Детективы и Триллеры : Триллер : Глава десятая : Наташа Купер

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30

вы читаете книгу




Глава десятая

Триш с головой погрузилась в газеты в поисках чего-нибудь полезного, стараясь при этом не смотреть на собственные фотографии, на которых ее запечатлели, по-видимому, в тот момент, когда она украдкой, с удивительно неприятным выражением лица спешно покидала дом Антонии. Все же она долго смотрела на один из снимков в надежде, что просто плохо удалась. Она была уверена, что у нее вовсе нет этого презрительного взгляда полуприкрытых веками глаз, такого похожего на клюв носа и жесткой линии рта. Сверившись с ближайшим зеркалом и увидев отражение нервного, ранимого существа, она вернулась к газете, гадая, не досадила ли она чем-то редактору, который в отместку решил «улучшить» изображение, как это нередко делалось в отношении многих скандально известных женщин.

Диапазон газетных публикаций был весьма широк – от серьезного анализа шансов найти Шарлотту живой до злорадных заметок, авторы которых почти не скрывали удовлетворения от того, что богатая работающая мать понесла подобающее наказание.

Заметив, что в огромные окна ее квартиры бьет солнце и в комнате стало душно, Триш отбросила мерзкий таблоид и распахнула все окна, впустив сравнительно прохладный, свежий воздух.

– В работе дома есть свои преимущества, – проговорила она вслух, возвращаясь к газетам. Ей давно уже не представлялась возможность проветрить квартиру целиком, ведь она редко бывала здесь днем, а Саутуорк не тот район, где хочется оставлять окна открытыми после наступления темноты.

На Триш красовалась ночная футболка, надпись на которой призывала окунуть ее в мед и бросить лесбиянкам, зубы она еще не почистила, длинные голые ноги были не бриты. Когда в дверь позвонили, Триш убедилась, что футболка, доходившая ей до колен, не измята, и осторожно открыла дверь.

Почтальон вручил ей объемистый пакет, не проходивший в почтовый ящик.

– Спасибо, – игриво сказала Триш, вызывая его на комментарий. Лицо патлатого почтальона расплылось в довольной улыбке.

– Отличная рубашка!

– Спасибо, – еще раз сказала она, но уже совершенно другим тоном. – Недурная, правда? Пока!

Он уже преодолел половину железной лестницы и небрежно взмахнул рукой в знак согласия. Триш положила тяжелую бандероль на стол и принялась разворачивать коричневую бумагу. Внутри находился потрепанный упаковочный пакет, как для книг, а в нем – письмо от издателя и пачка отпечатанных на принтере листов.


Дорогая Триш,

Как дела? Я знаю, ты прочесываешь Сеть, но не уверен, что тебе попались эти материалы. Не волнуйся, я не сошел с ума, чтобы распечатывать их для тебя. Я знаю, что было бы быстрее и дешевле переслать их тебе по e-mail, но по ошибке нажал не на ту клавишу, и, прежде чем успел отменить задание, половина уже выскочила из принтера. Тогда я решил, что можно распечатать и остальное.

Не хочу давить на тебя, но не сообщишь ли ты хотя бы примерно, когда я смогу увидеть какой-нибудь материал? В следующем месяце у нас пройдет совещание по сбыту, и мне бы хотелось что-нибудь показать распространителям. Тема книги специфическая, и если мы хотим заинтересовать ею неспециалистов, нужно подать ее как своего рода сенсацию.

Художественная редакция предложила несколько вариантов обложки. Не могла бы ты выбрать время, чтобы зайти к нам и познакомиться с их идеями? Я хочу, чтобы тебе нравилась обложка, по-настоящему нравилась. Авторы иногда теряются и принимают то, что по их же собственным ощущениям неверно отражает суть их работы, и я не хочу, чтобы нечто подобное произошло с тобой.

Я знаю, что ты ненавидишь телефон, но, может быть, позвонишь мне?

Кристофер.


– Откуда ты знаешь, что я ненавижу телефон? – спросила вслух Триш. – Я никогда тебе не говорила. Я никому никогда об этом не говорила. И звоню тебе так часто, как могу.

