в Йеллоустонском национальном парке.

Я не видел ни одного из них сопровождающим Харло Ландерсона в дни, предшествующие убийству Пенни Каллисто. Сомневаюсь, что хоть один бодэч наблюдал, как Харло насиловал и душил девочку.

Для Пенни смерть пришла с ужасной болью и жутким страхом. Разумеется, каждый из нас молится, по крайней мере, надеется, что его смерть не будет такой жестокой, как ее. Однако для бодэчей удушение одной девочки — не повод, чтобы вылезти из того логова, где они обитают в странном мире, который является для них домом.

Они жаждут большего ужаса. Они требуют множественных насильственных смертей, да и жертвы должны умирать долго, умирать в мучениях, чтобы убийца жестоко глумился над ними.

Когда мне было девять лет, свихнувшийся от наркотиков подросток, его звали Гэри Толливер, усыпил всю свою семью, маленького брата, маленькую сестру, мать, отца, что-то подсыпав в кастрюлю с супом. Крепко связал их, пока они спали, а когда они пришли в себя, целый уик-энд мучил и пытал их, прежде чем убить, высверлив сердца электродрелью.

За неделю, предшествующую всей этой дикости, я дважды случайно виделся с Толливером. В первый раз за ним следовало три нетерпеливых бодэча. Во второй раз уже не три, а четырнадцать.

Я не сомневаюсь, что эти чернильно-черные твари толпились в доме Толливеров весь кровавый уик-энд, невидимые как для жертв, так и для убийцы, перебегали из комнаты в комнату, вслед за Гэри. Наблюдали. Кормились.

Двумя годами позже фургон, управляемый пьяным водителем, снес несколько бензоколонок на автозаправке, расположенной на Грин-Мун-роуд, вызвав взрыв и пожар, в котором погибло семь человек. В то утро я увидел дюжину бодэчей, отиравшихся там под утренним солнцем.

Точно так же притягивает их и гнев природы. Они так и кишели на руинах дома для престарелых в Буэна Виста после землетрясения, которое произошло восемнадцать месяцев тому назад, и не ушли до тех пор, пока спасатели не увезли последнего выжившего.

Если бы я проходил мимо Буэна Виста перед землетрясением, то наверняка увидел бы их тусовку. И, возможно, сумел бы спасти несколько жизней.

Ребенком я поначалу думал, что эти чернильно-черные тени могут быть злобными духами, которые любовно взращивают зло в людях, вокруг которых вьются. Но с тех пор понял, что многие люди безо всякого воздействия сверхъестественных существ готовы с дикой жестокостью убивать себе подобных. Хватает среди нас дьяволов во плоти, только рога их растут внутрь, вот их сущность и остается незаметной для окружающих.

Так что я пришел к выводу, что бодэчи ничего в нас не взращивают, а каким-то образом черпают энергию из ужаса, который мы сами и творим. Теперь я воспринимаю их как психовампиров, похожих, только более страшных, на ведущих дневных ток-шоу, где душевно неуравновешенных и склонных к самоуничтожению гостей побуждают обнажать мятущиеся души.

В компании четырех бодэчей, находящихся в зале «Пико Мундо гриль», и остальных, толпящихся у витрины, Человек-гриб доел бургеры и пересушенный картофель-фри, запил их последним глотком шоколадного молочного коктейля и «коки» с ванилью. Оставил Берти щедрые чаевые, заплатил по чеку в кассе и покинул ресторан в сопровождении склизких чернильно-черных теней.

Я наблюдал, как он пересекает улицу в слепящем солнечном свете, в мареве дрожащего над асфальтом раскаленного воздуха. Сосчитать бодэчей, кишащих вокруг него, не представлялось возможным, тени накладывались друг на друга, но я поставил бы свой недельный заработок на то, что их было не меньше двадцати.

Глава 6

Хотя глаза у Терри Стэмбау не золотистые и не небесно-голубые, у нее взгляд ангела, ибо она, пусть видит тебя насквозь и знает твои сокровенные мысли, все равно любит тебя, даже если где-то ты и сошел с пути истинного.

Ей сорок один год, по возрасту она годится мне в матери. Она — не моя мать, но женщина достаточно эксцентричная, чтобы быть ею. Что есть, то есть.

Терри унаследовала «Гриль» у своих родителей и поддерживает установленные ими высокие стандарты. Она — справедливый босс и очень трудолюбивая.

Единственная ее странность — одержимость Пресли и всем, что с ним связано.

Поскольку ей нравится, когда собеседник проверяет ее энциклопедические знания, я говорю: «Тысяча девятьсот шестьдесят третий».

— Хорошо.

— Май.

— Какой день?

День я выбираю методом случайного тыка.

— Двадцать девятое.

— Это была среда, — говорит Терри.

Второй час пик, ленч, миновал. Мой рабочий день закончился в два часа пополудни. Мы сидели в кабинке в глубине «Гриля», дожидаясь, пока официантка второй смены, Виола Пибоди, принесет нам еду.

За прилавком приготовления быстрых блюд меня сменил Поук Барнет. Он на тридцать лет старше меня, худощавый, жилистый. У него прожаренное пустыней Мохаве лицо и глаза стрелка. Он молчалив, как ядозуб, греющийся на солнце, и самодостаточен, как кактус.

Если Поук прожил прежнюю жизнь на Старом Западе, он скорее всего был маршалом, револьвер которого при необходимости с быстротой молнии оказывался в руке, может, членом банды Далтона, но только не поваром. Но с или без опыта прошлой жизни он прекрасно управлялся с грилем и сковородой.

— 29 мая 1963 года Присцилла Пресли окончила среднюю школу Непорочного Зачатия в Мемфисе, — возвестила Терри.

— Присцилла Пресли?

— Тогда она была Присциллой Болье. Во время выпускной церемонии Элвис ждал ее в автомобиле, который стоял за территорией школы.

— Его не пригласили?

— Разумеется, пригласили. Но его появление в зале привело бы к тому, что про саму церемонию все забыли бы.

— И когда они поженились?

— Слишком простой вопрос. 1 мая 1967 года, перед самым полуднем, в отеле «Аладдин» в Лас-Вегасе.

Терри было пятнадцать, когда Элвис умер. В те дни он более не покорял сердца. Превратился в раздутую карикатуру на себя, мало чем напоминал певца, который в 1956 году поднялся на вершину чартов с песней «Отель, где разбиваются сердца».

В 1956 году Терри еще не родилась. И ее увлечение Пресли началось через шестнадцать лет после его смерти.

Истоки этой одержимости где-то остаются загадочными и для нее самой. По ее мнению, Пресли важен тем, что в его время, когда он был на гребне волны и купался в лучах славы, поп-музыка сохраняла политическую невинность, в ней господствовали жизнеутверждающие мотивы, вот она и имела право на существование. А когда он умер, большинство поп-песен стали, обычно без сознательных усилий тех, кто их сочинял и пел, пропагандировать ценности фашизма, и с тех пор ничего в них не изменилось.

Я подозреваю, Терри частично одержима Пресли еще и потому, что на подсознательном уровне она знает о его присутствии среди нас, в Пико Мундо, как минимум с моего детства, а может, со дня его смерти.

Я рассказал ей об этом только год тому назад. Возможно, она — скрытый медиум, может чувствовать присутствие духов, вот почему ее так потянуло на изучение жизни и карьеры Пресли.

Я понятия не имею, почему Король рок-н-ролла не переместился на ту сторону и продолжает, после стольких лет, бродить в этом мире. В конце концов, Бадди Холли здесь не болтается: умер и отправился, куда положено.

И почему Элвис выбрал Пико Мундо, а не Мемфис или Вегас?

Согласно Терри, которая знает все, что только можно знать, о всех днях, уложившихся в сорок два года, прожитых Элвисом, при жизни он никогда не бывал в нашем городе. В литературе о паранормальном нет упоминаний о том, чтобы призрак посещал незнакомые ему при жизни места.

Мы пытались разгадать эту головоломку не в первый раз, когда Виола Пибоди принесла нам поздний ленч. Виола такая же черная, как Берти Орбис круглая, такая же тощая, как Элен Арчес плоскостопая.

Поставив наши тарелки на стол, Виола спросила: «Одд, ты мне погадаешь?»

В Пико Мундо достаточно много людей думают, что я какой-то мистик: ясновидящий, предсказатель, пророк, прорицатель, что-то в этом роде. Только некоторые знают, что я вижу мертвых, которые не могут обрести покой. Другие же руководствуются только слухами, а искать в слухах хоть толику правды — занятие неблагодарное.

— Я же говорил тебе, Виола, что не гадаю по руке или по шишкам на голове. И чайная заварка для меня — мусор.

— Тогда скажи, что ты видишь на моем лице, — не отставала она. — Скажи, видишь ты сон, который приснился мне этой ночью?

Виола обычно женщина веселая, несмотря на то что ее муж, Рафаэль, ушел к официантке из модного Стейкхауза» в Арройо-Сити, оставив ей двоих детей. Но в это утро Виола выглядела очень уж серьезной, раньше такого с ней не бывало, и встревоженной.

— По лицам я тем более ничего не могу распознать.

Любое человеческое лицо более загадочно, чем истертое временем лицо знаменитого сфинкса, возвышающегося среди песков Египта.

— В моем сне, — продолжила Виола, — я видела себя с… с разбитым, мертвым лицом. С дыркой во лбу.

— Может, это был сон о том, почему ты вышла замуж за Рафаэля.

— Это не смешно, — одернула меня Терри.

— Я думаю, возможно, меня застрелили.

— Милая, когда в последний раз ты видела сон, который оборачивался явью? — спросила ее Терри, определенно с тем, чтобы подбодрить.

— Пожалуй, что никогда, — ответила Виола.

— Вот и об этом сне волноваться тебе не стоит.

— Насколько я помню, — добавила Виола, — раньше я никогда не видела во сне своего лица.

Даже в моих кошмарах, которые иной раз оборачиваются явью, я тоже никогда не видел своего лица.

— У меня была дырка во лбу, — повторила она, — и само лицо было… страшным, перекошенным.

Пуля крупного калибра, пробившая лоб, выделяет при ударе такое количество энергии, что повреждается весь череп, в результате чего лицо действительно перекашивается.

— Мой правый глаз, — продолжила Виола, — был налит кровью и наполовину… наполовину вывалился из глазницы.

В наших снах мы — не сторонние наблюдатели, как те персонажи, которые видят сны в фильмах. Эти внутренние драмы обычно показываются исключительно с позиции того, кто видит сон. В кошмарах мы не можем посмотреть в собственные глаза, разве что искоса, возможно, потому, что боимся увидеть монстров, которые в них прячутся.

На лице Виолы, цвета молочного шоколада, читалась нешуточная тревога.

— Скажи мне правду, Одд. Ты видишь во мне смерть?

Я не сказал ей, что смерть тихонько лежит в каждом из нас, чтобы подняться в положенный час.

И хотя мне не открылась ни малейшая подробность ее будущего, радостная или печальная, ароматный запах, идущий от моего нетронутого чизбургера, заставил меня солгать, чтобы наконец-то приступить к еде.

— Ты проживешь долгую счастливую жизнь и умрешь в собственной постели, от старости.

— Правда?

Улыбаясь и кивая, я нисколько не стыдился, обманывая ее. Не вижу вреда в том, что даешь людям надежду. И потом, я же не напрашивался к ней в оракулы.

Виола отошла от нашего столика куда в лучшем настроении, занялась другими клиентами.

Принявшись за чизбургер, я назвал Терри другую дату.

— 23 октября 1958 года.

— Элвис служил в армии. — Она задержалась лишь на то время, которое требовалось, чтобы прожевать кусочек сандвича с сыром. — В Германии.

— Это слишком обще.

— Вечером двадцать третьего он поехал во Франкфурт на концерт Билла Хейли.[18]

— Ты могла это выдумать.

— Ты знаешь, я ничего не выдумываю. — Она откусила еще кусок сандвича. — За кулисами он встретился с Хейли и шведской звездой рок-н-ролла, которого звали Маленький Герхард.

— Маленький Герхард? Быть такого не может.

— Думаю, он слизал этот псевдоним у Маленького Ричарда.[19] Но точно не знаю. Никогда не слышала, как поет Маленький Герхард. Виоле могут прострелить голову?

Сочное, не слишком прожаренное мясо чизбургера посолили в самую меру. Поук свое дело знал.

— Как я и говорил, сны — они всего лишь сны.

— Жизнь у нее и так нелегкая. И вот это ей совсем ни к чему.

— Простреленная голова? Да кому такое нужно?

— Ты посмотришь, что ее ждет? — спросила Терри.

