Детективы и Триллеры : Триллер : Вест-Палм-Бич — Токио : Эрик Ластбадер

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37

вы читаете книгу




Вест-Палм-Бич — Токио

— Где ты взяла пистолет? — крикнул Чезаре.

— В твоей коллекции, где же еще? Разве я не имею права защищать себя? — пожала плечами Веспер.

— Теперь тебе для этого не нужен пистолет, — продолжал орать он. — У тебя есть я.

Бэд Клэмс был в ярости, и девушка не понимала, что его так разозлило.

— Да, но это оказалось чертовски кстати. Почему ты кричишь?

— А ты что, не понимаешь? Женщины не должны носить оружие! В этом мире есть правила, которые нельзя нарушать. Мужчины занимаются мужскими делами, а женщины — женскими. Они не должны стрелять в людей. Господи, да это же ясно как божий день!

Они снова находились в белом особняке на Вест-Палм, где Чезаре целый час просидел на телефоне, дергая за ниточки, напоминая об оказанных услугах, используя всевозможные формы воздействия, чтобы расследование смерти детектива было недолгим и формальным.

— Этот сукин сын Кроукер ведь был нью-йоркским фараоном, — говорил Бэд Клэмс во время своего последнего телефонного разговора, — у него было множество врагов, верно? С ними всегда так. Один из них и убил его. Именно так и скажите ФБР или кто там еще ведет расследование. Проследите за тем, чтобы не было свидетелей, ясно? Когда окончится расследование, об этом все забудут. — Чезаре отключился. — Чертовы фараоны, — пробормотал он, ни к кому не обращаясь. — Стоило ему стать комиссаром, как он уже думает, что умнее других.

Он снова повернулся к Веспер и покачал головой.

— Чертова ты дура! Почему тебе взбрело в башку убить бывшего фараона?

— А что ты так волнуешься? Насколько я понимаю, у вас с ним особой любви не было.

— Слушай, ты что, совсем свихнулась? — Он оперся руками о колени и уставился на нее.

— Ну ладно, извини, уж очень я разозлилась. — Внезапно голос девушки смягчился, и он увидел промелькнувшие в ее глазах слезы. — Ты ведь все уладил, Чезаре?

Он обнял ее и погладил отливающие золотом волосы. Бэд Клэмс гордился тем, что теперь она, находясь в опасности, нуждалась в его защите, и радовался, что мог наконец доверять ей. Веспер была мечтой, воплотившейся в реальность, ему нравилась каждая черта ее характера, и он готов был сделать все, чтобы удержать ее рядом с собой.

— Не беспокойся ни о чем. Я думаю, все будет хорошо. И, как бы странно и тревожно это ни выглядело, покоясь в его крепких руках, ощущая окружающую его ауру силы, Веспер действительно почувствовала себя в безопасности. Так покойно ей не было ни в родительском доме, ни тем более на улицах, ни даже с Матерью Мадонной в доме Марбелла — может быть, только с Оками. Ее прежняя жизнь не подготовила ее к этому, и на минуту Веспер почувствовала себя обезоруженной, она подняла забрало, которое выковала сама себе, и под ним стала ясно видна одинокая, жаждущая ласки женщина.

Чезаре поцеловал ее и сказал:

— Прибыл Поли, и я должен встретить его. Это деловая встреча.

Девушка кивнула. Он приподнял ее лицо за подбородок.

— Как ты себя чувствуешь? Все-таки убила человека, и не просто какого-нибудь постороннего. Тебя не тошнило?

Она улыбнулась:

— Я уже побывала в ванной, пока ты разговаривал по телефону.

Чезаре понимающе кивнул:

— Тогда все в порядке. Забудь про это. Все кончено. Пойди на кухню, пусть Джино тебе что-нибудь приготовит.

— Я и сама могу приготовить, что мне нужно.

— Бог мой, я знаю, что ты можешь все! Но это работа Джино. Хочешь, чтобы я его уволил?

Веспер рассмеялась.

— Нет. — И она покорно склонила голову, потому что именно это должно было неотразимо на него подействовать. Чезаре жаждал полностью убедиться в том, что такая женщина, как она, находится целиком в его власти. — Хорошо, я скажу ему, чтобы он мне что-нибудь приготовил. — Девушка освободилась из его объятий. — А ты будешь есть?

— Нет. Я перехвачу что-нибудь, когда пойду на встречу с Поли. С ним и его женщиной... все время забываю, как ее зовут. Они сейчас в доме для гостей. — Он взял ее руку и поцеловал в ладонь. — Меня не будет некоторое время, ладно?

Веспер улыбнулась.

— Ладно. — Она подтолкнула его к двери. — Иди. Займись своими делами.

Собственно говоря, встреча Чезаре с Полом Чьярамонте длилась очень недолго. Он сказал:

— Как дела? Ты проделал отличную работу, привезя эту бабу с ребенком из Нью-Йорка. — Потом шлепнул Пола ладонью по лбу: — Но зачем ты, идиот, замочил этого нью-йоркского детектива? У тебя дерьмо вместо мозгов.

— Меня никто не видел, — протестующе сказал Чьярамонте, — кроме бабы и девочки. Я использовал краденый пистолет, проследить который невозможно, так что нью-йоркские детективы пусть идут куда подальше.

— Меня беспокоят не фараоны, Поли, а твое прикрытие. Ты прокололся, хотя был моей подсадной уткой в семье Гольдони.

— Но теперь, когда ты забрал все, какое это имеет значение?

Чезаре отвесил ему подзатыльник, да такой, что у Пола зазвенело в ушах.

— Почему ты не читаешь историю? Почему, думаешь, римляне так успешно управляли своей империей? Потому что внедряли своих людей в среду побежденных. Ты полагаешь, что капо семьи Гольдони так просто подвинутся и уступят мне место? Черта с два. Они сделают вид, что поддерживают меня, — до тех пор, пока им не представится возможность воткнуть мне нож в спину. А тебя уже не будет, чтобы я мог прогнозировать события.

Пол опустил голову:

— Извини.

— А, к черту! С женой Тони ты поступил правильно.

Пол опять поднял глаза на Бэда Клэмса:

— Значит, мы можем забыть обо всем?

Чезаре пристально посмотрел на него.

— Нет, черт побери. Послушан, Поли, я хочу, чтобы ты оценил каждый свой шаг в этом деле. Тебе надо учиться на ошибках, не совершать дважды одни и те же. Ты понял?

— Конечно.

Чезаре потянулся и привлек его к себе. Потом поцеловал в лоб.

— Ты хороший парень. И верный. Я высоко ценю верность. Да, кстати, почитай, ради Бога, Плиния. — Он оглядел дом для гостей, все его убранство и мебель были выдержаны в спокойных, нейтральных тонах. Дом ему не нравился, ну да и черт с ним, он же не обязан здесь жить. — А где Маргарита?

— В спальне.

— Хорошо. Займись девчонкой. Я не хочу, чтобы меня беспокоили, понял?

Пол кивнул и направился в спальню, где разомкнул наручники, которыми он приковал Фрэнси к ручке туалета.

— Пойдем, перекусим чего-нибудь.

Девочка взглянула на мать, привязанную за запястья и лодыжки к огромной кровати.

— А что будет с мамой?

— Я позабочусь о ней, — сказал Чезаре, входя в комнату. — С тобой все в порядке, Фрэнси?

Она покачала головой и, не сказав ни слова, вышла из комнаты в сопровождении Пола.

Чезаре, держа в руках банку колы, остановился у кровати и осмотрел Маргариту.

— Какое печальное зрелище.

Женщина взглянула ему прямо в глаза.

— Одно дело, когда ты убрал Тони. Но, захватив меня вместе с дочерью, ты нарушил все законы нашего мира. Теперь ты пария, меченый человек, лишенный уважения.

Чезаре почесал голову мизинцем.

— Ты все сказала? Никто не попадется на эту удочку, и я скажу тебе почему. Ты сама виновата во всем, что с тобой случилось. Ты не передала все Тони, а начала совать свой нос в дела, которые тебя не касались, ездила в Вашингтон на переговоры с приятелями Дома, может быть, даже завязывала новые знакомства для Тони. И, наконец, в довершение всего, закрутила роман с Лью Кроукером, бывшим нью-йоркским детективом, подумать только! — Он покачал головой. — Почему Тони позволял тебе беситься, для меня остается загадкой. Но факт в том, что ты стала врагом как мне, так и Тони. А что касается твоей дочери — какое прелестное создание, — то ты не оставила мне выбора. Когда ты прикончила двух приглашенных мной со стороны людей, я должен был поймать тебя как можно скорее. И пришлось подключать к этому Пола. Мне не хотелось этого делать. Но ты опять-таки не оставила мне выбора, ты становилась слишком опасной. И я решил, что Фрэнси будет самой надежной приманкой для тебя. — Он отпил из банки. — И, судя по тому, как все обернулось, я был прав.

— Ты мразь.

Чезаре подошел к кровати.

— Принимая во внимание то, от кого я слышу эти слова, их можно считать за комплимент. — Он протянул ей банку: — Не хочешь глотнуть?

— Я скорее умру от жажды.

Чезаре улыбнулся:

— Как это по-женски. Слишком много эмоций, слишком резкая реакция. — Он покачал головой. — Ты сделала ошибку, занявшись этим бизнесом, Маргарита. Надеюсь, теперь ты понимаешь это.

— Больше мне нечего тебе сказать. — Она отвернулась к стене.

— О, насчет этого, как и насчет многого другого, ты опять не права, Маргарита. — Он сел рядом с ней. — Я привез тебя сюда не на каникулы и даже не для того, чтобы избавиться от тебя, а для того, чтобы ты могла выложить мне все, во что посвятил тебя Тони. Понимаешь, мне нужны все контакты, которые имел Дом в Вашингтоне и за границей. Мне нужны досье Нишики — вся эта грязь, которую он использовал, чтобы прижать к ногтю важных шишек. И ты дашь мне все это, правда, Маргарита?

— Пошел вон.

Чезаре резко встал и ударил ее по лицу алюминиевой банкой. Женщина закричала, на ее щеке выступила кровь, но он не обратил на это внимания.

— Ты расскажешь мне все, Маргарита, или, клянусь Богом, я приведу сюда Фрэнси и при тебе буду тушить зажженные сигареты о ее прекрасное лицо и тело.

* * *

Каичи Тойода сидел за работой в полутьме своей похожей на кузницу Вулкана мастерской. Широкая, сгорбленная спина делала его похожим на черепаху, казалось, что гигантские плечи, мощная грудь, узкие бедра и талия составляют одно целое. Тойода засунул брусок слоистой стали в печь, откуда вырвался поток иссушающего жара. В мастерской и без того было душно, теперь же стало совсем нечем дышать. На запачканных и закопченных железобетонных стенах были развешаны инструменты. Тойода был оружейником, человеком, делавшим из брусков стали прекрасные и смертоносные лезвия. Для этого он выковывал раскаленную стальную заготовку, потом складывал ее с другой, такой же тонкой и длинной, нагревал, опять проковывал, пока две слоя не сливались в одно целое. Он повторял этот процесс по некоторым сведениям, до десяти тысяч раз, пока не получалась заготовка для лезвия составного меча. Японцы были знамениты по всему миру — только они знали секреты изготовления составных мечей. Для лезвия и центральной части меча они использовали сверхтвердую сталь. Режущая кромка лезвия получалась очень острой и упругой. Не ломалась, мечи легко разрубали доспехи и кости.

— В наши дни, — сказал наконец Каичи в ответ на вопрос Николаса, — я получаю немного заказов на ударные кинжалы. — Оружейник был стар, выглядел по меньшей мере лет на семьдесят — лицо у него сморщилось, как шкура броненосца. С подбородка свисала жидкая седая борода.

— Но по крайней мере один-то вам заказывали? Тойода, заметив какой-то изъян в одной из поковок, бросил ее в бадью, наполненную холодной водой. Раскаленная сталь зашипела, как потревоженная змея. Оружейник вытер огромные руки о толстый фартук, подошел к входной двери и запер ее.

— Пойдемте, — пригласил он.

Каичи провел Николаса по небольшому коридору, воздух в котором был горяч, как в натопленной сауне. В конце него находилась комната без одной стены, выходящая в крохотный садик, посреди которого рос одинокий темно-зеленый кипарис Хиноки. Тойода опустил бамбуковые занавеси, которые наполовину прикрыли проход в садик. Над ним, как в пустыне, стояло марево нагретого воздуха.

Комната была невелика и пуста, как келья монаха. Каичи был дзен-буддистом и не любил, чтобы его окружало много вещей. Одинокий кипарис заменял ему целый сад, в большем он не нуждался. Тойода предложил Николасу чаю, и тот принял предложение. Некоторое время они молча пили, глядя на Хиноки.

— Мы знаем друг друга давно, Линнер-сан. — Старик отставил чашку, давая понять, что молчание окончено. — Я сделал вам много оружия. Опасного оружия. Уникального оружия.

— У меня никогда не возникало желания обращаться еще к кому-либо, Тойода-сан.

Оружейник пожал плечами.

— Я удобный мастер. — Каичи хотел сказать, что он был единственным мастером, потому что изготавливал такое оружие, которое никто другой сделать не мог. Они немного помолчали.

— Да, я изготовил для одного человека опасное оружие, — наконец произнес Тойода.

— Ударный кинжал.

Мастер кивнул.

— Вы сделали его по своему эскизу?

Тойода посмотрел на залитое светом дерево.

— Это как раз самое интересное, Линнер-сан. Я сделал оружие по эскизу заказчика. Кинжал получился грубоватым, но крайне эффективным.

— Эффективным?

— Без всякого сомнения. — Старик покивал головой. — С помощью ударного кинжала можно убить дикого кабана. Если, конечно, у вас есть сила и желание.

— Можно ли им не только колоть, но и резать? — спросил Николас.

На лице оружейника появилась хитрая усмешка.

— Я же сказал вам, что конструкция была очень оригинальной. Да, лезвие имело кое-какие особенности.

Николас вынул блокнот и ручку.

— Вроде этого? — Он нарисовал лезвие, как представлял себе его по ранам на теле Икудзо.

Оружейник взглянул на рисунок.

— Да, — сказал он. — Именно так.

Николас показал мастеру копию армейской фотографии Мика Леонфорте. Он был тогда намного моложе, побрит наголо и выглядел очень официально, но овал лица, чувственные губы и взгляд темных глаз исподлобья не оставляли никакого сомнения в личности изображенного человека.

Старик долго смотрел на фотографию, потом произнес:

— Да, это тот человек.

— Он сказал вам свое имя?

— Я не спрашивал.

— Почему же?

— Имя означает цель, а в этом деле все цели, кроме моей собственной, служат делу разрушения.

— Больше вы для него ничего не делали?

— Нет.

Николас отложил блокнот и ручку.

— Скажите мне, Тойода-сан, почему вы сделали ему это оружие?

— Думаю, это очевидно, — ответил старик. — Почему я вообще делаю оружие? Потому что, когда работа закончена, оно становится произведением искусства.

* * *

— Я не голодна, — сказала Фрэнси Полу Чьярамонте, когда тот повел ее к кухне.

— Не голодна, так не голодна. — Он внимательно посмотрел на девочку. — Ты боишься Бэда Клэмса? — Когда она не ответила, Пол решил сменить тему: — Эй, а как насчет купания? Бассейн выглядит что надо.

Она пожала плечами:

— У меня нет купального костюма.

— Найдем, — сказал он и провел ее в одну из комнат. Она с покорным видом наблюдала, как Пол роется в ящиках платяных шкафов. — Возьми. — Он протянул ей купальный костюм бирюзового цвета. — Этот, кажется, подойдет.

Фрэнси взяла костюм и направилась к ванной комнате. В дверях обернулась и с серьезным выражением лица спросила:

— Не хочешь посмотреть?

— Господи Иисусе, ну ты даешь, — сказал он, опять начиная нервничать. Судя по выражению лица девочки это ей понравилось еще больше. — Иди в ванную и переоденься, ладно?

— А ты будешь купаться?

Из другого ящика Пол вытащил большие плавки кричащей расцветки с изображением тропической рыбы, при виде которых она захихикала.

— Я переоденусь после тебя, — сказал он.

Фрэнси закрыла дверь ванной, и Пол со вздохом облегчения растянулся на кровати. Это задание начинало действовать ему на нервы. Сначала ему пришлось убить детектива, потом тащить эту дикую кошку Гольдони сюда, как троглодит тащил когда-то свою жертву на заклание. А теперь он должен заниматься семнадцатилетней девицей, которая строит из себя невесть что и, вероятно, намного его умнее. Но, кроме того, эта девчонка имела для него особое значение, ведь не исключено, что она видела Джеки и, кто знает, может быть, даже разговаривала с ней.

С живой Джеки.

Эта мысль не давала ему покоя. А может быть, эта навязчивая идея — просто длящийся не одно десятилетие самообман? Но как бы то ни было, он должен выяснить все наверняка. Каким-то образом он должен завоевать доверие этой девочки и вытянуть из нее правду. Кроме того, Фрэнси ему действительно нравилась. Она была умна, остроумна и чертовски забавна. Редко кто мог заставить Пола смеяться. Если сказать честно, его жизнь была нелегка. Работая тайно на Бэда Клэмса, он предавал семью Абриола, которая приняла его как родного. Не говоря уже о частной жизни! С того момента, как он в 1962 году встретился с Джеки и влюбился в нее, ничто не могло вытеснить из его головы ее образ. Она возникала перед ним подобно мелодии, которая проигрывается и проигрывается, пока не начинает сводить с ума.

Пол начал раздеваться. При этом он сделал несколько резких вздохов, как его учили на занятиях йогой. Там утверждали, что это снимает напряжение, а сейчас настал момент, когда ему это было необходимо, иначе могло не выдержать сердце. Он и так страдал от гипертонии, и врач неоднократно говорил, что у него может сильно повыситься кровяное давление. Упражнения помогли. После этого следовало заняться медитацией. Пол уже снял рубашку, брюки и наполовину спустил трусы, когда дверь ванной открылась и оттуда вышла Фрэнси.

— Мадонна! — покраснев, воскликнул он и заслонил пестрыми плавками промежность.

Фрэнси стояла в дверях, одетая в бирюзовый купальный костюм, и выражение ее лица было как у кошки, которая только что проглотила канарейку. Скользнувшая по ее губам тень улыбки делала ее похожей на Мону Лизу.

— Ну что, довольна? — спросил он нахмурясь.

— Тебе нравится, как я выгляжу?

Она приняла позу модели одного из женских журналов, причем сделала это профессионально и выглядела очень сексуально. Пол должен был напомнить себе, что девчонке нет еще и семнадцати лет, хотя, глядя на тело девушки, в это было трудно поверить.

— Да, конечно, — угрюмо сказал он. — Почему бы и нет?

Она подошла к нему, села на кран кровати и, глядя ему прямо в глаза, спросила:

— Почему ты не надеваешь плавки? Я хочу купаться.

— А как ты думаешь почему? Потому, что ты смотришь на меня.

— Подумаешь! Что я, не видела голых мужчин?

Пол покачал головой:

— Бога ради, девочка. Отвернись хотя бы.

Она подчинилась, и он быстро натянул плавки. Однако возникли новые трудности. К своему страху и крайнему стыду, Пол почувствовал, что начинает возбуждаться. "Господи Иисусе, — подумал он. — Только этого мне не хватало.

— Все.

Она повернула голову и хихикнула.

— А ты ничего выглядишь.

— Почему бы тебе не накинуть на себя что-нибудь? — сказал он более сердитым тоном, чем ему хотелось.

Фрэнси оглядела свое тело:

— Тебе не нравится, как я выгляжу?

Он закатил глаза:

— Девочка, вся беда в том, что мне слишком это нравится.

Она закусила нижнюю губу, раздумывая над его словами.

Потом подошла к зеркалу, висевшему над комодом, и провела рукой по плоскому животу и бедрам.

— А знаешь, в прошлом году я готова была отдать все, что угодно — палец, глаз, короче, все, чтобы быть худой. Я очень страдала.

— Слишком сильно сказано.

Фрэнси повернулась и взглянула на Пола своими чистыми, невинными глазами.

— И все-таки это именно так. Ты должен понять, что мое тело — единственное, что принадлежит мне самой. Всем остальным владели родители, а они не ладили между собой. — Она грустно улыбнулась. — Хотя не ладили — не то слово. Они находились в состоянии непрерывной войны. Мать оказалась слишком умной — ты знаешь, у нее есть своя компания, — и отец решил наказать ее за излишний ум. Поэтому он бил ее. Постоянно.

— Ясно. — Пол понимающе кивнул. — И ты узнала об этом.

Фрэнси вздохнула.

— Поэтому я загадала, что, если останусь худенькой, даже тощей, у родителей все будет хорошо. — Она не отрывала от него взгляда, может быть, для того, чтобы посмотреть, не будет ли он над ней смеяться. — Как будто заключила сделку с Богом. И мне понадобилось долгое время, чтобы понять, что на самом деле я заключила сделку с худшей, самой темной стороной самой себя. За войну родителей я наказывала саму себя.

Фрэнси подошла к Полу настолько близко, что его словно обожгло огнем.

— И ненавидела себя и больше всего свое тело. Поэтому сейчас оно имеет для меня такое значение. Я им горжусь. И мне хочется показывать его.

— Понимаю, но, девочка, тебе надо показывать его ребятам своего возраста. — Она засмеялась, и он тотчас же понял свою ошибку. — То есть я хотел сказать не это. Пока ты не должна показывать его никому. Как я сказал тебе вчера, не торопись стать взрослой. В этом не так уж много радости, как кажется.

Он взглянул на часы:

— Ладно, пойдем искупаемся.

В воде она напоминала дельфина, которых Пол видел в нью-йоркском океанариуме на Кони-Айленд: длинных, стройных и жизнерадостных, влюбленных в воду за ее осязаемую тяжесть, прохладные, голубые глубины. Фрэнси плавала вокруг него, и ее длинные темно-рыжие волосы струились сзади, как хвост животного или плавники той экзотической рыбы, которая была изображена на его отвратительных объемистых плавках. Они все время наполнялись пузырями воздуха, как будто это был реквизит клоуна, что страшно выводило его из себя.

Наконец, устав, Пол подплыл к краю бассейна и внимательно посмотрел, как и где расположены окружающие дом для гостей участки земли, посты охраны, собаки, и вдруг он подумал о том, что могло произойти между Бэдом Клэмсом и Маргаритой Гольдони де Камилло. Лучше этого не знать, решил он, поворачиваясь к Фрэнси, которая как раз шумно всплыла на поверхность.

— Что с тобой такое? Быстро ты сдался.

— Я уже не так молод, как когда-то.

Она подплыла к краю бассейна и сказала с присущей ей прямотой:

— Дело не в этом. Просто ты не привык веселиться.

Пол открыл было рот, чтобы возразить, но потом резко закрыл его. Она была права. От ее стройного тела исходила какая-то теплая рябь, какие-то вибрации, которые он ощущал как биение собственного сердца.

— Что ж, в жизни, которую я вел, было не так уж много места для веселья. На мне лежала большая ответственность. Люди на меня рассчитывали, понимаешь?

— Люди вроде Бэда Клэмса? — Он не ответил, и девочка спросила: — Ты поэтому сказал, что быть взрослым не такая уж большая радость?

Он замахал руками.

— Откуда у тебя берутся такие дурацкие идеи?

Но Фрэнси не отступала:

— Я ведь права, верно? Работать на Бэда Клэмса, предавая людей, которые верят тебе и рассчитывают на тебя, не так уж весело, не так ли? — Она не сводила с него своих проницательных глаз. — Не думаю, чтобы ты был доволен жизнью.

«Она опять права», — подумал он. Но черт его побери, если он признается в этом ей или кому-нибудь еще.

— Я выбрал эту жизнь, — твердо ответил он, — потому, что она мне подходит.

— Лгать, обманывать, предавать порядочных людей — и ты хочешь, чтобы я поверила в то, что ты сам выбрал для себя такую жизнь?

Теперь она действительно задела его за живое.

— Девочка, я в гробу видел, что...

— А мне кажется, что эта жизнь выбрала тебя.

Он иронически хмыкнул:

— Что ты такое плетешь?

— Я думаю, ты понимаешь, что я хочу сказать.

— Ты что, любишь говорить загадками? — Ему хотелось отвернуться, но он не смог этого сделать. Пол чувствовал себя кроликом под взглядом удава.

— Может быть. Но я знаю одно: тебя раздирает изнутри то, чему ты не позволяешь выйти наружу, — ненависть, жажда мести, любовь.

— Любовь? — поразился Пол. — Любовь?

Фрэнси приблизила свое лицо к его лицу так, что он почувствовал на своих щеках движение воздуха от взмахов ее огромных ресниц.

— Я знаю Джеки, — сказала девочка.

Пол, который до сих пор хотя бы частично сохранял контроль над ситуацией, почувствовал, как у него похолодело сердце.

— Что ты говоришь? — Пальцы его рук стали ледяными. Он голову себе сломал, думая о том, как бы выудить из этой девчонки хоть какие-нибудь сведения, и вдруг, на тебе — так неожиданно.

— Мне кажется, что я была не права, — прошептала Фрэнси. — Я встречалась с ней. Ее знают как сестру Мэри Роуз. Я говорила с ней, она меня учила — та женщина, которую ты пытаешься отыскать, которую ты любишь.

Полу казалось, что он теряет рассудок. После стольких лет поисков, стольких неудач, стольких лет глубокой веры в то, что Джеки жива, что вместо нее в катастрофе погибла другая девушка, после того, как мать-настоятельница опровергла выстроенную им версию, он вдруг услышал о любимой. Выдавая себя за репортера, а позднее за врача из ближайшего госпиталя, он пытался достать из морга ее посмертную фотографию, но оба раза получил резкий отпор. Поэтому в глубине души он, хотя и оплакивал Джеки, никогда не переставал верить, что она жива, и уж тем более помнить о ней. И вот теперь это известие, как разорвавшаяся бомба, от головастой девочки, которую, как он знал — и был в этом уверен, — нельзя было недооценивать. Но Пол уже начал подозревать, что она сама значит для него слишком много, и в этих откровенных глазах видел свою судьбу. И, как очнувшийся лунатик, вдруг заметил, что зашел уже слишком далеко по дороге, по которой она вела его так охотно.

Пол попытался взять себя в руки и спросил:

— Ты не лжешь мне, девочка?

— Нет.

И по этому односложному ответу он почувствовал, что сейчас Фрэнси говорит правду, а вчера в самолете врала.

— Боже мой! — выдохнул он.

— Ты хочешь снова увидеть ее? — прошептала Фрэнси. — Хочешь поговорить с ней?

— Больше всего на свете! — Пол должен был бы возненавидеть себя за этот вырвавшийся у него ответ, но чувствовал только такой сильный прилив восторга, что его ледяные пальцы сразу же потеплели.

— Ты можешь это сделать, — все еще шепотом сказала Фрэнси. — Я приведу тебя к ней. Но ты должен вытащить нас отсюда. Меня и мать.

Это и было его судьбой, той дорогой, по которой он зашел уже слишком далеко. В тот момент, когда Фрэнси произнесла имя Джеки, он уже знал, что она потребует взамен. Эта девочка была слишком умна, чтобы требовать чего-либо другого. И самое ужасное было в том, что он знал: она выполнит свое обещание, видел это в ее глазах, чувствовал всеми фибрами своей души. Она хотела помочь ему, и, как не тяжело было ему это сознавать, он тоже хотел ей помочь. Пол понимал, что это может стоить ему жизни. Но, видит Бог, он все сделает с радостью.

Медленно, как во сне, он благодарно стиснул руки девушки. Молчаливый договор был заключен. И это его пугало.

* * *

Коуи сидела за компьютером Центра японского саке но Харуми-дри, который находился недалеко от гигантского перекрестка Гинза — Йох-ми. Здесь можно было узнать все о национальном японском напитке из ферментированного риса.

Николас любил саке, и компьютерная программа помогала найти сорт, более всего отвечающий его вкусу.

Неожиданно на экран дисплея легла тень, и женщина обнаружила, что смотрит в лицо Мика Леонфорте, который возник как будто ниоткуда, из темного и забытого уголка ее сознания.

— Привет, Коуи, — сказал он. — Как приятно было наткнуться здесь на тебя. — Это было сказано тем тоном, который она хорошо изучила во время их совместного проживания — когда она была печальна и полна жалости к себе, а он полон неистовства и разнообразных, приводивших ее в смущение предложений насчет их сексуальных совокуплений. Тоном, который дал ей понять, что это было не совпадение и что он совсем не удивлен этой встречей.

Снаружи, по мокрым от дождя улицам, двигались тысячи людей под зонтиками. Коуи почувствовала, как что-то дрогнуло внутри нее, отделенной от движущейся толпы этим злобным животным, так хорошо ей знакомым.

Он улыбнулся, как мальчишка, собирающийся на прогулку.

— Ты не рада видеть меня? Ведь прошло столько времени с той поры, как мы жили вместе, с той поры, как ты прячешься от меня. — Мик посмотрел на Коуи каким-то загадочным взглядом, почти грустным, но не совсем понятным, потому что свет, падающий сверху, странным образом изменял черты его лица. — Почему ты теперь передумала?

Коуи машинально оглянулась вокруг, чтобы посмотреть, нет ли кого-нибудь рядом. Людей поблизости было много, но никто не обращал на них ни малейшего внимания. Мик, настроение которого то и дело менялось, рассмеялся.

— Ты ведь не боишься, нет? — Он развел руками. — А почему ты, собственно говоря, должна бояться? Только потому, что должна была выйти за меня замуж и не сделала этого? Если мне не изменяет память, ты пошла к Микио Оками, и он спрятал тебя в таком месте, где я не смог тебя отыскать. — Он потянулся к ней своей сильной рукой, и она отпрянула. Мику это понравилось. — Ты знаешь, а ведь я пытался отыскать тебя. Использовал все средства — в поисках информации доставил массу неприятностей многим людям. И что я получил за все свои труды? Ни черта. Ты исчезла, испарилась, как облачко дыма. Этот ублюдок Оками прямо какой-то волшебник.

Леонфорте пододвинулся ближе, заставляя женщину отпрянуть к дисплею.

— Хотя это не совсем верно, — продолжил Мик, наслаждаясь ее все растущим беспокойством. — Кое-что за свои труды я все-таки получил. Унижение. Все, к кому я обращался, понимали, как сильно я хочу вернуть тебя. Пока я занимался поисками, они смеялись за моей спиной, — Его лицо внезапно потемнело. — Смеялись надо мной.

— Мне очень жаль.

— Чушь. — Он покачал головой, впиваясь в нее глазами. — Тебе не жаль. Ты сделала то, что хотела. И всегда делала то, что хотела. Ты никогда не думала обо мне, никогда не думала ни о ком, кроме самой себя. — Его лицо перекосилось от ярости. — Нет, не бойся, я не причиню тебе вреда. Но мне жаль того беднягу, с которым ты сейчас живешь.

Прежде чем ей пришел в голову ответ, он удалился. Униженная и потрясенная, она повернулась обратно к экрану, автоматически перелистывала страницы, но не могла вникнуть в их содержание. На глаза навернулись слезы, Коуи попыталась сдержать их, но не смогла. Ей хотелось поскорей добраться домой и рассказать Николасу о случившемся, но женщина понимала, что не должна этого делать. Слишком хорошо она помнила его реакцию, когда она сказала ему, что Майкл полюбил ее.

Компьютер запищал, и, вытерев слезы, Коуи увидела, что дошла до последней страницы. Она нашла для Николаса превосходное саке. Только почему-то сейчас ей это было совершенно безразлично.

* * *

«Я должен узнать, почему моя жизнь так тесно связана с жизнью Мика Леонфорте», — думал Николас, пересекая город по направлению к дому, где жила Лонда, адрес которой он получил от Тенто. До этого Линнер находился в засаде.

Припарковав свой мотоцикл на противоположной стороне улицы в Роппонжи, на которой находился ресторан «Услада моряка», он ожидал Мика. В то время когда Николас преследовал вора, укравшего данные Киберсети, он почему-то был уверен, что именно здесь когда-нибудь найдет Леонфорте.

Линнер ощущал, что Леонфорте является отражением той темной стороны его собственной души, которую он умел держать под контролем. И это приводило его к ужасному выводу: Мик персонифицировал собой ту самую Кширу, которая угрожала захватить все его существо и свести с ума. В каждом живущем на земле человеке всегда присутствуют силы зла: эгоизм, жадность, ревность, ненависть. Однако разум их сдерживает и старается не выпустить наружу. Кшира являет собой концентрацию темных сил. Она пытается подчинить себе человека, и иногда ей это удается. Именно за такими людьми, как за дикими зверями, охотится полиция, уничтожая их при первой же возможности. Таким был и Мик. Неужели он действительно является отражением глубинных областей сознания Николаса?

Его мысли оборвал вой полицейской сирены. Посмотрев в зеркало, Линнер увидел, что его преследует, мигая фарами, полицейский на мотоцикле. Николас слегка притормозил, пытаясь отыскать в потоке машин свободное место, потом направил мотоцикл между двумя «тойотами». В этот момент он взглянул в зеркало на подъехавшего полицейского и увидел, что это Джи Чи, великан-метрдотель из отеля «Услада моряка», где работала Хоннико. Что он делает здесь, переодевшись в полицейского?

Николас нашел просвет между машинами и ринулся в эту узкую щель, пытаясь ускользнуть от мощного полицейского мотоцикла Джи Чи. Тот бросился в погоню. Теперь Николас мог на деле проверить те усовершенствования, которые он произвел в мощном двигателе своего мотоцикла. Как только Джи Чи очистил себе путь, он выключил сирену. И правильно сделал. После того, как Николас опознал метрдотеля, тому было опасно привлекать к себе внимание других полицейских звуком сирены.

Линнер выскочил к южному выходу станции Синджуки. Сначала он держался левее станции, а потом, в самый последний момент, пересек разделительную линию, чуть на столкнувшись при этом с другим автомобилем. Под хор автомобильных сигналов он выскочил на тротуар, разгоняя пешеходов, а потом, вновь съехав на проезжую часть, направился в сторону парка Синджуки, сочетавшего в себе западный и японский стили. Взглянув в зеркало, он увидел, как Джи Чи выскочил из-за угла и на полной скорости ворвался в парк. Поскольку он содержался в плохом состоянии, в нем было относительно мало народу, редкие прохожие успели убраться с дороги огромного черного мотоцикла и преследовавшего его полицейского.

Подняв мотоцикл в воздух, Николас перепрыгнул через небольшой, выложенный камнем бассейн, приземлился на другой стороне, слегка поскользнулся, выровнялся и поехал дальше, направляясь к павильону, выстроенному к свадьбе императора Хирохото. Джи Чи не стал рисковать и объехал бассейн. При этом его мотоцикл наклонился под таким опасным углом, что чуть было не опрокинулся. Однако водитель, как опытный гонщик, сумел выправить машину и, прибавив газ, бросился в погоню за Линнером. Николас мчался прямо на павильон. Увидев это, Джи Чи замедлил скорость и начал описывать широкую дугу. Когда столкновение уже казалось неизбежным, Николас вывернул так близко к углу павильона, что отлетевший кусок дерева ударил его по шлему, от чего голова загудела, а шею пронзила резкая боль. Чуть было не задев оставленные строителями леса, он промчался вдоль стены павильона. Джи Чи исчез за фасадом здания, но через несколько секунд показался с другой стороны павильона, и Николас был вынужден резко свернуть налево. От этого отчаянного движения леса разлетелись, как солома по ветру.

Линнер пронесся мимо парка, разбитого во французском стиле, потом по улице. Автомобили отчаянно гудели, прохожие шарахались от мотоцикла в разные стороны. Улица кончалась вымощенной гранитными плитами лестницей, и Николас помчался по ней. Джи Чи по пятам преследовал его. Впереди вырос сверкающий, похожий на космический корабль купол недавно возведенного Токио-кан, гигантского подземного зала, в котором располагался спортивно-развлекательный комплекс. Двери в куполе не было, входом служило похожее на раскрытый рот прямоугольное отверстие. Николас ворвался внутрь, перескочил через барьер, в котором находились проходы для администрации — открывались они с помощью магнитных карточек, — и, распугивая людей, приземлился в наклонном проходе, затем миновал зал для поднятия тяжестей, для занятий сумо, дорожку спринтерского бега и трек для забегов на длинные дистанции. Мимо проносились магазинчики всевозможных размеров и назначений. Линнер переделал свой мотоцикл так, что он стал необыкновенно чувствителен к малейшему изменению давления на акселератор и педали. Это позволяло ему успешно лавировать между охваченными ужасом людьми и восьмигранными колоннами, которые поддерживали купол.

Николас мчался к центру, а за ним, не отставая, следовал Джи Чи. Впереди был длинный пологий подъем ко второму выходу из-под купола. В конце его направо располагались залы компьютерных игр, а слева самый большой гимнастический зал. Он благодаря городскому рельефу находился не под землей, а на уровне улицы.

Теперь Николас начал ездить взад и вперед поперек пустеющего гигантского зала, все ближе и ближе приближаясь к колоннам. Он открыл свой глаз тандзяна и в первый раз вызвал Кширу. Мир вывернулся наизнанку, все цвета сменились темными, пламенеющими оттенками, которые можно увидеть, заглянув в хорошо протопленный очаг.

На этот раз, приблизившись к краю зала, Линнер чуть было не задел за колонну. Для того чтобы не врезаться в нее, Джи Чи отстал метров на десять. На это и рассчитывал Николас. Он рванул вверх по наклону и, вывернув в последний момент направо, с ходу распахнул несколько дверей и оказался на деревянном полу гимнастического зала. Спортсмены разбежались в разные стороны, оставив гимнастические снаряды и побросав сумки где попало. Прямо перед Николасом оказалась стена с огромным круглым окном, выходящим в Центральный парк Синджуки. Углубленное в стену, оно находилось метрах в шести от пола.

Николас, все еще находясь в Кшире, перенес вес тела на заднее колесо своего мотоцикла; промчавшись две трети расстояния, он оторвал переднее колесо от пола, изо всех сил нажал на установленный им второй акселератор, и мотоцикл рванулся вверх. Потом, уже взлетев в воздух, Николас наклонился вперед, как прыгун с трамплина над своими лыжами. В первое мгновение ему показалось, что сейчас он врежется головой в железобетонную стену гимнастического зала. Но траектория полета была правильная. Пробив стекло, Линнер приземлился на поросший травой склон, пронесся через парк, выехал на запруженную машинами улицу и помчался прочь, подальше от Джи Чи, который остался в растревоженном гимнастическом зале.

* * *

Оставалось всего двадцать минут до закрытия музея Ситамачи, почти все посетители уже ушли. Одним из оставшихся был Микио Оками. Он любил приходить именно сюда, чтобы отдохнуть и подумать, глядя на модели зданий, существовавших столетия тому назад. Здесь были представлены жилища прошлого, лавка менялы и кондитерская, торговавшая конфетами дагаши, перед которой он сейчас сидел.

Микио пришел сюда после встречи с Хитомото, теперешним министром финансов, являвшимся наряду с правым Кансаи Мицуи, которого поддерживал Тецуо Акинага, одним из кандидатов на все еще вакантный пост премьер-министра.

Они встретились на Накамисе-дри, торговой улице, примыкающей к Сенс-джи, одному из храмов Асакуса. Оками, которого когда-то полковник Линнер спас от алкоголизма, все равно остался натурой увлекающейся и каждый раз, когда ему предоставлялась возможность, посещал двухсотлетний магазинчик на Накамисе-дри, торгующий дагаши.

Вот и еще одна причина, по которой так приятно вернуться домой в Токио, отметил он. Его поразило, как ему этого недоставало. Он понял, что его собственное прошлое живет в нем, как живет в музее прошлое страны и оказывает влияние на сегодняшние события. Задумчиво жуя конфеты в почти пустом музее и созерцая до боли точную копию древнего магазинчика, Оками испытывал странные чувства. Он думал о Хитомото, о том, был ли он тем самым человеком, которому можно доверить вожжи власти. По крайней мере лучше уж он, чем Мицуи с его опасными фашистскими реминисценциями худших сторон японской истории и политики.

Оками подумал о Николаса Линнере, о том, как долго тот старался понять отца, его судьбу и свою собственную сложную личность. Но больше всего он думал о своем старом друге Дэнисе Линнере. Дэнис был для него всем — другом, доверенным лицом, наставником и врагом. Странно, но все эти противоречивые черты соединились в одном человеке. Полковник был в высшей степени незаурядной личностью. Он видел будущее Японии, сумел разглядеть в ней огромный потенциал не только для нее самой, но и для Запада. И чтобы достичь этого, он использовал Оками, заставлял служить своим целям структуры якудзы, убирая стоящих у него на пути. Собственно говоря, для достижения своей цели, он использовал все структуры Японии — бюрократию, промышленность и политические партии.

Будучи человеком высокой морали, полковник мог быть безжалостным, если этого требовали обстоятельства. Завистникам казалось, что меняются его моральные устои, что он манипулирует ими так же, как манипулирует всеми, кто его окружал. Было ли это правдой или ложью? Как и все в человеческих отношениях, подумал Оками, тут все зависит от точки зрения. Точка зрения Оками менялась со временем, но у него, разумеется, были для этого достаточно веские причины личного характера, о которых он предпочитал не вспоминать. Когда дело касается семейных дел, всегда существует черта, которую никто не должен переступать. Полковник Линнер сделал это. И даже сейчас, сидя в музее, где само время, казалось, отсутствовало, Оками не мог простить ему этого.

— Музей — весьма подходящее место для вас, старина.

Рядом с ним на холодную каменную скамью опустился посетитель. Это был Мик Леонфорте.

— Посмотрите на себя, — продолжил он, — могучий кайсё, сидит здесь как бездомный бродяга, жует конфетки и созерцает давно исчезнувший мир. — Мик приложил руку к сердцу. — Как трогательно!

— Я вас знаю.

— Да, знаете, — сказал Мик. Он поднял указательный палец и приложил его к губам. — А теперь скажите мне, о чем вы думали, сидя здесь в окружении прошлого? — Он резко наклонился к Оками. — О нем, не так ли?

— О ком?

— О полковнике Линнере, вашем дружке. — Мик увидел, что глаза Оками стали пустыми и ничего не выражали. — Вы думали о том, что он вам сделал. — Теперь тело Оками напряглось, он словно окаменел. — Да, — сказал Мик светским тоном, — я знаю об этом. — Он придвинулся поближе. — Но мне хочется наконец выяснить, как вы могли допустить, чтобы это случилось? Конечно, конечно, на первых порах вы могли просто не знать об этом. Но потом... — Он прищелкнул языком. — Какое оправдание вы можете найти тому, что не предприняли никаких действий?

— Что вам нужно? — спросил Оками бесцветным, ничего не выражающим голосом.

Мик пододвинулся еще ближе, его бедро почти коснулось Оками, и прошептал:

— Правды.

Оками, казалось, ожил.

— Правды! — насмешливо воскликнул он. — Мне кажется, что вы уже знаете правду или по крайней мере ту ее версию, которая больше всего подходит вашим нуждам. По-моему, вы делаете свою собственную правду. Раздираете прошлое на такие маленькие фрагменты, что они теряют всякий смысл. Но вы стремитесь именно к этой потере целостности, потому что затем тщательно собираете их обратно в нужное вам целое. Как вы там себя называете?

— Деконструктивист.

— По-моему, фашиствующий нигилист более подходящее название, — сказал Оками. — Вашей специальностью и целью является разрушение, уничтожение существующих политических и социальных институтов для установления своих собственных.

Мик усмехнулся:

— То, что удалось одному, может повторить другой.

— Что вы имеете в виду?

— Разве не то же самое сделали полковник Линнер и вы, его доверенный кореш, в 1947 году? Абсолютно то же самое.

— Что такое «кореш»?

Мик присвистнул сквозь зубы:

— Адъютант, лакей, приятель — все зависит от точки зрения.

— Не понимаю, о чем вы говорите.

Мик фыркнул:

— Пассивное сопротивление в разговоре со мной вам не поможет, кайсё. Полковник Линнер почти в одиночку организовал перестройку Японии по своему разумению. Разве вы можете это отрицать?

Оками молча смотрел на модель кондитерской, но вкус конфет во рту почему-то стал горьким.

— Более фашистских действий я не могу себе представить, — сказал Мик. Он взял из рук Оками пакет с конфетами и положил одну в рот. — Так что не стоит так поспешно кидаться камнями.

— В этом и есть ваш особый дар, не так ли? Извращать правду, пока день не превратиться в ночь, добро в зло, а мораль не станет настолько безликой, что невозможно будет ни распознать, ни опереться на нее.

— Хорошо, — ответил Мик. — Поговорим о морали. Позвольте мне вызвать с того света призраки Сейдзо и Мизуба Ямаути, членов якудзы, мешавших вам в ваших планах? Не будете же вы отрицать, что их смерть на вашей совести? А как насчет Кацуодо Кодзо, оябуна клана Ямаути, которого в 1947 году выловили из вод Сумиды? Его смерть тоже не ваших рук дело? Мне продолжать? Можно назвать еще многих.

— Я не играю в мораль краплеными картами.

— Но вы также и не ответили на мои вопросы, — возразил Мик. — Ну да ладно, неважно. Я и не ожидал, что вы ответите. Я знаю, что вы виновны, и, так как мертвые не могут дать показания о ваших преступлениях, я в единственном числе буду представлять перед лицом закона судью, присяжных и прокурора на этом процессе.

— Закона? Какого закона?

— Закона под названием «поцелуйте меня в задницу», — сказал Мик, прикладывая дуло керамического пистолета квадратной формы к виску Оками.

— Я знаю людей подобных вам, — сказал кайсё. Он вдыхал воздух через рот и выдыхал его носом, как будто сидел рядом с ядовитым животным, отравляющим все вокруг. — То, что вы называете моралью, на самом деле является самовосхвалением. По-вашему, все, что угрожает вам, угрожает всему миру.

— Да. Я сам определяю для себя, что такое честность, так же, как и что такое мораль, — ответил Мик. — Лгут только простолюдины, слоняющиеся по улицам, как собаки. Я не могу лгать.

— Конечно, нет. Вы один из избранных. И как у знати, правящей когда-то Древней Грецией, правда находится внутри вас. Вам ведь так кажется?

Мик вдавил керамическое дуло в висок Оками.

— Сколько людей дали бы отрубить себе ногу, чтобы оказаться в позиции, в которой сейчас нахожусь я. Стоит мне нажать на курок и — бах! — вы станете всего лишь частью истории. Моей истории.

— И это чувство блистательного величия, чувство бьющей через край мощи, счастье высокого напряжения — вот, ради чего вы живете. Это и есть итог вашей жизни, все, чем вы были или могли стать.

Мик оскалил зубы.

— Вы думаете, что, цитируя Ницше, вы сможете спастись, кайсё? Зря.

— Если уж вы так хорошо знаете Ницше, вы должны помнить основной завет саги викингов об их верховном боге Вотане, — сказал Оками, — потому что вы по нему живете: «У кого смолоду сердце не твердо, у того оно не будет твердым никогда».

— Каким же твердым должно быть твое сердце, старик, если тебе пришлось убивать таким молодым.

— Я убивал, чтобы отомстить за предательство, чтобы уничтожить врагов моего отца, которые собирались убить его, — произнес Оками бесстрастным тоном, — не более и не менее. Я делал это из сыновнего долга.

— Я был прав, — с подъемом сказал Мик. — Вы действительно твердый человек.

— Неужели в вашем сердце совсем не осталось места для сострадания? — прошептал Оками.

— Сострадания, кайсё? — осклабился Мик. — Вы прочитали Ницше недостаточно внимательно. — Те, чьи сердца укреплены Вотаном, не созданы для сострадания. Сострадание — это слабость, сострадание существует для недочеловека, лжеца, угнетенных с моралью раба, которые, как псы, трусливо жмутся на задворках, для которых сила кажется опасной и существуют понятия добра и зла, тогда как на самом деле это фикция. Сострадание существует для добродушных животных, которых легко обмануть, немного глуповатых и преисполненных человеколюбием, всегда готовых протянуть дружескую руку — короче, тех, чье назначение в том, чтобы выполнять приказы таких людей, как я.

— Как вы самодовольны, — сказал Оками. — Как уверены в том, что нашли универсальную формулу жизни.

— А почему бы и нет? — На лице Мика появилась кривая усмешка. — Эта формула достаточно проста.

— Вот здесь вы и не правы, — сказал кайсё. — Она гораздо сложней, чем вы можете себе представить.

Леонфорте взглянул на него со злобой:

— Но вы-то, конечно, ее знаете, не так ли?

— Я? — Оками выглядел крайне удивленным. — Я знаю о ней так же мало, как и кто-либо другой.

Мик скорчил гримасу:

— Меня всегда очень трогало конфуцианское смирение. Но я знаю, что у вас на сердце под этой конфуцианской маской.

— Конечно, знаете. Ведь вы знаете все.

Мик спустил курок керамического пистолета. Раздавшийся звук был не громче отдаленного покашливания. Прежде чем тело Оками скатилось со скамейки, Мик подхватил его.

— Все, — произнес он, как будто был в состоянии остановить движение времени и продлить этот момент навечно.

* * *

В результате инцидента с Джи Чи Николас на сорок минут опоздал на встречу с Оками. Когда он добрался до музея Ситамачи, он был уже закрыт, и кайсё нигде не было видно. Николас попробовал связаться с ним по Киберсети, но, не получив ответа, оставил сообщение, чтобы Оками связался с ним, как только сможет. Потом он связался с Министерством финансов, но там ему сказали, что Хитомото, кандидат Оками в премьер-министры, уже ушел из своего офиса. Больше Николас ничего предпринять не мог, поэтому сел на мотоцикл и поехал дальше.

Если верить Тенто, владельцу садо-мазохистского клуба «Ба», исполнительница Лонда жила в Мегуро, одном из западных районов Токио, вечно затянутых дымкой тумана. Оттуда было недалеко до напоминающего сказочный замок фасада «Мегуро Клаб Секитеи», самого известного и доступного в Токио отеля для любви.

Чтобы добраться туда, Николасу понадобилось некоторое время, потому что он был вынужден несколько раз останавливаться — Кшира, которую он вызвал, время от времени прорывалась в сознание, искажая зрительное и осязательное восприятие, хотя и усиливая другие чувства. На мгновение, например, он увидел лежащий далеко под ним Токио, размером с почтовую марку, весь в прожилках, как крыло осы. В каждом из его районов он мог чувствовать пульс города, энергию, двигающую людей от начальной точки к точке назначения, но не энергию электричества, а переплетенную сеть лихорадочной психической энергии огромного количества людей, скученных в одном месте, подобно муравьям в муравейнике. Николас был наполнен энергией, пульсирующим темным светом, горящей силой Кширы.

Во время одной из таких остановок его «Ками» внезапно запищал, и он увидел, что сообщение послал Канда Т'Рин. У Линнера не было настроения разговаривать с молодым членом совета, и он проигнорировал сигнал.

Наконец, поскольку Кшира возбуждала его не хуже адреналина, он просто снизил скорость своего метаболизма. Прибыв к месту назначения, он слез с мотоцикла. Мегуро не являлся респектабельным районом, а узкая улочка, на которой жила Лонда, была далеко не лучшей в районе. Уродливые, покрытые слоем копоти здания послевоенной постройки теснились вдоль улиц и темных, сырых переулков. Группа нихонинов, мотоциклистов в черной коже с блестящими хромированными наклепками, наблюдала за тем, как Николас остановился перед нужным ему домом, обшарпанным, ветхим строением, выглядевшим почти непригодным для жилья. В квартире первого этажа он нашел управляющего. Впечатление было такое, как будто тот спал и очень рассердился на то, что его разбудили. Он утверждал, что ничего не знает о женщине по имени Лонда, работающей в необычное время, в основном по ночам. Чем дальше Николас расспрашивал его, тем более враждебно тот себя вел.

— Полукровка, — наконец закричал он, — я ничего тебе не скажу! — И захлопнул дверь перед самым носом Николаса.

Выйдя на улицу, он увидел возле своего мотоцикла двух нихонинов, восхищенно рассматривающих машину.

— Обалденная вещь, — сказал один из них, низенький, но мускулистый японец с кольцом в носу. На спине его кожаной куртки был нашит флаг с изображением восходящего солнца. Он искоса посмотрел на Николаса: — Похоже, что ты над ним поработал.

— Два месяца трудов, — ответил Линнер. — С перерывами, конечно.

Нихонин, глубокомысленно кивнув, начал ощупывать многочисленные приспособления, установленные хозяином машины, и наконец снова покосился на него.

— Я Кава. Ты нашел кого искал?

— Нет. — Скрывать причины своего визита сюда было бесполезно. В этом районе Николас был так же заметен, как американец на чемпионате по сумо. Он взглянул на Каву, в переводе это имя означало «кожа». — Вы здесь постоянно сшиваетесь?

— Время от времени, — уклончиво ответил Кава.

Его товарищи захихикали.

— Знаешь женщину по имени Лонда? Она должна работать по ночам.

— Работать, как же! — ухмыльнулся Кава. — Эта шлюха? Да, она жила здесь. Но по крайней мере два месяца тому назад отвалила. В первоклассное стойло, конечно.

— Это точно?

— Ну конечно!

— А знаешь, где она живет сейчас?

— Может быть. — Кава повернулся к своим товарищам. Некоторые из них пожимали плечами, другие, угрожающе улыбаясь, делали ему знаки помалкивать. Он повернулся обратно к Николасу. — Клевый мотоцикл у тебя, брат. — Он пососал нижнюю губу, потом высунул кончик языка, в который тоже было продето кольцо. — Посмотрим, что это для тебя такое — всего лишь игрушка или часть тебя самого. Если ты сможешь ехать с нами, мы привезем тебя туда, согласен?

Банда носила название «Татуировка». Они были отпрысками тех самых бюрократов и бизнесменов, которые управляли Японией все предыдущие десятилетия. Их же потомки, обеспеченные, пресытившиеся, лишенные забот и настолько американизированные, что охотнее съели бы «биг-мак», чем любимое блюдо японцев из рыбы и риса, жили своей, лихорадочной жизнью интерактивных видеоигр, которые заняли для них место наркотиков.

Нихонины выстроились в ряд с Николасом во главе, чтобы все могли за ним наблюдать. Он знал, чего они от него ждут. Эти парни не хотели иметь дело с добропорядочным обществом и, если окажется, что Николас является его частью, тут же бросят хозяина диковинной машины и исчезнут.

Линнер проделал ряд рискованных трюков, бесстрашно вливаясь в транспортный поток и неожиданно покидая его, с ревом проскакивая на красный свет, гоняя на полной скорости навстречу движению по таким узким улочкам, на которых нельзя было допустить ни одной ошибки, чтобы во что-нибудь или в кого-нибудь не врезаться. Им очень понравились эти опасные трюки, но когда он бесстрашно перепрыгнул через три автомобиля, приземлившись позади них на безлюдный тротуар, все их сомнения исчезли. Они с удовольствием последовали за ним — с выкриками, улыбками до ушей, переполненные восторгом.

Николас дал им замечательную возможность развлечься, и они сдержали свое слово, спустя час доставив его в Солнечный город, комплекс здании в районе Икебукуро. Солнечный город был выстроен на месте печально знаменитой тюрьмы Сугамо, в которой содержались все самые известные японские военные преступники и в которой в некоторых случаях их вешали. Кроме жилых домов, в занимающий целый квартал гигантский комплекс входили: отель, музей, культурный центр и шестидесятиэтажный деловой центр.

Кава сообщил Линнеру номер квартиры, в которой жила Лонда. Было видно, что у него что-то все время вертится на языке. Наконец он не выдержал:

— Иногда она использовала нас в качестве телохранителей. Но когда поднялась повыше, то не захотела больше иметь с нами дела.

Николас припарковал мотоцикл и вошел в вестибюль дома, который ему указали. Дверь, ведущая к квартирам, была закрыта, а на соседней стене находилось множество звонков, каждый из которых был обозначен буквой и числом. Никаких имен не было. Он нажал звонок в одну из квартир, расположенных над квартирой Лонды. Ответа не последовало. Он попробовал еще раз и еще один с тем же успехом.

Дверь с улицы открылась, и вошла старая леди, нагруженная пакетами. Она была благодарна ему за то, что он подержал пакеты, пока та вставляла ключ в замок, и открыл перед ней дверь. Николас вернул ей пакеты, и она кивнула ему в знак признательности.

— Я ищу миссис Окусимо, — сказал он. — Вы ее не знаете? Она занимает квартиру Е 29.

Когда он вошел в дверь, женщина посмотрела на него, но ничего не сказала. Не желая входить вместе с ней в лифт, Николас предпочел подняться по лестнице и дошел до квартиры Лонды без всяких приключений. Постучав в дверь, услышал чей-то приглушенный голос:

— Кто там?

Он постучал еще раз, и дверь открылась.

Перед ним стояла женщина в домашнем кимоно с темными миндалевидными глазами и длинными черными волосами.

— Боже мой! — вскрикнула хозяйка квартиры, остолбенев от неожиданности.

И у нее имелись на то причины. Это была Хоннико.

Она сняла парик из длинных черных волос — из-под него показалась ее короткая стрижка — и, тряхнув светлыми волосами, сказала:

— Не хочу знать, как вы нашли меня здесь, но вы не должны были приходить.

В глазах Хоннико он, однако, прочел что-то другое.

— Разрешите войти? — спросил Николас, играя на чувстве, которое женщина тщетно старалась скрыть.

— Мне не кажется, что это очень хорошая идея.

Но, как и при их первой встрече в ресторане «Услада моряка», Хоннико поняла, что он все равно не уйдет, молча кивнула и отошла в сторону. Линнер оказался в светлой квартирке с двумя спальнями и стандартным низким потолком. Мебели было немного: дорогая софа из кипарисового дерева, мягкие кресла, обеденный стол со стульями. На стене на цепочке висело серебряное распятие, а на одной из многочисленных книжных полок рядом с томиками всех видов и размеров стояла мраморная статуэтка Девы Марии. Короче говоря, эта квартира совсем не походила на жилище исполнительницы садо-мазохистских номеров — да и на жилище метрдотеля тоже.

Хоннико, стоявшая сложив руки на груди, немного насмешливо улыбнулась Николасу. Это была женщина из мира теней, привыкшая держать при себе свои мысли и эмоции, которую научили этому жестокие уроки жизни.

— Все написано на вашем лице. Вам не нравится, чем я занимаюсь. Что ж, какая есть, такая и есть! Да, я не та потерявшаяся простушка, за которую вы меня приняли там, в Роппонжи, и которую могли пожалеть. Вы насильно ворвались в мой мир, и теперь, когда вы уже здесь, он вам не нравится, вы полны презрения и отвращения к тому, чем я занимаюсь, и к тому, кем являюсь. — Она выпалила все это единым духом, отступая при этом назад, пока не уперлась в стену, на которой висело распятие, — то есть отошла от Николаса так далеко, насколько ей позволили размеры комнаты.

— Интересная теория, — сказал незваный гость. — Но это совсем не то, что я думаю. Это вы сами так считаете.

— Что именно?

— Вы чувствуете презрение и отвращение к самой себе. Вы ненавидите себя, Хоннико? Или, может быть, мне следует называть вас Лондой?

— Как хотите. — Она отвернулась. — Это не имеет значения.

— Так ли это? — Он посмотрел на нее с некоторым любопытством. — Ведь где-то под этой броней цинизма бьется сердце незаурядной женщины.

— Прекратите это!

— Женщины с острым умом, редкостной интуицией, со своим мироощущением, симпатиями и антипатиями...

— Прекратите, я вам говорю! — крикнула Хоннико.

Он остановился прямо перед ней.

— Удовольствие и боль, мечты и страх. Их так много в жизни! Они заставляют вас носить маску, чтобы защитить себя. Кто вы такая, знаете ли вы это сами?

— Вы негодяй! — выкрикнула женщина, вцепившись в Николаса, и с силой прижалась дрожащими, мягкими губами к его губам, ее горячий язык искал его язык.

Потом, неожиданно, она отшатнулась от него и упала, роняя на пол книги. Стараясь подняться, Хоннико смотрела на Николаса как на дьявола.

— Боже мой, что я делаю? Но меня влечет к вам! Я же поклялась, что больше никогда не буду интересоваться мужчинами. Обещала сама себе...

Николас вдруг что-то прочел в ее глазах и спросил:

— У вас тут кто-нибудь есть? Может быть, клиент? — Он подошел к двери в спальню, открыл ее и увидел невысокую, стройную европейскую женщину с глазами цвета морской воды. Они были удивительно добрыми и спокойными. Женщина выглядела на сорок с небольшим и обладала тем типом красоты, о которой мечтают многие, но редко кто обладает. Это была какая-то хрупкая, нереальная красота, можно даже сказать — красота не от мира сего.

Незнакомка была одета в простое черное платье, в руках она сжимала черную кожаную сумочку. Женщина спокойно улыбнулась Николасу, и он понял, что это клиентка.

— Здравствуйте, — сказала она, протягивая руку. — Меня зовут сестра Мэри Роуз.

— Николас Линнер. — Ее рука была теплой, сухой и слегка мозолистой, в ней чувствовались сила и характер.

Мэри кивнула ему, еще раз улыбнулась, и он выпустил ее руку. Теперь он увидел у нее на шее тонкую золотую цепочку с распятием ручной работы.

— Мы где-то встречались? — спросил Николас.

Сестра Мэри Роуз ответила ему взглядом своих изумительных глаз и, обратившись к хозяйке дома, сказала на безупречном японском:

— Не беспокойся, Хоннико-сан. Мое присутствие здесь не могло долго оставаться в секрете. Мне надо заняться своей работой.

— И что это за работа? — спросил Николас.

— Божья работа.

Проходя в гостиную, сестра Мэри Роуз прошла близко от него, и он ощутил слабый аромат розы. Разве монахини употребляют духи?

— Мэри Роуз является матерью-настоятельницей монастыря Святого Сердца Девы Марии, — объяснила Хоннико. — Это в Астории, в Нью-Йорке.

— Далековато вы забрались, мать-настоятельница, — сказал он, — не так ли?

— Мистер Линнер, кроме этого, я являюсь главой Ордена Доны ди Пьяве, — сухо проговорила Мэри Роуз. — Вы когда-нибудь слышали о нем?

— А почему я должен был о нем слышать?

В глазах настоятельницы что-то промелькнуло.

— Но я думала, что полковник Линнер говорил вам об этом Ордене перед смертью.

Николас покачал головой:

— Нет, он мне ничего не говорил.

Мэри Роуз улыбнулась:

— Вы были правы, Хоннико-сан. Теперь я сама вижу сходство. Вы очень похожи на своего отца, мистер Линнер. Это удлиненное, симпатичное лицо, темные, живые глаза, но телосложением вы от него отличаетесь.

— Откуда вы обе можете знать моего отца?

— Я от своей матери, — ответила Хоннико. — Она знала полковника по торуко.

— По этой мыльне в Роппонжи? По «Тенки»?

— Да.

— Так, значит, вы не лгали тогда в кафе? Это торуко действительно существовало?

— "Тенки"? Конечно.

— Я все время натыкаюсь на это имя, — сказал он. — Странно, что Мик Леонфорте так назвал свою компанию. Это не может быть просто совпадением. Какое отношение он имеет к этому торуко?

Внезапно окружающий Николаса мир вывернулся наизнанку, цвета расплылись, как разлитые краски, он сквозь земную кору провалился в расплавленное ядро и услышал голос Мика Леонфорте: «Я есть будущее. Я есть прогресс, эффективность, личная безопасность каждого. Я есть Бог, страна и семья; я проповедник; я запрещу аборты и иммиграцию. Я — это новый фашизм. Ты завернут в мое боевое знамя. Ты и я, мы замкнуты в сфере, медленно стягивающей свои границы. Вскоре мы будем занимать один и тот же объем. Но мы не можем занимать один и тот же объем. Что случится тогда? Я знаю. А ты?..»

Николас открыл глаза. Он лежал на полу среди разбросанных книг. Над ним склонилось побелевшее и искаженное болью лицо Хоннико. Видно было, что она плакала, на ее щеках остались полоски от высохших слез. Рядом возвышалась царственная фигура Мэри Роуз. Она смотрела на Линкера своими завораживающими глазами.

— Когда вы упали, мне показалось, что вы умерли, — сказала Хоннико. — Потом я почувствовала, что ваше сердце бьется — сильно, но так медленно!

— Хоннико...

Сестра Мэри Роуз положила руку на плечо женщины, которая раскачивалась из стороны в сторону, словно это помогало ей успокоиться.

— Ты знаешь свои обязанности, — сказала она Хоннико.

— Обязанности? — повторил Николас. Он все еще был немного оглушен натиском Кширы. Сегодня этот натиск был гораздо мощнее, может быть, из-за того, что совсем недавно он вызывал ее добровольно. — Какие обязанности?

Настоятельница объяснила:

— Хоннико является членом Ордена, мистер Линнер, так же, как ранее ее мать. У нее есть обязанности перед Богом и перед Орденом.

— Значит, во времена моего отца Орден существовал здесь, в Японии?

— Да, он имел дело с моей предшественницей, Бернис.

— Я ничего не могу понять, — ответил Николас.

— Я знаю, — сказала настоятельница очень добрым голосом. — Но скоро вы поймете. Хоннико расскажет вам все. О «Тенки». О том, что случилось в торуко. О вашем отце и о том, каким образом их судьбы оказались связаны неразрывными узами. — Она встала на колени и взяла его руку в свои. — Но сначала я попрошу вас оказать мне доверие. Я вынуждена попросить вас поверить мне, хотя мы только что встретились и вы меня совершенно не знаете.

Находясь так близко от Мэри Роуз, Николас чувствовал ее ауру, крепкую, как сталь, жаркую, как солнце, но в которой ощущались прохладные течения — нет, холодные, холодные, как лед, холодные, как смерть. Она смертельно боялась чего-то. Но чего?

— Я верю вам, мать-настоятельница.

Женщина крепче сжала его руку:

— Если вы действительно мне верите, взгляните в мои маза, мистер Линнер, и скажите, что вы там видите.

Просьба показалась ему несколько странной, но Николас внимательно посмотрел на нее и внезапно вспомнил, о чем недавно спросил Мэри Роуз: «Мы где-то встречались?» И молчаливый ответ, который прочел в ее глазах. Нет, он никогда раньше не видел эту женщину, но она удивительно напоминала ему хорошо знакомого человека. На лице Николаса появилось выражение крайнего изумления, и настоятельница сказала:

— Да, ваша экстраординарная психическая сила позволила вам заметить семейное сходство? Я приняла имя Мэри Роуз при пострижении, но имя, под которым я родилась, — Джеки. Я сестра Мика Леонфорте.


Содержание:
 0  Вторая кожа : Эрик Ластбадер  1  Книга первая Между волком и собакой : Эрик Ластбадер
 2  Токио — Палм-Бич — Нью-Йорк : Эрик Ластбадер  3  Токио — Нью-Йорк : Эрик Ластбадер
 4  Токио — Нью-Йорк : Эрик Ластбадер  5  Токио — Палм-Бич — Нью-Йорк : Эрик Ластбадер
 6  Токио — Нью-Йорк : Эрик Ластбадер  7  Опыт террора : Эрик Ластбадер
 8  Озон-Парк, Нью-Йорк Весна 1961 года : Эрик Ластбадер  9  Книга вторая Дым и огонь : Эрик Ластбадер
 10  Токио — Вест-Палм-Бич : Эрик Ластбадер  11  Нью-Йорк — Токио : Эрик Ластбадер
 12  Нью-Йорк — Токио : Эрик Ластбадер  13  Токио — Вест-Палм-Бич : Эрик Ластбадер
 14  Нью-Йорк — Токио : Эрик Ластбадер  15  Святые : Эрик Ластбадер
 16  Астория Весна 1957 — зима 1945 — весна 1961 — 1962 : Эрик Ластбадер  17  Книга третья Двойник : Эрик Ластбадер
 18  Токио — Саут-Бич : Эрик Ластбадер  19  Вест-Палм-Бич — Токио : Эрик Ластбадер
 20  Токио — Саут-Бич : Эрик Ластбадер  21  Токио — Саут-Бич : Эрик Ластбадер
 22  вы читаете: Вест-Палм-Бич — Токио : Эрик Ластбадер  23  Торуко : Эрик Ластбадер
 24  Токио Осень 1949 года : Эрик Ластбадер  25  Книга четвертая По ту сторону добра и зла : Эрик Ластбадер
 26  Вест-Палм-Бич — Токио : Эрик Ластбадер  27  Вест-Палм-Бич — Токио : Эрик Ластбадер
 28  Вест-Палм-Бич — Токио : Эрик Ластбадер  29  Побережье Флориды — Токио : Эрик Ластбадер
 30  Токио : Эрик Ластбадер  31  Вест-Палм-Бич — Токио : Эрик Ластбадер
 32  Вест-Палм-Бич — Токио : Эрик Ластбадер  33  Вест-Палм-Бич — Токио : Эрик Ластбадер
 34  Побережье Флориды — Токио : Эрик Ластбадер  35  Праздник урожая : Эрик Ластбадер
 36  Токио — Нью-Йорк : Эрик Ластбадер  37  Использовалась литература : Вторая кожа



 




sitemap