Детективы и Триллеры : Триллер : Глава шестая : Наташа Купер

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30

вы читаете книгу




Глава шестая

– Что мне делать, Триш? Я не могу сидеть и ждать… я к этому не привыкла. Я разучилась отдавать руководство делом в чужие руки.

– Придется, Антония. Полиция знает, что делает. Тебе будет чем заняться, когда… – Триш замолчала, не желая произносить фальшивые слова утешения и в то же время не имея сил поправить «когда» на «если». – Позднее, – невнятно добавила она. – Давай поговорим о чем-нибудь другом. Расскажи мне о Роберте.

– Что именно?

– Как у тебя с ним отношения? Счастливы ли вы? Вот об этом.

– А что? – Подозрение поднялось над головой Антонии, словно иглы обороняющегося дикобраза. Триш даже услышала их треск.

После обнаружения крови в кукольной коляске Шарлотты и рассказа о синяках на ее руках трудно было поверить, что никто из обитателей дома не обижал девочку. Зная из статистики, что Роберт – более вероятный подозреваемый, чем няня, Триш хотела разузнать о нем побольше. Антония единственная могла рассказать ей что-нибудь полезное, но была настолько полна подозрительности, что действовать приходилось осторожно.

После секундного размышления Триш решила сослаться на собственную несостоятельность в личной жизни:

– Я совершенно не умею поддерживать отношения и не понимаю, в чем дело. Вот и подумала, что, послушав про твои, пойму.

Не очень-то убедительно, сказала она себе, дожидаясь ответа Антонии. Я прекрасно знаю, в чем дело. Просто я ненавижу то, как мужчины рубеж за рубежом заставляют тебя сдавать оборону, пока ты не станешь совсем беззащитной, и тогда бросают тебя… или используют в качестве мишени в своих упражнениях. В любом случае ты оказываешься несчастной, полной гнева и испуганной собственной обнажившейся сущностью.

– Раньше я могла поддерживать отношения почти год, а сейчас не могу протянуть дольше трех месяцев. Я смотрю на такие пары, как ты и Роберт, и восхищаюсь вами, а потом начинаю думать, как тебе это удается.

– А не надо слишком много думать. – Голос Антонии прозвучал сухо, но гораздо менее подозрительно. – Это всегда плохо кончается.

– Почему? Я имею в виду, что такое ты боишься обнаружить, если начнешь думать о Роберте?

– Ничего страшного, поэтому не надо смотреть на меня с таким интересом. Я не романтик, как ты, и видела слишком много, чтобы верить в вечное блаженство или даже счастливую жизнь в браке. Лучше сосредоточиться на поверхности и не копать вглубь в поисках неприятностей.

Я тоже много повидала, подумала Триш, но именно поэтому я больше не стану с этим мириться.

– Послушай, Триш, ты же прекрасно знаешь, как и я, что ни один мужчина не остается навсегда таким привлекательным – или таким увлеченным, – каким был вначале. Такова жизнь. Но я бы сказала, что Роберт, пожалуй, совсем не плох. У нас по-прежнему есть общие интересы, и он умеет меня рассмешить. – Губы Антонии раздвинулись в улыбке, больше похожей на гримасу. – И он никогда не зевает мне в лицо, как это всегда делал Бен. Меня от этого просто тошнило.

– Да, знаю. Я видела, что ты его ненавидишь.

– А ты бы не возненавидела? – резко спросила Антония.

– Вероятно, – ответила Триш, надеясь достаточно спокойной благожелательностью голоса смягчить свои следующие слова. – Но возможно, он не зевал бы так часто, если бы был чуть больше уверен в твоих чувствах. Бедняге Бену всегда требовалась моральная поддержка, не так ли? А ты была на это немножко скуповата.

Антония улыбнулась, в осанке и взгляде снова появилась знакомая царственность.

– Он ведь тебе самой очень нравился, а? В какой-то момент я даже думала, что ты собираешься увести его у меня.

– Ты что, правда? Когда?

– О, сто лет назад, – небрежно ответила Антония.

– Ты, наверно, сошла с ума! Конечно, я всегда любила его, но по-сестрински, – сказала Триш, а потом, с большей искренностью, добавила: – Он с самого начала принадлежал тебе, а ты знаешь, как я отношусь к людям, которые разбивают чужие браки.

– Должна бы, ты достаточно часто мне об этом говорила. А ты со своим отцом видишься?

– Нет.

Триш с радостью говорила бы о чем угодно, лишь бы Антония не терзалась картинами того, что может происходить с Шарлоттой, но обсуждать с кем-либо своего отца ей по-прежнему было трудно.

Он с жестокой внезапностью исчез, когда Триш было восемь лет. Оглядываясь назад, она поражалась, насколько мужественно справилась с этим ее мать, не впавшая в истерику и в течение месяца нашедшая и работу, и коттедж, который могла позволить себе на свою мизерную зарплату. Материальной помощи от мужа она не получала, пока в конце концов не подала на него в суд через пять лет после его ухода, и при этом умудрялась давать Триш все, что было у ее школьных друзей. Для нее это было, наверное, ужасно тяжело, и тем не менее она никогда не осуждала его в присутствии Триш. По воспоминаниям прошлого мать представала просто святой.

Пожалуй, даже излишне святой. В некоторые моменты Триш казалось, что критика была бы не лишней. Отец ни разу не потрудился с ней встретиться. От него не приходило ни писем, ни подарков на Рождество и в день рождения, ни поздравлений с успешно сданными экзаменами, не было никаких контактов, пока о ней не заговорили в газетах как о подающем надежды молодом адвокате, а тогда уже было слишком поздно. Она была слишком зла, чтобы подпустить его к себе, и будь она проклята, если он посмеет поставить себе в заслугу какие бы то ни было ее успехи. На это имеет право ее мать, и никто другой.

– Прости, – сказала Антония, с любопытством глядя на нее. – Я не думала, что это такая больная тема.

Триш пожала плечами:

– Просто мне трудно об этом говорить. Лучше расскажи мне о Роберте.

– Он не разбивал моего брака с Беном, поэтому можешь перестать выражать так явно свое неодобрение. Разрушила его эта американская сучка Бена, как ты прекрасно знаешь. Роберта я встретила уже потом.

– Да, знаю, – сказала Триш, предпочтя не напоминать Антонии о ее собственных многочисленных похождениях.

– И с ним мне жить гораздо легче, чем когда-либо было с Беном.

– Да? Хорошо. И в каком же отношении?

– О, во многих, – ответила Антония с какой-то особенной улыбочкой. – Если быть честной… – Помолчав, она кивнула головой, словно сама она или Триш что-то сказала. – Да, думаю, в основном потому, что Роберт терпеть не может все то, что Бену казалось чудесным.

– Например?

– Ой, Триш! Ты должна помнить, как Бен постоянно распространялся о радостях семейной жизни. Он постоянно грезил о чистых пеленках, которые сушатся на старой каминной решетке в детской, сквозь них просвечивает огонь, и выводок влажных голеньких малышей играет с костяными погремушками ручной работы перед камином на коврике, который соткала его преданная жена длинными зимними вечерами, пока он занимался мужской работой где-то там, на свежем воздухе. В духовке стоит яблочный пирог, пахнущий корицей, а я пухлая, в фартуке, с обожанием улыбаюсь ему всякий раз, когда он решит прийти домой, чтобы оплатить мои счета, обеспечить мою безопасность и дать мне указания, что делать. Уф!

Триш впервые в жизни обнаружила, насколько живое воображение у Антонии, и от души понадеялась, что изумление не отразилось на ее лице.

– Роберт терпеть не может всего этого так же сильно, как и я. Ему нравятся приличные рестораны, общество взрослых и в целом гораздо более утонченный образ жизни. И его нисколько не пугают мои успехи. Бен так и не смог с этим смириться. Знаешь, это было даже нелепо; я всегда зарабатывала больше него, даже вначале, но он настоял, что будет за все платить сам. Наверное, это было своего рода самоутверждение, но я от этого бесилась. Роберт совершенно другой. Ему нравится, что я так много зарабатываю, и он откровенно побуждает меня тратить деньги на него.

– И это хорошо?

– Конечно. Неужели ты не понимаешь? Он достаточно уверен в себе, чтобы брать, тогда как у Бена этого никогда не было. А куда как легче жить с уверенным мужчиной, чем с хнычущим нытиком.