— Как я могу это сделать?

— Воспользуйся своим шестым чувством. Возможно, сумеешь это предотвратить.

— Мое шестое чувство на такое неспособно.

— Тогда попроси своих друзей. Они иногда знают о том, что должно произойти, не так ли?

— По существу, они мне не друзья. Скорее случайные знакомые. И потом, они помогают, лишь когда хотят помочь.

— Если я умру, то буду тебе помогать, — заверила меня Терри.

— Ты очень добра. Где-то я даже хочу, чтобы ты умерла. — Я положил чизбургер на тарелку и облизал пальцы. — Если кто-то в Пико Мундо и начнет стрелять в людей, так это Человек-гриб.

— Кто он?

— Утром сидел за стойкой. Заказал еды на троих. Жрал, как изголодавшаяся свинья.

— Такие клиенты по мне. Но я его не видела.

— Ты была на кухне. Он бледный, мягкий, со скругленными углами, что-то такое вполне могло вырасти в подвале Ганнибала Лектера.

— У него плохая аура?

— Когда Человек-гриб уходил, его сопровождала свора бодэчей.

Терри напряглась, подозрительно оглядела ресторанный зал.

— Кто-нибудь из них сейчас здесь?

— Нет. Боб Сфинктер — самый ужасный из тех, кто сейчас в ресторане.

Настоящая фамилия этого скряги была Спинкер, но он заслужил прозвище, которое мы ему дали. Какая бы сумма ни стояла в счете, на чай он всегда оставлял четвертак.

Боб Сфинктер полагал себя в два с половиной раза щедрее Джона Д. Рокфеллера, нефтяного миллиардера. Согласно легенде, в самых дорогих ресторанах Манхэттена Рокфеллер оставлял на чай ровно десять центов.

Разумеется, во времена Джона Д. Р., включающие и Великую депрессию, десяти центов хватало на то, чтобы купить газету и ленч в кафе-автомате. В настоящее время двадцати пяти центов хватит только на газету, но читать в ней что-либо может только садист, мазохист или до того одинокий человек, что ему интересны даже частные объявления.

— Возможно, Человек-гриб просто проезжал через наш город и вернулся на автостраду, как только очистил последнюю тарелку? — предположила Терри.

— Что-то мне подсказывает, что он по-прежнему где-то здесь.

— Собираешься его проверить?

— Если смогу найти.

— Хочешь взять мой автомобиль?

— Может, на пару часов.

На работу и с работы я хожу пешком. Для более дальних поездок у меня есть велосипед. В исключительных случаях пользуюсь автомобилем Сторми Ллевеллин или Терри.

Слишком многое находится вне моего контроля: бесконечные мертвые с их просьбами, бодэчи, вещие сны. Наверное, я бы уже семь раз сошел с ума, по разу на каждый день недели, если бы до предела не упростил свою жизнь в тех сферах, которые могу контролировать. Моя оборонительная стратегия такова: никакого автомобиля, никаких страховых полисов, никакой одежды, за исключением самого необходимого, то есть футболок, курток из бумажного твила[20] и джинсов, никаких отпусков в экзотических странах, никаких честолюбивых помыслов.

Терри пододвинула мне ключи.

— Спасибо.

— Только не вози в моем автомобиле мертвых. Хорошо?

— Мертвые не нуждаются в автомобилях. Они могут появляться где хотят и когда хотят. Они ходят по воздуху. Они летают.

— Я вот о чем. Если ты скажешь мне, что в моей машине сидел мертвый, я попусту потрачу целый день, оттирая обивку. От одной мысли об этом у меня по коже бегут мурашки.

— А если это будет Элвис?

— Элвис — другое дело. — Терри доела маринованный огурчик. — Как сегодня Розалия? — Она имела в виду Розалию Санчес, хозяйку моей квартиры над гаражом.

— Видимая, — ответил я.

— Это хорошо.

Глава 7

Торговый центр «Зеленая Луна» располагается на «Грин-Мун-роуд», между старыми кварталами Нико Мундо и более современными западными пригородами. Гигантское сооружение со стенами цвета песка конструктивно напоминало жилище коренных жителей Америки, только проектировалось с таким расчетом, словно жить в нем собирались индейцы-гиганты ростом в шестнадцать футов.

Несмотря на эту любопытную попытку создать что-то гармонирующее с окружающей природой, но крайне нелогичную с позиции здравого смысла, арендаторы в Пико Мундо в большинстве своем точно такие же, как и в Лос-Анджелесе, Чикаго, Нью-Йорке или Майами: «Старбак», «Гэп», «Донна Каран», «Крейт-и-Баррел»… список можно продолжать достаточно долго.

В углу огромной стоянки находится «Мир покрышек». Здесь фантазия архитектора разыгралась еще сильнее.

Над одноэтажным зданием высится башня, которую венчает гигантский шар. Это модель Земли, она неторопливо вращается, напоминая о тех временах, когда на планете парили мир и невинность, потерянные после того, как в райский сад проник змей.

Как у Сатурна, у этой планеты есть кольцо, только не из ледяных кристаллов, скал и пыли, а из резины. Кольцом этим служит покрышка, и она тоже вращается и поблескивает лампочками.

Пять рабочих мест гарантируют, что клиентам не придется долго ждать замены покрышек. Все сотрудники в униформе. Очень вежливые. Всегда улыбающиеся. Похоже, они счастливы и всем довольны.

Здесь можно купить автомобильные аккумуляторы, а также поменять масло. Но главным, конечно, является замена покрышек.

И торговый зал пропитан приятным запахом резины, ждущей выезда на дорогу.

В тот вторник, во второй половине дня, я бродил по проходам десять или пятнадцать минут, и никто меня не беспокоил. Некоторые сотрудники здоровались со мной, ни один не пытался мне что-то продать.

Время от времени я прихожу сюда, и они знают, что меня интересует жизнь покрышек.

Принадлежит «Мир покрышек» мистеру Джозефу Маньони. Он — отец Энтони Маньони, моего друга в средней школе.

Энтони учится в Калифорнийском университете Лос-Анджелеса. Собирается сделать карьеру в медицине.

Мистер Маньони гордится тем, что его сын станет врачом, но разочарован отсутствием интереса Энтони к семейному бизнесу. Он с радостью взял бы меня на работу и относился бы ко мне, как к приемному сыну.

Здесь продаются покрышки для легковых автомобилей, внедорожников, грузовиков, мотоциклов, отличающиеся как размерами, так и качеством, но достаточно запомнить перечень наименований, и никаких проблем с работой в «Мире покрышек» возникать не будет.

В этот вторник, правда, у меня нет желания сдать свою лопатку в «Пико Мундо гриль», хотя работа повара блюд быстрого приготовления может быть напряженной, когда столики полны, стопка листочков с заказами растет, а голова распухает от ресторанного сленга. Если на этот день приходится еще и необычно много встреч с мертвыми, у меня возникает жжение в желудке, и я знаю, что это не ерунда, а начало воспалительного процесса, который может привести к язвенной болезни.

В такие дни жизнь покрышек кажется убежищем от суеты, прямо-таки монастырем.

Однако даже в пропахшем резиной уголке рая мистера Маньони тоже есть призраки. Один упрямец просто не вылезает из торгового зала.

Том Джедд, известный в Пико Мундо каменщик, умер восемью месяцами раньше. Его автомобиль слетел с Панорама-роуд вскоре после полуночи, пробил проржавевший рельс ограждения, пролетел сто футов и упал в озеро Мало Суэрте.

Трое рыбаков сидели в лодке в шестидесяти ярдах от берега, когда Том отправился в плавание на своем «ПТ Круизере». Они позвонили копам по сотовому телефону, но спасатели прибыли слишком поздно, чтобы спасти его.

В аварии у Тома оторвало левую руку. Коронер округа так и не смог определить, умер ли Том от потери крови или сначала утонул, а уж потом из него вытекла вся кровь.

С тех пор бедолага крутился вокруг «Мира покрышек». Не знаю почему. Авария произошла не из-за бракованной покрышки.

Он пил в придорожном ресторане, который называется «Фермерская кухня». Вскрытие показало, что количество алкоголя у него в крови значительно превышало допустимую норму. Он или потерял контроль над автомобилем из-за опьянения, или заснул за рулем.

Всякий раз, когда я приходил в торговый зал, прогуливался по проходам и раздумывал над сменой работы, Том понимал, что я его вижу, и кивком здоровался со мной. Однажды даже заговорщицки подмигнул мне.

Он, однако, не делал попытки дать мне понять, что ему нужно, почему он здесь. Держался скромно.

Иногда мне хотелось, чтобы и другие брали с него пример.

Он умер в гавайской рубашке с попугаями, шортах цвета хаки и белых кроссовках на босу ногу. В этой одежде он всегда и появлялся в «Мире покрышек».

Иногда сухой, но, случалось, и мокрый, словно только что вылез из озера Мало Суэрте, Обычно у него было две руки, но иной раз левая отсутствовала.

Можно многое сказать о душевном состоянии мертвого по виду, в котором он тебе является. Сухой Том Джедд вроде бы смирялся с тем, что уготовила ему судьба, хотя, конечно, его это и не радовало. Мокрый — выглядел злым и недовольным.

В этот вторник я увидел его сухим. С аккуратно причесанными волосами. Каким-то расслабленным.

И рук у Тома было две, правда, левая не крепилась к плечу. Он держал ее в правой, сжимая пальцами бицепс, словно клюшку для гольфа.

К счастью, обошлось без запекшейся крови. Я вообще ни разу не видел его окровавленным. То ли потому, что он был брезглив, то ли в силу того, что вода смыла всю кровь.

Дважды, заметив, что я смотрю на него, он использовал оторванную руку для того, чтобы почесать себе спину. Водил между лопаток ее окостеневшими пальцами.

Как правило, призраки серьезно относятся к своему состоянию и внешне обычно суровы. Они принадлежат Другой стороне, но застряли здесь, какими бы ни были причины, и им не терпится покинуть наш мир.

Тем не менее иногда я встречаю призрака, сохранившего чувство юмора. Чтобы рассмешить меня, Том умудрился даже поковырять в носу указательным пальцем оторванной руки.

Я предпочитаю серьезных призраков. А вот от попыток ходячих мертвяков хохмить у меня по коже бегут мурашки. Возможно, потому, что хохмочки эти говорят о нашем трогательном желании нравиться даже после смерти, а также о нашей печальной способности унижать себя.

Если бы Том был в менее игривом настроении, я мог бы пробыть в «Мире покрышек» и подольше. Но его шуточки тревожили меня, наряду с улыбкой и весело поблескивающими глазами.

Пока я шел к «Мустангу» Терри, Том стоял у окна и энергично махал мне оторванной рукой. Прощальная хохма.

Я пересек залитые жгучими лучами солнца акры автостоянки и нашел местечко для парковки «Мустанга» неподалеку от главного входа в торговый центр, где рабочие вешали большой транспарант, извещающий о грандиозной ежегодной летней распродаже с ближайшей среды по воскресенье включительно.

Внутри этой пещерообразной торговой мекки большинство магазинов не могли похвастаться наплывом покупателей, зато в кафе-мороженом «Берк-и-Бейли» был аншлаг.

Сторми Ллевеллин работала в «Берк-и-Бейли» с шестнадцати лет. В двадцать она — менеджер. К двадцати четырем планирует стать владелицей собственного кафе.

Если бы после окончания средней школы она поступила в отряд подготовки астронавтов, то сейчас на Луне уже стоял бы киоск, торгующий газировкой.

По ее словам, она не честолюбива, но подвержена скуке, и ей необходима постоянная стимуляция. Я достаточно часто предлагаю простимулировать ее.

Она говорит, что имеет в виду интеллектуальную стимуляцию.

Я говорю ей, что у меня, на случай если она не заметила, есть мозги.

Она отвечает, что у моего одноглазого змея определенно мозгов нет и еще надо разобраться, что может находиться в моей большой голове.

— Почему, ты думаешь, я иной раз называю тебя Пухом? — как-то спросила она.

— Потому что со мной уютно?

— Потому что Пух — набивная игрушка, вот и голова у него чем-то набита.

В нашей совместной жизни не всегда царят мир и благодать. Иногда она — Рокки, а я — Буллуинкл.[21] Я подошел к стойке «Берк-и-Бейли» и сказал:

— Мне бы чего-нибудь горячего и сладкого.

— Мы специализируемся на холодном, — ответила Сторми. — Пойди в галерею, подожди меня там и будь паинькой. Я тебе что-нибудь принесу.