Восхищение его проницательностью померкло, когда она перечитала письмо и поняла, что, несмотря на дружеский тон, в нем вообще-то содержится требование представить три главы, которые Триш обещала к началу мая. Они все еще пребывали в состоянии набросков, неотредактированные, переписанные раз двадцать, но по-прежнему не готовые. Написание книги настолько отличалось от составления вступительной и заключительной речей для суда, что Триш удивилась, как авторы вообще умудряются выпустить из рук хоть одну страничку. На суде, наблюдая за выражением лиц присяжных – или судьи, – ты еще можешь что-то изменить во время выступления. Что-то скорректировать, что-то подчеркнуть по ходу дела.

При работе над книгой ей предстояло раз и навсегда сформулировать свои мысли и – что было еще труднее – точно определить, что же она все-таки хочет сказать. Прорабатывая дела других адвокатов и свои собственные, она обнаружила, что вопросы, на которые она надеялась ответить, становятся все более трудными с каждым новым, потраченным на них часом.

Не лучше ли было бы для детей, с которыми жестоко обращаются, если бы их матери сделали в свое время аборт? Не следует ли запретить иметь детей извращенцам и вообще людям неадекватного поведения? И если так, то кто должен решать? Очевидно, суд, но кто должен вносить дела и будут ли когда-нибудь суды в состоянии рассмотреть их все? И каким образом, помимо принудительной стерилизации, которая неприменима в цивилизованном государстве, предотвратить рождение детей у подобных родителей?

Что делать с женщиной едва за двадцать, имеющей уже пятерых детей, которая не способна ни кормить их, ни следить за ними? Будет ли им лучше под так называемой опекой? Или пусть их забирают социальные работники и отдают на усыновление культурным, действующим из лучших побуждений бездетным парам, которые мечтают иметь детей и дадут им все, что дети из благополучных семей воспринимают как должное? И разве родительская любовь – а в этом конкретном случае мать действительно любила своих детей, хотя и не могла о них заботиться, – не важнее чистой одежды и регулярного питания? И был ли хоть один усыновленный ребенок по-настоящему счастлив?

Следует ли удалить ребенка, который подвергся жестокому обращению или сексуальному насилию, из семьи или должен быть изгнан обидчик? И если вы насильно удалили родителя, как убедить ребенка, что семья распалась, а возможно, и обнищала не по его вине?

Как удержать родителей от злобы, плохого обращения с детьми, развращения, эксплуатации, наконец, просто побоев? Кто должен провести границу между тем, что плохо, но все-таки не является делом государства, и тем, чего не потерпят ни в одном цивилизованном обществе? И как наблюдать за соблюдением этой границы? И как можно быть уверенным, что дети, отданные на воспитание в другие семьи, будут там в полной безопасности? И получат ли они все то, чем их не смогли обеспечить в родной семье? И помогут ли им безболезненно выйти в большой мир, а не выпихнут туда без средств, обрекая на безработное, безнадежное, бездомное существование, при котором они легко станут добычей бессовестных эксплуататоров?

Триш уже знала, что на данные вопросы ответа нет. Очень немногие из предложений, появившихся в результате ее адвокатского или личного опыта, потребностей и идей, оказались применимы на практике. И хотя чувства подсказывали ей, что ни одной женщине, если она не достаточно контролирует себя и не достаточно умна, чтобы не вымещать на своем ребенке собственные разочарования и недостатки, нельзя позволять рожать или что мужчины не должны позволять себе зачать ребенка, пока они не достигнут эмоциональной зрелости и финансовой обеспеченности, чтобы стать своим детям достойными отцами, она понимала, что это неправильно.

Триш готова была смириться с этим, если бы ей удалось написать книгу, которая хоть кому-то принесла хоть какую-то пользу. Но если ей не удастся продвинуться в этом направлении в ближайшее время, то придется отказаться от замысла и вернуться к своей настоящей работе. Возможно, письмо Кристофера заставит ее закончить шестьдесят с чем-то страниц, которые она уже так давно мусолит. А может, и не заставит. Пока не найдется Шарлотта, трудно будет сосредоточиться на чем-то другом.

Тем не менее Триш пролистала стопку присланных Кристофером листов и обнаружила, что это был отчет об одном особенно сложном австралийском деле, которое лишь подтвердило ее собственные сомнения насчет того, можно ли разрешать рожать и воспитывать детей людям, совершенно к этому не приспособленным.

Отодвинув в сторону распечатку и стараясь не думать о фигурировавших в деле двух детях, подвергавшихся жестокому обращению, она снова обратилась к газетам. Одна из них поместила на первой полосе большую фотографию Антонии и Шарлотты. На Антонии был сшитый на заказ строгий черный костюм, волосы только что высветлены, сдержанный макияж. Шарлотта – в хлопчатобумажном комбинезоне, с мордашкой, перемазанной шоколадом, – размахивала липкой на вид ложкой.

Триш узнала фотографию, изначально иллюстрировавшую статью о делающих успешную карьеру деловых женщинах, которым удается при этом сохранять свои человеческие качества и прекрасно заботиться о детях. Всем, кто знал Антонию, было ясно, что фотография тщательно срежиссирована. В обычной обстановке Антония никогда не приблизилась бы в этом костюме к такому чумазому ребенку, а самое главное – не позволила бы есть шоколад. У Антонии всегда были чрезвычайно завышенные стандарты в отношении аккуратности и питания Шарлотты.

Кроме портрета матери и дочери в газете поместили также и снимок игровой площадки. Для детей постарше там был ряд высоких качелей, свисавших с похожей на виселицу деревянной конструкции, и несколько качелей поменьше с сиденьями-корзинками для малышей. Большая горка, в очереди на которую стояла Шарлотта, высилась на заднем плане, как всплывающее морское чудовище. На снимке, сделанном, вероятно, на рассвете, до открытия парка, детей не было, но было понятно, что очередь на горку тянулась бы вдоль огороженной забором стороны площадки – напротив входа.

Высота забора равнялась примерно половине высоты горки. Масштаб отсутствовал, так как на снимке не было ни одного человека, и трудно было определить точную высоту забора, но он все же казался слишком высоким, чтобы можно было, перегнувшись через него с другой стороны, схватить ребенка. Это означало, что тот, кто увел Шарлоту, убедил ее покинуть очередь и пересечь всю площадку – до ворот.

– Собака, которая не лаяла ночью, – сказал Триш, смутно припоминая рассказ, [5] который мать читала ей во время их совместного увлечения Шерлоком Холмсом. Это увлечение продлилось почти три месяца, когда Триш было девять или десять лет, через некоторое время после ухода отца.

Размышляя, кому же Шарлотта могла довериться настолько, что без возражений вышла из очереди, Триш почувствовала, что дрожит и ее голые ноги покрылись гусиной кожей. Она отложила газеты, приняла очень горячий душ и оделась.

В тот день она переехала через Темзу, пересекла Сити и далее повернула на запад, до Кенсингтона, где чудом нашлось место у счетчика для парковки недалеко от парка. Взяв фотоаппарат и закрыв машину, она отправилась осматривать игровую площадку. По пути Триш обратила внимание на несколько желтых объявлений с призывом сообщить сведения о похищенном в субботу ребенке, а потом ее остановил констебль в форме, который задал множество вопросов, занося ответы на лист бумаги, закрепленный в жесткой папке. Триш ответила как можно полнее, сообщила свое имя и адрес и объяснила свою связь с делом; после этого она пошла дальше.

Газетный снимок давал довольно верное представление о площадке, Триш поняла это, добравшись до нее. Измерив шагами расстояние между горкой и воротами, она пришла к выводу, что здесь не меньше тридцати ярдов. Кроме того, подтвердилось впечатление, что забор слишком высок, чтобы можно было перенести через него ребенка, не поставив с обеих сторон лестницу. А вот горка оказалась совсем не такой высокой, как она ожидала. Удивленная Триш сообразила, что ей представлялись горки времен ее детства, на которые она смотрела глазами ребенка ростом в три фута шесть дюймов.

– Триш! Что ты здесь делаешь?

Оторвавшись от разглядывания забора, она обернулась и увидела Хэла Марстолла, друга Эммы Нэтч. Из любви к Эмме Триш заставляла себя хорошо относиться к Хэлу, но пока в этом не преуспела. Он был довольно симпатичный и приятный собеседник, но Триш чувствовала себя не в своей тарелке с мужчинами, обладавшим таким бьющим в глаза обаянием и красотой. Мешала и его работа – Триш не покидало ощущение, что он всегда на посту и ради сенсационной новости пожертвует лучшим другом.

Триш была убеждена, что журналисты, подобные Хэлу, работающие в газетах вроде «Дейли Меркьюри», используют преступления против детей для того, чтобы управлять эмоциями не слишком умных людей, у которых нет других забот и которым больше нечем заняться. Когда таких людей распаляют, то в гневе они способны причинить ужасающий вред. То, что гнев зачастую был совершенно справедлив, не влияло на мнение Триш; по ее убеждению, суд Линча нельзя было оправдать ничем.

– Думаю, в основном то же, что и ты, если только ты не сменил работу, Хэл.

– Я? Нет, я по-прежнему в «Меркьюри».

Она поняла, что сейчас он задаст новый вопрос, и поторопилась спросить первой:

– Почему ты занимаешься этим делом? Я думала, что ты работаешь над материалом о коррупции в одном из местных самоуправлений.

Хэл поднял красивую темную бровь:

– Это Эмма тебе сказала? Да, вижу, что она. Странно. Мне казалось, что ей пора бы уже научиться держать язык за зубами. Я не болтаю направо и налево о ее работе.

– Она знает, что мне можно доверять, Хэл, и она ни словом не намекнула, что это за местное самоуправление, – сказала Триш, отметив, что его отношение к Эмме значительно изменилось с тех пор, как она впервые увидела их вместе. Тогда Эмма была для него чем-то средним между богиней и особенно изысканным блюдом. Еще меньше, чем прежде, доверяя Хэлу, Триш спросила, что, по его мнению, случилось с Шарлоттой.

Он оглядел площадку через плечо:

– Это был человек, которого она знала.

– Или же она просто отправилась погулять и потерялась – или убежала. Возможно, что ее затянуло под грузовик и протащило. Возможно, что никто этого и не заметил. – Она увидела насмешку в темных глазах Хэла и неторопливо, чтобы сохранить достоинство, добавила: – Маловероятно, но возможно.

– Вряд ли. Нет, я уверен, что ее умыкнул кто-то, кому она доверяла.

– Очень похоже, – согласилась Триш, – если только там не было какой-нибудь невидимой лебедки, с помощью которой Шарлотту перенесли через забор.

– Так вот на что ты так пристально смотрела. А я подумал, что ты увидела что-то на земле с той стороны. Я ставлю на няню.

– Не сомневаюсь. – В голосе Триш прозвучала затаенная злость, позабавившая Хэла. – Славная получилась бы история, а? «Няня из Преисподней наносит удар в Кенсингтоне».

Хэл обворожительно улыбнулся и отбросил назад мягкие темные волосы, он, по-видимому, хорошо изучил манеры обаятельных английских актеров, изображавших на большом экране обезоруживающее самоуничижение.

– И вполовину не так хорошо, как «Эгоистичная суперкрасотка оставляет ребенка на попечение психопатки».

– Не надо, Хэл! Даже в шутку. Антония страдает. Не поворачивай нож, чтобы заполучить несколько лишних читателей.

– Она – новость, Триш, и она намеренно сделала себя ею. Она использует нас, когда хочет раздуть скандал на пользу своему имиджу и карьере, и поэтому не может иметь претензий, когда мы набрасываемся на нее в связи с этой историей.

– О, я думаю, что может, – сказала Триш, с удовлетворением думая о том, сколь масштабными и эффективными окажутся претензии Антонии. – Для тебя это игра – ловля знаменитостей, верно? Вы все жаждете получить фотографии знаменитых красавиц в неприглядном виде и сведения об сверхудачливых людях, которых постигло заслуженное наказание. Хороший способ питать зависть людей, которым никогда не улыбнется удача, не так ли? Почему ты не можешь оставить их в покое с их несчастьями?

– Не я устанавливаю правила, которые помогают продавать газеты, Триш. Я всего лишь репортер криминальной хроники.

– Но пишешь только о тех преступлениях, которые касаются богатых и знаменитых или щекочут нервы вашим читателям.

Хэл пожал плечами, взгляд его стал менее чарующим, но более заинтересованным.

– А для британцев нет ничего более щекочущего нервы, чем похищение или соблазнение ребенка, да? – продолжала Триш, чувствуя, как растет ее неприязнь к нему.

– Это цитата из твоей еще не существующей книги? – насмешливо спросил он.

– Да, я пишу и о причинах, по которым людей так возбуждают преступления в отношении детей, – ровно ответила она, – и преступления, совершаемые детьми. Странное противоречие заключено в том, что люди испытывают одинаковое удовольствие, читая и о том, и о другом.

– Хэл! – Мужчина, обвешанный камерами, окликнул журналиста с другого конца игровой площадки. Тот помахал в ответ и, крикнув, что сейчас подойдет, снова повернулся к Триш.

– Мне кажется, ты не так интерпретируешь это возбуждение. Оно не сексуальное, а…

– А я этого и не говорила. Я сказала, что оно щекочет нервы. Заставляет людей трепетать. Возможно, от ужаса, но удовольствие здесь тоже присутствует. Признай же эта

– Все-таки мне кажется, что ты ошибаешься. Послушай, Триш, если ты что-нибудь услышишь, не могла бы ты…

– Нет, Хэл. Извини, но я ничего тебе не скажу.

– Интерес, который разбудит пресса, возможно, и вернет ее… если она все еще жива.

– Я в этом сомневаюсь. Пресса еще ни разу не спасла похищенного ребенка, не так ли?

– За последние несколько месяцев ты стала циничной, Триш. На это стоит посмотреть. Такой поворот! Рад был встретиться.

– Я тоже, – автоматически отозвалась она, наблюдая, как Хэл размашистой походкой направляется на другой край площадки, чтобы забрать своего фотографа. Триш спросила себя, что же такое нашла в нем Эмма, а затем оборвала себя. В нерабочее время Хэл, вероятно, был столь же чуток, сколь, несомненно, умен, и в лучшие времена ценил Эмму по заслугам. А это уже немало.

– Какие они противные, правда? – раздался невдалеке голос.

Триш быстро повернулась влево и увидела приятную молодую женщину, которая приближалась к ней с алым мячом в одной руке и трехколесным велосипедом в другой. Заметив, что та хмурится, Триш вежливо улыбнулась.

– Противные, – согласилась она, когда женщина подошла совсем близко. – Вас он тоже расспрашивал?

– Да, про мою подругу. А что он хотел от вас?

– Все, что я знаю про ребенка, которого похитили здесь в субботу, – ответила Триш, догадываясь, что означенной подругой была Ники. – Я знаю его, а он знает, что я близка к этой семье, поэтому, видимо, и решил на меня надавить. А вы подруга Ники Бэгшот?

– Да. Бедная Ники! – воскликнула молодая женщина. – Она сказала, что всю вину за то, что случилось с Шарлоттой, валят на нее. Но это неправильно, понимаете? Она не виновата.

– Откуда вы знаете? Вы были здесь в субботу?

– Нет, – упрямо сказала она. – По субботам я работаю полдня, но я знаю, что она не имеет к этому никакого отношения. Она хорошая няня, ответственная и любит Шарлотту. А с ней, между прочим, бывает трудно.

– Я знаю. И знаю, что она обожает Ники. Она сама мне сказала. Кстати, меня зовут Триш Макгуайр. – Она протянула руку.

– Сьюзан Джекс, – представилась молодая женщина и поставила велосипедик, чтобы пожать руку. – Ники моя хорошая подруга, и мне не нравится то, что о ней говорят. Няню обвинить слишком легко, и мы никак не защищены, ни одна из нас. Сначала здесь была полиция, потом все эти журналисты. Мы думали, что вы одна из них, пока не поняли, что вы спорите с тем мужчиной.

– Нет, – все еще улыбаясь, подтвердила Триш, – я не журналистка. Я юрист. Но я действительно пришла сюда посмотреть, чтобы понять, как это могло случиться.

– Вы считаете, что виновата Ники?

– Нет. Из того, что я слышала, я сделала вывод, что ей просто не повезло. Должно быть, она просто не уследила за Шарлоттой, но я считаю происшедшее ужасным совпадением. Думаю, что за это она ответственности не несет.

– Здорово, – энергично произнесла Сьюзан. – Это просто здорово. Тогда, может, хотите познакомиться с другими?

– С другими? – переспросила Триш, посмотрев в направлении вытянутой руки Сьюзан. Она увидела группу молодых женщин, сидевших на скамейках вокруг большой песочницы в самом дальнем от горки углу площадки. – Да, с удовольствием.

Сьюзан представила ее шести или семи другим няням, которые все в один голос – прерываясь, чтобы дать наставления своим подопечным, разнять ссорившихся и поднять упавших, – выразили полную уверенность в абсолютной невиновности Ники.

– Сьюзан сказала, что с Шарлоттой бывало трудно, – бесстрастно обратилась к ним ко всем Триш, когда они закончили рассказывать, какой блестящей няней была Ники и как ласково обращалась с Шарлоттой. – Вы согласны с этим?

– А с кем из них не трудно? – сказала рослая новозеландка с копной черных кудрей и крупными чертами симпатичного лица. – Просто у Лотти это от матери. Вы с ней встречались?

– Раз или два, – улыбаясь, ответила Триш. Теплая атмосфера явно стала прохладнее.

– О, – произнесла новозеландка, обменявшись взглядами с некоторыми из женщин. – Тогда вам известно, какая у нее наследственность.

– Да, – призналась Триш, желая восстановить их доверие. Она все знала о характере Антонии и ненавидела его. – А Роберт, отчим Шарлотты? Кто-нибудь из вас когда-нибудь видел его?

Похоже, что все они видели его довольно часто, потому что, когда мог, он непременно забирал Ники и Шарлотту с детской площадки. Это показалось Триш странным, учитывая предполагаемую занятость Роберта.

– И какой он? – спросила она.

– Нормальный, – ответила новозеландка. – И относится к Ники гораздо лучше, чем Антония. Конечно, мы не часто ее видим, только когда она проверяет Ники. Нет, правда, бедная девушка! Антонии не угодить – и постель Лотти Ники не так застелила, и обед не такой дала, и не те сказки рассказывает, и не теми игрушками с ней играет. Днем они всегда вынуждены гулять здесь, хотя Лотти больше нравится Холланд-парк.

– Я знаю, – поддержала Сьюзан. – Одно время Антония даже проверяла, где Ники ходит с девочкой днем. На что это похоже, я вас спрашиваю!

– Она возмутительно себя вела, – согласилась новозеландка. – Думаю, угодить ей было нелегко, но Ники это удалось, как никому другому. Рупи! – внезапно крикнула она. – Прекрати. Верни куклу.

Триш оглянулась и увидела маленького мальчика, яркого шатена, который тащил вокруг лужи большую, красиво одетую куклу, а маленькая девочка со слезами просила отдать ее. Когда к нему подбежала няня, он швырнул куклу в середину лужи, а затем заревел в голос, словно его пытали, хотя она даже не прикоснулась к нему.

Пока небольшая группа у песочницы наблюдала, как твердой рукой улаживается недоразумение между Рупи и его жертвой, Триш спросила остальных девушек, не помнят ли они незнакомых людей, крутившихся около площадки.

– Нет, – сказала Сьюзан, которая, видимо, была их неофициальным лидером. – Во всяком случае, я не видела. Здесь вокруг всегда люди, иногда забредают бродяги и пугают детей, но постоянно никто не крутился.

Почти все девицы закивали хорошо вымытыми головами, но одна няня, значительно более рослая, чем другие, и с копной ярко-розовых волос, которые, должно быть, поразили ее нанимательницу при первой встрече, заметила:

– Кроме одного мужчины с собакой.

– Да, – подхватила другая, завязывавшая ботики веселой девчушке лет двух, лицо которой было щедро перемазано клубничным джемом. – Но он не странный. Просто выгуливает собаку, как другие.

– Хотя и останавливается у забора и глазеет на детей. На извращенца не похож, но стоит и смотрит, сколько позволяет ему собака. Думаете, он имеет какое-то отношение к Шарлотте? – спросила Сьюзан.

– Нет, – возразили Розовые Волосы. – Он не мог. Он всегда бывал здесь только по средам.

– Но ведь вы не бываете здесь в выходные, – напомнила ей Триш. – Он и тогда мог приходить. Как он выглядел?

Высокий, сошлись они, высокий и уже не молодой – за сорок, наверное. Нет, не согласились Розовые Волосы, старше. Не очень красивый и плохо одетый.

– Бродяга? – с надеждой предположила Триш, изо всех сил стараясь не узнавать человека, которого они описывали.

– Нет, просто плохо одет. Знаете, старые вельветовые брюки, поношенная непромокаемая куртка и высокие ботинки. Длинное, морщинистое лицо и такие круглые очки. В черепаховой оправе.

– А собака? Какая она?

– Неугомонная и шумная, – сказали Розовые Волосы. – Большая такая, черная, ненавидит ждать и все время лает. Поэтому я и думаю, что он не извращенец. Иначе он не брал бы с собой собаку. Из-за нее все обращали на него внимание. А ему просто нравилось смотреть на детей. Для этого не обязательно быть странным.

– Да, пожалуй, – согласилась Триш, уже не сомневаясь, что знает эту собаку. – Собака полностью черная?

– Нет, с рыжей мордой, знаете?

– Да, представляю. Что ж, спасибо. Вы мне очень помогли.

– Думаете, надо было сказать полиции? – с беспокойством спросила Сьюзан. – Про мужчину с собакой, приходившего по средам?

– Вероятно, – сказала Триш, очень довольная, что они этого не сделали. По всему выходило, что это Бен, но в Лондоне должны быть и другие мужчины, подходящие под данное описание – и даже с такой собакой, как Дейзи. Триш хотела раздобыть побольше сведений, прежде чем весь ужас полицейского расследования обрушится на голову Бена. – Вообще, всегда следует отвечать на все их вопросы.

– Ну, тогда ничего, – успокоились Розовые Волосы. – Они не спрашивали. Их интересовала только Ники – как и журналистов, – и были ли мы здесь в субботу. И не подходил ли кто к детям. А тот мужчина с собакой никогда ни к кому из них не подходил.

– Что ж, наверное, вам лучше рассказать им, если они еще приедут и будут спрашивать, – посоветовала Триш, гадая, в какие такие игры играет Бен – если это был он – и как ей побеседовать с ним с глазу на глаз, не опасаясь вмешательства Беллы.

Она попрощалась с нянями и по пути к автостоянке нашла телефонную будку. Набирая номер Бена, Триш обратила внимание, что у нее вспотели руки.

– Он не мог иметь к этому никакого отношения, – проговорила она, слушая пощелкивания на линии, пока устанавливалось соединение. – Не мог. Он честный, я знаю, что честный. Он не мой отец, и даже несмотря на то, что выгнал Антонию и не желал знать Шарлотту, он ни капельки не похож на моего отца. Он не мог причинить ей вред. Но если он в этом не участвует, то почему лжет? Почему не сказал, что приходил в парк посмотреть на нее? Что, черт побери, происходит?

– Здравствуйте, это номер Бена и Беллы Уэблок. В настоящий момент мы не можем подойти к телефону, но если вы оставите сообщение, мы вам перезвоним. Если у вас срочное дело, вы можете найти Бена в школе, а Беллу – в консультации. Номера…

Триш слушала, тщательно продумывая свое сообщение. Услышав сигнал, она четко произнесла:

– Бен, это Триш. Мне нужно с тобой поговорить. Это очень срочно. Не мог бы ты позвонить мне домой, как только вернешься? Если ты не вернешься до того, как мне снова придется уйти, пожалуйста, оставь сообщение, где я смогу застать тебя завтра. Мне действительно нужно с тобой поговорить. Спасибо. Пока.


Содержание:
 0  Ползучий плющ : Наташа Купер  1  Глава первая : Наташа Купер
 2  Глава вторая : Наташа Купер  3  Глава третья : Наташа Купер
 4  Глава четвертая : Наташа Купер  5  Глава пятая : Наташа Купер
 6  Глава шестая : Наташа Купер  7  Глава седьмая : Наташа Купер
 8  Глава восьмая : Наташа Купер  9  Глава девятая : Наташа Купер
 10  вы читаете: Глава десятая : Наташа Купер  11  Глава одиннадцатая : Наташа Купер
 12  Глава двенадцатая : Наташа Купер  13  Глава тринадцатая : Наташа Купер
 14  Глава четырнадцатая : Наташа Купер  15  Глава пятнадцатая : Наташа Купер
 16  Глава шестнадцатая : Наташа Купер  17  Глава семнадцатая : Наташа Купер
 18  Глава восемнадцатая : Наташа Купер  19  Глава девятнадцатая : Наташа Купер
 20  Глава двадцатая : Наташа Купер  21  Глава двадцать первая : Наташа Купер
 22  Глава двадцать вторая : Наташа Купер  23  Глава двадцать третья : Наташа Купер
 24  Глава двадцать четвертая : Наташа Купер  25  Глава двадцать пятая : Наташа Купер
 26  Глава двадцать шестая : Наташа Купер  27  Глава двадцать седьмая : Наташа Купер
 28  Глава двадцать восьмая : Наташа Купер  29  Эпилог : Наташа Купер
 30  Использовалась литература : Ползучий плющ    



 




sitemap