– А, понятно, – сказала Триш. А про себя подумала: «Бедный Бен! Ну и жизнь ты ему устроила».

– И потом, Роберт принимает меня такой, какая я есть. Бен все время пытался меня изменить, принизить, чтобы самому не чувствовать себя подчиненным.

Неужели? – спросила себя Триш, мысленно оглядываясь назад. Да нет, конечно. Разве он не хотел всего лишь, чтобы ты продолжала относиться к нему так, как, казалось, относилась вначале? Не в этом ли было все дело?

– Что ж, я действительно рада, что это себя оправдывает, – сказала она вслух. – Кстати, какова была реакция Роберта на синяки, которые ты видела на руках Шарлотты?

– Он о них не знает.

Триш уставилась на Антонию. Она никогда ее не поймет. В подобной ситуации Триш рассказала бы всем и каждому из своего окружения, чтобы они тоже повнимательнее пригляделись к Шарлотте.

Возможно ли, чтобы на каком-то подсознательном уровне Антония всегда знала, что Ники не могла оставить эти отметины? Быть может, она боялась, что это был Роберт? Боялась настолько, что не призналась в этом никому, даже полиции?

– Почему ты ему не сказала? – как можно более мягко спросила Триш.

Антония пожала плечами:

– Он не умеет притворяться, и я не могла довериться ему, чтобы он не спугнул Ники раньше, чем я соберу те или иные сведения.

– Ну да. Понятно… по крайней мере, мне кажется, что понятно. Антония?

– Да?

– Полиция никак не намекнула, кто вчера последним видел Шарлотту?

– Разумеется, Ники. – Антония посмотрела на Триш как на круглую дуру. – А до этого Роберт, перед тем как поехал к себе в контору в два тридцать. А перед этим Майк, ее учитель по плаванью. Но из бассейна они ушли около двенадцати, как обычно, так что он не мог увидеть ничего примечательного. Кто это там?

Они обе услышали, как на улице, за закрытыми окнами оживились журналисты.

– Должно быть, Ники, – сказала Триш, различив встревоженный женский голос среди взрыва агрессивных восклицаний журналистов. – Позвать из кухни констебля Дерринг, чтобы она занялась ею?

– Погоди. Я хочу первой поговорить с Ники.

– Но инспектор особо подчеркнул…

– К черту! Я хочу кое-что выяснить, прежде чем она попадет к ним в руки.

Антония вышла из комнаты и тут же вернулась с худенькой светловолосой девушкой.

Триш посмотрела на нее с интересом. Она никогда раньше не видела няню и знала о ней только по раздраженным описаниям Антонии и восторженной болтовне Шарлотты в ночь шевелящихся червяков. По ее словам, Ники тоже отлично умела доказывать, что они не существуют.

Известно было, что ей двадцать один год, но, на взгляд Триш, выглядела она моложе, возможно, из-за своего маленького роста. Пять футов два дюйма, черные джинсы с синим эластичным ремнем и облегающая рубашка-стрейч в синюю и зеленую полоску. Триш стояла слишком далеко, чтобы разглядеть цвет глаз, но они опухли от слез, а кожа под носом была воспалена.

Ее открытое лицо оказалось на удивление бледным для человека, который, если Антония верно описала их домашний распорядок, ежедневно проводил несколько часов на улице. Единственным ярким пятном был ярко-зеленый бархатистый ободок, с помощью которого девушка убрала назад волосы.

– Антония, простите меня, – нерешительно проговорила она, в ее голосе присутствовал чуть слышный северный акцент. – Умоляю, простите меня.

Антония аккуратно закрыла дверь позади них, словно для того, чтобы ни один звук не проник в находившуюся в цокольном этаже кухню, где констебль Дерринг, должно быть, послушно пила чай.

– Даже не пытайся извиняться, – сказала она таким тоном, что Ники сморщилась. – Просто расскажи мне, что произошло.

Ники не ответила. Взгляд ее был тупым и упрямым. Триш удивилась. По описанию Шарлотты она представляла себе более умную и чувствительную девушку.

– Ну, не молчи, – нетерпеливо проговорила Антония. – Просто смешно притворяться. Полиция, может, и проглотила твою историю про бесследное исчезновение Шарлотты, но со мной этот номер не пройдет. Я хочу знать, что именно вчера произошло.

– Но, Антония, я ничего не скрываю, – сказала Ники, обретя дар речи, и, как только заговорила, впечатление туповатости исчезло. – Я вчера рассказала Роберту, что в точности случилось, и сегодня все утро говорила об этом в полиции: я оказывала помощь другому ребенку, а когда закончила, то увидела, что Шарлотты нет.

– Совершенно незнакомому? Ты отвернулась от Шарлотты, за которую несла полную ответственность, и подвергла ее страшному риску, чтобы помочь ребенку, которого никогда в жизни не видела? Я не верю, что даже ты могла так поступить.

Триш украдкой глянула на Антонию. Такая неприкрытая враждебность была не лучшим способом получить от Ники информацию.

– Антония… – начала было Триш и не получила никакого ответа.

– Мне пришлось, Антония. Он был совсем один. Такой маленький, и у него текла кровь. И он был напуган. Шарлотта была в безопасности…

– Отнюдь нет, если судить по твоей истории. Как раз наоборот.

– Нет, – со страстью сказала Ники, ее голос задрожал. – Не было никаких причин думать, что с ней может что-то случиться. Там были другие дети. Никто за ними не смотрел. – До этого она достала из кармана джинсов использованный бумажный носовой платок и крутила в руках, разрывая его и роняя маленькие грязные шарики сероватой салфетки на чистый кремовый ковер, как бусинки разорванного ожерелья. – Вы должны верить мне, Антония. Я ничего не видела

– Потому что постаралась не видеть, не так ли? Может, плач другого ребенка был сигналом? Или уловкой, чтобы отвлечь внимание окружающих, пока похищали Шарлотту? Так все было? Давай же, Ники, отвечай. В конце концов тебе придется мне рассказать. Так что вполне можешь сделать это сейчас.

– Но мне нечего рассказывать! Я уже описала полицейским все, что случилось. Почему вы мне не верите?

Ники побледнела еще сильнее, а краснота вокруг глаз и под носом проступила как знаки вины; ее непрерывно двигающиеся руки дрожали.

– Антония, – вступила Триш, – мне кажется…

– Помолчи, Триш. Ники, я не верю тебе, потому что не верю, будто даже ты могла быть настолько абсурдно безответственна. Я хочу знать правду, и я сделаю все необходимое, чтобы вытянуть ее из тебя.

– Антония, ты не можешь поступать таким образом. Что бы ни случилось, ты должна…

– Это тебя не касается, Триш. Помолчи.

– Я не могу позволить тебе…

Голос Антонии взорвался яростью.

– Ты не можешь ничего мне позволить. Ты не имеешь права вмешиваться. Если не можешь держать язык за зубами, лучше уходи.

Сознавая, что любой протест только еще больше выведет Антонию из себя, Триш поднялась. Ники издала невнятное слово, которое звучало как «пожалуйста».

– Ты будешь говорить, только когда я тебе разрешу. – Голос Антонии щелкнул как кнут. Ники дернулась и закрылась руками, словно от удара. Когда Триш шла мимо девушки, направляясь к двери, Ники взглянула на нее, явно умоляя не оставлять ее один на один с Антонией.

После секундной паузы Триш, повернув голову, произнесла как можно спокойнее:

– Я подожду в холле, пока ты закончишь, Антония.

– Как угодно. Так, Ники. Я хочу…

Триш вышла из комнаты, прежде чем услышала требование, размышляя, стоит ли спуститься в цокольный этаж и сообщить констеблю Дерринг, что Ники вернулась. Если бы она была уверена, что это поможет, она вполне нашла бы в себе силы противостоять гневу Антонии, но такой уверенности у нее не было.

Гадая, как дела у инспектора Блейка с Робертом, Триш устроилась ждать в неудобном, хоть и красивом старом кресле из фруктового дерева, стоявшем в холле рядом с холодным радиатором. Край сиденья врезался в бедра, как она ни усаживалась. Через некоторое время это стало настолько нестерпимым, что Триш поднялась и стала взад-вперед прохаживаться по холлу.

Прохаживаясь, она старалась осмыслить все услышанное, сожалея, что не имеет доступа к полицейским материалам. Из всего, что могло случиться с Шарлоттой, более или менее вероятными ей представлялись только три варианта: ее забрал с игровой площадки совершенно незнакомый человек по причинам, пока не выясненным, ее убил кто-то из близких ей людей или забрал Бен Уэблок.

Мысль о том, что Шарлотта может находиться в руках Бена, успокаивала, но Триш не могла заставить себя поверить в такую возможность. Она не видела его с развода, но все, что она знала о нем до сих пор, говорило, что он не способен на столь хитрый и жестокий поступок, как похищение Шарлотты. Как бы ни был он до сих пор сердит на Антонию, он никогда не отомстил бы ей таким способом. И если бы захотел получить опеку над ребенком, которого никогда не знал, то добился бы этого через суд. В этом Триш была уверена. Почти.

Нет, сказала она себе. Тут дело хуже. Могла ли это быть Ники?

Если бы мне удалось увидеть ее глаза, я бы сказала. В них могла таиться эта пустота, пустота, которая появляется, когда разрывается связь между происходящим с тобой и твоими ощущениями.

Жаль, что я не видела ее глаз. Ее и Роберта. В его глаза я никогда не заглядывала. А зря.

Дверь гостиной открылась, и появилась Ники. Теперь у нее дрожали уже не только руки, она тряслась всем телом.

– Простите, – тихо проговорила Триш, направляясь к девушке из дальнего конца холла.

Ники содрогнулась, словно через нее пропустили ток напряжением в тысячу вольт.

– Простите, что оставила вас одну, но я побоялась, что в моем присутствии Антония станет еще грубее.

Ники покачала головой, цепляясь одной рукой за перила, а другой вытирая глаза.

– Хуже она уже не станет. Я знаю, что виновата, но ей не следует говорить такие вещи. Она должна понимать, что я никогда не обижала Лотти. Я чувствую… – Она умолкла, словно не находя слов, чтобы это описать.

– Да, скажите мне, Ники, как вы себя чувствуете?

– Это невыносимо. – Ники в упор взглянула на Триш. – Мне невыносима мысль о том, что они могут делать с Лотти, когда…

Тут красные, опухшие веки скрыли глаза Ники, но Триш увидела достаточно, чтобы испытать некоторое облегчение.

– И я не могу это прекратить. Я бы все отдала, чтобы этого не случилось. Антония не понимает. Она думает, что я обижала Лотти, понимаете, как…

– Да, понимаю. Но вы тоже должны понять: в том состоянии, в каком она сейчас, можно сказать все, что угодно. Постарайтесь не слишком обижаться… или не слишком сердиться. Можете ли вы с этим справиться, сознавая, что она сейчас испытывает?

– Ее поведение не слишком отличается от обычного. Она всегда всех во всем обвиняет. И она даже не знает Лотти и не понимает ее. Она никогда ее не обнимает, не ласкает. Детей надо обнимать и гладить. Иначе они вырастают с мыслью, что они плохие, грязные. Но ей и в голову не приходит обнять Лотти, потому что она не любит ее. А я люблю.

– Ники! Вы не должны так говорить! Она мать Шарлотты. Она страшно боится за нее.

Ники фыркнула:

– Вы когда-нибудь видели их вместе? Никогда не наблюдали, как Лотти пытается с ней играть? Она приносит Антонии игрушки и протягивает их ей. Но в ответ получает только замечания: она, мол, шумная, неуклюжая или не слишком внимательная. Она же маленький ребенок. – В голосе Ники больше не было злости, девушка снова заплакала. – Что еще хуже, она так любит свою мать. Вчера она не хотела идти в парк, потому что очень хотела приготовить сладости к возвращению Антонии из Штатов. Из «Мерики», как она обычно ее называет. «Когда моя мама вернется из Мерики?» Она все утро об этом спрашивала, в бассейне, все время. «Почему мама уехала в Мерику?» Снова и снова.

– Наверное, вам было трудно это выдержать, – заметила Триш.

– Да ничего, – ответила Ники. – Я не поэтому не позволила ей приготовить сладкое. Просто Антония заставляет нас гулять каждый день при любой погоде. Часто, когда мне казалось, что Лотти лучше было бы полежать в теплой постели, она настаивала на прогулке. Хорошо укутаться, но гулять! Я не осмелилась остаться дома в субботу, даже ради Такого дела, как сюрприз для мамы. Антония бы так разозлилась, если бы узнала, а она узнала бы; она всегда все узнает. Я сказала, что мы приготовим сладкое утром. Но если бы я сделала так, как хотела Лотти, с ней ничего не случилось бы.

– Она все еще переживала, когда вы отправились в парк?

– Минуту или две. Понимаете, я разрешила Лотти надеть колготки и взять коляску с любимой куклой, и это ее отвлекло. Для девочки это событие, потому что обычно ей разрешают играть с коляской только дома. Так что она скоро перестала дуться. Но мы были бы в безопасности дома, если бы я пошла у нее на поводу. В этом-то весь и ужас: заново переживать все моменты, когда я могла поступить по-другому, и ничего бы не произошло. Это не было предопределено, понимаете?

Триш услышала шаги, поднимающиеся из цокольного этажа.

– Антония сказала, что вас дожидается констебль Дерринг, чтобы задать несколько вопросов? – спросила она громче. Дверь на верхней площадке лестницы распахнулась. – Здравствуйте, констебль Дерринг. Это Ники Бэгшот.

– Я поняла, – сказала молодая женщина-полицейский. – Спуститесь, пожалуйста, со мной вниз, Ники.

Ники вздохнула, но не возразила. У нее был такой вид, будто она выполнит любое распоряжение, потому что слишком устала и отчаялась, чтобы сопротивляться. Дерринг подождала, пока она пройдет вперед, и затем, повернувшись, одарила Триш взглядом, в котором упрек был смешан с презрением.

Вежливо улыбаясь, Триш смотрела на нее, пока дверь не захлопнулась. В гостиной Антония стояла прислонившись к каминной полке и, видимо, смотрела в пустой очаг.

– Теперь ею занялась Дерринг, – сказала Триш. – Неужели было так уж необходимо набрасываться на нее?

Выпрямившись и расправив плечи, Антония повернулась, чтобы ответить. Лицо ее было вполне спокойным, но при этом вся она источала суровость.

– Думаю, да. Она наверняка знает больше, чем говорит. И должен быть способ вытянуть это из нее. Я знаю, Блейк не хотел, чтобы я ее расспрашивала, но мне хотелось увидеть, что я смогу сделать. И я ни словом не обмолвилась про коляску. А ты?

– Я тоже. Но она сама сказала, что они взяли ее в парк. Ты узнала что-нибудь ценное?

– Абсолютно ничего. Я могла бы… – Антония замолчала, глядя на свои руки, словно они принадлежали кому-то другому. Они были сжаты в кулаки.

– Честно говоря, Антония, мне кажется, она искренне горюет.

– Так, черт возьми, и должно быть!

– Послушай, может, ты немного отдохнешь? Если хочешь, я могу побыть здесь, пока ты приляжешь, и разбужу, когда вернется Блейк. Ты же сменила часовой пояс, да и все это на тебя навалилось… – Триш остановилась. Всегда было очень важно, чтобы Антония не вообразила, будто ей приказывают. – Как тебе мое предложение?

– Уснуть я не смогу, это ясно. Едва я закрою глаза, как увижу…

– Хорошо, может, тогда хочешь поговорить?

– Мне совершенно не о чем говорить. Если ты хочешь о чем-то меня спросить, то, ради бога, не мямли и спрашивай. Терпеть не могу, когда меня хитростью заставляют что-то говорить.

– Хорошо. Я вовсе не пыталась тобой манипулировать, но это правда – я действительно хотела попросить тебя немного больше рассказать о синяках на руках Шарлотты.

– О, ради всего святого! Я все сказала полиции. Ты была здесь и слышала. Хватит об этом.

– Мне просто интересно, какого размера и очертаний они были, – сказала Триш, которая никогда не боялась гнева Антонии. В отличие от бедняги Бена.

– Очертаний? В чем дело, Триш? К чему ты теперь клонишь?

– Какие были синяки – маленькие и круглые? Или большие? Или как полоса или черта вокруг руки? Или в маленьких темно-красных точках? – Триш нашла в себе силы рассмеяться. – Но я не должна задавать наводящие вопросы.

– Да ради бога! Почему не спросить прямо? Ты хочешь знать, не впивалась ли Ники пальцами в руку Шарлотты и не связывала ли ее, да? Или – что там еще? – много мелких точек? Покусывала в порыве страсти? Правильно?

– Да, Антония, все верно. Хотя по моему краткому впечатлению от Ники мне трудно представить, что она могла намеренно навредить Шарлотте. Но поскольку я сама не видела синяки, я…

– Возможно, если бы видела, то меньше сочувствовала бы Ники и была бы в этой ситуации на моей стороне.

– Антония, разумеется, я на твоей стороне. Я прекрасно представляю, что ты испытываешь.

– Ты не можешь этого представить, – сказала Антония, глядя на Триш почти с такой же враждебностью, как на Ники. – У тебя нет детей.

– Верно. Но я не лишена воображения и имею некоторый опыт в делах такого рода.

– «В делах такого рода»! Если ты имеешь в виду насилие над детьми, почему, черт тебя побери, так прямо и не скажешь? Я же сказала тебе, что ненавижу, когда ходят вокруг да около. Мы все понимаем, что происходит, а ты притворяешься…

– Антония, я нисколько не притворяюсь. Я только хочу помочь, – ровно произнесла Триш. – Постарайся рассказать мне, если можешь. На что были похожи те синяки?

– Это явно были следы пальцев. Поэтому я и поверила Ники, когда она сказала, что Шарлотта поскользнулась. Я не дура. Если бы они были похожи на следы веревки, я вряд ли поверила бы объяснению Ники. Но я не сравнивала синяки с ее пальцами, если теперь ты хочешь спросить меня об этом.

Триш кивнула:

– Я действительно об этом думала. Я заметила, что у Ники необычно маленькие руки.

Антония покачала головой. Губы ее были плотно сжаты, серые глаза, казалось, окаменели.

– О боже! Лучше бы я никогда ей не верила. Нужно было тут же уволить эту сучку. Должно быть, я сошла с ума.

– Нет, не сошла. И не вини себя, Антония. У тебя было множество причин доверять ей, и ни одной – или крайне мало – сомневаться в ней.

Она должна понимать, что на Роберта падают серьезные подозрения, думала Триш. Должна. Как она этого не видит?

– В тот момент я даже не задумалась ни о каком риске, – продолжала Антония, словно Триш вообще не открывала рта. – Ники была сама убедительность, и Шарлотте как будто было с ней хорошо, но, может, это такая защитная реакция? Могло это быть? О, Триш, что мне делать? Я думала, что заставлю Ники сказать мне правду, но она не поддалась. Если полиция не сможет ничего от нее добиться и я тоже не смогу, что мне делать?

– Полиция узнает правду, в чем бы она ни заключалась. Но, если честно, я думаю, что Ники виновата только в небрежности. Судя по всему, она чрезвычайно предана Шарлотте и слишком… слишком добрая вообще.

– Я тоже так думала. Теперь я в этом не уверена. В любом случае все детские насильники должны нравиться, разве не так? Я хочу сказать, что они должны уметь настолько очаровать ребенка, чтобы тот им доверился.

– Да, должны… но даже в этом случае Ники не вписывается в образ тех насильников, которых я встречала или о которых слышала. Послушай, Антония, нет ли еще кого-либо, кто мог желать похитить Шарлотту? Не ради всего того, о чем мы боимся даже думать, а ради чего-то более тривиального?

– Чего, например? И кто, скажи на милость? И как что-нибудь, связанное с этим, может быть тривиальным?

– Ну, например, Бен. Я тут подумала, может, у него случился заскок и он захотел, чтобы Шарлотта немного с ним пожила? В конце концов, он же ее отец. Разве нет?

– Ой, не смеши меня. Разумеется, он ее отец. Ты ничуть не лучше его. А вообще, ты все усложняешь просто ради желания усложнить. Я бы хотела, чтобы ты этого не делала. Он никогда не выказывал ни малейшего желания взять на себя хоть какую-то ответственность за Шарлотту. Что типично. И даже если захотел, то это совсем не в его стиле.

– Я подумала, может, ты хочешь, чтобы я с ним повидалась.

– Хочешь обставить полицию? – Антония покачала головой, стараясь взять себя в руки. После напряженного молчания она добавила: – Я знаю, что сама попросила тебя приехать сегодня, но не для того, чтобы ты разыгрывала из себя детектива-любителя. Я просто хотела, чтобы со мной кто-то побыл. И не знала, что ты примешься меня допрашивать, критиковать и пугать кучей всевозможных проблем.

– Извини, – сказала Триш, с трудом находя в душе необходимое сочувствие. – Возможно, мне лучше уехать. Когда вернется Роберт?

– Бог его знает. Раз им занялась полиция, я, вероятно, не увижу его до полуночи. А что? Полагаю, теперь ты хочешь помучить его?

– Я думала только о том, чтобы ты не оставалась со своей бедой один на один, и я понадеялась, что он скоро вернется, – ровно произнесла Триш, пытаясь не реагировать на саркастические выпады Антонии.

– Чтобы подержать меня за руку, ты имеешь в виду? Это будет в первый раз. Слушай, давай-ка уезжай, пока мы не начали ссориться, а?

Триш молча поднялась. И почти сразу же почувствовала на своем запястье влажную ладонь Антонии.

– Прости, Триш. Я не могу вести себя как ни в чем не бывало, держаться вежливо, когда Шарлотта в… – Голос Антонии прерывался. Она смотрела прямо перед собой, впившись зубами в нижнюю губу. Через секунду она выпустила руку Триш и закрыла лицо руками, словно слышала какой-то ужасающий звук, от которого хотела отгородиться. Содрогнувшись, она безвольно опустила руки, снова открыла глаза и заговорила почти нормальным голосом: – Когда Шарлотта в такой опасности.

– Понимаю, – сразу же поддакнула Триш, думая: удивительно, что даже величайший ужас, какой только может испытывать женщина, звучит театрально, будучи выражен словами. – Не буду больше путаться у тебя под ногами, но ты обещай позвонить мне, как только что-нибудь узнаешь… или если захочешь, чтобы я к тебе приехала. Я сразу же приеду и сделаю все, что ты захочешь… буду просто сидеть и молча смотреть, что бы здесь ни происходило, если это тебе поможет. Что бы ни происходило.

– Хорошо. Спасибо. Я позвоню.

Триш покинула дом, стараясь не обращать внимания на вопросы журналистов и не слишком злобно глядеть на камеры, щелкавшие вспышками вокруг нее.

Она попыталась припомнить, какой из мостов через Темзу должен быть наиболее свободным, и направилась в Челси. Проезжая по улицам, наводненным едва ли не большим количеством покупателей, чем в будни, она думала о Бене и о свете, который он мог бы пролить на случившееся.


Содержание:
 0  Ползучий плющ : Наташа Купер  1  Глава первая : Наташа Купер
 2  Глава вторая : Наташа Купер  3  Глава третья : Наташа Купер
 4  Глава четвертая : Наташа Купер  5  Глава пятая : Наташа Купер
 6  вы читаете: Глава шестая : Наташа Купер  7  Глава седьмая : Наташа Купер
 8  Глава восьмая : Наташа Купер  9  Глава девятая : Наташа Купер
 10  Глава десятая : Наташа Купер  11  Глава одиннадцатая : Наташа Купер
 12  Глава двенадцатая : Наташа Купер  13  Глава тринадцатая : Наташа Купер
 14  Глава четырнадцатая : Наташа Купер  15  Глава пятнадцатая : Наташа Купер
 16  Глава шестнадцатая : Наташа Купер  17  Глава семнадцатая : Наташа Купер
 18  Глава восемнадцатая : Наташа Купер  19  Глава девятнадцатая : Наташа Купер
 20  Глава двадцатая : Наташа Купер  21  Глава двадцать первая : Наташа Купер
 22  Глава двадцать вторая : Наташа Купер  23  Глава двадцать третья : Наташа Купер
 24  Глава двадцать четвертая : Наташа Купер  25  Глава двадцать пятая : Наташа Купер
 26  Глава двадцать шестая : Наташа Купер  27  Глава двадцать седьмая : Наташа Купер
 28  Глава двадцать восьмая : Наташа Купер  29  Эпилог : Наташа Купер
 30  Использовалась литература : Ползучий плющ    



 




sitemap