Несмотря на то что народу в кафе хватало, несколько столиков пустовали. Однако Сторми предпочитает общаться на нейтральной территории. Некоторые из сотрудников к ней неравнодушны, вот она и не хочет давать повод для сплетен.

Я хорошо понимаю их чувства. Я ведь тоже к ней неравнодушен.

Поэтому вышел из кафе «Берк-и-Бейли» в галерею и сел рядом с рыбами.

В Америке торговля и театр объединили свои силы: в кинотеатрах полно торговых точек, а интерьер торговых центров проектируется в расчете на удовлетворение эстетических запросов покупателя. В одном конце «Зеленой Луны» сорокафутовый водопад сбегает по рукотворным скалам. От водопада речушка течет по всей длине торгового центра, ее русло разделено порогами на несколько ровных участков.

Так что на выходе из центра, если вы поддались покупательской лихорадке и потратили все, что могли, и даже больше, разорились, стали банкротом, у вас есть прекрасная возможность свести счеты с жизнью, броситься в воду и утонуть.

Потому что рядом с «Берк-и-Бейли» речушка вливается в тропический пруд, окруженный пальмами и мощными папоротниками. Хозяева центра приложили немало усилий к тому, чтобы пруд этот и окружающая его растительность выглядели как настоящие. Создали даже соответствующий звуковой фон с помощью искусно спрятанных динамиков.

Чего недоставало, так это огромных насекомых, удушающей влажности, стонов жертв малярии, кровососущей мошки да бешеных диких котов, пожирающих собственные лапы. А в остальном все было таким же, как в джунглях Амазонки.

В пруду плавали ярко раскрашенные кои. Многие достаточно большие, чтобы хватило на обед. Как следовало из пресс-релиза хозяев торгового центра, некоторые из этих экзотических рыб стоили по четыре тысячи долларов. Поэтому, независимо от вкуса, такое блюдо было бы далеко не всем по карману.

Я сел на скамью, спиной к кои. Их яркие плавники и чешуя не производили на меня особого впечатления.

Через пять минут Сторми вышла из «Берк-и-Бейли» с двумя рожками мороженого.

В стандартной униформе кафе: розовые туфли, белые носки, ярко-розовая юбка, блузка в розово-белую полоску и веселенькая розовая кепка. С учетом смуглой кожи Сторми, ее иссиня-черных волос и загадочных темных глаз выглядела она, как знойная шпионка, которая решила прикинуться больничным покрывалом.

Должно быть, она прочитала мои мысли, потому что, сев рядом со мной, сказала:

— Когда у меня появится свое кафе, мои сотрудники не будут носить такую идиотскую униформу.

— Я думаю, в ней ты выглядишь восхитительно.

— Я выгляжу, как конфетная обертка.

Сторми дала мне один из рожков, и пару минут мы ели молча, наблюдая за проходящими мимо покупателями, наслаждаясь мороженым.

— Под гамбургером и беконным жиром я чувствую персиковый шампунь.

— Да уж, нюхать меня — одно удовольствие.

— Может, когда у меня будет собственное кафе, мы сможем работать вместе и будем пахнуть одинаково.

— К мороженому меня не влечет. Я люблю жарить.

— Наверное, это правда, — глубокомысленно изрекла она.

— Что?

— Противоположности притягиваются.

— Это новый вкус, который появился на прошлой неделе? — спросил я.

— Да.

— Вишнево-шоколадно-кокосовый шарик?

— Кокосо-вишне-шоколадный шарик. Нужно все называть в правильной последовательности, и именно так, как сказала я, а не то можно нарваться на неприятности.

— Вот уже не думал, что в индустрии мороженого такие строгие грамматические правила.

— Если говорить по-твоему, то кто-то из слишком уж хитрых покупателей съест мороженое, а потом потребует деньги назад на том основании, что кокосового шарика не было. И не зови меня восхитительной. Восхитительны щенки.

— Когда ты шла ко мне, я подумал, что ты выглядишь знойной.

— Ты бы поступил мудро, если бы начал исключать из своей речи прилагательные.

— Хорошее мороженое, — отметил я. — Ты пробуешь его впервые?

— Все от него в восторге. Но я не хотела спешить.

— Отложенное удовольствие.

— Да, все становится слаще.

— Если ждать слишком долго, все сладкое и нежное может скиснуть.

— Сократ, пожалуйста, подвиньтесь. Уступите трибуну Одду Томасу.

Я знаю, когда подо мной начинает трещать тонкий лед. Поэтому сменил тему:

— Когда я сижу спиной ко всем этим кои, у меня по коже начинают бегать мурашки.

— Ты думаешь, они что-то замышляют? — спросила она.

— Для рыб они очень уж яркие. Я им не доверяю.

Она глянула через плечо на пруд, вновь сосредоточилась на мороженом.

— Они всего лишь совокупляются.

— Откуда ты знаешь?

— Рыбы только едят, испражняются и совокупляются.

— Хорошая жизнь.

— Они испражняются в ту же воду, где едят, и едят в пропитанной спермой воде, где совокупляются. Рыбы отвратительны.

— Никогда не смотрел на них под таким углом.

— Как ты сюда добрался?

— На «Мустанге» Терри.

— Скучал по мне?

— По тебе я скучаю всегда. Но я кое-кого ищу, — и я рассказал ей о Человеке-грибе. — Интуиция привела меня сюда.

Когда кого-то нет там, где я рассчитывал его найти, ни дома, ни на работе, я начинаю кружить по городу, то ли на велосипеде, то ли на одолженном автомобиле, поворачивая наугад с улицы на улицу. И обычно в течение получаса пересекаюсь с тем, кого ищу. Мне нужно лицо или имя, чтобы сконцентрироваться, а уж тогда ни одна ищейка не может со мной сравниться.

Это талант, названия для которого у меня нет. Сторми называет эту мою особенность «психическим магнетизмом».

— И теперь он идет сюда. — Я говорил про Человека-гриба, который шел по галерее, следуя порогам речушки, к тропическому пруду.

Сторми не пришлось просить меня указать ей этого парня. Он выделялся среди остальных покупателей, как заяц на собачьей выставке.

И хотя я уже съел практически все мороженое и совсем не замерз, от одного вида этого человека по моему телу пробежала дрожь. Он неспешно вышагивал по галерее торгового центра, а зубы у меня стучали так, словно он только что прошел по моей могиле.

Глава 8

Бледный, одутловатый, с водянистым серым взглядом, блуждающим по витринам, с написанным на лице удивлением, словно у пациента, страдающего болезнью Альцгеймера, вдруг перенесшегося из своей палаты в мир, который больше не узнает, Человек-гриб нес набитые пакеты с покупками, сделанными в двух универмагах.

— А что это желтое у него на голове? — спросила Сторми.

— Волосы.

— Я думала, это вышитая ермолка.

— Нет, такие у него волосы.

Человек-гриб вошел в «Берк-и-Бейли».

— И бодэчи все еще с ним? — спросила Сторми.

— Да. Они все вошли в кафе.

— Для бизнеса это плохо, — мрачно заметила она.

— Почему? Никто из твоих посетителей их не увидит.

— Да какую пользу бизнесу могут принести эти крадущиеся, скользкие, злые призраки? — вскинулась она. — Подожди здесь.

Я остался с совокупляющимися кои за спиной и недоеденным мороженым в правой руке. Потерял аппетит.

Через окна «Берк-и-Бейли» я видел стоящего у прилавка Человека-гриба. Он внимательно просмотрел меню, потом сделал заказ.

Сторми не обслуживала его, но крутилась поблизости, за прилавком. Найти причину ей не составило труда.

Мне не нравилось, что она находится рядом с ним. Чувствовал, что ей грозит опасность.

Я на собственном опыте убедился, что могу доверять своим чувствам. Но не пошел в кафе, чтобы охранять ее. Она попросила меня остаться у пруда. У меня не было ни малейшего желания перечить ей. Как и большинству мужчин, мне не хотелось, чтобы женщина, которая не весила и 110 фунтов после обеда на День благодарения, выгоняла меня пинками под зад.

Будь у меня лампа с джинном и одно желание, я бы попросил его перенести меня в «Мир покрышек», к спокойствию его торгового зала с рядами резиновых кругляков.

Я подумал о Томе Джедде, который помахал мне на прощание оторванной рукой, и решил все-таки доесть мороженое. Никто из нас не знает, когда подойдет к концу своей тропы. Может, это был последний шарик кокосо-вишне-шоколадного мороженого, который я пробовал в этом мире.

И едва я отправил в рот последний кусок, как Сторми вернулась и вновь села рядом со мной.

— Он взял мороженое с собой. Одну кварту клено-орехового и одну кварту мандарино-апельсинового.

— И это о чем-то говорит?

— Решать тебе. Я только докладываю. Странный сукин сын, это уж точно. Я бы хотела, чтобы ты просто забыл о нем.

— Ты знаешь, не могу.

— У тебя комплекс мессии, мол, ты должен спасать мир.

— Нет у меня мессианского комплекса. Только… этот дар. И дали мне его именно для того, чтобы я его использовал.

— Может, это совсем и не дар. Может, это проклятие.

— Это дар. — Я постучал по голове. — У меня все еще есть коробка, в которой его принесли.

Человек-гриб вышел из «Берк-и-Бейли». Помимо двух пакетов из магазинов, он нес еще один, клетчатый, с теплоизоляцией, в котором лежало мороженое.

Посмотрел направо, налево, вновь направо, словно забыл, откуда пришел. Его блуждающая улыбка, которая казалась такой же постоянной, как татуировка, стала шире, он кивнул, словно согласился с чем-то сказанным самому себе.

Когда Человек-гриб двинулся к водопаду, из которого вытекала речушка, его сопровождали два бодэча. Третий на какое-то время задержался в «Берк-и-Бейли».

Я поднялся со скамьи.

— Увидимся за обедом.

— Постарайся прийти живым, — ответила она. — Потому что, не забудь, я мертвых не вижу.

Я оставил ее там, розовую, белую, знойную, в пальмовых тропиках с запахом любвеобильных кои, и последовал за Человеком-грибом к главному выходу, а потом в слепящий солнечный свет.

Асфальт автостоянки, похоже, лишь на градус уступал температуре озер кипящей смолы, которые миллионы лет тому назад засасывали динозавров. Воздух сушил губы и приносил мне смесь летних запахов городов пустыни: перегретого песка, пыльцы кактусов, смолы мескитового дерева, соли давно высохших морей, выхлопных газов, все это висело в неподвижном сухом воздухе, как невидимая глазу пыль.

Запыленный «Форд Эксплорер» Человека-гриба стоял в ряду, соседствующем с тем, где я поставил «Мустанг» Терри, в четырех ячейках к западу. Будь мой психический магнетизм сильнее, мы бы припарковались бампер к бамперу.

Он открыл заднюю дверцу внедорожника, положил в багажное отделение свои покупки. Привез с собой сумку-холодильник, куда и отправились два контейнера с мороженым.

Выходя из автомобиля, я забыл укрепить отражательную солнцезащитную пленку на ветровом стекле «Мустанга». Она осталась лежать свернутой между пассажирским сиденьем и приборным щитком. В результате рулевое колесо так нагрелось, что не позволяло до него дотронуться.

Я включил двигатель, кондиционер и воспользовался боковым зеркалом и зеркалом заднего обзора, чтобы держать в поле зрения Человека-гриба.

К счастью, все его движения были такими же медленными и методичными, как рост плесени. К тому времени, когда он задним ходом выехал из ячейки, я уже мог следовать за ним, не боясь оставить клочья обожженной кожи на рулевом колесе.

Мы еще не выехали на улицу, когда я осознал, что ни один из бодэчей не сопровождал этого улыбающегося человека, когда он выходил из торгового центра. Ни один не сидел рядом с ним в «Эксплорере», ни один не бежал следом.

Ранее он ушел из «Гриля» в сопровождении как минимум двадцати бодэчей, число которых к его прибытию в «Берк-и-Бейли» сократилось до трех. Бодэчи обычно уделяют свое внимание человеку, который будет источником жесточайшего насилия, и не отлипают от него, пока не пролита последняя капля крови.

Вот я и задался вопросом: а является ли Человек-гриб злой инкарнацией смерти? Не ошибся ли я, зачислив его в эту категорию?

Озеро автостоянки так блестело от запасенного тепла, что ее поверхность уже казалась не твердой, а жидкой, однако «Эксплорер» катил по ней, не поднимая волны или даже ряби.

Даже в отсутствие бодэчей я продолжал выслеживать добычу. Моя смена в «Гриле» закончилась. Впереди лежал остаток дня и вечер. Вопросы, остающиеся без ответа, — вот что никогда не дает покоя повару, специализирующемуся на блюдах быстрого приготовления.

Глава 9

Кампс Энд — не просто город, расположенный по соседству с Пико Мундо, а живая память о недавних тяжелых временах, которые закончились после того, как у нас начался экономический бум. Большинство лужаек перед домами засохли, некоторые засыпаны гравием. Большинство маленьких домов давно пора оштукатурить и покрасить заново. Не помешало бы и перемирие с термитами.

Лачуги строились здесь в основном в конце 1800-х годов, когда старатели приезжали сюда, руководствуясь больше мечтами, чем здравым смыслом. Их тянуло в эти места как серебро, так и слухи о серебре. Тут действительно нашли богатые залежи этого металла.

Со временем, по мере того как старатели становились легендой, все дальше уходя в прошлое, лачуги уступали место коттеджам и бунгало, крытым железом, черепицей, шифером.

В Кампс Энд, однако, новые дома разрушались быстрее, чем где бы то ни было. Поколение за поколением городок оставался поселением временщиков, здесь как бы не признавали своего поражения в битве с жизнью, а терпеливо ждали перелома в лучшую сторону: краска облупливалась все сильнее, железо ржавело, черепица крошилась, но безнадежности здесь, как, скажем, в шахтерских городах-призраках, все равно не чувствовалось.

С другой стороны, несчастья, казалось, сочились из самой земли, словно дьявольские апартаменты в аду располагались аккурат под этими улицами, а его спальня находилась так близко от поверхности, что зловонное дыхание дьявола, исторгаемое при каждом выдохе, тут же просачивалось сквозь почву.

Человек-гриб направлялся к оштукатуренному светло-желтому бунгало с выцветшей синей входной дверью. Гаражная пристройка опасно накренилась, наводя на мысль, что она готова рухнуть под напором солнечного света.

Я припарковался на другой стороне улицы, у пустыря, заросшего дурманом вонючим и кустами куманики. Переплетение веток и стеблей ловило все, что в них попадало: мятые клочки бумаги, пустые банки из-под пива, даже порванные мужские трусы.

Опустив стекла и заглушив двигатель, я наблюдал, как Человек-гриб занес в дом мороженое и остальные покупки. Вошел он через дверь в боковой стене, к которой и притулилась гаражная пристройка.

Летом вторая половина любого дня в Пико Мундо долгая и жаркая, надежда на ветер невелика, ожидать дождя бесполезно. И хотя мои наружные часы и часы на приборном щитке сошлись в том, что до пяти пополудни ровно двенадцать минут, до заката оставалось еще очень и очень далеко.

По утреннему прогнозу температура воздуха во второй половине дня могла достигнуть 110 градусов.[22] Для Мохаве это никакой не рекорд. Я подозревал, что действительность превзошла расчеты синоптиков.

Когда проживающие в более холодном климате родственники и друзья удивляются таким температурам, жители Пико Мундо начинают оперировать метеорологическими данными городской торговой палаты, указывая, что влажность у нас не превышает пятнадцати или двадцати процентов. Рядовой летний день, настаивают они, не парная, где человек изнемогает от зноя, а освежающая сауна.

Даже в тени огромной старой терминалии, корни которой, несомненно, достаточно глубоко зарылись в землю, чтобы черпать влагу из Стикса, я не мог притворяться, будто блаженствую в сауне. Чувствовал себя ребенком, который забрел в пряничный домик колдуньи Черного леса и был посажен в духовку, включенную в режиме «МЕДЛЕННАЯ ВЫПЕЧКА».

Иногда мимо проезжал автомобиль, но пешеходов в зоне видимости не наблюдалось.

Нигде не играли дети. Ни один домовладелец не решался поработать в засыхающем саду.

Одна собака проплелась мимо, с низко опущенной головой, с высунутым языком, будто упорно преследовала мираж кошки.

Скоро мое тело произвело всю ту влагу, недостаток которой ощущался в воздухе, и я уже сидел в луже пота.

Я мог бы включить двигатель «Мустанга» и, соответственно, кондиционер, но не хотелось попусту расходовать бензин Терри и перегревать двигатель. А кроме того, любой житель пустыни знает: повторяющиеся нагрев и охлаждение могут закалять некоторые металлы, но голова от таких перепадов начинает туго соображать.

Сорок минут спустя Человек-гриб появился вновь. Запер дверь в боковой стенке гаража, сие указывало, что в доме никого нет, сел за руль покрытого пылью «Эксплорера».

Я соскользнул вниз, под окно, слушая, как внедорожник проехал мимо. Какое-то время спустя звук его работающего мотора затих, и воцарилась прежняя тишина.

Направляясь к светло-желтому дому, я не волновался из-за того, что за мной могли следить из выходящих на улицу окон. Жизнь в Кампс Энд настраивала на враждебность по отношению к соседям, а не на сотрудничество, которое могло привести к созданию Комитета взаимной охраны.

Вместо того чтобы подойти к синей двери и привлечь к себе хоть какое-то внимание, я нырнул в тень гаражной пристройки и постучал в боковую дверь, которой воспользовался Человек-гриб. Никто на мой стук не ответил.

Если бы в двери был врезной замок, мне бы пришлось выдавливать окно. А вот с обычной защелкой, тут у меня, как у любого молодого американца, насмотревшегося полицейских телесериалов, сомнений не было, я мог справиться без труда и легко проник бы в дом.

Для упрощения жизни у меня нет банковского счета, и я всегда расплачиваюсь наличными. Соответственно, нет у меня и кредитных карточек. Но Калифорния предусмотрительно снабдила меня ламинированным водительским удостоверением, достаточно жестким, чтобы открыть замок.

Как я и предполагал, кухня не отличалась ни изысканностью интерьера, ни чистотой. Впрочем, не тянула и на хлев. Конечно, беспорядок имел место быть, хватало и крошек для муравьев, если они пожелали бы нанести дружественный визит.

Слабый, но неприятный запах пропитывал хорошо охлажденный воздух. Я не смог идентифицировать его источник, поначалу подумал, что это фирменный запах Человека-гриба, ибо только он мог источать такие вот странные и нездоровые запахи, не говоря уже о смертоносных спорах.

Я не знал, что ищу в его доме, но полагал, что узнаю, как только увижу. Что-то притягивало бодэчей к этому человеку, вот я и последовал за ним, чтобы выяснить, а чем же он их так заинтересовал.

После того как я покружил по кухне, безуспешно пытаясь истолковать значение недопитой кружки с кофе, покоричневевшей банановой шкурки на разделочном столике, грязной посуды в раковине, обычного содержимого ящиков и полок буфета и столов, я осознал, что воздух не просто прохладный, но необъяснимо холодный. На всех открытых частях тела пот уже практически высох, а на шее, у кромки волос, по ощущениям превратился в лед.

А необъяснимым такой холод казался потому, что даже в пустыне Мохаве, где без кондиционеров существование человека не представлялось возможным, в таких старых домах редко ставили общую систему кондиционирования. Отдельные, устанавливаемые в окне, кондиционеры, по одному на комнату, считались эффективной альтернативой дорогой общей системе, монтаж которой в такой вот развалюхе определенно не оправдывал вложенных средств.

На кухне оконного кондиционера я не обнаружил.

Зачастую жильцы таких домов пытались воздействовать на жару только ночью и исключительно в спальне. Иначе со сном возникали серьезные проблемы. Но даже в столь маленьком доме установленный в спальне кондиционер не мог в достаточной мере охладить воздух во всех помещениях. И уж, конечно, не смог бы превратить кухню в холодильник.

Кроме того, оконные кондиционеры очень уж шумели: свою лепту вносили и гудение компрессора, и шелест лопастей вентилятора. Но я никакого шума не слышал.

Пока я стоял, склонив голову, прислушиваясь, дом ждал в тишине. И, поразмыслив, я вдруг осознал, что тишина эта неестественная.

Вроде бы на этом потрескавшемся линолеуме, постеленном поверх разболтавшихся от времени, жары и естественной усадки половиц, я должен был слышать каждый свой шаг. Однако туфли мои издавали не больше шума, чем лапы кота, идущего по подушкам.

В гостиной с минимумом мебели царил тот же беспорядок, что и на кухне. Старые книжки в обложке, купленные, несомненно, у букинистов, и журналы валялись на полу, на диване, на кофейном столике.

Журналы оправдывали ожидания. С фотографиями голых женщин между статьями об экстремальных видах спорта, о спортивных автомобилях, о трогательно наивных методах соблазнения, в окружении материалов, рекламирующих травки, повышающие потенцию, и устройства, гарантирующие увеличение размеров мужского, для многих самого важного телесного органа, и я говорю не о мозге.

Мой самый важный телесный орган — сердце, потому что это единственное, что я могу отдать Сторми Ллевеллин. А кроме того, его удары, которые я слышу, пробуждаясь утром, являются наилучшим доказательством того, что ночью я не присоединился к сообществу мертвых, упорно не желающих покидать этот мир.

Книги в обложке меня удивили. Женские романы.

И, судя по картинке, более целомудренные, где груди редко вздымаются и лифы с них не срывают. В таких романах упор делается не на секс, а на любовь, так что они разительно отличались от журналов, заполненных фотографиями женщин, которые ласкали свою грудь, широко раскидывали ноги, сладострастно облизывали губы.

Когда я поднял одну из книг и пролистал ее, страницы пробегали под моим пальцем совершенно бесшумно.

К этому моменту я, похоже, уже не слышал никаких звуков, за исключением тех, что шли изнутри: ударов сердца да шума бегущей крови в ушах.

Именно тогда мне и следовало сделать ноги. Странный глушащий эффект пропитанной злобой атмосферы дома должен был меня встревожить.

Но в моей жизни странного ничуть не меньше, чем запаха жарящегося мяса или шипения плавящегося жира, поэтому встревожить меня не так-то просто. Более того, должен признать, что я склонен, о чем иногда приходится сожалеть, потворствовать своему любопытству.

Беззвучно пролистывая страницы романа, я подумал, а может, Человек-гриб живет не один? И эти книги читает его подруга.

Но эта версия не нашла подтверждения в спальне. В стенном шкафу лежала и висела только его одежда. Неприбранная постель, грязные носки и нижнее белье, недоеденная булочка с изюмом на бумажной тарелке, оставленной на прикроватном столике, однозначно указывали на отсутствие в доме женщины.

А кондиционер, встроенный в окно, не работал. Не гнал в спальню охлажденный в своем чреве воздух.

Слабый неприятный запах, который я уловил на кухне, здесь определенно усилился, чем-то напоминая запах сгоревшей изоляции электропровода с примесью аммиака, угольной пыли, мускатного ореха и при этом какой-то другой.

Короткий коридор, в который выходила дверь спальни, упирался в ванную. Зеркало давно следовало протереть. На полке лежал тюбик пасты без крышки. Маленькую корзинку для мусора с верхом заполняли использованные бумажные салфетки и всякая мелочевка.

Напротив спальни Человека-гриба, в противоположн


Содержание:
 0  вы читаете: Странный Томас Odd Thomas (2003) : Дин Кунц  1  Глава 1 : Дин Кунц
 2  Глава 2 : Дин Кунц  4  Глава 4 : Дин Кунц
 6  Глава 6 : Дин Кунц  8  Глава 8 : Дин Кунц
 10  Глава 10 : Дин Кунц  12  Глава 12 : Дин Кунц
 14  Глава 14 : Дин Кунц  16  Глава 16 : Дин Кунц
 18  Глава 18 : Дин Кунц  20  Глава 20 : Дин Кунц
 22  Глава 22 : Дин Кунц  24  Глава 24 : Дин Кунц
 26  Глава 26 : Дин Кунц  28  Глава 28 : Дин Кунц
 30  Глава 30 : Дин Кунц  32  Глава 32 : Дин Кунц
 34  Глава 34 : Дин Кунц  36  Глава 36 : Дин Кунц
 38  Глава 38 : Дин Кунц  40  Глава 40 : Дин Кунц
 42  Глава 42 : Дин Кунц  44  Глава 44 : Дин Кунц
 46  Глава 46 : Дин Кунц  48  Глава 48 : Дин Кунц
 50  Глава 50 : Дин Кунц  52  Глава 52 : Дин Кунц
 54  Глава 54 : Дин Кунц  56  Глава 56 : Дин Кунц
 58  Глава 58 : Дин Кунц  60  Глава 60 : Дин Кунц
 62  Глава 62 : Дин Кунц  64  Глава 64 : Дин Кунц
 66  Глава 66 : Дин Кунц  67  Использовалась литература : Странный Томас Odd Thomas (2003)
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap