Детективы и Триллеры : Триллер : Страх вратаря перед одиннадцатиметровым : Петер Хандке

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1

вы читаете книгу

Бывший вратарь Йозеф Блох, бесцельно слоняясь по Вене, знакомится с кассиршей кинотеатра, остается у нее на ночь, а утром душит ее. После этого Джозеф бежит в маленький городок, где его бывшая подружка содержит большую гостиницу. И там, затаившись, через полицейские сводки, публикуемые в газетах, он следит за происходящим, понимая, что его преследователи все ближе и ближе...

Это не шедевр, но прекрасная повесть о вратаре, пропустившем гол. Гол, который дал трещину в его жизни.

Вратарь смотрел, как мяч пересек линию…

Страх вратаря перед одиннадцатиметровым

Вратарь смотрел, как мяч пересек линию…

Монтеру Йозефу Блоху, в прошлом известному вратарю, когда он в обед явился на работу, объявили, что он уволен. Во всяком случае, Блох именно так истолковал тот факт, что при его появлении в дверях строительного барака, где как раз сидели рабочие, только десятник и посмотрел в его сторону, оторвавшись от еды. Блох сразу ушел со стройплощадки. На улице он поднял руку, но проехавшая мимо машина — хотя Блох, поднимая руку, вовсе не собирался останавливать такси — не была такси. Наконец он услышал перед собой скрежет тормозов; Блох обернулся: рядом стояло такси, водитель-таксист ругался; Блох опять повернулся, сел в машину и велел везти себя на фруктовый рынок.

Был прекрасный октябрьский день. Блох съел у ларька горячую сардельку, а затем направился сквозь ряды ларьков к кинотеатру. Все, что он видел, его раздражало; он постарался как можно меньше обращать внимания на окружающее. В зрительном зале он вздохнул с облегчением.

Задним числом Блох удивился, что кассирша на жест, с которым он, ни слова не говоря, положил деньги на вращающееся блюдце, как бы вполне естественно, тоже ответила жестом. Рядом с экраном он увидел электрические часы со светящимся циферблатом. Посреди сеанса вдруг услышал, как бил колокол, и долго не мог решить, бил ли колокол в фильме или на церковной колокольне возле фруктового рынка.

Очутившись снова на улице, он купил себе винограда, очень дешевого в это время года. И пошел дальше, ел на ходу виноград и сплевывал кожуру. В первой гостинице, где он спросил комнату, ему отказали, потому что у него с собой не было ничего, кроме портфеля; портье второй гостиницы в ближайшем переулке сам провел его наверх в номер. Не успел портье выйти, как Блох лег на кровать и вскоре уснул.

Вечером он вышел из гостиницы и напился. Позднее, протрезвев, попытался звонить знакомым; но поскольку знакомые эти часто выезжали за город и автомат не возвращал монеты, у Блоха скоро кончилась мелочь. Полицейский, с которым Блох поздоровался в надежде его остановить, не ответил на его приветствие. Блох спрашивал себя, не истолковал ли полицейский как-нибудь превратно слова, которые он крикнул ему с противоположной стороны улицы, и вспомнил о той естественности, с какой кассирша в кинотеатре повернула к нему блюдце с билетом. Он настолько удивился быстроте ее движения, что чуть не позабыл забрать билет с блюдца. Он решил повидать кассиршу.

Когда он подходил к кинотеатру, как раз погасли рекламные стенды. Блох увидел человека, который, стоя на лестнице, менял название сегодняшней картины на завтрашнюю. Он подождал, прочел название нового фильма и только тогда вернулся в гостиницу.

Следующий день был субботний. Блох решил еще на сутки остаться в гостинице. Если не считать американской четы, он был единственным посетителем в буфете; некоторое время он прислушивался к их разговору, который Блох, не раз в прошлом ездивший со своей командой на матчи в Нью-Йорк, более или менее понимал, потом выскочил на улицу купить газеты. Газеты субботнего выпуска были в тот день особенно увесистыми, он не стал их складывать, а унес, зажав под мышкой, в гостиницу. Снова сел за свой столик в буфете — остатки завтрака тем временем успели прибрать — и вытащил все рекламные приложения; настроение от этого испортилось. На улице он заметил двоих прохожих с пухлыми газетами. Пока они не прошли, он сидел не дыша. Лишь теперь он сообразил, что это была та самая американская чета; он видел их только в буфете, за столиком, и на улице не сразу узнал.

Потом в кафе он долго пил простую воду, подававшуюся там к кофе. Иногда он вставал и брал иллюстрированный журнал из стопок, лежавших на особо для того предназначенных стульях и столах; официантка, унося наваленные около него журналы, бросила: «Для этого есть журнальный столик». Блох, который, с одной стороны, заставлял себя перелистывать страницы, а с другой — не откладывал ни одного журнала, не перелистав его до конца, пытался время от времени выглядывать на улицу; контраст между иллюстрациями в журнале и сменой уличных картин приносил ему облегчение. Перед уходом он сам положил журналы обратно на столик.

Ларьки на фруктовом рынке были уже закрыты. Блох некоторое время машинально гонял перед собой попадавшие ему под ноги гнилые овощи и фрукты. Где-то между ларьками он справил нужду. Причем заметил, что стены деревянных строений совсем почернели от мочи.

Выплюнутая им вчера виноградная кожура все еще валялась на тротуаре. Когда Блох положил деньги на блюдце кассирши, бумажка, вращаясь, зацепилась; у Блоха появился повод что-то сказать. Кассирша ответила. Он еще что-то сказал. Так как это было необычно, кассирша на него взглянула. Это опять-таки послужило для него поводом для дальнейшего разговора. В зрительном зале Блоху припомнились роман в бумажной обложке и электроплитка возле кассирши; он откинулся назад и стал наконец различать лица и предметы на экране.

Ближе к вечеру он поехал трамваем за город на стадион. Взял стоячее место, но потом уселся на газеты, которые все еще не выбросил; зрители впереди заслоняли ему поле, но это его не беспокоило. Во время игры большинство садилось. Его, Блоха, не узнали. Он оставил газеты, прижал их сверху пивной бутылкой и, чтобы не угодить в толчею, еще до финального свистка покинул стадион. Его удивило множество ожидающих перед стадионом почти пустых автобусов и трамваев — матч был гвоздем сезона. Он сел в трамвай. И так долго сидел там почти в полном одиночестве, что начал ждать. Может, судья назначил дополнительное время? Когда Блох поднял глаза, то увидел, что солнце садится. Он опустил голову, не собираясь ничего этим выразить.

На улице вдруг поднялся ветер. Почти одновременно с финальным свистком, вернее, с тремя продолжительными отдельными свистками, водители и вагоновожатые поднялись в автобусы и трамваи и публика ринулась со стадиона. Блох вообразил, что слышит звон полетевших на поле пивных бутылок, одновременно он слышал, как в стекла бьет пыль. В зале кинотеатра он откинулся, а здесь, когда зрители ворвались в вагон, наклонился вперед. По счастью, у него оказалась с собой программка к фильму. У него было такое ощущение, будто на него направили свет всех прожекторов стадиона. Какое идиотство, сказал Блох. Он был из тех вратарей, кому такой свет — помеха.

В центре города он долго искал телефонную будку, а когда нашел незанятую, там, на полу, валялась оборванная трубка. Он пошел дальше. В конце концов можно позвонить и с Западного вокзала. Но была суббота, и никого из знакомых он не застал. Когда же наконец женщина, которую он знал в прежние времена, ответила, Блоху пришлось довольно долго объяснять, пока она поняла, кто звонит. Они условились встретиться в погребке возле Западного вокзала, где, как Блоху было известно, имелся музыкальный автомат. Дожидаясь, он убивал время, бросая монеты в автомат, потом просил посетителей нажимать на кнопки, а сам тем временем разглядывал на стенах фотографии и автографы футболистов. Несколько лет назад заведение арендовал нападающий из национальной сборной, затем он отправился за океан в качестве тренера одной из диких команд американской футбольной лиги, а после роспуска лиги так там и застрял. Блох разговорился с девушкой, которая, сидя за столиком рядом с автоматом, нажимала не глядя на кнопку и всякий раз попадала на одну и ту же пластинку. Они вместе вышли из погребка. Он попытался пристроиться с ней в каком-нибудь подъезде, но все двери были уже на запоре. А когда одна дверь поддалась, оказалось, судя по пению, что за второй дверью идет какое-то молебствие. Они вошли в лифт, помещавшийся между первой и второй дверьми; Блох нажал на кнопку самого верхнего этажа. Но еще прежде чем лифт туда добрался, девушка захотела выйти. Тогда Блох нажал на кнопку первого этажа; они там вышли и остались стоять на лестничной площадке; тут девушка стала нежней. Они вместе поднялись по лестнице. Лифт стоял на мансардном этаже; они вошли в него, спустились вниз и вышли на улицу.

Некоторое время Блох шел рядом с девушкой, потом повернул обратно и возвратился в погребок. Его знакомая, не сняв пальто, уже дожидалась. Блох объяснил приятельнице девушки, все еще сидевшей за столиком возле автомата, что ее подружка не вернется, и вместе с женщиной вышел из погребка.

Блох сказал:

— Я сам себе кажусь смешным, так вот, без пальто, когда на тебе пальто.

Женщина взяла его под руку. Чтобы высвободиться, Блох сделал вид, будто хочет ей на что-то указать. Однако не знал, на что же ей указать. Внезапно ему захотелось купить вечернюю газету. Они прошли несколько улиц, не встретив ни одного продавца газет. В конце концов поехали на автобусе к Южному вокзалу, но вокзал был уже закрыт. Блох сделал вид, будто испугался; но он и в самом деле испугался. Женщине, которая еще в автобусе, открыв сумочку и перебирая какие-то мелочи, намекнула, что нездорова, он сказал:

— Я совсем забыл оставить записку, — сам не зная, что, собственно, имеет в виду под словами «оставить» и «записка». Во всяком случае, он один сел в такси и поехал на фруктовый рынок.

В кинотеатре по субботам был дополнительный ночной сеанс, выходит, Блох приехал даже слишком рано. Он зашел в кафе самообслуживания поблизости и стоя съел фрикадельку. Попытался было по возможности коротко рассказать официантке анекдот, но так и не успел и оборвал байку на полуслове и расплатился. Официантка засмеялась.

На улице он встретил знакомого, тот попросил денег. Блох его выругал. Когда этот пьянчуга вцепился ему в рубашку, на улице вдруг стало темно. Тут пьяный испуганно отдернул руку. А Блох, знавший, что световая реклама кинотеатра погаснет, поспешно удалился. Перед кинотеатром он встретил кассиршу — она как раз садилась в машину с каким-то мужчиной.

Блох посмотрел на нее. Уже сидя в машине, она ответила на его взгляд, поправив под собой платье; во всяком случае, Блох принял это за ответ. Ничего особенного не произошло; она захлопнула дверцу, и машина отъехала.

Блох вернулся в гостиницу. Холл гостиницы был освещен, но пуст; когда он снимал ключ с крючка, из гнезда выпала сложенная бумажка; он развернул ее — это был счет. Пока Блох стоял с бумажкой в руке, рассматривая единственный стоявший у двери чемодан, из каморки в холл вышел портье. Блох сразу же попросил у него газету и заглянул при этом сквозь отворенную дверь в каморку, где портье, очевидно, дремал на вынесенном из холла стуле. Портье закрыл дверь — Блох успел разглядеть еще стремянку с суповой миской на верхней ступеньке — и, только став за конторку, приготовился ответить. Но Блох уже расценил закрытие двери как отказ и поднялся к себе в номер. Лишь перед одной из дверей в длинном коридоре он увидел пару обуви; в комнате он скинул, не развязывая шнурков, ботинки и тоже поставил их перед дверью. Лег на постель и тотчас уснул.

Среди ночи его ненадолго разбудила ссора в соседнем номере; а может, просто слух его был так раздражен внезапным пробуждением, что он принял голоса за стеной за голоса ссорящихся. Он ударил кулаком в стену. После чего послышался шум льющейся из крана воды. Потом кран завернули; стало тихо, и Блох снова уснул.

На следующее утро Блоха разбудил телефон. Спрашивали, намерен ли он оставить за собой номер еще на одну ночь. Разглядывая свой портфель на полу — в комнате не было скамеечки для чемоданов, — он сразу же ответил «да» и положил трубку. Взяв из коридора ботинки, так и оставшиеся не вычищенными, видимо, из-за воскресного дня, он, не позавтракав, покинул гостиницу.

На Южном вокзале он в туалете побрился электробритвой. Принял душ в одной из душевых кабин. Одеваясь, он прочитал в газете спортивный отдел и судебную хронику. Через некоторое время, еще читая — в кабинах вокруг стояла относительная тишина, — он вдруг почувствовал себя хорошо. Прислонился, уже одетый, к стенке кабины и пнул носком ботинка деревянную скамью. Шум вызвал снаружи вопрос уборщицы и вслед за тем, так как он не ответил, стук в дверь. Блох опять не ответил, тогда женщина хлопнула полотенцем (или еще чем-то) по дверной ручке и ушла. Блох, стоя, дочитал до конца газету.

На площади перед вокзалом он встретил знакомого, собиравшегося ехать в пригород главным судьей на матч команд низшего класса. Блох принял его слова за шутку и включился в игру, уверяя, что в таком случае он вполне может его сопровождать в качестве судьи на линии. Даже когда знакомый в ответ развязал холщовую сумку и показал ему судейскую форму и сеточку с лимонами, Блох опять-таки воспринял и эти предметы за своего рода шутовской реквизит и, продолжая подыгрывать знакомому, заявил, что готов носить за ним и холщовую сумку, раз уж он его сопровождает. Мало того, в пригородном поезде с сумкой на коленях ему все еще казалось, будто он — поскольку в этот полуденный час купе было почти пустым — продолжает все тот же фарс лишь забавы ради. Какое, однако, отношение имело почти пустое купе к его дурачеству, Блох не вполне понимал. Знакомый с холщовой сумкой ехал в пригород и он, Блох, его сопровождал, они вместе обедали в местном трактире и вместе отправились, как выразился Блох, «на заправское футбольное поле» — все это, даже когда он один ехал обратно в город — матч ему не понравился, — показалось ему притворством. Не засчитывается, — подумал Блох. На площади перед вокзалом он, к счастью, никого не встретил.

Из телефонной будки на краю парка он позвонил своей бывшей жене; она сказала, что у нее все в порядке, но сама его ни о чем не спросила. Блоха не оставляло беспокойство.

Он уселся за столик в летнем кафе, открытом, несмотря на холодное время года, и заказал себе пива. Когда спустя четверть часа никто с пивом так и не появился, он ушел; к тому же его слепила не покрытая скатертью металлическая столешница. Он остановился у окна ресторанчика; посетители сидели там перед телевизором. Некоторое время Блох тоже смотрел на экран. Но кто-то из этих людей повернулся в его сторону, и он двинулся дальше.

В Пратере он ввязался в драку. Какой-то тип, подскочив сзади, стянул ему на локти пиджак, а другой наподдал ему головой под подбородок. Блох слегка присел и пнул ногой переднего. В конце концов оба оттеснили его за кондитерский киоск и сбили с ног. Он упал, а они ушли. В уборной Блох вытер лицо и почистил костюм.

В каком-то кафе Второго района он до начала телевизионной передачи «Спортивные новости» играл на бильярде. Блох попросил официантку включить телевизор, но смотрел передачу, словно она ничуть его не интересовала. Он пригласил официантку выпить с ним. Однако когда официантка вернулась из задней комнаты, где шла запрещенная азартная игра, Блох уже стоял у двери; официантка прошла мимо него, но промолчала; Блох вышел на улицу.

На фруктовом рынке, при виде беспорядочно нагроможденных за ларьками пустых ящиков из-под овощей и фруктов, Блоху опять представилось, будто все эти ящики здесь для смеха, что они не всерьез. «Как карикатуры без подписи!» — подумал Блох, любивший рассматривать такие карикатуры. Это впечатление притворства и ломания («Все это ломание с судейским свистком в холщовой сумке!» — подумал Блох) исчезло только в зрительном зале кино, когда комик на экране, проходя мимо лавки старьевщика, как бы случайно взял трубу и с самым непринужденным видом задудел, после чего Блох стал воспринимать и трубу, а затем и все остальные вещи опять просто и недвусмысленно. Блох успокоился.

После картины он ждал кассиршу в проходе между ларьками на фруктовом рынке. Вскоре после начала последнего сеанса она вышла из кинотеатра. Чтобы ее не напугать, внезапно выскочив из-за ларьков, он остался сидеть на ящике, пока она не прошла туда, где было больше света. В одном из закрытых ларьков за опущенной железной шторой зазвонил телефон; телефонный номер ларька был крупно написан на рифленом железе. «Не засчитан!» — сразу же подумал Блох. Он пошел следом за кассиршей, не нагоняя ее. Когда она садилась в автобус, он как раз подоспел и вскочил за ней. Он сел напротив, но так, что их отделяло несколько сидений. Лишь на следующей остановке, когда севшие в автобус люди заслонили ее, к Блоху вернулась способность рассуждать: она хоть и взглянула на него, но, очевидно, не узнала; может, это его так разукрасили во время драки? Блох ощупал свое лицо. Следить за ней, глядя на отражение в оконном стекле, показалось ему смешным. Он вытащил из внутреннего кармана пиджака газету, уставился в нее, но не читал. Потом вдруг поймал себя на том, что читает. Очевидец рассказывал об убийстве сутенера, которому с близкого расстояния выстрелили в глаз. «Из затылка у него вылетела летучая мышь и шмякнулась об стену. У меня замерло сердце». Дальше без отступа шел текст, и в нем говорилось о чем-то совсем другом, о каком-то другом человеке. Блох вздрогнул. «Тут же необходим абзац!» — подумал Блох. На миг испугавшись, он теперь обозлился. Он прошел по проходу к кассирше и сел наискось от нее, чтобы можно было на нее смотреть; но он не смотрел на нее.

Когда они вышли, Блох понял, что они далеко за городом, в районе аэропорта. Сейчас, ночью, здесь было очень тихо. Блох шел рядом с девушкой, но не похоже было, что он собирается ее проводить или тем более провожает. Немного погодя он притронулся к ней. Девушка остановилась, повернулась к нему и тоже его тронула, да с такой жадностью схватила, что он испугался. Сумочка в ее свободной руке на какой-то миг показалась ему менее чужой, чем она сама.

Несколько минут они шли рядом, но не вплотную и не притрагиваясь друг к другу. Только на лестнице он опять до нее дотронулся. Она побежала; он шел медленнее. Поднявшись наверх, он узнал ее квартиру по тому, что дверь была широко распахнута. Она появилась в темноте; он подошел к ней, и они тут же стиснули друг друга в объятиях.

Когда утром, разбуженный шумом, он выглянул в окно, то увидел шедший на посадку самолет. Мигание его бортовых огней побудило Блоха задернуть занавеску. Они вообще не зажигали света, ночью окно не было занавешено. Блох лег и закрыл глаза.

С закрытыми глазами он странным образом утратил способность что-либо представлять себе. Как ни наделял он вещи в комнате всякими признаками, пытаясь их вообразить, он ничего представить себе не мог; даже самолет, который только что у него на глазах садился и чей вой при торможении сейчас, на посадочной полосе, он узнал, Блох не мог представить себе. Он открыл глаза и уставился в угол, где находилась кухонная ниша: он старался запомнить чайник и увядшие цветы, торчавшие из мойки. Но едва закрыл глаза, не смог представить себе ни цветы, ни чайник. Он попытался помочь себе, употребляя для этих вещей не просто слова, а целые предложения, в надежде, что рассказ, составленный из таких предложений, поможет ему представить и сами вещи. Итак! Чайник засвистел. Цветы подарил девушке ее приятель. Никто не снял чайник с электроплиты. «Заварить чаю?» — спросила девушка… Все напрасно. Когда это сделалось совсем невыносимо, Блох открыл глаза. Девушка рядом с ним спала.

Блох стал нервничать. С одной стороны — эта навязчивость окружающей обстановки, когда глаза у него открыты; с другой — еще большая навязчивость названий всех окружающих вещей, когда он глаза закрывал! «Может, это оттого, что я переспал с ней?» — подумал он. Блох пошел в ванную и долго стоял под душем.

Когда он вернулся, чайник и в самом деле засвистел.

— Меня разбудил душ! — сказала девушка.

Блоху показалось, что она впервые прямо к нему обратилась. Он никак еще не придет в себя, ответил он. А почему в заварочном чайнике муравьи?

— Муравьи?

Когда кипящая вода полилась на чаинки на дне заварочного чайника, он увидел вместо чаинок — муравьев, которых когда-то ошпаривал кипятком. Он отодвинул занавеску.

Чай в открытой жестянке — свет проникал туда лишь сквозь маленькое круглое отверстие в крышке — странно освещался отблеском стенок. Блох, сидевший за столом с жестянкой в руках, пристально смотрел в отверстие. Его забавляло, что его так привлекает необычное свечение чаинок, а попутно он беседовал с девушкой. В конце концов он закрыл чайницу крышкой и замолчал. Девушка ничего не заметила.

— Меня звать Герда! — сказала она.

Блох вовсе не стремился это знать. Она ничего не заметила? — спросил он, но она уже поставила пластинку, итальянскую песенку, исполнявшуюся под электрогитары.

— Мне нравится его голос! — сказала она.

Блох, которому итальянские шлягеры были безразличны, промолчал.

Когда она ненадолго ушла, чтобы купить чего-нибудь к завтраку («Сегодня понедельник!» — сказала она), Блоху наконец представилась возможность все спокойно разглядеть. За завтраком они много разговаривали. Блох скоро заметил, что она разглагольствует о вещах, о которых он только что ей рассказывал, будто о своих собственных, тогда как он, упоминая что-то, о чем она перед тем говорила, всегда либо осторожно ее цитировал, либо уж если передавал своими словами, то всякий раз добавлял холодное и отмежевывающее «этот твой» или «эта твоя», словно боялся как-то смешать ее дела и свои собственные. Говорил ли он о десятнике или хотя бы о футболисте по фамилии Штумм, она могла тут же совершенно спокойно и запросто сказать «десятник» или «Штумм»; тогда как он, после того как она упомянула знакомого по имени Фредди и ресторанчик под названием «Погребок Стефана», всякий раз, отвечая ей, говорил: «этот твой Фредди» и «этот твой „Погребок Стефана“». Все, что она рассказывала, было не таким, чтобы углубляться в это, и еще его коробило, что она так бесцеремонно, как ему казалось, пользуется его словами.

Несколько раз, правда, беседа становилась для него такой же естественной, как и для нее: он спрашивал, а она отвечала; она спрашивала, и он совершенно естественно отвечал.

— Это реактивный самолет?

— Нет, это винтовой.

— Где ты живешь?

— Во Втором районе.

Он чуть было даже не рассказал ей о драке.

Но потом все начало раздражать его еще больше. Он хотел что-то ответить ей, но оборвал себя на полуслове, решив, что то, что скажет, пожалуй, и без того известное. Она забеспокоилась, принялась ходить взад и вперед по комнате; искала себе занятия и время от времени глупо улыбалась. Полчаса или больше они скоротали, переворачивая и меняя пластинки. Она встала и легла на кровать, он присел на край рядом. Идет ли он сегодня на работу, спросила она.

Внезапно он стал ее душить. И сразу сдавил шею что было силы: она даже не успела подумать, что это шутка. Снаружи, на площадке, Блох слышал голоса. Ему было смертельно страшно. Он заметил, что из носу у нее течет какая-то жидкость. Она хрипела. Наконец он услышал, будто что-то хрустнуло. Как будто на тряском проселке снизу в машину ударил камень. На линолеум накапала слюна.

Напряжение было так велико, что он сразу устал. Он лег на пол, не в силах заснуть и не в силах поднять головы. Он слышал, как снаружи кто-то хлопнул тряпкой по дверной ручке. Прислушался. Нет, почудилось только. Значит, он, видимо, все-таки заснул.

Он довольно скоро очнулся и, едва очнувшись, сразу ощутил себя со всех сторон открытым; как если бы в комнате сквозило, подумал он. А он даже нигде не содрал себе кожу. Тем не менее ему представлялось, будто у него из всего тела сочится сукровица. Он встал и протер все вещи в комнате посудным полотенцем.

Он выглянул в окно: внизу какой-то человек с охапкой костюмов, висевших на платяных вешалках, бежал по газону к фургончику.

Блох спустился на лифте и довольно долго шел все время в одном направлении. Позднее, на пригородном автобусе, он доехал до конечной станции трамвая, а оттуда поехал в центр.

Когда Блох пришел в гостиницу, оказалось, что там, решив, что он больше не вернется, убрали из номера его портфель. Пока он расплачивался, коридорный принес портфель из своей каморки. По белесому кольцу на портфеле Блох догадался, что на нем стояла молочная бутылка с мокрым донышком; пока портье набирал сдачу, Блох раскрыл портфель и сразу заметил, что туда кто-то лазил: ручка зубной щетки выглядывала из кожаного футляра, а карманный приемник лежал сверху. Блох повернулся к коридорному, но тот успел скрыться в каморке. Конторка стояла близко к стене, поэтому Блох мог одной рукой притянуть к себе портье, а другой, переведя дух, сделать у самого его лица финт. Тот дернул головой, хотя Блох его даже не задел. Коридорный в каморке затаился. Но Блох уже вышел с портфелем.

Он успел еще до обеденного перерыва попасть в отдел персонала фирмы и получить свои бумаги. Блоха удивило, что бумаги еще не готовы и что понадобились еще какие-то телефонные переговоры. Он попросил разрешения позвонить и набрал номер бывшей своей жены; но подошла девочка, ответила заученной фразой, что матери нет дома, и Блох положил трубку. Тем временем бумаги подготовили; он сунул налоговую карточку в портфель, но когда собрался спросить служащую отдела о причитающемся ему жалованье, той уже не оказалось на месте. Блох оставил на столе деньги за телефонный разговор и вышел на улицу.

Банки тоже уже закрылись. И Блоху пришлось прождать весь обеденный перерыв в парке, прежде чем он смог снять свои деньги с текущего счета — сберегательной книжки у него никогда не было. Понимая, что с такой суммой далеко не уедешь, он решил возвратить в магазин недавно купленный транзисторный приемник. На автобусе поехал к себе на квартиру во Второй район и прихватил еще фотовспышку и электробритву. В магазине ему сказали, что возьмут вещи обратно, только если он взамен купит другие. Блох снова поехал на автобусе к себе и сунул в чемодан два кубка, правда, они были лишь копией кубков, выигранных его командой: один — в турнире и другой — в матче на кубок, захватил еще брелок — позолоченные бутсы.

В лавке старьевщика к нему долго никто не выходил, он достал все вещи и выставил на прилавок. Потом ему представилось слишком уж естественным, что он так вот взял и выставил вещи на прилавке, словно они уже приняты на продажу, быстро их с прилавка убрал, даже спрятал в чемодан, и лишь тогда снова поставил на прилавок, когда об этом попросили. Позади, в стеллаже, он заметил музыкальную шкатулку, на которой в стереотипной позе стояла фарфоровая статуэтка танцовщицы. Как всегда, когда он видел музыкальную шкатулку, ему показалось, что он ее уже однажды видел. Он сразу, не торгуясь, согласился взять за вещи ту цену, которую ему давали.

Затем, перекинув через руку легкое пальто, прихваченное из дому, он сразу же поехал на Южный вокзал. По дороге к автобусной остановке он встретил киоскершу, у которой обычно покупал газеты. Она шла в меховом пальто и с собакой; обычно Блох, покупая у нее газету и в ожидании газеты и сдачи глядя на черные кончики ее пальцев, вступал с ней в разговор, но сейчас, вне киоска, она, по-видимому, его не узнала; во всяком случае, не подняла глаз и не ответила на приветствие.

В течение суток в сторону границы шло мало поездов, и Блох, коротая время до отправления ближайшего поезда, зашел в Кинохронику и там заснул. Вдруг стало довольно светло, и шуршание опускающегося или поднимающегося занавеса показалось ему угрожающе близким. Чтобы узнать, опустился или поднялся занавес, он открыл глаза. Кто-то карманным фонариком светил ему в лицо. Блох вышиб фонарик из рук билетера и через фойе кинотеатра прошел в туалет.

Там было тихо, снаружи проникал дневной свет; Блох немного постоял не двигаясь.

Билетер, прибежавший следом, грозил вызвать полицию, но Блох отвернул кран, вымыл руки, потом нажал на кнопку электросушилки и держал руки под струей теплого воздуха, пока билетер не исчез.

Потом Блох почистил зубы. И наблюдал в зеркале, как одной рукой чистит зубы, а другую, неплотно сжатую в кулак, по-чудному держит на груди. Из зрительного зала доносились неистовые вопли героев мультфильма.

У Блоха в прошлом была приятельница, как ему было известно, она содержала теперь пивную в городке на южной границе. В вокзальном почтовом отделении имелись телефонные справочники для всех населенных пунктов страны, однако он тщетно искал в них ее номер; в том городке было несколько таких заведений, но фамилии их владельцев не значились; кроме того, Блоху скоро надоело ворочать телефонные книги — они висели в ряд, корешками кверху. «Лицом вниз», — вдруг подумал он. Тут вошел полицейский и потребовал у него документы.

Билетер заявил, пояснил полицейский, то опуская взгляд на паспорт, то глядя в лицо Блоху. Блох уже решил было извиниться. Но полицейский, заметив, что Блох поколесил-таки по белу свету, уже протягивал ему паспорт. Блох не посмотрел ему вслед, а сразу же перевернул телефонную книгу. Кто-то закричал; Блох вскинул глаза и увидел, что рядом в телефонной будке громко кричит в трубку иностранный рабочий — грек. Блох передумал, он решил ехать не поездом, а автобусом; он обменял билет и, купив себе булочку с колбасой и газеты, в самом деле направился на автовокзал.

Автобус уже ждал, правда, еще с закрытыми дверьми; водители стояли в некотором отдалении и разговаривали. Блох сел на скамейку; светило солнце; булочку с колбасой он съел, но лежавшие рядом газеты не развернул, приберегая их для многочасовой поездки.

Багажники с обоих боков автобуса были почти пусты; пассажиров с поклажей оказалось мало. Блох ждал снаружи, пока не захлопнулась задняя раздвижная дверь. Тогда он быстро вошел через переднюю, и автобус тронулся. Но кто-то окликнул водителя, и он притормозил. Блох не стал оборачиваться; села крестьянка с громко плачущим ребенком. В автобусе ребенок замолк, и они поехали дальше.

Блох заметил, что сидит как раз над колесом; пол в этом месте поднимался горбом, и у него соскользнули ноги. Он пересел на самое заднее сиденье, где мог, если потребуется, без помех наблюдать за дорогой. Садясь, он в зеркальце заднего вида заглянул в глаза водителю, хотя это ровно ничего не значило. Блох воспользовался тем, что повернулся, размещая за спиной портфель, чтобы взглянуть назад на дорогу. Раздвижная дверь громко дребезжала.

Все ряды сидений в автобусе были установлены так, что пассажиры смотрели вперед, и только два ряда перед ним были обращены друг к другу; поэтому пассажиры, сидевшие друг за другом, сразу же после отъезда почти перестали разговаривать, тогда как пассажиры перед ним скоро возобновили разговоры. Голоса людей были приятны Блоху; то, что он может к ним прислушиваться, приносило ему облегчение.

Спустя немного — автобус уже достиг междугородного шоссе — сидевшая рядом с ним в углу женщина обратила его внимание на то, что он выронил несколько монет. Она спросила:

— Это ваши деньги? — И при этом показала, как вытащить монету из щели между спинкой и сиденьем.

Посреди сиденья, между ним и женщиной, лежала еще одна монета, американский цент. Блох, беря монеты, ответил, что, вероятно, уронил их, когда оборачивался. Но так как женщина не заметила, что он оборачивался, она стала его расспрашивать, и Блох опять ответил; понемногу, хотя они сидели для этого неудобно, завязался разговор.

Необходимость говорить и слушать помешала Блоху спрятать монеты. Они согрелись у него в руке, словно их только что выдали ему в кассе кинотеатра. Монеты потому такие грязные, пояснил он, что их недавно, перед футбольным матчем, бросали на землю — разыгрывали ворота.

— Я ничего в этом не смыслю! — сказала попутчица.

Блох поспешил развернуть газету.

— Орел или решка! — продолжала она болтать, и Блоху пришлось газету сложить. Собираясь сесть, он повесил пальто на крючок, а когда потом тяжело плюхнулся на сиденье, сел на свисающую полу и оборвал вешалку. Теперь, держа пальто на коленях, Блох сидел рядом с женщиной совершенно беззащитный.

Дорога сделалась хуже. Раздвижная дверь закрывалась неплотно, и Блох наблюдал, как через щель сполохи света влетают в салон автобуса. Даже не глядя на щель, он заметил эти сполохи на газетном листе. Он читал все подряд, не пропуская ни строчки. Потом поднял глаза и стал рассматривать пассажиров впереди. Чем дальше они сидели, тем приятнее было на них смотреть. Немного погодя он заметил, что сполохи в салоне прекратились. Снаружи стемнело.

У Блоха, не привыкшего воспринимать такую уйму деталей, разболелась голова, может быть, тут сыграл роль и запах целой пачки газет, которые он вез с собой. К счастью, автобус остановился в окружном центре, и пассажирам предложили подкрепиться в станционном ресторане. Прохаживаясь на воздухе, Блох то и дело слышал доносившийся из зала скрежет сигаретного автомата.

На площади он заметил освещенную телефонную будку. В ушах у него все еще стоял гул мотора, поэтому шорох щебня под ногами здесь, возле будки, был даже приятен. Он выбросил газеты в урну рядом с будкой и закрылся там. «Я представляю собой превосходную мишень!» — вспомнилось ему, говорил, стоя ночью у окна, герой в одном фильме.

Никто не ответил. Блох, снова на воздухе, в тени телефонной будки, слышал в ресторане, за задернутыми занавесками, резкий звон игральных автоматов. Когда Блох вошел в зал, оказалось, что там почти пусто; большинство пассажиров уже покинули ресторан. Блох, не присаживаясь, выпил пива и вышел в вестибюль: одни пассажиры уже сидели в автобусе, другие стояли у двери и разговаривали с водителем, третьи стояли поодаль, спиной к автобусу, в темноте Блох, которому от этих наблюдений сделалось тошно, провел рукой по губам. Нет чтобы просто отвернуться! Он отвернулся и увидел в вестибюле пассажиров, возвращавшихся с детьми из туалета. Когда он проводил рукой по губам, от руки запахло металлом поручней, за которые он хватался. «Этого не может быть!» — подумал Блох. Водитель уже сидел на месте и в знак того, что и другим пора садиться, запустил мотор. «Как будто и так не понятно», — подумал Блох. Когда отъезжали, на шоссе посыпались искры от поспешно выброшенных из окон сигарет.

Рядом с ним никто уже не сидел. Блох забрался в угол и вытянул ноги на сиденье. Он расшнуровал ботинки, прислонился к боковому окну и уставился в противоположное. Положил руки за голову, сбросил ногой с сиденья хлебную корку, выставил вперед локти и уставился на них. Понюхал рукава под мышками, потерся подбородком о плечо, откинул назад голову и уставился на горящий плафон. Нет, этому просто нет конца! Не зная, что бы еще сделать, он сел.

Тени стоявших по обочинам деревьев, когда автобус проезжал мимо, вращались вокруг деревьев. Лежавшие на ветровом стекле очистители смотрели не совсем в одну сторону. Сумка с путевым листом и билетами возле водителя вроде бы была раскрыта. В проходе на полу лежало что-то похожее на перчатку. На выгонах вдоль шоссе спали коровы. Отрицать это было бесполезно.

Постепенно на остановках по требованию пассажиры высаживались. Подходили к водителю, и он выпускал их в переднюю дверь. Когда автобус останавливался, Блох слышал, как по его крыше хлопает брезент. Потом автобус вновь остановился, и из темноты послышались приветственные возгласы. Немного дальше он различил железнодорожный переезд без шлагбаума.

Незадолго до полуночи автобус прибыл в пограничный городок. В гостинице, возле которой находилась автобусная стоянка, Блох сразу же получил номер. У служащей, проводившей его наверх, он спросил о своей знакомой, ему известно было только ее имя — Херта. Горничная смогла дать нужную справку: знакомая арендует пивную в предместье. Что означает этот шум? — уже войдя в комнату, спросил Блох.

— Да парни там, в кегельбане, застряли! — ответила горничная и вышла из комнаты.

Даже не оглядевшись, Блох разделся, вымыл руки и лег в постель. Стук и грохот внизу продолжались еще некоторое время, но Блох уже спал.

Проснулся он не сам, его, по-видимому, что-то разбудило. Кругом стояла тишина; Блох соображал, что же могло его разбудить; немного спустя ему показалось, будто потревожил его шорох разворачиваемой газеты. Или это затрещал шкаф? Скорей всего, из брошенных на стул брюк выпала монета и покатилась под кровать. На стене он заметил гравюру, изображавшую городок во времена войн с турками; перед крепостными стенами прогуливались горожане, а за стеной колокол до того криво висел на башне, что оставалось лишь предположить, что он звонит вовсю. Блох представил себе, как звонаря внизу подкидывает веревка; он видел, что горожане устремляются к крепостным воротам: кто-то бежал с детьми на руках, собачонка, виляя, протискивалась между ногами малыша, едва его не сбив. Да и маленький набатный колокол на башне часовни был изображен так, что, казалось, вот-вот перевернется. Под кроватью лежала только обгоревшая спичка. Снаружи, дальше по коридору, опять громко звякнул в замке ключ: вот отчего он, скорее всего, проснулся.

За завтраком Блох услышал, что здесь вот уже два дня, как пропал школьник, калека. Горничная рассказала это ночевавшему в гостинице водителю автобуса, перед тем как тот, Блох видел это из окна, отправился в обратный рейс почти без пассажиров. Позднее ушла и горничная, так что Блох некоторое время сидел в зале один. Газеты он складывал стопкой возле себя на стул; он прочитал, что школьник был не калека, а немой. Наверху пылесосом убирают, пояснила вернувшаяся горничная, как будто была обязана перед ним отчитываться. Блох не знал, что на это сказать. Тут зазвякали пустые бутылки из-под пива, их в ящиках несли через двор. Голоса грузчиков в коридоре звучали, как казалось Блоху, будто из телевизора где-то рядом. Горничная рассказала, что мать хозяина гостиницы целыми днями сидит в соседней комнате и смотрит телепрограмму для работающих в вечернюю смену.

Позже Блох купил себе в лавке рубашку, нижнее белье и несколько пар носков. Продавщица — она не сразу вышла из темноватой подсобки — словно бы не понимала Блоха, хотя он говорил законченными фразами; лишь когда он стал порознь перечислять названия нужных ему вещей, она сдвинулась с места. Выдвигая ящик кассы, она сообщила, что поступили также резиновые сапоги; а уже вручая Блоху покупку в полиэтиленовой сумке, спросила, не требуется ли ему еще чего-нибудь: носовые платки? галстук? шерстяной жилет? В гостинице Блох переоделся и сунул грязное белье в полиэтиленовую сумку. На площади и по дороге, ведущей из городка, ему почти не попадались прохожие. Возле строящегося дома как раз выключили бетономешалку; стало так тихо, что собственные шаги показались Блоху неуместными. Он остановился и оглядел черный брезент на штабелях досок у лесопилки, словно там можно было что-либо услышать, кроме невнятного говора пильщиков, скорее всего полдничавших за штабелями.

Ему рассказали, что пивная, а также несколько крестьянских домов и таможенная служба находятся там, где асфальтированное шоссе, описывая круг, возвращается обратно в город; от шоссе ответвляется дорога, между домами тоже асфальтированная, дальше же покрытая лишь щебенкой, а еще дальше, почти перед самой границей, переходящая в тропу. Пограничный пункт закрыт. Правда, о пограничном пункте Блох не спрашивал.

Он увидел, как над полем кружил ястреб. Когда ястреб вдруг на месте забил крыльями и спикировал вниз, Блох поймал себя на том, что смотрит не на взмахи крыльев и маневры птицы, а на то место в поле, куда птица, вероятно, спикирует; но ястреб уже вышел из пике и снова поднялся ввысь.

Странно было и то, что Блох, проходя мимо кукурузного поля, увидел не прямые просветы междурядий, ведущих к противоположному краю поля, а лишь гущину стеблей, листьев и початков, из которых вдобавок кое-где выглядывали обнажившиеся зерна. Вдобавок? Ручей, который пересекало шоссе, довольно громко шумел, и Блох замер.

В пивной он застал лишь мывшую пол официантку. Блох спросил о хозяйке.

— Она еще спит! — ответила официантка.

Блох, не садясь, заказал пива. Официантка сняла со стола стул. Блох снял со стола второй стул и уселся.

Официантка пошла за стойку. Блох положил руки да стол. Официантка пригнулась и откупорила бутылку. Блох отодвинул от себя пепельницу. Официантка, проходя мимо, взяла с другого стола картонную подставку для пива. Блох отодвинулся назад вместе со стулом. Официантка сняла с бутылки стакан, который на нее нахлобучила, положила на стол картонный кружок, поставила на кружок стакан, опрокинула бутылку горлышком в стакан, поставила бутылку на стол и ушла. Опять начинается! Блох уже и не знал, что ему делать.

Наконец он заметил каплю, стекавшую снаружи по стакану, а на стене часы, стрелками которым служили две спички; одна была обломана и заменяла часовую стрелку; но глядел он не на стекающую каплю, а на то место подставки, куда капля, по всей вероятности, упадет. Официантка, теперь натиравшая пол, спросила его, знаком ли он с хозяйкой. Блох кивнул и, лишь когда официантка подняла голову, ответил «да».

В зал, не прикрыв за собой дверь, вбежала девочка. Официантка отослала ее обратно к входу, где девочка обтерла ноги и после второго напоминания затворила дверь.

— Хозяйкина дочка! — объяснила официантка и тут же увела девочку на кухню.

Вернувшись, она рассказала, что несколько дней назад к хозяйке приходил какой-то мужчина.

— Он заявил, что его вызвали рыть колодец. Хозяйка сразу же хотела его отослать, но он не отставал, пока она не показала ему погреб, и тут он схватил лопату, ну, хозяйка побежала за помощью, чтобы его прогнали и…

Блоху едва удалось прервать ее.

— …С тех пор девочка боится, как бы колодезный мастер не вернулся.

Тем временем вошел таможенник и выпил у стойки рюмку водки.

— Нашелся пропавший школьник? — спросила его официантка.

Таможенник ответил:

— Нет, все еще не нашли.

— Так ведь и двух дней не прошло, как его хватились, — сказала официантка.

Таможенник ответил:

— Но ночи уже довольно холодные.

— Все же он тепло одет, — сказала официантка.

Да, он был тепло одет, подтвердил таможенник.

— Он не может быть далеко, — добавил он.

— Он не мог далеко уйти, — повторила официантка.

Над музыкальным автоматом Блох заметил обломанные оленьи рога. Официантка объяснила, что это от оленя, который забрел на минное поле.

В кухне он слышал шум, который, когда он прислушался, оказался голосами. Официантка закричала через закрытую дверь. Хозяйка ответила из кухни. Так они переговаривались некоторое время. Потом, продолжая что-то говорить, вошла арендаторша. Блох с ней поздоровался.

Она села за его столик, но не рядом с ним, а напротив: руки под столом положила на колени. Через открытую дверь Блох слышал из кухни гудение холодильника. Девочка сидела у холодильника и ела бутерброд. Арендаторша смотрела на него, словно слишком долго с ним не виделась.

— Мы давно не виделись! — сказала она.

Блох сочинил какую-то историю, объясняющую его появление здесь. В открытую дверь он видел, в некотором отдалении, сидящую на кухне девочку. Арендаторша, положив руки на стол, поворачивала их ладонями вверх и вниз. Официантка принесла напиток, который он для нее заказал. Для какой «нее»? В опустевшей тем временем кухне загрохотал холодильник. Блох через дверь смотрел на яблочную кожуру, лежавшую там на кухонном столе. Под столом стояла миска, полная яблок; несколько яблок скатились и лежали на полу. На гвозде, вбитом в дверной косяк, висели рабочие штаны. Арендаторша передвинула пепельницу — теперь та стояла между ним и нею. Блох отставил бутылку, но она положила перед собой спичечную коробку и поставила рядом свой стакан. В конце концов Блох пододвинул к ним свой стакан и бутылку. Херта рассмеялась.

Вошла девочка и прислонилась сзади к стулу, на котором сидела мать. Тогда ее послали за дровами для кухонной плиты, но, открывая дверь одной рукой, она выронила всю охапку. Официантка подобрала дрова и унесла на кухню, а девочка опять прислонилась к стулу за спиной матери. Блоху представилось, что все это может быть использовано против него.

Кто-то постучал в окно, но тут же отошел. Сын здешнего землевладельца, сказала арендаторша. Потом мимо прошли дети, один мальчишка подскочил, прижался лицом к стеклу и сразу же убежал.

— Занятия в школе кончились! — сказала она.

И тут в пивной стало темно, потому что за окном остановился мебельный фургон.

— А вот и моя мебель! — сказала арендаторша.

Блох почувствовал облегчение, что может встать и помочь внести мебель.

При переноске дверка шкафа раскрылась. Блох закрыл ее ногой. Когда шкаф поставили в спальню, она опять раскрылась. Один из грузчиков дал Блоху ключ, и он запер шкаф. Но это не его мебель, сказал Блох. Постепенно, разговаривая, он начал упоминать и о себе. Арендаторша пригласила его обедать. Блох, который рассчитывал вообще у нее пожить, отказался. Но он еще придет вечером. Херта была в комнате, где поставили мебель, она что-то ответила, когда он уже выходил из трактира; во всяком случае, ему показалось, будто она его окликнула. Он вернулся в зал, но сквозь отворенные повсюду двери увидел на кухне лишь стоящую у плиты официантку, арендаторша в спальне вешала в шкаф одежду, а девочка в зале готовила за столом уроки. Выходя, он, видимо, принял за оклик шипение кипятка, выплеснувшегося на плиту.

Заглянуть в помещение таможни не удалось, хотя окно было распахнуто: в комнате было слишком темно. Но те, кто были внутри, Блоха, несомненно, заметили; он догадался об этом по тому, что, проходя мимо, задержал дыхание. Возможно ли, чтобы в комнате никого не было, хотя окно открыто настежь? Почему «хотя»? Возможно ли, чтобы в комнате никого не было, если окно открыто настежь? Блох оглянулся: даже пивную бутылку сняли с подоконника, чтобы удобнее было смотреть ему вслед. Он услышал звук, словно бутылка покатилась под диван. С другой стороны, маловероятно, чтобы в помещении таможни стоял диван. Только отойдя немного, он сообразил, что это включили в комнате радио. Блох возвращался в городок, следуя по кругу, который описывало шоссе. Раз он даже с облегчением побежал было, до того обозримо и просто расстилалась перед ним дорога, ведущая в городок.

Некоторое время он слонялся по улицам. В каком-то кафе, после того как хозяин включил музыкальный автомат, Блох запустил несколько пластинок, но, не дождавшись, пока они все проиграют, ушел; с улицы ему было слышно, как хозяин вытащил вилку из сети. На скамьях сидели школьники, дожидавшиеся автобуса.

Он остановился перед фруктовой палаткой, но на таком расстоянии, что торговка за ящиками с фруктами не могла с ним заговорить. Она смотрела на него и ждала, чтобы он подошел поближе. Ребенок, стоявший перед ним, что-то сказал, но торговка не ответила. Когда потом к палатке подошел жандарм — он встал достаточно близко, — она тотчас к нему обратилась.

В городке не было телефонов-автоматов, и Блох попытался позвонить приятелю с почты. Он ждал на скамье в переговорной, но разговора не дали. В это время дня линии перегружены. Блох обругал телефонистку и ушел.

Когда он, выйдя из городка, проходил мимо купальни, то увидел, что к нему приближаются два жандарма на велосипедах. В накидках! — подумал он. В самом деле, на жандармах, когда они перед ним затормозили, были накидки; а когда сошли с велосипедов, то даже не сняли с брюк зажимы. Опять Блоху показалось, будто он смотрит на музыкальную шкатулку: будто все это он уже однажды видел. Он продолжал держать ручку калитки, ведущей в купальню, хотя она и была заперта.

— Купальня закрыта, — сказал он.

Жандармы, обратившиеся к нему по-свойски, должно быть, все же имели в виду нечто совсем другое; во всяком случае, они нарочно запинались и как-то странно сминали такие слова, как «отпираться» и «показания ваши», у них это звучало как «отпирается» и «пока козы ньеваши»; и так же нарочно они оговаривались, произнося «сдать в срок» вместо «дать срок» и «побелить» вместо «обелить». Иначе какой смысл было жандармам рассказывать ему о козах крестьянина Ньеваши, которые, когда калитку однажды оставили отворенной, забрались в еще не открытую городскую купальню и, пока их не прогнали, все, вплоть до стен кафе, так изгадили, что купальню пришлось заново побелить и ее не удалось сдать в срок; и потому Блоху лучше оставить калитку в покое, она не отпирается, и идти дальше своей дорогой. И словно в насмешку жандармы, отъезжая, даже не отдали обычное приветствие, а лишь небрежно помахали рукой, что было, конечно, неспроста. Они не оглянулись через плечо. Чтобы показать, что ему нечего скрывать, Блох еще постоял у забора, заглядывая в пустую купальню. «Как в открытый шкаф, к которому подошел и хотел что-то взять», — подумал Блох. Но он уже не мог вспомнить, зачем ему понадобилось в купальню. Тем временем стемнело; таблички коммунальных домов на окраине осветились. Блох повернул обратно в город. Когда мимо него на вокзал пробежали две девушки, он их окликнул. Они на ходу обернулись и крикнули что-то в ответ. Блох проголодался. Он поел в гостинице; в соседней с рестораном комнате уже гудел телевизор. Позднее он со своим стаканом пошел туда и смотрел, пока все передачи не кончились и не появилась таблица. Затем попросил ключ и отправился к себе наверх. Уже в полусне ему послышалось, будто подъехала машина с погашенными фарами. И напрасно пытался понять, почему ему пришла на ум именно машина с погашенными фарами; тут-то он, вероятно, и уснул.

Блох проснулся от поднявшегося на улице грохота и лязга опрокидываемых в мусоровоз баков; но, когда выглянул в окно, понял, что это, скорей всего, захлопнулась дверца отъезжавшего автобуса и что чуть дальше на погрузочную платформу перед молокозаводом сгружали бидоны; здесь, в провинции, не было мусоровозов; опять начались недоразумения.

Вдруг Блох увидел в двери горничную, она несла стопку полотенец, а сверху на них лежал ручной фонарик; еще прежде, чем он двинулся с места, она выскочила в коридор. Лишь за дверью она извинилась, но Блох ее не понял, потому что сам что-то крикнул ей вдогонку. Он вышел за нею в коридор, но она уже была в соседней комнате; вернувшись к себе в номер, Блох демонстративно, на два оборота, запер дверь на ключ. Однако позднее он все-таки пошел за горничной — она была уже за несколько комнат — и объяснил, что вышло недоразумение. Служанка, кладя полотенце на полочку над умывальником, ответила: да, вышло недоразумение, по-видимому, она обозналась, издали, с конца коридора, спутала его с направлявшимся к лестнице водителем автобуса и, думая, что он уже спустился вниз, вошла к нему в номер. Блох, стоя в дверях, сказал, что он не то имел в виду. Но она как раз отвернула кран и потому переспросила. Блох ответил на это, что в комнатах уж слишком много шкафов, ларей и комодов. Горничная подтвердила: да, а вот персонала в гостинице маловато, что доказывает ее давешняя ошибка, которую можно объяснить только усталостью. Упомянув о шкафах, он не то хотел сказать, ответил Блох, просто в комнатах повернуться негде. Горничная спросила, что он имеет в виду. Блох не ответил. Она превратно истолковала его молчание, скомкав грязное полотенце, или, скорее, Блох истолковал комканье полотенца как ответ на его молчание. Полотенце она бросила в корзину; Блох опять промолчал, и это, как ему показалось, заставило ее раздвинуть занавески, так что он поспешно отступил в темный коридор.

— Я ничего этим не хотела сказать! — воскликнула горничная.

Она вышла за ним в коридор, а потом он ходил за ней по пятам, пока она разносила полотенца по номерам. На повороте коридора они наткнулись на сваленную на полу груду грязных простынь. Когда Блох посторонился, со стопки полотенец у горничной соскользнула коробка с мылом. Нужен ли ей карманный фонарик, чтобы добираться домой, спросил Блох. У нее есть друг, разгибаясь с покрасневшим лицом, ответила горничная. А есть ли в гостинице комнаты с двойными дверями, осведомился Блох.


— Мой друг ведь столяр, — ответила девушка.

Он видел фильм, в котором гостиничного вора заперли между двойными дверьми, сказал Блох.

— У нас из комнат никогда ничего не пропадало! — сказала горничная.

Внизу в зале ресторана он прочитал, что возле кассирши была найдена мелкая американская монета в пять центов. Знакомые кассирши никогда не видели ее в обществе американских солдат; да и американских туристов почти не бывает в это время года. Кроме того, на полях газеты были обнаружены каракули, какие часто машинально чертят во время разговора. Каракули, совершенно очевидно, были начерканы не кассиршей; сейчас их изучают, в надежде, что они могут навести на след того, кто к ней приходил.

Подошел хозяин и положил перед Блохом регистрационный бланк; он со дня приезда Блоха пролежал у него в номере. Блох заполнял бланк. Хозяин стоял немного поодаль и наблюдал за ним. Снаружи, на лесопилке, в дерево вонзилась пила. Блох слушал этот визг как нечто недозволенное.

Однако, вместо того чтобы пойти, как было бы логично, с регистрационным бланком за стойку, хозяин пошел с ним в соседнюю комнату и, как видел Блох, заговорил там с матерью. И не вернулся сразу же, хоть и оставил дверь открытой, а все продолжал разговаривать и в конце концов прикрыл дверь. После чего вышел не хозяин, а старуха. Хозяин не последовал за ней, остался в соседней комнате, раздвинул занавески и, вместо того чтобы затем выключить телевизор, включил вентилятор.

Теперь, с другой стороны, в зал вошла горничная с пылесосом. Блох, уже нисколько не сомневаясь, ждал, что она выйдет с этим пылесосом на улицу; но она подключила его к розетке и стала возить туда и сюда под столами и стульями. А когда хозяин снова задернул в соседней комнате занавески, и мать хозяина вернулась в комнату, и наконец хозяин выключил вентилятор, Блоху показалось, будто все улаживается.

Он справился у хозяина, много ли газет читают в этих краях.

— Только еженедельники да иллюстрированные журналы, — отвечал хозяин.

Блох, задавший свой вопрос уже на пороге, нажимая локтем на щеколду, защемил себе руку между щеколдой и дверью.

— Доигрались! — крикнула ему вдогонку горничная.

Блох еще слышал, как хозяин спросил ее, что она хочет этим сказать.

Блох написал несколько открыток, но опустил их не сразу. А когда позднее, за пределами городка, уже собирался бросить в прибитый к забору почтовый ящик, то обнаружил, что ближайшая выемка будет лишь на следующий день. Со времени турне по Южной Америке, где его команда должна была в каждом городе отсылать в газеты открытки за подписью всех игроков, Блох привык в пути писать открытки.

Мимо целым классом прошли школьники; дети пели, и Блох бросил свои открытки. Когда они упали в пустой ящик, внутри что-то гулко отозвалось. Но почтовый ящик был настолько мал, что ничто там не могло отозваться. К тому же Блох сразу пошел дальше.

Некоторое время он шел напрямик через поле. Ощущение, будто по голове бьет отяжелевший от дождя мяч, ослабевало. Поблизости от границы начинался лес. Обнаружив первую же смотровую вышку по ту сторону нейтральной полосы, Блох повернул обратно. На опушке леса он сел на поваленное дерево. Но сразу же опять встал. Потом снова сел и пересчитал свои деньги. Поднял глаза. Местность, хотя и была плоской, выгибалась горбом, надвигалась совсем близко, казалось, она его вытесняла. Он был тут, на опушке, там была трансформаторная будка, там была молочная палатка, там было поле, там было несколько фигурок, там, на опушке, был он. Он сидел очень тихо, пока не перестал сам себя замечать. Позднее он разглядел, что фигурки на поле — жандармы с собаками.

Среди зарослей ежевики, почти с самого края, Блох заметил детский велосипед. Он поднял его. Седло было поставлено довольно высоко, как для взрослого. В покрышках торчало несколько колючек, но шины не спустили. Застрявшая в спицах еловая ветка не давала вращаться колесу. Блох выдернул ветку. Но потом бросил велосипед, рассудив, что жандармы могут издалека заметить сверкающую на солнце велосипедную фару. Однако жандармы с собаками уже прошли дальше.

Блох смотрел вслед сбегавшим со склона фигуркам; номерки собак и радиотелефоны то и дело вспыхивали. Может, вспышки эти что-то означают? Что, если это сигналы? Постепенно, однако, они потеряли всякий смысл: дальше, там, где шоссе поворачивало, загорались на солнце фары автомобилей, рядом с Блохом загорались осколки карманного зеркальца, вся дорога поблескивала кусочками слюды. Когда Блох сел на велосипед, из-под колес брызнула щебенка.

Он немного проехал. Потом прислонил велосипед к трансформаторной будке и пошел дальше пешком. Прочитал афишу кинотеатра, прикрепленную скрепками возле молочной палатки; другие афиши внизу все были содраны. Блох пошел дальше и в крестьянском дворе увидел малого, он стоял и икал. В плодовом саду он увидел кружащихся в воздухе ос. Возле придорожного креста в жестянках из-под консервов стояли сгнившие цветы. В траве вдоль шоссе валялись пустые коробки из-под сигарет. Около закрытых ставнями окон он увидел свисавшие крючки. Проходя мимо открытого окна, он услышал запах тления. В пивной арендаторша сказала ему, что в доме напротив вчера кто-то умер.

Блох хотел зайти к ней на кухню, но она встретила его в дверях и пошла впереди него в зал. Блох обогнал ее и пошел к столику в углу, но она уже села за стол поблизости от двери. Когда Блох хотел заговорить, она его тотчас опередила. Он хотел обратить ее внимание на то, что официантка носит ортопедическую обувь, но арендаторша уже указывала на улицу, где мимо шел жандарм, ведя детский велосипед.

— Это велосипед того немого школьника! — сказала она.

К ним присоединилась официантка с иллюстрированным журналом; все вместе они смотрели на улицу. Блох спросил, не явился ли вновь колодезный мастер. Но арендаторша, разобрав лишь слово «явился», стала говорить о солдатах. Тогда Блох сказал «возвратился», и арендаторша заговорила о немом школьнике.

— Он не мог даже позвать на помощь! — сказала официантка, вернее, прочла вслух подпись под фотографией в иллюстрированном журнале.

Арендаторша рассказала про кинокартину, где кто-то замесил в тесто сапожные гвозди. Блох спросил, имеются ли у часовых на смотровых вышках полевые бинокли; ведь там что-то поблескивает?

— Отсюда вышки и не видны вовсе! — ответила одна из женщин.

Блох заметил, что лица у них, особенно брови и волосы, в муке. Очевидно, они возились с тестом.

Блох вышел во двор, но, поскольку никто за ним не последовал, вернулся обратно. Он встал у музыкального автомата, оставив рядом с собой еще место. Официантка — она сидела теперь за стойкой — разбила стакан. На шум из кухни вышла арендаторша, однако посмотрела не на официантку, а на него. Блох ручкой позади автомата сделал музыку потише. Потом — арендаторша еще стояла в дверях — опять сделал громче. Арендаторша прошла по залу, будто вымеряя его шагами. Блох спросил, какую аренду платит она хозяину пивной, землевладельцу. Услышав этот вопрос, Херта остановилась. Официантка сметала осколки в совок. Блох направился к Херте, но та прошла мимо него на кухню. Блох последовал за ней.

На втором стуле лежала кошка, и он остался стоять возле арендаторши. Она заговорила о сыне землевладельца: он ее друг. Блох подошел к окну и стал расспрашивать о нем. Она описала, чем ее друг занимается. И продолжала говорить дальше, не дожидаясь расспросов. На краю плиты Блох увидел вторую консервную банку. Время от времени он произносил: да? Он увидел, что из кармана брюк, висевших на дверном косяке, торчит вторая деревянная линейка. Он перебил Херту, спросив, с какой цифры она начинает считать. Она запнулась и даже перестала вырезать сердцевину из яблока. Блох сказал, что с недавнего времени заметил за собой привычку считать, начиная с двух; например, сегодня утром, переходя улицу, он чуть не попал под машину, так как был уверен, что до второй машины успеет проскочить; первую он просто не посчитал. Арендаторша ответила ничего не значащей фразой.

Блох подошел к стулу и слегка приподнял его за спинку, так что кошка спрыгнула. Он сел, но вместе со стулом отодвинулся от стола. При этом толкнул стоявший у него за спиной сервировочный столик, и пивная бутылка упала и закатилась под кухонный диван. Почему он все время садится, встает, уходит, топчется на месте, возвращается? — спросила арендаторша. Уж не насмехается ли он над ней? Вместо ответа Блох стал вслух читать ей анекдот из газеты, на которую она сбрасывала яблочные очистки. Но так как газета, с его стороны, лежала вверх ногами, то читал запинаясь, и арендаторша, наклонившись вперед, даже не дала ему дочитать. В зале засмеялась официантка. В спальне что-то упало на пол. Другого звука не последовало. Блох, который до этой минуты ничего не слышал, хотел пойти взглянуть; но арендаторша объяснила: она давно услыхала, что девочка проснулась; малышка спустилась с кроватки и, видно, сейчас выйдет и будет клянчить кусок пирога. Но тут Блох услышал звук, похожий на хныканье. Оказалось, что девочка во сне упала с кровати и на полу, возле кровати, не сразу сообразила, где она и что с ней. Потом на кухне девочка рассказала, что у нее под подушкой мухи. Арендаторша объяснила Блоху, что соседские дети — они из-за покойника у них в доме ночуют здесь — взяли себе в привычку стрелять резинками от консервных банок по сидящим на стенах мухам; упавших на пол мух они вечером и спрятали под подушку.

После того как девочке сунули в руки какие-то игрушки — вначале она их еще роняла, — она мало-помалу успокоилась. Блох видел, как официантка, со сложенной горстью рукой, вышла из спальни и бросила мух в помойное ведро. Он тут ни при чем, сказал Блох. Он увидел, как на улице перед соседним домом остановился фургон булочника и водитель положил два хлеба на ступеньки, снизу — черный, сверху — белый. Арендаторша послала девочку к водителю; Блох слышал, как официантка за стойкой ополаскивала руки водой; он все в чем-то оправдывается, заметила арендаторша. Разве? — спросил Блох. Тут в кухню вошла девочка с двумя хлебами. Он увидел также официантку, как она, вытирая руки о фартук, направлялась к посетителю. Что будете пить? Кто? Пока ничего, последовал ответ. Девочка уже прикрыла дверь в зал.

— Теперь мы одни, — сказала Херта.

Блох посмотрел на девочку — стоя у окна, она смотрела на соседний дом.

— Она не в счет, — сказала арендаторша.

Блох принял ее слова за вступление, она собирается ему что-то сказать, но потом понял, она имела в виду, что он может начать говорить. Блоху ничего не пришло в голову. Он сказал какую-то похабщину. Она тотчас услала девочку. Он положил руку рядом с ней. Она тихонько его отругала. Он грубо схватил ее за плечо, но тут же отпустил. На улице Блох встретил девочку, она соломинкой выковыривала штукатурку из стены дома.

Он заглянул в раскрытое окно соседнего дома. На катафалке он увидел покойника; рядом уже стоял гроб. В углу на табуретке сидела женщина и макала хлеб в кружку с сидром; на скамье позади стола лежал на спине молодой парень и спал; на животе у него лежала кошка.

Входя в дом, Блох в сенях чуть не упал, споткнувшись о полено. Крестьянка подошла к двери, он вошел и стал с ней беседовать. Парень приподнялся, но в разговор не вступал; кошка выскочила на улицу.

— Ему пришлось всю ночь просидеть возле покойника! — сказала крестьянка. Утром она нашла парня порядком подвыпившим.

Она повернулась к покойнику и прочла молитву. Попутно поменяла воду для цветов.

— Все это произошло так быстро, — сказала она, — мы разбудили мальчика, чтоб он скорей бежал в город. Но он даже не сумел объяснить священнику, что случилось, и в колокол не звонили.

Блох заметил, что в доме уже топят, потому что вскоре после его прихода в печке обрушились дрова.

— Принеси-ка еще дров! — сказала крестьянка.

Парень вернулся с несколькими поленьями, которые нес в руках; он бросил их возле печи, подняв пыль. Парень уселся за стол, а крестьянка подкинула в печь дрова.

— У нас ведь одного ребенка завалило тыквами, — сказала она.

Две старухи, проходя мимо окна, поздоровались; на подоконнике Блох заметил черную сумочку, ее только что купили, даже набитую туда бумагу еще не успели вытащить.

— Вдруг захрипел и умер, — сказала крестьянка.

Блоху отсюда видна была внутренность пивной; низко стоящее солнце светило так далеко, что вся нижняя часть помещения, особенно недавно натертые половицы, а также ножки стульев, столов, башмаки посетителей будто сами светились; на кухне Блох обнаружил сына землевладельца, прислонясь к дверному косяку и скрестив руки, тот что-то говорил арендаторше, по-видимому все еще сидевшей за столом. Чем ниже садилось солнце, тем глубже и отдаленнее казались эти картины Блоху. Он не мог отвести от них взгляда; лишь дети, носившиеся взад и вперед по улице, разрушили это впечатление. Потом в комнату вошел мальчик с букетиком цветов. Крестьянка сунула букет в стакан и поставила его в ногах катафалка. Мальчик не уходил. Немного погодя крестьянка дала ему монету, и мальчик ушел.

Блох услышал шум, словно под кем-то проломился пол. Но это всего-навсего опять в печке обрушились дрова. Лишь только Блох перестал разговаривать с крестьянкой, парень снова растянулся на лавке и уснул. Позднее пришли несколько женщин и принялись, перебирая четки, молиться. С аспидной доски перед продуктовой лавкой кто-то все стер и написал мелом: апельсины, карамель, сардины. В комнате тихо переговаривались, на улице кричали дети. В занавеске запуталась летучая мышь; парень, разбуженный поднявшимся криком, вскочил и кинулся ее ловить, но летучая мышь уже улетела.

Сумерки были такие, что никому не хотелось зажигать огня. Лишь пивная слабо освещалась включенным музыкальным автоматом; но пластинок никто не запускал. Рядом, в кухне, стало уже темно. Блоха пригласили ужинать, и он вместе с другими сел за стол.

Хотя окно было теперь закрыто, по комнате летала мошкара. Кого-то из детей послали за картонными подставками для пива и накрыли ими стаканы, чтобы туда не нападало мошек. Одна из женщин обнаружила, что потеряла с цепочки подвеску. Все принялись искать. Блох остался сидеть за столом. Но потом ему захотелось непременно самому найти украшение, и он примкнул к остальным. Когда подвеска не нашлась в комнате, поиски продолжились в коридорчике. Зацепили лопату, но Блох подхватил ее прежде, чем она упала. Парень светил карманным фонариком, крестьянка пришла с керосиновой лампой. Блох попросил фонарик и вышел на дорогу. Пригнувшись, расхаживал по щебенке, но никто за ним не последовал. Он услышал, как кто-то в сенях крикнул, что подвеска нашлась. Блох не поверил и продолжал искать. Потом он услышал, что в доме опять молятся. Он, не заходя, положил фонарик на подоконник и ушел.

Вернувшись в городок, Блох уселся в кафе и стал наблюдать за карточной игрой. Но тут же затеял спор с игроком, позади которого сидел. Остальные игроки потребовали, чтобы Блох убрался. Блох пошел в заднюю комнату. Там шла лекция с демонстрацией диапозитивов. Блох некоторое время смотрел. Речь шла о больницах монашеских орденов в Юго-Восточной Азии. Блох громко подавал реплики, опять нарывался на ссору. Повернулся и вышел.

Он подумал было вернуться обратно, но не мог сообразить, что бы еще такое сказать. Он пошел во второе кафе. Там потребовал, чтобы выключили вентилятор. Да и освещение слишком тусклое, заявил он. Когда к нему подсела официантка, он спустя немного сделал вид, будто хочет ее обнять; она заметила, что он только делает вид, и отклонилась назад, прежде чем он мог ясно показать, что он только делал вид. Блох хотел оправдаться, на самом деле обняв официантку; но она уже встала. Когда Блох хотел встать, официантка отошла. Теперь Блоху следовало сделать вид, будто он хочет пойти за ней. Но тут все это ему надоело, и он ушел из кафе.

В своем номере в гостинице он проснулся незадолго до рассвета. Внезапно все вокруг стало ему невыносимо. Он раздумывал, не оттого ли он и проснулся, что в какой-то определенный миг, сейчас вот, перед самым рассветом, все разом стало невыносимо. Матрац, на котором он лежал, был продавлен, шкафы и комоды стояли далеко у стен, потолок над ним был невыносимо высок. В полутемной комнате, в коридоре и особенно снаружи, на улице, было до того тихо, что Блох не мог больше этого выдержать. К горлу подступила тошнота. И тотчас его вырвало в умывальник. Его рвало довольно долго, безо всякого облегчения. Он снова лег на кровать. Голова не кружилась, напротив, он смотрел на все невыносимо уравновешенно. Не помогло и то, что он высунулся из окна и взглянул вниз на улицу. Неподвижно лежал брезент на оставленной у тротуара машине. Внутри, в комнате, он заметил на стене две водопроводные трубы, они шли параллельно, ограниченные вверху потолком, внизу полом. Все, что он видел, было невыносимо ограниченно. Позывы к рвоте не только не распирали его, а, напротив, как-то сдавливали. Ему казалось, будто его стамеской стесали с того, что он видел, или, наоборот, что вещи вокруг соструганы с него. Шкаф, умывальник, чемодан, дверь: только теперь он обратил внимание, что, будто по принуждению, мысленно добавляет к каждой вещи ее название. За каждой увиденной вещью сразу же следовало слово. Стул, вешалка, ключ. Еще раньше вокруг стало так тихо, что никакие звуки его уже не отвлекали. С одной стороны, было так светло, что он видел все вещи вокруг, а с другой — так тихо, что никакие звуки его уже не отвлекали, и он увидел вещи такими, словно они сами себе служили рекламой. И в самом деле сегодняшняя тошнота походила на тошноту, какую он подчас испытывал от некоторых рекламных стишков, мелодий шлягеров или государственных гимнов, которые, даже засыпая, поневоле повторял или напевал. Он задержал дыхание, как при икоте. При вдохе тошнота возобновилась. Он снова задержал дыхание. Немного погодя это помогло, и он заснул.

А утром он даже не мог всего этого себе представить. Зал ресторана был уже убран, и между вещами прохаживался налоговый инспектор, осведомляясь у хозяина гостиницы об их цене. Хозяин предъявил инспектору чеки от кофейной машины и холодильной установки; то, что оба говорили о ценах, придавало в глазах Блоха еще большую смехотворность его ночному припадку. Наскоро перелистав газеты, он их отложил и теперь только слушал налогового инспектора, спорившего с хозяином о цене мороженицы. Подошли мать хозяина и горничная, и все заговорили разом. Блох вмешался, спросив, сколько стоит обстановка одного гостиничного номера. Хозяин ответил, что купил мебель по дешевке у окрестных крестьян, которые либо переселялись, либо вообще эмигрировали. Он назвал Блоху цену. Но Блох хотел знать цену каждого предмета обстановки в отдельности. Хозяин велел девушке принести инвентарную опись и называл не только цену, за которую купил каждую вещь, но и цену, за какую можно продать ларь или шкаф. Налоговый инспектор, делавший до того заметки, эти цифры не стал записывать и заказал стакан вина. Блох был удовлетворен и собрался уходить. Налоговый инспектор объяснил, что, когда видит какую-нибудь вещь, например, стиральную машину, он сразу осведомляется о ее цене, и когда опять видит такую же вещь, например стиральную машину той же серии, то узнает ее, стиральную машину, стало быть, не по внешним признакам, не по кнопкам автоматической регулировки, а всегда лишь по тому, сколько вещь, например, стиральная машина, стоила, когда он увидел ее впервые, то есть по цене. Цену он, правда, запоминает очень точно и таким образом всякую вещь прямо-таки безошибочно вновь узнает. А если вещь ничего не стоит? — спросил Блох. Вещи, не имеющие товарной стоимости, его не интересуют, ответил налоговый инспектор, по крайней мере, когда он при исполнении служебных обязанностей.

Немого школьника все еще не нашли. Хотя велосипед опознали и теперь прочесывали окрестности, но выстрел, который должен был оповестить, что жандармы напали на след, так и не грянул. Впрочем, рев сушильного аппарата за ширмой в парикмахерской, куда Блох затем пошел, был настолько громок, что он ничего и не мог бы услышать с улицы. Он попросил подбрить ему шею. Пока парикмахер мыл руки, девушка-парикмахерша щеточкой обметала ему воротник. Сушилку выключили, и он услышал за ширмой шорох перелистываемых страниц. И вдруг грянул гром. Но это всего-навсего за ширмой в жестяной таз упали бигуди.

Блох спросил парикмахершу, ходит ли она в обеденный перерыв домой. Девушка ответила, что она не здешняя и каждое утро приезжает сюда на поезде; в обед она идет в какое-нибудь кафе или остается с товаркой здесь, в парикмахерской. Блох спросил, покупает ли она каждый день обратный билет. Девушка объяснила, что у нее недельный.

— А сколько стоит недельный билет? — тут же спросил Блох. Но, прежде чем девушка ответила, сказал, что, впрочем, это его не касается. Тем не менее девушка назвала цену. Товарка за ширмой сказала:

— Так зачем спрашиваете, если это вас не касается?

Блох, он уже поднялся, прочитал еще, дожидаясь сдачи, вывешенный возле зеркала прейскурант и вышел на улицу.

Он подметил в себе непонятную страсть узнавать на все цену. И ощутил облегчение, когда увидел, что на стеклах продуктового магазина белой краской намалевано наименование поступивших товаров и их цена. В стоявший перед лавкой ящик с яблоками упал ценник. Блох поставил его на место. Этого было достаточно, чтобы кто-то вышел и спросил, не хочет ли он что-нибудь купить. В витрине другого магазина на кресло-качалку накинули длинное платье. Ценник с торчащей в нем булавкой лежал рядом с платьем на качалке. Блох никак не мог решить, относится цена к качалке или к платью; одно из двух, конечно, не должно было продаваться. Он так долго стоял перед витриной, что опять кто-то вышел и спросил его. Он спросил в свою очередь; ему ответили, что булавка с ценником, должно быть, выпала из платья, но и так само собой понятно, что ценник не от качалки; она, разумеется, частная собственность. Ему просто хотелось выяснить, сказал Блох, уже двигаясь дальше. Ему стали кричать вслед, где можно приобрести качалку точно такого же образца. В кафе Блох спросил цену музыкального автомата. Автомат принадлежит не ему, сказал хозяин, он взят напрокат. Он не о том, отвечал Блох, просто хотелось узнать цену. Лишь когда хозяин назвал цену, Блох успокоился. Но он не совсем уверен, добавил хозяин. Тогда Блох стал спрашивать о других вещах в кафе, цену которым хозяин не мог не знать, так как они принадлежали ему. Потом хозяин кафе заговорил о купальне, постройка которой значительно превысила смету.

— На сколько? — спросил Блох.

Хозяин кафе не знал. Блох стал терять терпение.

— А сколько же составляла первоначальная стоимость по смете? — спросил он.

Хозяин опять-таки не мог ответить ничего определенного. Во всяком случае, прошлой весной в одной из кабин нашли убитого, он, видимо, пролежал там всю зиму. На голову была натянута полиэтиленовая сумка. Убитый был цыган. Тут в округе имеются оседлые цыгане. На компенсацию, полученную за годы заключения в концлагерях, они себе на краю леса построили хибары.

— Говорят, там у них очень чисто, — сказал хозяин.

Жандармы, которые в поисках пропавшего школьника допрашивали поселенцев, только диву давались, какие там были чисто вымытые полы и какой порядок в комнатах. Но именно этот порядок, продолжал хозяин, еще усилил подозрения, потому что без причины цыгане уж наверняка не стали бы мыть полы. Блох не сдавался и спросил, хватило ли компенсации на постройку жилья. Хозяин не мог сказать, какую сумму составляла компенсация.

— Тогда стройматериалы и рабочая сила были дешевле, — сказал он.

Блох с любопытством перевернул пивной стакан, на донышке все еще была наклеена этикетка.

— А это что-нибудь стоит? — спросил затем Блох, доставая из кармана пиджака и кладя на стол камень.

Хозяин, не беря в руки камень, отвечал, что такие камни попадаются в округе на каждом шагу. Блох возражать не стал. После чего хозяин взял камень, покатал его на ладони и положил обратно на стол. «Аут!» Блох тотчас же спрятал камень.

В дверях он столкнулся с обеими девушками-парикмахершами. Он пригласил их пойти с ним в другое кафе. Вторая заявила, что там в музыкальном автомате нет пластинок. Блох спросил, что она этим хочет сказать. Она ответила, что пластинки в музыкальном автомате все плохие. Блох пошел вперед, а они следовали за ним. Девушки заказали какой-то напиток и развернули бутерброды. Блох, наклонившись вперед, беседовал с ними. Они показали ему свои пропуска. Когда он прикоснулся к оберткам пропусков, у него сразу вспотели руки. Они спросили, не солдат ли он. У второй вечером было назначено свидание с приятелем, торговым агентом; но они могли бы пойти развлечься вчетвером, потому что вдвоем не о чем говорить.

— Когда бываешь вчетвером, сперва один что-то скажет, потом другой. Все рассказывают анекдоты.

Блох не знал, что ответить. В соседней комнате по полу ползал ребенок. Собака прыгала вокруг ребенка и лизала ему лицо. На стойке зазвонил телефон; пока он звонил, Блох не участвовал в разговоре. У солдат обычно не бывает денег, сказала парикмахерша. Блох молчал. Когда он взглянул на их руки, они объяснили, что ногти у них всегда черные от краски.

— Покрывать их лаком бесполезно, все равно остается черная каемка.

Блох поднял глаза.

— Платья мы всегда покупаем себе готовые.

— И друг друга причесываем.

— Летом, когда мы добираемся домой, уже светает.

— Я предпочитаю медленные танцы.

— И в поезде мы уже совсем не шутим, даже говорить неохота.

Она принимает все слишком близко к сердцу, сказала первая парикмахерша. Вчера по пути к вокзалу она даже заглядывала во фруктовые сады, все искала пропавшего школьника. Вместо того чтобы отдать девушкам пропуска, Блох лишь выложил их на стол, словно не вправе был даже в них заглядывать. И теперь наблюдал, как исчезают туманные отпечатки его пальцев с целлофановых оберток. Когда они спросили, кто он, Блох ответил, что бывший футбольный вратарь. Он объяснил, что вратари могут дольше оставаться в спорте, чем полевые игроки.

— Замора был уже довольно старый, — сказал Блох.

В ответ они заговорили о футболистах, которых знали. Когда у них в городке бывает матч, они становятся за воротами чужой команды и насмехаются над вратарем, чтобы он нервничал. У большинства вратарей ноги колесом.

Блох заметил, что всякий раз, когда он о чем-то упоминал или рассказывал, обе девушки отвечали историей, как-то связанной с упомянутым, — историей, которую сами пережили или хотя бы знали понаслышке. Говорил ли Блох, например, о переломах ребер, полученных им в свою бытность вратарем, они отвечали, что всего несколько дней назад на здешней лесопилке пильщик сорвался со штабеля досок и тоже получил перелом ребра; стоило Блоху упомянуть, что ему и губы много раз зашивали, как они в ответ привели в пример встречу боксеров, транслировавшуюся по телевидению, там боксеру рассекли бровь; а когда Блох рассказал, как однажды в прыжке наскочил на штангу и прокусил себе язык, они тут же парировали тем, что у немого школьника также язык прокушен.

Кроме того, они говорили о вещах и, главное, о людях, которых он никак не мог знать, словно он должен был знать их и во все быть посвящен. Мария трахнула Отто по голове сумочкой из крокодиловой кожи. Дядя спустился вниз, в погреб, выгнал Альфреда во двор и отстегал кухарку-итальянку березовым прутом. Эдуард высадил ее у развилки, и ей пришлось среди ночи пешком добираться домой; она пошла через Лес детоубийцы, чтобы Вальтер и Карл не увидели ее на Дороге иностранцев, и под конец скинула бальные туфельки, подаренные ей господином Фридрихом. Блох же, напротив, называя чье-либо имя, всякий раз пояснял, о ком идет речь. Даже упоминая какие-либо вещи, он их описывал, чтобы было понятно. Произнеся имя Виктор, он сразу добавил: «Один мой знакомый»; а когда рассказывал о свободном ударе, не только описал, что такое свободный удар, но и разъяснил, пока девушки-парикмахерши дожидались продолжения рассказа, правила подачи свободных ударов вообще; мало того, упомянув об угловом, который назначил судья, он счел своей прямой обязанностью разъяснить, что тут подразумевается не угол комнаты. Чем дольше он говорил, тем более неестественным представлялось Блоху то, что он говорит. Постепенно ему стало казаться, будто каждое слово требует пояснения. Он должен был следить за собой, чтобы среди фразы не запнуться. Раза два или три, когда Блох додумывал фразу, которую произносил, он оговаривался; когда же то, что говорили девушки, оборачивалось именно так, как он, слушая их, предполагал, он не сразу находил ответ. Пока они непринужденно беседовали друг с другом, он как-то все больше забывал об окружающем; даже перестал видеть ребенка и собаку в соседней комнате; но лишь только он начал запинаться, не зная, как продолжить, а потом принялся подыскивать фразы, которые мог бы сказать, окружающее снова подступило и он всюду стал видеть детали. В конце концов он спросил, уж не друг ли Альфред парикмахерше; всегда ли лежит на шкафу березовый прут; не торговый ли агент господин Фридрих; и не потому ли дорога называется Дорогой иностранцев, что проходит она мимо поселка иностранцев-переселенцев. Девушки с готовностью отвечали, и мало-помалу Блох опять стал воспринимать вместо обесцвеченных, темных у корней волос, вместо броши у шеи, вместо одного черного ногтя, вместо единичного прыщика на подбритой брови, вместо лопнувшей обивки незанятого стула в кафе — контуры, движения, голоса, возгласы и людей в целом. Одним ловким, уверенным движением он подхватил уроненную со стола сумочку. Первая парикмахерша предложила Блоху поделиться с ним, и он естественнейшим образом откусил кусок.

На улице он услышал, что школьников освободили от занятий, чтобы все они могли участвовать в поисках товарища. Но они нашли только несколько вещиц, которые, за исключением разбитого карманного зеркальца, никакого отношения к пропавшему не имели. Карманное зеркальце было опознано по пластмассовому футляру как принадлежащее немому школьнику. И, хотя территорию вокруг места находки обыскали особенно тщательно, ничего другого, способного послужить отправной точкой, не обнаружили. Жандарм, рассказавший об этом Блоху, добавил, что один цыган с самого дня исчезновения школьника куда-то скрылся. Блоха удивило, что жандарм остановился, да еще на противоположной стороне улицы, чтобы ему это сообщить. Он в свою очередь спросил, обыскали ли уже купальню. Жандарм ответил, что купальня заперта, туда никому не войти, даже цыгану.

Выйдя из городка, Блох обратил внимание, что кукурузные поля почти сплошь вытоптаны, между поникшими стеблями видны желтые цветы тыквы; посреди кукурузного поля, постоянно в тени, они только теперь зацветали. Всюду на шоссе валялись обломанные кукурузные початки, наполовину очищенные и обглоданные школьниками; рядом лежали сорванные с початков черные кукурузные бородки. Еще в городке Блох видел, как школьники в ожидании автобуса кидали друг в друга эти свернутые в клубок черные нити. Кукурузные бородки были так влажны, что всякий раз, как Блох наступал на них, выдавливалась вода и слышалось хлюпанье, будто он ступал по болотистой почве. Он чуть не споткнулся о раздавленную ласку, из пасти у нее торчал язык. Блох остановился и носком ботинка дотронулся до длинного, узкого, почерневшего от крови язычка: он был твердым, окостенелым. Он ногой отпихнул ласку на обочину и пошел дальше.

У моста он свернул с шоссе и пошел вдоль ручья в сторону границы. Постепенно ручей словно бы становился глубже, во всяком случае, течение замедлялось. Росшие по берегам кусты лещины так низко склонялись над ручьем, что почти скрывали от взгляда поверхность воды. Где-то вдалеке звенела коса. Чем медленнее делалось течение, тем более мутной, казалось, становилась вода. Перед излучиной ручей вовсе приостанавливал свой бег, и вода совсем теряла прозрачность. Откуда-то издалека доносилось тарахтенье трактора, будто бы ко всему этому не имеющего никакого отношения. В зарослях висели черные гроздья переспелой бузины. На неподвижной воде стояли маленькие радужные пятна.

Видно было, как со дна время от времени поднимаются пузыри. Кусты лещины окунали в ручей кончики веток. Теперь ни один посторонний звук уже не отвлечет. Едва пузыри достигали поверхности, как сразу же на глазах пропадали. Что-то так быстро выпрыгнуло, что нельзя было понять, рыба ли это.

Когда Блох немного погодя вдруг пошевельнулся, всюду в воде забулькало. Он поднялся на переброшенные через ручей мостки и неподвижно застыл, глядя вниз на воду. Вода была так спокойна, что верхняя сторона плавающих по воде листьев даже не намокла.

Было видно, как снуют взад и вперед паучки-водомеры, а чуть выше — его было видно, даже не поднимая головы — вьющийся рой мошек. В одном месте вода чуть-чуть рябила. Снова раздался всплеск: из воды выпрыгнула рыба. У самого края ручья замерли две жабы, одна сидела на другой. Комок глины оторвался от берега — и снова всюду под водой пошло бульканье. Маленькие происшествия на поверхности воды представлялись настолько важными, что, когда они повторялись, ты одновременно и наблюдал за ними, и уже вспоминал о них. И листья на воде шевелились так медленно, что хотелось на них глядеть не мигая, до рези в глазах, из одного лишь страха, как бы, мигнув, не спутать движение ресниц с движением листьев. В глинистой воде не отражались даже купавшиеся в ней ветви.

Однако вне поля зрения было нечто, что начало мешать пристально глядевшему вниз на воду Блоху. Он заморгал, словно дело было в глазах, но туда не посмотрел. Мало-помалу оно само вошло в поле его зрения. Некоторое время Блох глядел, не воспринимая: сознание его словно бы обратилось в одно слепое пятно. Потом, как в кинокомедии, где кто-то невзначай открывает ящик и продолжает болтать и лишь потом спохватывается и кидается обратно к ящику, он увидел под собой в воде труп мальчика.

Потом он пошел обратно к шоссе. На повороте, там, где стояли последние перед границей дома, ему навстречу выехал на мопеде жандарм; он увидел его еще раньше в установленном на повороте зеркале, а потом жандарм в самом деле показался из-за поворота, очень прямо сидя в седле, в белых перчатках, одна рука на руле, другая на животе; колеса были выпачканы в глине, в спицах мелькал лист свекольной ботвы. Лицо жандарма было непроницаемо. Чем дольше Блох глядел вслед фигуре на мопеде, тем больше ему представлялось, будто он медленно поднимает глаза от газеты и смотрит в окно на улицу; жандарм все больше удалялся и все меньше его занимал. Одновременно Блоха поразило: все, что он видел, глядя вслед жандарму, он вдруг увидел лишь как сравнение с чем-то другим. Жандарм исчез из виду, и внимание Блоха сразу ослабло. В пивной, куда Блох затем зашел, он вначале не обнаружил никого, хотя дверь в зал и была открыта.

Он немного там постоял, потом еще раз приоткрыл дверь и плотно, изнутри, закрыл ее. Сел в углу за столик и стал ждать, передвигая взад и вперед костяшки, которыми подсчитывают выигранные в карточной игре партии. В конце концов он стасовал карты, лежавшие между рядами костяшек, и стал играть сам с собой. Он вошел в азарт; одна карта упала под стол. Блох нагнулся и увидел под другим столом, между приставленными со всех сторон стульями, забившуюся туда дочку арендаторши. Блох выпрямился и продолжал играть; карты были до того захватаны, что каждая в отдельности казалась разбухшей, он посмотрел в комнату дома напротив: катафалк был уже пуст; оконные створки широко распахнуты. На улице дети что-то закричали, и девочка под столом, быстро отодвинув стулья, выбежала из пивной.

Со двора вошла официантка. Увидев, что он здесь, она сказала, что хозяйка пошла в замок, возобновить договор на аренду. За официанткой следовал парень, который нес в каждой руке по ящику с пивом; рот у него был открыт. Блох попытался заговорить с ним, но официантка сказала, не надо с ним разговаривать, он не может отвечать, когда несет такую тяжесть. Парень, по-видимому немножко слабоумный, поставил ящики за стойкой. Официантка спросила его, уж не высыпал ли он опять золу не в ручей, а к себе в кровать? Перестал он наконец наскакивать на коз? По-прежнему ли разрубает тыквы и размазывает мякоть себе по лицу? Она встала с бутылкой пива у двери, но парень не отвечал. Когда она показала ему бутылку, он подошел к ней. Она сунула ему бутылку и выпустила его на улицу. Мимо нее в зал прошмыгнула кошка, прыгнула за мухой и тут же муху съела. Дверь оставалась открытой, Блох услышал, как в доме таможенной службы зазвонил телефон.

Вслед за парнем Блох пошел к замку. Он шел медленно, не желая его обгонять. Он видел, как парень размахивает руками, тычет пальцем на макушку груши, и слышал, как он произнес: «Пчелиный рой!», и на первый взгляд Блоху тоже показалось, что там и впрямь висит рой, пока, присмотревшись к соседним деревьям, он не понял, что просто-напросто на стволах кое-где утолщения. Он видел, как парень, будто желая доказать существование пчелиного роя, швырнул бутылкой в крону дерева. Остатки пива обрызгали ствол, бутылка упала в траву на груду сгнивших груш, и оттуда поднялись мухи и осы. Шагая рядом с парнем, он слышал, как тот рассказывал о каком-то «помешанном на купании», которого видел вчера купающимся в ручье; руки у него свело, а на губах был большущий пузырь пены. Блох спросил: сам-то он умеет плавать? И увидел, как парень открыл рот и усиленно закивал, но потом услышал, как он сказал «нет». Блох пошел вперед, слыша, что тот продолжает говорить, но уже больше не оборачивался.

Дойдя до замка, он постучал в окошко привратника. Он приблизился вплотную к стеклу, так что мог все внутри разглядеть. На столе стоял чан со сливами. Лежавший на диване привратник только что проснулся; он делал Блоху знаки, на которые Блох не знал, как отвечать. Блох кивнул. Привратник вышел с ключом, отпер ворота, тут же повернулся и пошел вперед. «Сторож с ключом!» — подумал Блох; и опять ему показалось, словно он должен все это воспринимать лишь в иносказательном смысле. Он понял, что привратник хочет повести его осматривать замок, и решил положить конец недоразумению. Но, хотя привратник почти ничего не говорил, случая не представилось. На парадной двери, через которую они вошли, всюду были прибиты рыбьи головы. Блох хотел было попросить объяснения, но, видимо, опять пропустил подходящий момент. Они уже вошли.

В библиотеке привратник прочитал ему вслух записи в домовых книгах о том, какую долю урожая крестьяне раньше обязаны были отдавать помещику в качестве оброка. Блох не решился его прервать, поскольку привратник как раз переводил сделанную на латыни запись, где шла речь о непокорном крестьянине. «Он должен был покинуть свой двор, — читал привратник, — а некоторое время спустя его нашли в лесу, повешенным на суку за ноги и головой в муравейнике». Оброчная книга была так толста, что привратнику пришлось захлопнуть ее обеими руками. Блох спросил, живет ли кто в доме. Привратник ответил, что посетители в жилые комнаты не допускаются. Что-то звякнуло, видимо, застежка книги.

— Тьма в ельниках, — процитировал привратник по памяти, — рассудка его лишила.

За окном послышался шорох, словно тяжелое яблоко оторвалось от ветки. Но удара о землю не последовало. Блох выглянул наружу и увидел, что в саду сын землевладельца длинным шестом, на конце которого прикреплен мешочек с зацепкой, обрывает зацепкой яблоки в мешок, а внизу в траве стоит, подставив фартук, арендаторша.

В соседней комнате висели щиты с бабочками. Привратник показал ему, какими пятнистыми стали у него руки от препарирования. Тем не менее многие бабочки попадали с булавок, на которые были насажены; Блох увидел на полу под щитами пыль. Он подошел поближе и стал рассматривать останки бабочек, еще державшиеся на булавках. Когда привратник затворял за ним дверь, с одного из щитов вне поля его зрения что-то упало и, еще в воздухе, рассыпалось в пыль. Блох обратил внимание на ночной павлиний глаз, который почти сплошь оброс шерстистой зеленой плесенью. Блох не подходил ближе, но и не отступал назад. Читал надписи под пустыми булавками. Иные мотыльки уже настолько изменились, что их можно было узнать только по обозначенному под ними наименованию.

— Труп в гостиной, — процитировал привратник, стоя уже в дверях следующей комнаты.

В саду кто-то вскрикнул, и об землю стукнуло яблоко. Посмотрев в окно, Блох увидел, как выпрямилась ветка. Арендаторша подложила упавшее на землю яблоко к кучке падалицы.

Позже подошла группа приезжих школьников, и привратник прервал свои объяснения и начал все сначала. Воспользовавшись этим, Блох ушел.

Выйдя на шоссе, он уселся на автобусной остановке возле почты на скамейке, пожертвованной, как гласила прикрепленная к ней медная дощечка, местной сберегательной кассой. Дома были так далеко, что почти уже не отличались один от другого; когда зазвонили колокола на колокольне, их нельзя было разглядеть. Самолет пролетел над ним так высоко, что он его не увидел; только раз что-то блеснуло. Рядом с ним по скамейке тянулся высохший след улитки. Под скамейкой трава была еще мокрой от ночной росы; целлофановая обертка от пачки сигарет вся запотела. Слева от себя он увидел… Справа от него был… За собой он увидел… Он проголодался и пошел дальше.

Снова в пивной. Блох заказал мясное ассорти. Официантка нарезала хлеборезкой хлеба и колбасы и принесла ломтики колбасы на тарелке; сверху она мазнула их горчицей. Блох ел, уже темнело. На улице кто-то из детей, играя в прятки, так хорошо спрятался, что его и не нашли. Лишь когда игра кончилась, Блох увидел, как мальчик шел по опустевшей улице. Он отодвинул от себя тарелку, отодвинул от себя подставку для пива, отодвинул солонку. Официантка уложила девочку в кровать. Позднее девочка вернулась в зал и в ночной рубашке бегала взад и вперед среди посетителей. С пола время от времени взлетала моль. Возвратилась арендаторша и унесла девочку в спальню.

Задернули занавески, и зал наполнился. У стойки можно было видеть парней, которые всякий раз, засмеявшись, отступали на шаг. Рядом стояли девушки в плащах из болоньи, словно они забежали лишь на минутку. Видно было, как один парень что-то рассказывал, а другие застыли перед тем, как всем сразу прыснуть со смеху. Кто сидел, тот сидел по возможности у стенки. Видно было, как лапа в музыкальном автомате захватывала пластинку, видно было, как опускался тонарм, слышно было, как те, кто ждал свои пластинки, смолкали; но это не помогало, это ничего не меняло. И ничего не изменилось, когда официантка устало уронила руку и стало видно, как из-под рукава блузки соскользнули на запястье часики, когда рукоятка кофейной машины медленно поднялась и стало слышно, как кто-то, прежде чем открыть коробку спичек, приложил ее к уху и потряс. Видно было, как давно пустые стаканы снова и снова подносят ко рту, как официантка подняла стакан, проверяя, можно ли его взять, как парни в шутку обменивались затрещинами. Ничто не помогало. И все вновь приобрело какую-то серьезность, когда кто-то крикнул, чтобы с него получили.

Блох был довольно-таки пьян. Все предметы для него стали словно вне пределов досягаемости. Он был так далек от происходящего, что сам он во всем, что видел или слышал, даже не присутствовал. Как аэрофотосъемка, подумал Блох, рассматривая оленьи рога на стенах. Звуки воспринимались им, как посторонние, как покашливание и сморканье при трансляциях богослужения по радио.

Позднее в зал вошел сын землевладельца. Он был в брюках-гольф и повесил свое пальто так близко к Блоху, что тому пришлось посторониться.

Арендаторша подсела к сыну землевладельца, слышно было, как она, уже сидя, спросила, что он будет пить, и передала заказ официантке. Блох некоторое время наблюдал, как эти двое пили из одного стакана; стоило этому молодчику что-то сказать, арендаторша толкала его в бок; а когда она провела ладонью ему по лицу, Блох увидел, что он ухватил ее руку и всю обмусолил. Потом арендаторша села за другой столик и, проведя ладонью по волосам одного из парней, опять стала вести себя как обычная хозяйка пивной. Сын землевладельца встал и у Блоха за спиной полез в пальто за сигаретами. Блох на вопрос, не мешает ли ему пальто, покачал головой и тут заметил, что уже давно сидит, уставясь в одну точку. Блох крикнул: «Получите!», и опять все на несколько мгновений словно бы стали серьезными. Арендаторша, которая как раз, закинув голову, откупоривала бутылку вина, дала знак официантке, которая стояла у стойки и мыла стаканы, которые ставила на подстилку из губчатой резины, которая впитывала воду, и официантка прошла мимо парней, которые обступили стойку, к его столику и отсчитала ему сдачу пальцами, которые были холодными, монеты, которые были мокрыми, он тотчас, поднимаясь, сунул в карман; смехота, подумал Блох; может быть, вся эта церемония потому показалась ему такой непростой, что он был пьян.

Он встал и пошел к двери; он открыл дверь и вышел наружу — все было в порядке. Для верности он немного постоял. Время от времени кто-нибудь выходил и мочился. Другие, те, что еще только шли в пивную, заслышав мелодию, принимались подпевать. Блох зашагал прочь.

Снова в городке; снова в гостинице; снова в номере. Целых девять слов, с облегчением подумал Блох. Он слышал, как выше этажом выпускали воду из ванной; во всяком случае, он слышал клокотанье, а затем хрип и чавканье.

Он, видимо, уснул и сразу опять очнулся. Б первое мгновение ему показалось, будто он сам из себя выпал. Он заметил, что лежит в постели. «Нетранспортабелен! — подумал Блох. — Урод!» Ему представилось, что он вдруг стал каким-то выродком. Он был не сообразен ни с чем; как бы неподвижно он ни лежал, весь он был одно сплошное ломание и судорога; и виделся так ярко и отчетливо, что нельзя было от этого уйти, спрятаться за какое-либо сравнение. Он был таков, каким себя видел, чем-то похотливым, непотребным, неуместным, оскорбительным. «Закопать! — подумал Блох. — Запретить! Убрать!» Ему казалось, будто он сам себя с омерзением ощупывает, но потом понял — это лишь сознание его настолько обострено, что он всей поверхностью тела воспринимает его, как осязание; словно это его сознание, его мысли накинулись, напали на него и его истязают. Он лежал беззащитный, не в силах защититься; с отвратительно вывернутым наизнанку нутром; не посторонний, а лишь до омерзения другой. Произошел какой-то толчок, и он разом утратил естественность, выпал из общей связи. И вот он лежит, до невозможности реальный; ему не найдешь сравнения. Его осознание самого себя было настолько сильным, что он смертельно испугался. С него лил пот. Монета упала на пол и закатилась под кровать; он замер: сравнение? Потом он уснул.

Опять пробуждение. Два, три, четыре, начал считать Блох. Состояние его не изменилось, но он, видимо, во сне к нему привык. Он засунул в карман упавшую под кровать монету и спустился вниз. Если быть внимательным и при этом стараться себе что-то представить, одно слово все еще послушно порождало другое. Дождливый октябрьский день; раннее утро; пыльное оконное стекло: получается. Он поздоровался с хозяином; хозяин как раз засовывал газеты в держатели; горничная задвинула поднос в раздаточное окно между кухней и залом: все еще получается. Если следить за собой, может, оно так, одно за другим, и пойдет дальше: он сел за столик, за который всегда садился; раскрыл газету, которую каждый день раскрывал; прочел заметку в газете, в которой говорилось, что по делу об убийстве Герды Т. полиция напала на горячие следы, ведущие в южную часть страны; каракули на полях газеты, найденной в квартире убитой, очень помогли следствию. Одна фраза рождала следующую. И тогда, и тогда, и тогда… Какое-то еще время можно быть спокойным.

Спустя некоторое время Блох поймал себя на том, что, хотя он и продолжает по-прежнему сидеть в ресторанном зале гостиницы и про себя перечислять все происходящее на улице, у него в голове возникла фраза: «Слишком он долго оставался без работы». И поскольку фраза показалась Блоху заключительной, он стал припоминать, как она пришла ему на ум. Что было перед тем? Ну да! Перед тем, как ему теперь вспомнилось, он подумал: «Застигнутый врасплох, он дал мячу прокатиться между ногами». А перед этой фразой он подумал о фотографах, которые раздражали его, стоя за воротами. А перед тем: «За ним кто-то остановился, но только подозвал свистом свою собаку». А перед этой фразой? Перед этой фразой он подумал о женщине, которая остановилась в парке, обернулась и поглядела на что-то позади него, как смотрят только на непослушного ребенка. А перед тем? Перед тем хозяин, рассказывал о немом школьнике, которого таможенник нашел мертвым у самой границы. А до школьника он подумал о мяче, который подскочил у самой линии. А перед мыслью о мяче он увидел, как на улице подскочила со скамейки рыночная торговка и погналась за школьником. А рыночной торговке предшествовала фраза в газете: «Столяру, погнавшемуся за вором, помешало то, что он был в фартуке». Но фразу в газете он прочел, когда вспомнил, как недавно в драке ему сзади стянули на локти пиджак. А о драке он вспомнил, когда больно ушиб голень о стол. А перед тем? Ему не пришло в голову ничего, что могло бы побудить его удариться голенью о стол. Тогда он стал искать в случившемся какие-нибудь основания для того, что могло иметь место до этого: связано ли это было с движением? или с болью? или со звуком удара о стол? Но дальше все застопоривалось. И тут он увидел перед собой в газете фотографию квартирной двери, которую пришлось взломать, потому что за ней лежал труп. Так с двери, подумал он, все и началось, пока он не опомнился на фразе: «Слишком он долго оставался без работы».

Потом некоторое время все шло хорошо; движения губ людей, с которыми он разговаривал, соответствовали тому, что он слышал; дома состояли не из одних фасадов; с погрузочной площадки молокозавода тащили на склад тяжелые мешки с мукой; когда кто-нибудь с конца улицы что-то кричал, звук шел издалека; прохожие на противоположном тротуаре, очевидно, не получали денег за то, что проходили на заднем плане; корка запекшейся крови у парня с пластырем под глазом была настоящая, и дождь, похоже, лил не только на переднем плане, а всюду в поле зрения. Потом Блох обнаружил, что стоит под навесом у входа в церковь. Видимо, он попал сюда через переулок и, когда начался дождь, укрылся под навесом.

В самой церкви, это бросилось ему в глаза, было много светлее, чем он предполагал. Так что, усевшись на скамью, он сразу же смог хорошо рассмотреть роспись на потолке. Спустя некоторое время он узнал изображение: оно было воспроизведено в проспекте, разложенном во всех номерах гостиницы. Блох захватил этот листок ради напечатанной в нем схемы городка и окрестностей с улицами и дорогами, теперь он достал проспект из кармана и прочитал, что задний и передний планы фрески выполнены разными художниками; фигуры на переднем плане были уже давно готовы, а другой художник все еще писал задний план. Блох поднял глаза с проспекта вверх, на своды; фигуры, поскольку он не знал, кого они изображают — верно, какие-то персонажи из Священного писания, — не заинтересовали его; тем не менее было приятно, когда на улице все сильнее лил дождь, смотреть вверх, на своды. Роспись занимала весь потолок, фон представлял малооблачное, почти однородно-голубое небо, кое-где виднелись облачка-барашки, а в одном месте, довольно высоко над фигурами, была изображена птица. Блох прикинул, сколько квадратных метров пришлось расписать художнику. Трудно ли было так равномерно красить голубым? Это был такой светло-голубой тон, что к краске, конечно, приходилось подмешивать бедую. И когда ее смешивали, надо было следить, чтобы колер день ото дня не менялся. С другой стороны, голубой тон все же не был совсем однородным, а отличался даже в одном мазке. Значит, нельзя было просто покрасить потолок одинаковой голубой краской, а надо было написать настоящую картину? Задний план не стал бы небом, если бы самой большой кистью, а то и малярной щеткой, как попало, нанесли краску, и непременно на еще сырую штукатурку; художник, размышлял Блох, должен был по-настоящему написать небо, самую малость изменяя голубизну, но опять-таки не настолько, чтобы могли подумать, будто он плохо смешал краску. И в самом деле задний план не оттого выглядел небом, что мы привыкли представлять себе на заднем плане небо, а потому, что небо было написано мазок за мазком. Оно было так точно написано, что казалось почти нарисованным; во всяком случае, куда точнее, чем фигуры на переднем плане. Не со злости ли написал художник еще и птицу? А написал он ее вначале или только после того, как все закончил? И не был ли этот художник, писавший задний план, удручен? Ничто на это не указывало, и Блох тотчас счел такое толкование смехотворным. И вообще ему представилось, что все его размышления по поводу этой росписи, все его шатания туда и сюда, сидение, уходы и приходы — не более чем увертки. Он поднялся. «Не отвлекаться!» — сказал он себе. И, словно чтобы самого себя опровергнуть, вышел из церкви, пересек улицу, вошел в подъезд и, пока не прекратился дождь, вызывающе стоял там возле пустых молочных бутылок, но никто не подошел и не призвал его к ответу, затем вошел в кафе и довольно долго сидел там, вытянув перед собой ноги, но и тут никто не доставил ему удовольствия о них споткнуться и вступить с ним в драку.

Когда он смотрел в окно, то видел кусок рыночной площади со школьным автобусом; в кафе, справа и слева, видел куски стен, на одной стороне — нетопленый камин, на котором стоял букет цветов, на другой — вешалка, на которой висел зонт. Он увидел еще кусок стены с музыкальным автоматом, внутри которого медленно блуждала светящаяся точка, пока не остановилась у выбранного номера, рядом автомат с сигаретами, и на нем опять букет цветов; потом еще кусок стены с хозяином за стойкой; он откупоривал для стоявшей подле него официантки бутылку, которую официантка поставила на поднос; и, наконец, кусок самого себя, вытянувшего перед собой ноги в мокрых, грязных ботинках, тут же гигантскую пепельницу на столе, рядом с ней цветочную вазу поменьше и стакан с вином на соседнем столике, за которым в данную минуту никто не сидел. Теперь, когда отъехал школьный автобус, Блох заметил, что видит площадь почти под тем же углом, под каким она изображена на открытках: тут часть «Колонны чумы» и фонтан; там, с краю, кусок стойки для велосипедов.

Блох был раздражен. Внутри этих кусков он до назойливости четко видел детали: словно части, которые он видел, выступали вместо целого. И опять детали показались ему чем-то вроде табличек с именами. Со светящимися буквами, подумал он. Так, он увидел ухо официантки с клипсой, как примету всего человека; а слегка приоткрытая дамская сумочка с выглядывавшей из нее косынкой в горошек на соседнем столике служила обозначением сидящей за столиком женщины, которая, держа в одной руке кофейную чашку, другой быстро листала иллюстрированный журнал, иногда задерживаясь на картинке. Гора стопкой сложенных на стойке розеток для мороженого напрашивалась как характеристика для хозяина, а лужа на полу под вешалкой обозначала зонт над ней. Вместо того чтобы видеть лица посетителей, Блох видел на стене сальные пятна на высоте их голов. Он был до того раздражен, что поглядел на грязный шнур, за который дернула официантка, чтобы погасить настенное освещение — тем временем снаружи посветлело, — словно это настенное освещение было обвинением против него. К тому же оттого, что он шел под дождем, у него разболелась голова.

Назойливые детали словно бы пачкали и полностью искажали людей и обстановку, частью которых были. Защититься можно было, только называя их в отдельности и бросая эти названия, как ругательства, в адрес их владельцев. Хозяина за стойкой можно было назвать розеткой для мороженого, официантке сказать, что она дырявая мочка. Ему не терпелось также сказать женщине с журналом: ты, сумочка! А мужчине за соседним столиком — он наконец вернулся из задней комнаты и, уже расплачиваясь, стоя выпил вино — пятно на штанах! Или, когда мужчина ставил пустой стакан на стол и выходил, крикнуть вдогонку, что он отпечаток пальцев, щеколда, разрез плаща, дождевая лужа, зажимка для брюк, брызговик и так далее, пока этот субъект на велосипеде не скрылся из виду… Даже разговоры, а главное, восклицания людей, эти «ну?», эти «ага!» были до того назойливы, что хотелось повторять их с издевкой.

Блох зашел в мясную лавку и купил себе две булочки с колбасой. В гостинице он есть не стал, потому что деньги были на исходе. Блох оглядел ряд свисавших с перекладины колбас и показал продавщице, от какой отрезать. В лавку, держа в руке записку, вошла девчурка. Таможенник сперва принял труп школьника за принесенный течением матрац, как раз говорила продавщица. Она достала из картонки две булочки и разрезала их поперек, но не до самого края. Хлеб был такой черствый, что, когда нож врезался в него, Блох услышал треск. Продавщица раскрыла булочки и в одну вложила ломтики колбасы. Блох сказал, что он не спешит, пусть сначала обслужит ребенка. Он увидел, что малышка молча держит перед собой записку. Продавщица наклонилась вперед и прочла написанное. Когда она потом разрубала мясо, оно соскользнуло с колоды и упало на каменный пол. «Бац!» — сказала девочка. Мясо осталось лежать там, где упало. Продавщица подняла его, поскребла лезвием ножа и завернула. За окном Блох увидел, как школьники шли с раскрытыми зонтами, хотя дождь перестал. Он отворил малышке дверь и смотрел, как продавщица сдирает с колбасы кожицу и укладывает ломтики колбасы во вторую булочку.

Дела идут плохо, пожаловалась продавщица.

— Дома стоят лишь на той стороне улицы, где лавка, поэтому, во-первых, напротив никто не живет и никто не знает, что здесь лавка, и, во-вторых, прохожие никогда на другую сторону улицы не переходят, идут мимо густым потоком и опять-таки не замечают мясной, тем более что витрина немногим шире окон жилых комнат в соседних домах.

Блоха удивило, что люди не ходят по противоположной стороне улицы, где незастроенные участки и больше солнца. Видимо, такая уж потребность ходить вдоль домов, сказал он. Продавщица, которая его не поняла, потому что посреди фразы ему стало противно говорить и конец он промямлил, засмеялась, словно и ждала в ответ шутки. В самом деле, в лавке вдруг стало так темно — мимо витрины прошли сразу несколько человек, — что это могло показаться шуткой.

Во-первых… Во-вторых… — повторил про себя Блох слова продавщицы; ему было непонятно, как это можно начать говорить и наперед знать, что скажешь в конце фразы. Булочки с колбасой он съел, лишь выйдя из мясной, на ходу. Сальную оберточную бумагу скомкал, чтобы выбросить. Но поблизости не оказалось урны. Некоторое время он шел с бумажным комком в одну сторону, потом в другую. Сунул бумагу в карман пиджака, снова вытащил и, наконец, кинул через ограду в чей-то фруктовый сад. Тотчас со всех сторон сбежались куры, но повернули обратно, даже не расклевав бумажного комка.

Перед собой Блох увидел трех человек, наискось переходивших улицу, двое были в форме, а посредине мужчина в черном воскресном костюме и с галстуком, который не то от ветра, не то от быстрого бега откинуло назад, и он свисал через плечо. Блох стал смотреть, как жандармы вели цыгана в отделение. До двери они шли все рядом, и цыган вроде бы непринужденно шагал между жандармами и с ними разговаривал; но когда один из жандармов открыл дверь, второй не втолкнул цыгана, а лишь слегка сзади притронулся к его локтю. Цыган взглянул через плечо на жандарма и дружелюбно заулыбался; воротничок рубашки под узлом галстука был распахнут. Блоху показалось, будто цыган попал в такой переплет, что, когда притронулись к его локтю, ему ничего другого и не оставалось, как только беспомощно-дружелюбно взглянуть на жандарма.

Блох вошел за ними в здание, где помещалась также почта; на какой-то миг он уверовал: если увидят, как он у всех на виду ест булочку с колбасой, никому и в голову не придет, что он в чем-то замешан. «Замешан»? Он даже думать не смеет, будто обязан оправдывать свое присутствие при задержании цыгана, какими-либо действиями, например тем, что ест булочку с колбасой. Оправдываться надо будет, лишь если его призовут к ответу и что-то предъявят; а поскольку ему вообще не следует думать о том, что его могут призвать к ответу, он не должен думать и о том, какие на этот случай припасти оправдания; такого случая просто не может быть. Поэтому, если спросят, видел ли он, как вели цыгана, ему незачем отрицать и ссылаться на то, что он, мол, ел булочку с колбасой и не обратил внимания, — он может спокойно признаться, что был этому свидетелем. «Свидетелем»? — прервал себя Блох, ожидая на почте телефонного разговора. «Признаться»? Какое отношение имели эти слова к ничуть его не касающемуся происшествию? Не придавали ли они всему этому значения, которое он как раз отрицал? «Отрицал»? — вновь прервал себя Блох. Тут нечего отрицать. Ему следует остерегаться слов, которые превращают то, что он хочет сказать, в своего рода показания.

Его позвали в телефонную кабину. Все еще размышляя, как бы не создалось впечатления, будто он хочет дать какие-то показания, Блох поймал себя на том, что оборачивает ручку телефонной трубки носовым платком. Несколько сконфуженный, он спрятал платок. Как это он от мысли о неосторожных словах дошел до такого? Ему сообщили, что приятель, которому он звонит, перед ответственным воскресным матчем уехал вместе со всей командой в тренировочный лагерь и с ним нельзя связаться по телефону. Блох дал почтовой служащей другой номер. Она попросила его сперва расплатиться за первый разговор. Блох уплатил и сел на скамью в ожидании второго разговора. Зазвонил телефон, Блох встал. Но это позвонили передать поздравительную телеграмму. Почтовая служащая записала, потом, повторяя каждое слово, попросила подтверждения. Блох расхаживал взад и вперед. Вернулся один из почтальонов и стал громко отчитываться перед почтовой служащей. Блох сел. На улице сейчас, в эти послеобеденные часы, ничто не привлекало взгляд. Блох начал терять терпение, но внешне держался спокойно. Он слышал, как письмоносец рассказывал, что цыган все эти дни прятался в будке таможенной службы на границе.

— Это всякий может сказать! — заявил Блох.

Почтальон оглянулся на него и замолчал. То, что он выдает за новость, продолжал Блох, можно было еще вчера, позавчера и позапозавчера прочесть в газетах. Его болтовня ровно ничего не значит, ровным счетом ничего. Еще когда Блох говорил, почтальон повернулся к нему спиной и теперь тихо беседовал со служащей; их невнятное бормотание воспринималось Блохом, как те разговоры в заграничных фильмах, которые не переводят, поскольку они и должны оставаться непонятными. Блох не мог уже пробиться со своими замечаниями. И вдруг тот факт, что именно на почте он «не может пробиться», показался ему не фактом, а плоской шуткой, тем острословием, которое ему и вообще, и особенно у спортивных репортеров, всегда было донельзя противно. Уже рассказ почтальона о цыгане показался ему грубой двусмысленностью, неуклюжим намеком, и точно так же — поздравительная телеграмма, слова в которой были до того стерты, что просто не могли пониматься буквально. И не только то, что говорилось, заключало в себе намек, но и окружающие предметы ему что-то внушали. «Словно они мне подмигивают и подают знаки!» — подумал Блох. Не зря же крышка чернильницы лежала почти рядом на промокательной бумаге, и промокательную бумагу на конторке явно только сегодня сменили, так что на ней легко читались отпечатки. И не следовало ли вместо «так что» сказать «чтобы»? Чтобы , значит, легко читались отпечатки. Но вот почтовая служащая подняла трубку и передала по буквам поздравительную телеграмму. На что она при этом намекала? Что скрывалось за продиктованным ею: «Всего наилучшего»? И что значило: «С сердечными поздравлениями»? Что стояло за этими пустыми фразами? Кто скрывался за подписью: «Гордящиеся вами дедушка и бабушка»? Еще утром прочтя в газете короткое объявление: «Почему ты не звонишь?», Блох сразу же расценил его как ловушку.

Ему показалось, что письмоносец и почтовая служащая осведомлены. «Почтовая служащая и письмоносец», — поправился он. Теперь и на него средь бела дня напала эта ненавистная зараза игры слов. «Средь бела дня»? С чего ему пришло в голову это выражение? Оно показалось ему ироническим и каким-то неприятным. Но разве другие слова в этой фразе не были столь же неприятны? Если произнести про себя слово «зараза» и повторить несколько раз, оно вызывает только смех. «На меня напала зараза». Смехотворно. «Я заразился». Не менее смехотворно. «Почтовая служащая и письмоносец». «Письмоносец и почтовая служащая». «Почтовая служащая и письмоносец». Чистый анекдот. Слыхали анекдот про письмоносца и почтовую служащую? «Все звучит как заголовок», — подумал Блох. «Поздравительная телеграмма», «Крышка чернильницы», «Обрывки промокашки на полу». Подставка, на которой висели различные штемпели, показалась нарисованной. Он долго на нее смотрел, но ему так и не открылось, что же в ней смешного. Но что-то смешное должно же было быть в ней заложено, иначе почему она казалась ему нарисованной? Или это опять ловушка? Может, подставка здесь нарочно, чтобы он проговорился? Блох посмотрел в другую сторону, снова посмотрел в другую сторону, снова посмотрел в другую сторону. Говорит ли вам что-нибудь эта штемпельная подушка? О чем вы думаете, когда видите это заполненное платежное поручение? Что связывается у вас с выдвинутым ящиком стола? Блоху представилось, будто он должен перечислить весь инвентарь помещения, чтобы предметы, на которых он запнется или которые пропустит, послужили уликами против него. Письмоносец хлопнул ладонью по большой сумке, которую все еще не снял. «Письмоносец хлопает ладонью по сумке и снимает ее, — подумал Блох слово в слово. — Теперь он кладет ее на стол и идет в посылочную». Как радиокомментатор описывает происходящее для публики, так он описывал все для себя, будто лишь таким способом мог все это представить себе. Спустя некоторое время это помогло.

Он перестал расхаживать, потому что зазвонил телефон. Как всякий раз, когда звонил телефон, Блох подумал, будто еще за секунду до того знал, что он зазвонит. Почтовая служащая сняла трубку, потом указала ему на кабину. Уже в кабине он спросил себя, правильно ли истолковал движение ее руки, может быть, оно ни к кому не относилось. Блох снял трубку и попросил свою бывшую жену — она, словно зная, что звонит он, назвалась только по имени — прислать ему до востребования немного денег. Последовало характерное молчание. Блох услышал шушуканье, предназначавшееся не для него. «Где ты находишься?» — спросила жена. Он сдрейфил и теперь сидит на мели, сказал Блох и засмеялся, будто над чем-то очень остроумным. Жена не ответила. Опять Блох услышал то же шушуканье. Это очень трудно, сказала жена. Почему? — спросил Блох. Она не к нему обращалась, ответила жена. «Куда выслать деньги?» Скоро ему придется выворачивать наизнанку карманы, если она его не поддержит, сказал Блох. Жена промолчала. Потом на другом конце провода повесили трубку.

«Прошлогодний снег», — невольно подумал Блох, выходя из кабины. А что это значит? Он в самом деле слышал, будто на границе есть такие дикие и непролазные чащобы, что там даже в начале лета еще лежит снег. Но ведь он не об этом подумал. И потом нечего там в чащобе искать! «Нечего искать»? Что он хотел сказать этим? «То, что сказал», — подумал Блох.

В сберегательной кассе он обменял долларовую бумажку, которую с давних пор носил с собой. Он попытался также обменять и бразильский кредитный билет, но эту валюту сберегательная касса не брала: у них не было даже обменного курса.

Когда Блох вошел, служащий как раз считал монеты, заворачивал их рулончиками и натягивал на рулончики резинки. Блох положил долларовую бумажку на барьер. Рядом стояла музыкальная шкатулка; лишь посмотрев еще раз, Блох понял, что это копилка для каких-то благотворительных целей. Служащий поднял глаза, но продолжал считать. Блох, не дожидаясь приглашения, просунул бумажку под стеклянную стенку. Служащий сложил все рулоны в ряд подле себя. Блох наклонился и сдунул бумажку служащему на стол, а служащий развернул бумажку, ребром руки разгладил ее и кончиками пальцев ощупал. Блох заметил, что кончики пальцев у него довольно-таки черные. Из соседнего помещения вышел второй служащий; чтобы быть свидетелем, подумал Блох. Он попросил положить полученные в обмен монеты — там не оказалось ни одной купюры — в бумажный мешочек и сунул монеты обратно под стекло. Служащий положил монеты, так же как раньше укладывал рулончики, в бумажный мешочек и просунул назад Блоху. Блох представил себе, что можно было бы в конечном счете разорить сберкассу, если бы все требовали, чтобы им клали деньги в мешочки; то же можно проделать и с покупками; может, расход на упаковочный материал мало-помалу доведет все лавки до банкротства. Во всяком случае, было приятно представить себе это.

В писчебумажном магазине Блох приобрел туристскую карту окрестностей; он попросил ее хорошо завернуть и купил себе еще карандаш; карандаш он тоже велел положить в бумажный мешочек. С рулоном в руке он двинулся дальше; так он казался себе безобиднее, чем раньше с пустыми руками.

Уже за городом, выбрав место, откуда открыв


Содержание:
 0  вы читаете: Страх вратаря перед одиннадцатиметровым : Петер Хандке  1  Использовалась литература : Страх вратаря перед одиннадцатиметровым
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap