Детективы и Триллеры : Триллер : Сирены : Эрик Ластбадер

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26

вы читаете книгу




За преступником тянется кровавый след, убийства не поддаются никакой логике ни по выбору жертв, ни по невообразимой жестокости. И вот новое преступление: зверски изнасилована и убита молодая девушка. Какое отношение имеет к этим жертвам известная в городе рок-группа «Хартбитс»? Сумеет ли популярная голливудская звезда Дайна Уитней, обнаружившая в музыкальной колонке расчлененный труп своей подруги, разгадать эту головоломку?

В очередном романе Эрика Ластбадера «Сирены» детектив мастерски переплетен с эротикой, а тонкий психологизм с юмором.

Молнии - вчера полыхавшие на востоке, сегодня уже на западе. Каикаку

Часть 1

Молнии

Молнии -

вчера полыхавшие на востоке,

сегодня уже на западе.

Каикаку

Глава 1

Дайна Уитней сбавила скорость, вписываясь в крутой поворот дороги, поднимавшемуся по заднему склону холма. Как и предсказывали, жара спала сразу же после наступления сумерек, и душный, пропитанный запахом горелой резины воздух отступил на восток, туда, откуда его принесло; свежий ветер с океана омывал холмы и долины вокруг Лос-Анджелеса.

С вершины Беверли Хиллз казалось, будто расплывчатые огни под качающимися верхушками пальм уносились прочь, исчезая в туманной дали.

Выйдя из поворота, Дайна с нежностью подумала о своем серебристом «Мерседесе», выводя его на середину извилистой ленты дороги. Она слушала хриплый рев двигателя и вспоминала строчку из Яна Флеминга: «Она вела машину, как мужчина, с чувственным наслаждением...» Или что-то в этом роде. Фраза напомнила ей о Марионе, режиссере «Хэтер Дуэлл» – фильма, в котором она снималась. Последние шесть недель она много работала над лентой и лишь недавно вернулась со съемок, проходивших на затопленных солнцем холмах к северу от Найса. Марион, имевший репутацию человека, создающего ощущение максимальной правдоподобности в каждой из своих картин, тем не менее настоял на том, что все интерьеры надо снимать в Голливуде.

– Там я могу контролировать время, задерживать солнце в небе, управлять ветром, вызывать дождь, – объяснял он Дайне в день возвращения. – Когда снимаешь фильм на природе, все время сталкиваешься с ее капризами. Я же хочу контролировать абсолютно все. В этом, в конечном счете, и заключается преимущество Голливуда.

Он расхаживал взад и вперед перед Дайной, уговаривая ее так энергично, что походил на паровую машину, работающую на полной мощности.

– Однако такой контроль требует немалых усилий. Находясь в Голливуде, забываешь о реальности. Чем больше отдаешься этому месту, тем больше оно засасывает тебя – как шлюха высшего класса. И ты чувствуешь себя так хорошо, что не хочешь, чтобы это ощущение прекращалось.

Дайна вспомнила, как ее агент Монти впервые заговорил об этом проекте. «Риджайна Ред» с ее участием только что вышла на экраны и получила превосходные рецензии критиков. Это был блестящий, противоречивый фильм, полный блеска и остроумия. Но еще более важным было то, что в нем она сыграла свою первую главную роль и, как указывал сам Монти, достигла поворотного момента в карьере.

– Я думаю, ты готова, – сказал он ей однажды за завтраком в Ма Мэйсон, – превзойти свой успех в «Риджайне Ред». – Дайне приходилось наклоняться вперед, чтобы за звоном стаканов и то усиливающимся, то стихающем гулом манерных светских голосов услышать, что он говорит. Вокруг прогуливались, время от времени присаживаясь за столики, заказывая, кто коктейль из виски и мятного ликера, кто простой аперитив, представители высшего общества Беверли Хиллз, совершавшие утренний моцион. – Не подумай, что я недооцениваю ту работу, – продолжал Монти. – Любая картина, снятая Джефри Лессером, привлекает всеобщее внимание. Просто я считаю, что тебе пора браться за нечто более серьезное, чем боевик из серии пиф-паф! Пойми это. Я просто утопаю в море сценариев для тебя.

– Что ты говоришь, – рассмеялась она.

– Нам следует вести себя осторожно и предусмотрительно. Нет ничего проще, чем найти для тебя картину сейчас. Но мы не должны вляпаться в какое-нибудь дерьмо. Ты хочешь узнать, что я имею в виду? Я уже сказал, приходи ко мне в контору. Там этого добра лежат целые горы. Лос-Анджелес перемалывает сценаристов пачками, превращая их в котлетный фарш. Я уже несколько месяцев не могу наткнуться ни на одну стоящую идею.

Разумеется, как он того и хотел, она слышала, что за этим «но» кроется нечто невысказанное, но не собиралась доставлять ему удовольствие, приставая с расспросами.

Она чувствовала себя точно собака на привязи, зная, что отчасти это чувство объясняется скукой от вынужденного безделья, в то время как Марк был по уши в работе, снимая новую грандиозную политическую картину. Последнее обстоятельство, казалось, только усиливало ее недовольство.

– Я не желаю, – резко возразила она, – ждать целый год, пока тебе подвернется мифический проект, о котором ты мечтаешь. Я хочу работать. Если дело и дальше пойдет так, как сейчас, я просто свихнусь.

Именно тогда Монти вдруг улыбнулся. Дайна подумала, что его улыбка просто неотразима. Она была широкой, во все лицо, но главное – в ней присутствовала необычайная теплота. Когда Монти улыбался так, Дайна безоговорочно верила каждому его слову, впрочем, он умудрялся заставить кого угодно поверить, что такая улыбка предназначается именно этому человеку и никому больше.

– Что ты думаешь, – спросил он весело, – насчет того, чтобы начать работу прямо сейчас? – С этими словами он вручил ей папку со сценарием в голубом переплете.

– Ты – просто скотина, – ответила она, смеясь.

Монти согласился дать ей на прочтение и размышление всего одни сутки, и она знала почему: он не хотел, чтобы ее возбуждение успело улечься.

Вдали от его офиса во время завтрака на Малибу, он поинтересовался: «Ну, как тебе это понравилось?»

По его лицу она уже видела, что он сам думает на сей счет и решила слегка подразнить его: «Не знаю. Я еще не закончила».

– Черт возьми, Дайна. Я говорил тебе! – вдруг он осекся, увидев перед собой ее смеющееся лицо. – Ага. Ну что ж, возможно, если я отвечу на имеющиеся у тебя вопросы, то это поможет тебе принять решения.

С чувством внутреннего удовлетворения она продолжала безмятежно потягивать кофе со льдом.

– Кто снимает фильм?

– Марион Кларк.

Ее брови удивленно поползли вверх. «Тот англичанин, который ставил „Стоппред“ на Бродвее пару лет назад?»

– Он самый, – Монти кивнул. – Тогда он получил «Тони».[1]

Дайна все еще была озадачена. «Что он делает здесь? И при чем тут кино?»

Монти пожал плечами. «Очевидно, при том, что он хочет этим заняться. К тому же этот фильм не первый для него. Он уже снял два, хотя, впрочем, они не в счет: у него было слишком мало денег. Но на сей раз „Твентиз Сенчури Фокс“ не поскупилась».

– Как они вышли на Кларка?

– Хм... – его карие глаза скользнули в сторону и уставились на залитую ярким утренним светом гладь Тихого океана, туда, где несколько чаек беспорядочно кружили над самой поверхностью воды в поисках завтрака. – Его нашел продюсер. По-видимому, он имел возможность ознакомиться со сценарием и внести в него существенные изменения. Затем, заручившись поддержкой продюсера, он приступил к полнокровной работе над текстом, с результатом которой, – Монти кивнул маленькой птичьей головкой, при этом его впалые щеки задрожали, словно пытаясь стряхнуть вечный загар, – ты только что ознакомилась.

– Этот продюсер, – сдержанно поинтересовалась Дайна. – Кто он такой?

Монти смущенно почесал широкий нос, выбил короткую дробь вилкой на деревянной крышке столика. "Послушай, Дайна... – начал было он.

– Монти...

Он хорошо знал этот требовательный и предупреждающий тон и сказал, точнее, выдавил из себя: «Рубенс».

– О, господи! – Монти вздрогнул от ее крика и вцепился пальцами в край стола с такой силой, что они побелели. – Этот сукин сын пытался затащить меня к себе в постель с тех пор, как я появилась здесь! И вот теперь ты предлагаешь мне сниматься в его фильме? Я просто не могу в это поверить!

Она вскочила с места откинув стул назад одним движением бедер без помощи рук и, торопливо выбравшись из ресторанной суматохи на мягкий песок, зашагала прочь. Прочь от дороги, по которой с шипением и свистом одна за другой проносились машины, направлявшиеся в сторону бульвара Сансет.

Очутившись на пляже, Дайна нагнулась, сняла туфли и двинулась навстречу набегающим на берег волнам прибоя. Подобравшись к ним вплотную, она почувствовала, что песок под ее ногами стал другим: плотным и не таким теплым. Еще шаг – и через мгновение она очутилась по щиколотку в воде, приятно пощекотавшей ей пятки. Дайна поежилась, испытывая ужас при мысли о работе с Рубенсом. Она так старательно избегала его, но теперь, похоже, отступать было некуда. Ее гнев на Монти был направлен не по адресу, и внезапно Дайне стало стыдно за то, что она накричала на него.

Она скорее почувствовала, чем действительно увидела, что он, выйдя из ресторана, следует за ней. Ему было трудно идти по песку: Дайна издалека слышала его частое и тяжелое дыхание. Запоздало она вспомнила о сердечных таблетках, которые он регулярно принимал.

– Мне кажется, – мягко произнес он, – что ты ведешь себя немного как примадонна. Эта роль может оказаться решающей в твоей жизни. Ты...

– Мне не нравится, что ты начинаешь строить планы у меня за спиной.

– Мы с Рубенсом старые друзья. Я знаю его уже лет десять, а то и больше. Если ты посмотришь на мое предложение без эмоций, Дайна, ты поймешь, что это именно то, что тебе нужно.

Ее гнев вспыхнул с новой силой. «Что Рубенс знает обо мне, как об актрисе? Я прекрасно понимаю, на что он рассчитывает».

– Мне кажется, что ты заблуждаешься на сей счет.

Дайна лишь махнула рукой, отметая его возражения. «Один приятель пытается выгородить другого». Она отвернулась, избегая его настойчивого взгляда. В голове у нее царил полный хаос. «Имя Рубенса, – подумала она с горечью и злобой, – открывает любую дверь в Голливуде. Но какие двери оно открывает в моей душе?»

Неестественно яркое небо на западе над океаном походило на театральные декорации, напоминая Дайне о тяжелой борьбе, которую ей пришлось выдержать на пути от постоянных отказов к эпизодическим, а затем второстепенным ролям.

Солнечные лучи золотили горбинку у нее на переносице и превращали ее яркие фиалковые глаза в темные, почти черные. Ее обычно такие чувственные губы были сейчас плотно сжаты.

После долгой паузы она заговорила низким, угрожающим голосом: «Я – не шлюха, – сказала она. – Если Марион Кларк хочет, чтобы я снялась в „Хэтер Дуэлл“, он, черт возьми, может сам позвонить тебе!»

– Именно так, – хладнокровно ответил Монти, – он и поступил.

* * *

Марион Кларк оказался совсем не таким, каким она его представляла. Прежде всего, он был гораздо старше и к тому же обладал незаурядной внешностью. На его морщинистом лице выделялся длинный аристократический нос, а мягкие седые с металлическим отливом волосы были зачесаны на лоб, как у римского сенатора. Дайна с удивлением спрашивала себя, не происходит ли он от старинного и знатного английского рода и не пал ли он жертвой в Голливуде, подобно тому, как великолепный дикий зверь падает, сраженный пулей невежественного белого охотника.

Она смотрела в его проницательные голубые глаза, похожие на маленькие кусочки льда, и думала: «Нет, только не с такой отталкивающей физиономией». Но потом он заговорил, и лед растаял, превратившись в стремительный ручей и лучистую радугу.

Их первая встреча произошла в студии, где предстояло снимать все интерьерные сцены. Марион был погружен в изучение сценария, однако, как только Дайна представилась, он тут же вручил папку худому плешивому, несмотря на молодой возраст, помощнику и, решительно взяв ее за руку, повел прочь от скопления людей. По тому, как он вел ее, указывая дорогу не столько словами, сколько пальцами, Дайне показалось, что она поняла, какого рода руководства актерами ему хотелось осуществлять.

– Как хорошо ты знаешь сценарий? – поинтересовался он спокойным, бесстрастным голосом.

Она смущенно улыбнулась. «Боюсь, у меня не было времени выучить свою роль».

Однако, прежде чем она успела закончить эту фразу, он уже энергично потряс головой: «Нет, я говорю о другом».

Дайна ждала, что Марион пустится в объяснения, но он опять притих. Со стороны казалось, что он с головой ушел в собственные мысли. Наконец они дошли до паутины улиц, которая по замыслу какого-то телевизионного продюсера должна была изображать один из районов Нью-Йорка. Дайна, впрочем, не находила в ней ни малейшего сходства с любой из частей этого города, в которых ей доводилось бывать. Прожектора были установлены, но не горели. Только что вымытый асфальт блестел. Вдруг все огни вспыхнули одновременно, и почти тут же длинный черный «Линкольн» проскользнул мимо Дайны и Мариона так медленно, что шорох покрышек был едва слышен. Кто-то потребовал еще воды. Огни погасли.

– Итак? – произнес Марион резко.

Дайна не могла понять, чего он от нее хочет. «Мы сейчас устроим пробу?» – поинтересовалась она.

– Ты помнишь сцену, – сказал он так, словно все время думал именно об этом, – начинающуюся сразу, после того, как твоего мужа застрелят?

– Когда я поворачиваюсь и кричу на Эль-Калаама?

– Да.

– Я не...

Однако он начал разыгрывать эпизод, не дожидаясь ее ответа, и Дайне ничего не оставалось, кроме как последовать его примеру. Так же, как и большинство режиссеров, с которыми ей приходилось иметь дело, он работал скорее в соответствии с собственными мыслями, не обращая внимания на окружающих.

У Дайны появилось ощущение, что ее затягивает в какую-то трясину и, окончательно растерявшись, она начала паниковать, позабыв все реплики и действия.

Так продолжалось до тех пор, пока какая-то фраза, произнесенная Марионом, не пробудила Дайну, и в то же мгновение Хэтер Дуэлл перестала быть для нее загадкой. Она поняла замысел Мариона, стремившегося показать ей, что слова сами по себе не имеют значения, и сделать ясным для нее сущность характера Хэтер, чтобы увидеть, сможет ли Дайна справиться с ролью. Поняв, есть ли в ней то, что есть в Хэтер. В состоянии ли она, подобно той, выдержать страшный удар судьбы и продолжать жить.

И не зная, в какой момент это произошло (Дайна уже успела понять, что так бывает всегда во время действительно удачных актерских перевоплощений), она перешагнула через барьер и стала Хэтер Дуэлл.

Дайна вышла из студии, с трудом переводя дыхание; ее голова кружилась. Ей лишь мельком удалось взглянуть на уже начавшийся процесс монтажа ленты – сращивание кадров, превращающихся в единую живую ткань, наполненную глубоким содержанием. Впрочем, в случае положительного решения вопроса относительно ее участия в картине, Дайне еще предстояло наблюдать его в течение долгих дней. Зато она прикоснулась к самой сердцевине художественного замысла, лежащего в основе фильма, и теперь точно знала, что хочет сыграть эту роль больше всего на свете.

Кровь бешено стучала у нее в висках. Дайна хорошо знала это ощущение, но на сей раз оно оказалось гораздо сильнее обычного. Ей вдруг почудилось будто ни что иное, как ужасное, внушающее страх непреодолимое биение самой жизни, раскалывающее время на бесконечную череду крошечных быстролетных фрагментов, отдельных и многообразных, отличных друг от друга, каждый из которых сам по себе представлял целую жизнь. Только теперь она отдала себе отчет, как много времени прошло после окончания работы над «Риджайной Ред»; как сильно она тосковала по следящему зрачку камеры, запечатлевающим ее в таком маленьком и вместе с тем огромном квадратике кадра цветной пленки. Она думала о том, что появление на экране станет ее новым рождением. Для нее наступило время новой жизни; она чувствовала, как возбуждение волнами прокатывается по ее телу и трепещущие живые струны мышц и сухожилий звоном отзываются в голове. Она знала, что не сомкнет глаз этой ночью, а, возможно, вообще не сможет спать до тех пор, пока не будет знать точно, что роль достанется ей.

Она послушно позволила Мариону увести ее назад мимо пары полупустых контейнеров для мусора, по «эрзац» переулку, где даже «грязь» на земле была искусственной, вдоль «кирпичных» стен из штукатурки и фанеры, с которых свисали аккуратно надорванные выцветшие афиши. Внезапно они вновь очутились в Голливуде.

– Теперь выслушай меня, – он остановился и повернулся к ней. Яркий свет падал на его лицо, слегка расцвечивая и без того розовые щеки – результат частых злоупотреблений алкоголем. – Тебе может показаться, что «Хэтер Дуэлл» – это фильм, где главное само действие. Во всяком случае, так думают люди из «Твентиз Сенчури Фокс». – Марион произносил каждое слово так, словно оно жило своей собственной жизнью и не было никак связано с другими. – Все остальные тоже уверены, что мы не упустим эту сторону дела из виду. – Он слегка улыбнулся тонкими губами и предостерегающе поднял указательный палец. – Но ты не должна заблуждаться на этот счет. Наша картина совершенно иного рода.

– За последнее десятилетие терроризм в мире приобрел характер эпидемии, подобно коммунизму в двадцатые годы. Кстати, их политические идеалы одни и те же. Так вот, суть «Хэтер Дуэлл» не в столкновении между евреями и палестинцами. Мы не собираемся снимать картину о войне, понимаешь? – Марион еще выше поднял палец, дотронувшись им до кончиков седых волос.

– Мы ставим перед собой более обширную задачу и намереваемся рассказать о том, что будет понятно и близко каждому. «Терроризация» ума – вот что является главной опасностью; тот эффект, который террор оказывает на индивидуальную личность, – он задумчиво поджал губы. – В конце концов, Хэтер Дуэлл мало чем отличается от тебя и от миллионов других женщин, которые увидят фильм.

– Вплоть до этого момента, столь круто изменившего ее судьбу, каким боком она соприкасалась с терроризмом, насилием, душевными муками и пытками? Джеймс старательно оберегал ее от ужасов оборотной стороны жизни.

– Но теперь, – он ткнул пальцем в воздух, словно директор, добравшийся в своей речи до наиболее яркого места, – теперь она сталкивается со всем этим лицом к лицу. Как изменит ее противостояние терроризму? Что случится с ней? Эти вопросы и являются ключевыми в нашем фильме. Ты понимаешь?

– В этом – подлинная сила «Хэтер Дуэлл» и причина того, почему я согласился снимать картину, а Рубенс вложил в нее так много своих собственных денег. В этом, а вовсе не в автоматных очередях, масках и запахе крови и трупов – замечательных аксессуарах, которые помогут превратить ленту в дорогостоящий боевик.

– Но это еще не все. По мере развития событий в фильме герой должен совершить осознанный выбор, ты понимаешь? Недостаточно снимать такие картины, которые просто развлекают, Дайна. Мы создаем мечты для людей во всем мире, и поэтому на нас лежит тяжелый груз ответственности за то, чтобы не забивать им постоянно головы песком и мусором. Мы должны приложить все усилия, чтобы стать проводниками идей, предложить зрителям нечто, чего бы они не смогли бы открыть для себя без нас. В этом наша уникальность, – Марион стоял, вытянувшись на кончиках носков; его щеки раскраснелись от возбуждения.

– Наш фильм посвящен ужасной истории ума, поединку воль, набору деликатных моментов страха, усиливающегося с каждой секундой, невзорвавшейся бомбе, угрожающей живой ткани человечества, проникшей в самую его сердцевину. А что же Хэтер Дуэлл? Об этом тебе следует спросить себя, Дайна. Выживет она или умрет?

Таков уж Марион, подумала Дайна, сбавляя скорость на особенно крутом изгибе дороги. Необходимо начать жить своей ролью для него и для себя самой, прежде чем он подаст команду включить камеру.

Она вспомнила последний отснятый эпизод с Эль-Калаамом. Да, говоря словами Мариона, то был поединок воль.

Эти воспоминания вдруг всколыхнули в ее памяти далекие образы Манхэттена: голубые тени на тротуарах; каньоны дымчатого стекла и стали; жаркий августовский ветер, шумящий вдоль Риверсайд-драйв; парк, полный пуэрториканцев, одетых в майки без рукавов, готовящих тропические плоды и черные бобы в самодельных жаровнях на древесном угле. Уличная испанская речь жужжала у нее в голове, точно музыка из старых немых фильмов. Неужели это было всего лишь пять лет назад?

Она вновь притормозила. Здесь узкая дорога была почти отвесной, поэтому-то Дайна и выбрала этот путь, словно бросавший вызов ее рефлексам и координации. Вершина холма осталась позади. К раскинувшемуся внизу Лос-Анджелесу стремительно подкрадывалась ночь.

Дайна въехала в S-образный поворот и внезапно почувствовала себя на пороге какого-то большого приключения, словно Фернандо Кортес, пускающийся в далекое плавание в погоне за золотом древней Мексики.

Монти был прав как никогда. «Хэтер Дуэлл» стал ее фильмом и теперь он должен либо прославить имя Дайны, либо похоронить ее надежды на успешную карьеру. Дрожь прошла по ее спине и она беспокойно поерзала на обтянутом кожей сиденье. Так многое в ее судьбе зависит от других людей! Чтобы ее успех состоялся, все разрозненные нити должны сойтись в одной точке. Ей казалось, что она сидит верхом на управляемой торпеде или...

Она судорожно вцепилась в руль «Мерса»; за окном уже замелькали кремовые и бледно-голубые стены домов. Дайна с такой яростью дернула за рычаг коробки скоростей, что чуть не сломала его. В конце концов, о чем она так тревожится? Ведь она – актриса. Это ее работа вдохнуть жизнь в мертвые строчки, написанные на белых листах сценария. Ей пришлось превратиться в Хэтер Дуэлл, врастать в роль, пока она не стала ее новой реальностью, новой жизнью. Она оставила себя – Дайну Уитней – в стороне, в качестве заинтересованного наблюдателя за судьбой совершенно другой личности.

Каким образом ей удалось осилить эту задачу? Она не понимала и знала только, что в результате некоего таинственного процесса ее душевные возможности удесятерились.

Она с силой надавила на газ.

Возбуждение, подобное лихорадке, гнало ее вперед. Она жадно вдыхала ночной аромат листвы деревьев, облепивших склоны холма. Марк уже должен был вернуться в город со съемок, размышляла она. На этот раз их отлучки из Лос-Анджелеса частично совпали: он уехал вскоре после ее отъезда. Они не писали друг другу и редко перезванивались, но до нее все чаще доходили тревожные слухи о каких-то трудностях, связанных с его новым фильмом на военную, точнее антивоенную тему. «Коппола не смог сократить его», – несколько раз говорил ей Марк. Он сильно отставал от графика съемок из-за того, что постоянно вносил изменения в сценарий. Да и деньги – их надо было получать откуда-то.

Дайна почувствовала, как тепло разливается по ее телу, когда ей удалось отвлечься от этих мыслей. День подходил к концу, и она окутывала себя образом Марка, точно пледом, чувствуя, как его сила проникает в ее плоть, медленно рисуя его руки, ласкающие ее спину, его открытый горячий рот у своих губ...

Она въехала во двор своего дома и заглушила мотор. Внутри горел свет – ободряющий знак, но наружный фонарь был потушен. «Узнаю его, – подумала Дайна. – Он так занят политикой, что не обращает внимания на мелочи жизни».

Она весело взбежала по ступенькам, размахивая сумкой и что-то мурлыча себе под нос. Темно-зеленые побеги плюща, которым был увит вход в дом, блестели в последних лучах солнца, отражавшихся в огромной чаще неба. Дайна вставила ключ в замок и распахнула дубовую дверь.

Едва переступив через порог, она в ужасе замерла на месте, завороженно уставившись на два обнаженных тела, извивавшихся в любовных судорогах на голом паркетном полу.

От внезапного приступа ярости кровь вскипела в ее веках и в ушах зазвенело, в то время как она молча смотрела на подымающиеся и опускающиеся с животной силой черные ягодицы Марка. В ее голове мелькнула мысль, что они напоминают ей маятник адских часов, отсчитывающих последние мгновения любви, оставшейся в мире.

Оцепенело она подумала, что девушке должно быть холодно лежать на полу. Потом, точно в тумане, она услышала пыхтение и тихий сосущий звук, и осознание ужасного унижения словно превратило ее в маленькую растерянную девочку. Она вспомнила свое первое и последнее бесшумное вторжение в родительскую спальню однажды утром на рассвете. Вслед за этим она почувствовала головокружение и странное ощущение тесноты в груди, точно каким-то образом забрела в поле повышенной гравитации. Ей показалось, что все ее тело заморожено, и она не в состоянии пошевелиться.

Затем девушка застонала, и оцепенение Дайны как рукой сняло, как будто она прикоснулась рукой к оголенному проводу. Швырнув назад сумку, она прыгнула вперед.

– Эй! – шея Марка изогнулась, когда он повернул голову. Увидев Дайну, он сделал попытку отстраниться от девушки.

– Нет, нет, нет! – ее голос поднялся до визга, и длинные белые пальцы вцепились в его напрягшиеся бицепсы. – Не уходи! Еще нет! Нет... О! – ее выдох был похож на взрыв.

Сжатый кулак Дайны метнулся к его испуганному лицу. Удар пришелся в ухо. Марк шумно выдохнул. Тогда ее плечо обрушилось на его, и он свалился с девушки с хлопком, подобно тому как пробка вылетает из бутылки.

Он поднял руки, защищаясь. «Эй, эй. Что за...!» От любовного пыла не осталось и следа.

– Ты – грязный ублюдок! – это было все, что она нашлась крикнуть ему в лицо. – Ты – грязный ублюдок! – Ей казалось, что она вот-вот задохнется от собственной ярости.

Оставшаяся на полу в одиночестве девушка дергалась и каталась из стороны в сторону, зажав ладони между мокрых бедер. Ее раскрасневшиеся груди тряслись. Она еще не осознала, что произошло, и невидимая ниточка, связывавшая ее с Марком, не порвалась окончательно.

– Боже, Дайна!

Она продолжала избивать его, не давая раскрыть рта. Он и так уже успел сказать слишком много. Дайна работала кулаками совсем не по-женски: ее тренировки при подготовке к съемке не прошли бесследно. Они немало добавили к тому, что она приобрела, живя в Нью-Йорке, где росла, учась защищать себя и играть в американский футбол. Исступление и гнев не помешали ей применить свои знания на практике.

– Дайна, Дайна, ради всего святого... О! – ради всего святого, выслушай меня!

Однако она не собиралась слушать ничего, зная, насколько Марк силен в логике, обеспечившей успех его политической карьеры. После очередного удара его рот наполнился кровью: ее кольцо из золота и нефрита – прощальный подарок, который она купила себе, уезжая сюда из Нью-Йорка – рассекло нежную кожу на его нижней губе.

Он отпрыгнул в сторону с расширенными от страха глазами, понимая, что не в состоянии остановить ее. Дайна увидела гримасу ужаса, исказившую его красивое лицо.

Ее глаза вспыхнули, и она потянулась за своей тяжелой сумкой. «Убирайся отсюда, скотина! – она даже не могла назвать его по имени. – Проваливай! И забирай вот это, – она пнула ногой лежащую девушку, выводя ее из оцепенения, – с собой».

Осторожно, не спуская глаз с Дайны и держась от нее на безопасном расстоянии, Марк сделал круг и, потянув девушку за руку, помог ей подняться. Ее маленькое и стройное тело, покрытое калифорнийским загаром, казалось почти болезненно худым. Даже теперь она не выказывала ни малейших признаков смущения, а когда Дайна, наконец, рассмотрела ее как следует, то с легким изумлением поняла, что девушке никак не больше пятнадцати лет. Ее крошечные груди вызывающе торчали вперед, а волосы на лобке были гладко выбриты.

Марк, стоявший в нелепой позе, зажав под мышкой одежду свою и ее, в последний раз попытался было что-то сказать, но Дайна отрезала: «Не надо. Не говори ничего. Ты был здесь просто временным постояльцем и все. Я не желаю слушать тебя, – слезы, блестевшие в уголках глаз, мешали ей видеть. – Тебе нет оправданий, нет...»

Он вышел за дверь, спотыкаясь, толкая перед собой раздетую, дрожащую от холода девушку, и завернул за угол дома, туда где оставил свою машину.

Откуда-то издалека, как ей показалось, донеслось отрывистое покашливание заводимого мотора, эхо от которого мучительно долго умирало в ночном воздухе. Глядя в окно, она видела два рубиновых огонька, то исчезающих за стволами деревьев, то вновь вспыхивающих в темноте.

Дайна стояла неподвижно, прислушиваясь к шороху листвы, чувствуя себя словно рыба, попавшая в сеть, вытащенная на поверхность из прохладных морских глубин и теперь судорожно хватающая ртом воздух, очутившись в мире, где все для нее было новым, чужим и пугающим.

Она отвернулась от окна, с трудом удерживая равновесие, прошла в гостиную и остановилась возле бара. Ее взгляду открылась шеренга бутылок. Помедлив, она потянулась за «Бакарди» и неожиданно вздрогнула всем телом, так что светлая жидкость заплескалась в бутылке. Налив рому на три пальца, Дайна в один присест опрокинула в себя содержимое стакана, словно это была лечебная микстура. Ее глаза закрылись сами собой, а по всему телу вновь пробежала дрожь. Оттолкнув от себя хрустальный стакан, она покачала головой и почти бегом вернулась в холл.

Кинувшись в спальню, она распахнула дверцы шкафа и вытащила оттуда всю одежду Марка. Затем она очистила от его вещей и комод и свалила все в кучу на ковре. Все, что поместилось, она запихнула в его потрепанный чемодан, видавший, как любил говорить сам Марк, «жару Ла-Паса, блеск Буэнос-Айреса и еще тысячу других мест», и захлопнула крышку. Подхватив его в одну руку и оставшуюся одежду в другую, она вприпрыжку бросилась к входной двери, неуклюже спотыкаясь и ругаясь на чем свет стоит, больно ударившись о ножку стула.

Снаружи ее встретило пение ночных птиц, порхавших в темноте между кронами деревьев. На противоположной стороне холма заходилась в лае собака, должно быть почуявшая койота, прокравшегося на ее территорию.

Дайна прошла по склону туда, где привольно росла низкая неподстригаемая трава и какие-то плотные колючие кустики. Она постояла, в раздумье глядя на чемодан, оттягивавший ей руку. Он сопровождал Марка, когда тот перебирался из Бирмы в Таиланд и дальше, как он утверждал, с большим риском для жизни через границу в запретную Камбоджу. Он делал это из сочувствия к искалеченным и умирающим людям на другом конце света, считая себя, по крайней мере, отчасти ответственным за их мучения и беды. Но испытания, которым он подвергался там, сделали его слепым в отношении таких же элементарных вещей у себя дома" Подобно космонавту, возвратившемуся домой после прогулки по луне, размышляла Дайна, он разительно переменился: его мысли исказились до неузнаваемости, и чувства стали пародией на то, какими они когда-то были. Пламя каких-то неведомых пожарищ спалило его душу.

Наконец, она избавилась от своего груза, швырнув чемодан в ночь. Некоторое время она стояла неподвижно, наблюдая за тем, как он, кувыркаясь, медленно катился вниз по склону, заросшему папоротником, таким высоким, что он походил порой на подлесок тропических джунглей. Пролетев ярдов двадцать, чемодан ударился углом о землю, отчего крышка распахнулась, и все содержимое вывалилось наружу.

Затем Дайна неторопливо принялась бросать следом оставшуюся одежду Марка, одну вещь за другой. В конце концов в руках у нее осталась только одна шелковая рубашка, которую она купила ему в подарок на последний день рождения. Марк часто говорил, что любит ее больше остальных. Через мгновение, предварительно скомканная, она разделила судьбу прочих обломков прежней жизни. На полпути к подножию холма рубашка застряла, зацепившись за ветку гигантской акации, развеваясь и трепеща, как последний штандарт войска, уже проигравшего сражение. Затем налетевший порыв прохладного ветерка сдернул ее, поднял высоко над землей, точно воздушного змея, сорвавшегося с бечевки, и потащил прочь. Однако, еще прежде чем она скрылась из вида, Дайна отвернулась и пошла назад.

Вернувшись в дом, она закрыла дверь и, поежившись, впервые за много месяцев заперла ее на замок и цепочку.

Снаружи доносилось пение цикад; на кухне громко тикали старые настенные часы. Дайна смотрела перед собой невидящими глазами, до боли стискивая кулаки. Ее оцепенение медленно отступало. Она сняла трубку и набрала номер Мэгги. После четвертого гудка она вдруг сообразила, что та, скорее всего, сейчас вместе с Крисом в студии и наверняка не испытывает ни малейшего желания принимать пусть даже пассивное участие в идиотских событиях сегодняшнего вечера.

Выругавшись, Дайна повесила трубку и спустилась в холл переодеться. Она решила, что самое лучшее для нее сейчас – выбраться из дома и отправиться в «Вотерхаус», единственное место, где ей удалось бы остыть и расслабиться.

В ванной Дайна замешкалась. Застыв перед зеркалом, она увидела в нем свой мгновенный образ по ту сторону пространства и времени. Прибрежной волной ее заносит в прохладную комнату с кафельными стенами. Все движения замирают. Она ничем не отличается от мертвого изваяния, дрейфующего в море бледного рассеянного света. Не отрывая взгляда от своего отражения, она медленно присела и отвела назад пышные льняные волосы, волнами спадавшие на худые плечи. Она разглядывала собственное лицо в зеркале, точно фотографию или изображение на экране, отмечая про себя четкий овал, широко расставленные фиолетовые с золотыми крапинками глаза, длинные и узкие, с чуть опущенными уголками, выделяющиеся вперед скулы. Она почувствовала, что похожа больше на мать, чем на отца.

Вдруг она расплакалась, хотя всего мгновением раньше была твердо уверена, что этого не случится. Судорожно всхлипывая, она опустила голову, закрыла лицо руками и принялась слегка раскачиваться из стороны в сторону, находя пусть слабое, но все же утешение в безостановочном движении. Перестав плакать, она поднялась и, пустив воду сильной струёй, долго умывалась.

В шуме воды ей послышался голос Марка, шепчущего:

«Любимая! Любимая!» Дайна встряхнулась, чувство жалости по отношению к себе самой не вызвало у нее ничего, кроме жалости.

«Будь взрослой! – яростно приказала она себе. – На кой черт он тебе нужен?» Ответ на вопрос был прост, и тело Дайны знало его в совершенстве: весь вечер, спеша домой, она улыбалась, думая о близости с Марком.

Наскоро стащив одежду, она залезла под душ, а минуту спустя уже натягивала на еще влажное тело голубую шелковую блузку. Вначале она подумала о джинсах, но они как-то не подходили к сегодняшней ночи, и поэтому она одела юбку из темно-синего и бледно-желтого ситца. Она оглядела себя, переводя взгляд по очереди на тугую высокую грудь – грудь Ким Новак, как однажды сказал ей в шутку Рубенс – узкую талию и длинные ноги танцовщицы.

Ночь и серебристый «Мерседес» умчали ее прочь, и она вздохнула посвободней, укачиваемая быстрой ездой. Встречный поток воздуха играл ее волосами, и огни долины, окруженные таинственным ореолом в сгустившихся сумерках, казалось, подмигивали Дайне сквозь просветы стремительно надвигавшейся на нее листвы деревьев.

Двигатель пульсировал в такт сердцу Дайны. Пролетая мимо высокой каменной ограды, за которой на мгновение исчез аромат жимолости, сменившийся запахом бензина, Дайна вспомнила об улицах Нью-Йорка, вечно полные ревущей, пьянящей жизни, не замирающей ни на секунду и завораживающей своей грубой силой.

В ее сознание проникли странные тревожные отклики периода в ее жизни, когда у нее не было ничего своего, даже человека, к которому она могла бы обратиться. Одинокая, переполняемая страхом и подавленной яростью, Дайна нашла единственный способ, позволявший ей выжить – выйти на улицу. Только там люди обращались с ней, как с полноценной личностью, думающей и чувствующей и живущей своей собственной отдельной от всех жизнью.

В Дайне вдруг вспыхнула старая привязанность к Бэбу, и слезы вновь покатились по ее щекам. «Не делай этого, – стиснув зубы, шептала она. – Ты уже однажды шла по этому пути и знаешь, куда он ведет». Дайна поежилась. «Я почти на краю, – думала она. – Новые глубины, в которые меня толкает Марион, сами по себе наводят ужас и без подлости, учиненной Марком прямо у меня на глазах. Чтоб ему провалиться!» Она чувствовала себя отрезанной от внешнего мира, и роскошные дома, вереницей тянувшиеся вдоль дороги, не показались бы ей более чужими, даже если б она прилетела из другой солнечной системы.

Дайна с размаху вытерла ладонью глаза, рванула рычаг переключения скоростей и, почувствовав, как «Мерседес» рванулся вперед, притормозила на крутом повороте. Над дорогой собирался туман, клочья которого проносились мимо, похожие на обрывки призрачных парусов, и Дайне вдруг стало по-настоящему страшно. Ей показалось, будто все вокруг растворилось в пустоте, такой же кошмарной как та, что царила у нее в душе.

С яростным стоном она наклонилась вперед, нащупала рукой кассету и, вставив ее в магнитофон, до отказа повернула ручку громкости. Динамики взревели, выдавая резкий электрический рок в исполнении «Хартбитс»: пронзительные, отрывистые ударные накладывались на мощный фундамент баса. После вступления, исполненного на гитарах и клавишах, она услышала гневный голос Криса. Каждое слово отдавалось в ее ушах, точно выстрел:

Сколько раз я пытался

Настичь тебя, сломать тебя,

Догнать и растерзать тебя.

Ты знаешь, я все равно найду тебя...

Дайна откинула голову назад, подставляя разгоряченное лицо под струю прохладного воздуха.

Связанному по рукам и ногам

С резиновым кляпом во рту,

Мы теперь не убежим.

Я был схвачен силой

В глухой ночи...

Ветер бил ей в лицо с такой силой, что Дайна невольно оскалилась. На минуту она забыла обо всем на свете, просто отдаваясь мощному потоку музыки, увлекавшему ее за собой, подобно океанскому отливу.

Я был схвачен силой

Без честного поединка.

Желто-голубое полушарие Лос-Анджелеса простиралось далеко внизу у подножия холма. Там под облаком тяжелого смога ощущалось биение жизни, точно заключенная в подземелье душа стремилась вырваться наружу из мучительных тисков огромного города.

Дайна стремительно понеслась навстречу ей.

«Вотерхаус» представлял собой массу ослепительных огней, отражающихся и раскачивающихся, точно скопление светящихся морских существ на поверхности воды. В этот час на Марин дель Рей не было видно обычной толпы, и Адмиралти Вэй выглядел пустынным (хотя человек приезжий, возможно, стал бы придерживаться иного мнения на сей счет). Большие яхты возле причалов превратились в двухмерные тени, и их мачты походили на антенны, посылающие таинственные сигналы в небеса.

Из многочисленных ресторанов Лос-Анджелеса Дайна любила этот больше всего. Она знала в нем каждого человека, а они, в свою очередь, чтобы ей здесь было хорошо и уютно. К тому же он располагался достаточно далеко от Родео Драйв и Беверли Хиллз, где собирались любители героина и прочих модных наркотиков, к которым она питала непреодолимое отвращение.

Ресторан был выстроен на самом берегу, чтобы оправдать свое «морское» название. Внутри вдоль стен его стояли огромные бочки из морского дуба, украшенные именами самых экзотичных портов мира: Шанхая, Марселя, Пирея, Одессы, Гонконга, Макао и, даже, Сан-Франциско. С потолка свисали тяжелые морские тюки в сетках из пеньки.

Это было большое и довольно шумное место, навевающее на Дайну воспоминания о сельских кабаках в Новой Англии. Та сторона ресторана, что была обращена к океану, представляла собой огромный, обнесенный стеклом, балкон, откуда открывался потрясающий вид на гавань.

Как обычно, «Вотерхаус» был забит до отказа, но метрдотель Франк, улыбаясь и отпуская невинные комплименты насчет ее внешности и одежды, провел Дайну к одному из лучших столиков на балконе, чем привлек всеобщее внимание. Однако тем, кто стоял в длинной очереди, извилистой лентой протянувшейся вдоль стойки бара, было сказано вежливо, но твердо, что им придется ждать, по крайней мере, час, пока появятся свободные столики.

Дайне почти мгновенно принесли заказ: порцию рома со льдом и ломтиком лайма. Ей показалось, что целую вечность она сидела, время от времени делая маленькие глотки, глядя в зеркале за стойкой бара на отражение других посетителей, поглощавших то, что лежало у них на тарелках, и туповато смотревших друг на друга. Впервые ей показалось, что она понимает их.

Она отвернулась, сосредоточившись на собственном отражении в стакане. Дайну привлекла линия ее носа, немного искривленного. «Слава богу, я так и не исправила его, – подумала она, – хотя мать хотела этого».

Другое дело Жан-Карлос. Дайна не испытала ни малейшего волнения, поднявшись на второй этаж школы, основанной им на 8666 Вест-стрит в Лос-Анджелесе.

– Привет, Дайна! – сказал он, широко улыбаясь, поймав ее ладонь обеими руками. Она почувствовала прикосновение больших мозолей, твердых как камень. – Добро пожаловать в нашу школу! – Он положил руку ей на плечо. – Мы все называем здесь друг друга по имени. Sim ceremonia. Меня зовут Жан-Карлос Лигейро.

«Он – не мексиканец», – подумала она. У него были короткие вьющиеся рыжие волосы, свисавшие над узким лбом, под которым горели чистые голубые глаза. «Ха, chica, – воскликнул он громко рокочущим грудным голосом. – Ты, должно быть, с характером». С этими словами он провел кончиком пальца по ее переносице.

Дайна вспомнила, как он выглядел. Тонкая линия тщательно уложенных темно-рыжих усиков над большим ртом. Твердый, агрессивный подбородок; почти квадратный череп. Узкие бедра и грациозность движений делали его похожим на танцора, без малейшего однако намека на женственность.

– Ты с островов? – спросила она наугад. Жан-Карлос улыбнулся, и на коже его лица обозначилось множество морщин, словно подтверждавших власть времени над человеческой плотью. Его желтые зубы выглядели странно на фоне темной кожи, навеки обожженной солнцем. «С острова, сага. С острова, который называется Куба! – Улыбка бесследно исчезла с его лица, как облако на закате. – Я сбежал из Марро Кастл двадцать лет назад вместе с тремя другими. Сбежал, оставив там Фиделя... и свою семью: братьев и сестру».

– Итак..., – он стоял перед Дайной, уперев кулаки в бедра. Они находились в самом центре громадной комнаты. Из пары отверстий в потолке в нее попадал ровный, рассеянный свет, достигавший даже отдаленных уголков. Вдоль одной стены тянулся отполированный деревянный поручень, вроде тех, что стоят в балетных классах. Над ним висело высокое зеркало и, кроме того, похожая на паутину сеть, служившая для маскировки. На деревянном полу кое-где лежали простые серые маты. Больше в комнате не было ничего.

– Мы будем заниматься здесь? – удивленно спросила Дайна, озираясь вокруг.

– А чего ты ожидала? – чуть насмешливо улыбнулся он. – Наверно, что-то более необычного. Что-то из романов о Джеймсе Бонде.

Она улыбнулась ему в ответ, наконец почувствовав себя посвободнее.

– Ну-ка, подойди сюда, – позвал он, поманив ее к себе жестом. – Давай взглянем на твои руки. Она вытянула ладони перед собой.

– Прежде всего, – заявил он, доставая маникюрные ножницы, – с такими руками у тебя не получится ровным счетом ничего. Он ловко обрезал ей ногти так, что они стали короткими, как у мужчин. Пробежав пальцами по их полукруглым концам, он удовлетворенно кивнул и отступил назад, точно любуясь своей работой.

– Ты понимаешь, зачем ты здесь?

– Да. Джеймс, мой муж по фильму, должен сделать из меня опытного охотника.

– Отлично. – Жан-Карлос говорил быстро, но спокойно, как он сказал, sin ceremonia. – Да, это специальная подготовка к фильму. Однако, я научу тебя за три недели не просто набору трюков и умению надувать зрителей. Это должно быть абсолютно ясно для тебя. Я не шучу. Тебе придется по-настоящему познакомиться с различными видами оружия: научиться различать их, держать и носить их, стрелять из них. Ты узнаешь, как действовать в схватке ножом и собственными руками. И так далее. – Он пожал плечами. – Некоторые режиссеры не слишком заботятся о подобных вещах... Их вполне удовлетворяет, если все выглядит как надо, когда они снимают дубль. С такими людьми я не имею дела. Я посылаю их к кому-нибудь еще. У меня нет возможностей и терпения попусту тратить время. – Он поднял указательный палец. – Марион и я провели не мало приятных вечеров: он знает толк в роме и сахарном тростнике. Мы пили, жевали и болтали. Он знает, чего хочет, и поэтому пришел ко мне. «Это займет больше времени, – сказал я ему. – Но когда твои люди пройдут через мои руки, они будут знать все, что им следует знать».

Он хлопнул в ладони. «Итак, мы начинаем».

Дайна взглянула на него. «Но здесь же нет ничего, кроме матов».

– Pacience,[2] – ответил он. – Здесь есть все, что тебе нужно.

С этими словами он словно фокусник из воздуха вытащил пистолет и бросил девушке. Та неуклюже поймала его.

– Нет, нет, нет, – спокойно заметил он. – Его нужно держать вот так, – и он продемонстрировал ей. – Это – автоматический пистолет, – продолжал Жан-Карлос и, перевернув оружие, показал Дайне нижнюю часть приклада. – Сюда вставляется обойма с патронами. Видишь, на нем нет барабана, – он вновь предостерегающе поднял палец. – Никогда не доверяй свою жизнь автоматике. Она слишком часто дает осечки. Пользуйся револьвером. Вот, – он вновь ниоткуда достал еще один пистолет, – попробуй этот. Его носят полицейские. Как ты можешь убедиться он потяжелей, зато у него есть другие преимущества. Больший калибр и убойная сила, исключительная точность попадания. Все эти факторы важны для тебя, как для охотника.

– Нет, вот так, – его пальцы, умелые пальцы, помогли ей. – Правильно, держи его обеими руками. Тяжеловат? Да? Ничего. – Он вытащил пару утяжеленных ленточек и обернул их вокруг кистей Дайны, предварительно подложив под них кусочки эластичной материи. – Так мы будем заниматься в течение первых двух недель. Потом он будет тебе казаться легче перышка. Тогда ты, как настоящий снайпер, просто забудешь о весе оружия.

Верный своему слову он работал с ней в поте лица, натаскивая ее, пока она не научилась различать с дюжину различных моделей пистолетов и десятка два винтовок, стоя у противоположной стены комнаты, стрелять уверенно и точно, протыкать ножом туловище животного, вонзая его в соединение костей – и все это за три недели, имевшиеся в их распоряжении до отъезда на съемки в Найс. «Дальше будет больше, – сказал ей на прощание Жан-Карлос, – но пока – хватит».

– Привет, Дайна.

Она оглянулась и увидела Рубенса, стоящего возле ее столика. Это был красивый, высокий и широкоплечий мужчина, на дерзком, самоуверенном лице которого горели черные глаза, казавшиеся еще более темными из-за смуглой кожи. Внешность выдавала в нем выходца из Средиземноморья и с равным успехом могла принадлежать уроженцу и Испании, и Греции. Человеку, впервые встречавшемуся с ним, бросались в глаза строго очерченный, решительный рот и довольно длинные волосы, такие же черные как и глаза.

Впрочем, все эти детали были чисто поверхностными.

Стоило ему только войти в комнату, полную народа, как все, бывшие там, тут же ощущали его внушительное присутствие. Он прямо-таки излучал энергию, точно новенький ядерный реактор, и, возможно именно поэтому, слухи и сплетни неизбежно следовали длинной вереницей за ним, как хвост космической пыли за кометой.

Про него говорили, например, что он не потерпел ни единого поражения в нешуточных сражениях, частенько разгоравшихся во время собраний директоров кинокомпаний. При этом он никогда не довольствовался простой победой в споре, стремясь сравнять своих противников с землей.

Рассказывали также, что он развелся с женой – необычайно красивой и талантливой женщиной, – поскольку та отказывалась дотрагиваться до него на публике.

Большой любитель морских путешествий в тропических морях, Рубенс был известен своим пристрастием к мясу акул, и сам старался поддерживать эту репутацию при всяком удобном случае. Последнее обстоятельство вызывало особое восхищение у многочисленных прихлебателей, толпившихся вокруг него и пресмыкавшихся перед ним сверх всякой меры.

– Рубенс, – сказала Дайна, поднимая свой стакан и думая про себя: «Вот человек, которого я хотела бы сейчас видеть меньше всего на свете».

Как раз из-за того, что все вокруг преклонялись перед ним, она, еще до их первой встречи, решила вести себя противоположным образом. Для нее он олицетворял собой холодную и бесчувственную душу Лос-Анджелеса, мишурный лоск высшего света, являвшегося предметом мечтаний всех охотников за дешевой славой. Дайна воспринимала его скорее как символ, нежели человека.

Рубенс положил руку на спинку плетеного стула напротив и спросил: «Ты не возражаешь?»

Она была ужасно напугана и, почувствовав непреодолимую дрожь во всем теле, вцепилась изо всех сил в подол своей юбки. Однако в еще большее смятение ее привело другое, гораздо более сильное, чем страх, чувство, неожиданно проснувшееся в ее душе. Ощущение одиночества ослабило ее волю и теперь, глядя на стоявшего перед ней мужчину, она думала о том, другом, растворившемся в ночи с пятнадцатилетней девчонкой, которая, появившись на мгновение, тут же исчезла из ее жизни, смеясь и бесстыдно сверкнув на прощание своим молодым крепким задом. Она думала о Марке.

Дайна откашлялась, прочищая горло. «Пожалуйста», – пробормотала она не своим голосом.

– Водка с тоником. Франк, – сказал Рубенс метрдотелю, усаживаясь. – Принеси «Столичную».

– Значит «Столичная». Хорошо, сэр. А вы, мисс Уитней? Еще одну «Бакарди»?

– Да, – Дайна подняла пустой стакан. – В самом деле, почему бы и нет?

Франк кивнул, принимая стакан из ее рук. Рубенс сидел молча, дожидаясь пока принесут заказы. Наконец это было сделано, и они опять остались вдвоем. Дайна обвела зал взглядом, на секунду задержав его на стойке бара, где собралась небольшая, но шумная кучка пьяниц; их хрипловатый пронзительный смех находился в странном противоречии с тщательно контролируемыми движениями рук и голов. Эти люди как две капли воды проходили на своих собратьев, которых можно встретить в любом баре в любой части света.

– Я не сказал ничего такого?

– Что?

– Я имею в виду твое настроение.

Дайна отхлебнула из стакана. При других обстоятельствах она, возможно, приняла бы вызов, но сегодня...

– Просто неудачный день, – ответила она.

– Все в порядке на съемках?

В ней уже вспыхнула подозрительность.

– Ты прекрасно знаешь, как идут съемки. Там все нормально. К чему ты клонишь?

Он развел руками.

– Ни к чему. Я просто подхожу к столику, вижу это выражение на твоем лице... – Он сделал глоток из своего стакана. – Я не хочу, чтобы мои звезды выглядели несчастными. Я думал, что могу чем-то помочь.

– Ну да. Помочь мне очутиться в твоей постели, – эти слова вырвались у нее сами собой. Она подумала:

«О, господи, я сказала это».

– Пожалуй, я пойду, – Рубенс протянул руку к стакану.

Она следила за выражением на его лице, чувствуя, как ее мысли разбегаются в разные стороны. «Даже, если ты – законченный негодяй, – думала она, – то это все, что у меня есть на сегодня. Мне везет».

– Не надо, не уходи, – попросила она, наполовину искренне. – Я просто в отвратительном настроении. Это не имеет к тебе никакого отношения.

Он уже успел подняться и теперь горько усмехнулся в ответ на ее слова.

– Боюсь, это имеет ко мне непосредственное отношение. Ты вправе говорить со мной так, – он снова развел руками. – Это правда, ты знаешь. Мне хотелось переспать с тобой с того самого дня, когда мы познакомились полтора года назад. Но ты встретила этого сумасшедшего черного режиссера – как его имя? Марк...

– Нэсситер, – торопливо сказала Дайна. Рубенс щелкнул пальцами.

– Ну да, верно. Нэсситер. – Он молча пожевал губами и пожал плечами. – Впрочем, кто здесь хранит верность. – Он заговорщицки огляделся вокруг. – Каждый спит с каждым. Вот я и думал...

– Я не делаю этого, – принужденно ответила она.

– Да, – согласился он. – Ты этого не делаешь. – Ей показалось, что он выглядит слегка погрустневшим. – К несчастью мне потребовалось восемнадцать месяцев, чтобы понять, – он поднял стакан, точно объявляя тост в ее честь. – Ну что ж, пока.

Внезапно Дайне пришло в голову, что, возможно, она не совсем права на его счет ибо судила о нем точно о персонаже из фильма, видя его лишь с одной стороны. Она составила свое мнение о нем на основании чужих слов, вернее на основании сплетен, передаваемых из уст в уста возбужденным шепотом, вызывавших у нее естественное отвращение.

Дайна едва не рассмеялась, подумав, какую серьезную дуру разыгрывала из себя, роясь в каждой его фразе в поисках скрытых мотивов.

Но в тот же миг она осознала куда более глубокую и мрачную причину, из-за которой отталкивала его от себя. Она слышала, как разные люди один за другим называли Рубенса безжалостным, жестоким человеком, чье сердце тверже алмаза. К тому же он обладал властью; он являлся символом Лос-Анджелеса. Не потому ли ее так сильно тянуло к нему? Кем он мог бы стать для нее? Дайна знала, что он опасен, и это знание тревожило и мучило ее. И вот теперь она вдруг увидела, как события предыдущей жизни вели ее прямиком к этому моменту. Да, травма зафиксировалась в ее сознании еще до того, как она сегодня покинула свой дом. И все же в ней крепла уверенность, что, не случись этого, произошло бы что-нибудь другое, но результат в любом случае был бы тот же самый.

Медленным жестом она протянула вперед руку и положила свою ладонь на его и, глядя ему прямо в лицо, произнесла одно лишь слово.

– Оставайся.

Прикоснувшись к его сильным, мозолистым пальцам, Дайна невольно вспомнила о Жане-Карлосе. Она подумала, что Рубенс обладает той же грубой животной привлекательностью, необычной, тщательно замаскированной силой. Дайне даже казалось, что его кожа искрится.

В первый раз с момента их знакомства Рубенс проявлял нерешительность. Заметив это, она сказала:

– Перестань. Ты был скотиной, а я – стервой. Это вовсе не значит, что мы не можем провести вместе пару часов. Возможно, мы просто не понимали друг друга.

Рубенс уселся вновь. Дайна отпустила его пальцы и заметила, что он пристально изучает ее лицо.

– Что ты там разглядываешь?

– Знаешь, ты самая необычная и красивая женщина, которую я...

– О, господи, Рубенс!

– Нет, нет, – он поднял ладонь, точно защищаясь. – Я говорю серьезно. Это звучит странно, но мне кажется, я никогда не видел тебя раньше по-настоящему. Ты была просто новой девушкой....

– Добычей.

– Каюсь, виноват, – однако в его словах звучало мало раскаяния. – Меа culpa. Это как конвейер: к нему так легко привыкнуть. Наша жизнь ничем не отличается от обыкновенной фабрики, разве только вместо сырья мы имеем дело с человеческой плотью, – он махнул рукой, точно отгоняя нарисованную им самим картину. – В любом случае, через некоторое время это становится чем-то вроде наркотика. Женщины появляются и исчезают..., говоря словами Микеланджело, – он рассмеялся, и Дайна вслед за ним, заинтригованная его цитатой из Элиота. – Это так легко, чертовски легко, что иногда просто хочется кричать.

Она состроила презрительную и недоверчивую гримасу.

– Ты хочешь сказать, что не таков рай в представлении любого мужчины?

– Я скажу тебе кое-что, – произнес он серьезным тоном, наклонившись вперед. – Рай – это нечто пригодное только для несбыточных грез. Он не подходит к реальному миру. И знаешь почему? В раю нет места опасности. Мы, – он обвел залу широким жестом, – все мы нуждаемся в опасности, чтобы выжить. Чтобы жить и делать... свое дело, взбираясь с каждым годом на все более высокий уровень. – Он внимательно следил за выражением ее лица. – Ты полагаешь, что отличаешься чем-то от всех нас. Дайна? – он покачал головой. – Нет, ты сама знаешь, что это не так. – Рубенс отодвинул в сторону стакан, так что между ними на столе образовалось пустое пространство.

– Возьми, например, «Хэтер Дуэлл». Будешь ли ты счастлива, если картина не наделает шуму и не окажется супербоевиком, каким мы все ее считаем? Разумеется, нет. Ты не успокоишься, пока не станешь первой. Но без этой энергии и уверенности в собственных силах тебе просто не выжить здесь... или где бы то ни было еще.

– В тебе, – продолжал он, – однако, есть нечто, чему я не могу найти объяснения. Словно ты чудом перенеслась сюда из другого измерения, – Рубенс склонил голову набок. – Ты решишь, что я просто твержу заученную роль, если скажу, что ты не такая, как все вокруг.

– Нет, – ответила она, – я не думаю так. – Теперь он уже всерьез заинтересовал ее. Конечно, он не мог знать правды, она понимала это. И все же Рубенс разглядел в ней что-то. Мог ли он догадаться? Дайна подумала, что последнее предположение не лишено смысла.

– Это почти так... – Рубенс осекся и опять повторил свой характерный жест, прочертив в воздухе ребром ладони. – Но нет, – он покачал головой. – Невозможно.

– Что невозможно? – Теперь она уже наклонилась вперед, всматриваясь в его глаза.

Он почти застенчиво улыбнулся, и Дайне на короткое мгновение показалось, что он чем-то похож на маленького мальчика. Она невольно улыбнулась сама.

– Ну ладно, хотя, может быть, мои слова обидят тебя, – он сделал паузу, словно размышляя, стоит ли говорить. – Если бы я не знал правды, то подумал бы, что ты явилась сюда с улицы. Но я читал твою биографию: зажиточная семья из престижного района Бронкс. Я имею в виду прошлое, – поправился он. – Что улицы Нью-Йорка значат для тебя? Фильмы, книги...

Дайна была одновременно удивлена и рада тому, что он-таки сумел догадаться. Но она ни за что на свете не сказала бы ему об этом.

– Как Нью-Йорк? Ты ведь недавно был там.

– О, как всегда. Горы мусора на улицах растут, все недовольны мэром и «Мэтс» по-прежнему проигрывают.

– Там сейчас весна, – мечтательно протянула она. – Я, кажется, стала забывать о разнице между временами года. Иногда у меня появляется ощущение, что здесь время стоит на одном месте.

– Именно поэтому мне нравится здесь, – возразил Рубенс.

– Ты не скучаешь по восточному побережью? Он пожал плечами.

– Нет. Впрочем, в Нью-Йорке есть офисы моей компании, так что мне приходится возвращаться туда, по крайней мере, раз в месяц. Мне нравится бывать там, но я не могу сказать, что скучаю, – он приложился к стакану. – Когда я попадаю туда, то обычно останавливаюсь на Парк-лейн. Я получаю настоящее удовольствие... особенно от вида, открывающегося из окон отеля на Центральный парк и Гарлем. Это так интересно наблюдать за местом, где живут бедняки.

– Значит, твой бизнес заставил тебя уехать туда. Рубенс кивнул.

– В конечном счете, да. Но все началось с чтения Раймонда Чандлера. Начитавшись его книг, я просто влюбился в Лос-Анджелес.

– Ты знаешь, это смешно, – сказала Дайна, глядя в окно. – Во всех других городах, где я бывала: Риме, Лондоне, Париже, Флоренции, Женеве – повсюду, самые чудесные часы – утренние. Там утро полно какого-то волшебства, своего рода девственности, если хочешь, в то время, когда на улицах еще так мало машин, что сердце невольно смягчается, она покачала головой. – Повсюду, но только не здесь. В этом городе все поглощает ночь. В Лос-Анджелесе нет и следа невинности, которую другие города теряют заново каждый день вместе с пробуждением жизни. Он был шлюхой с момента своего рождения.

– Сказано резковато для города, который ты выбрала местом своего обитания, – заметил Рубенс.

Дайна погрузила палец в почти пустой стакан и принялась гонять по кругу полурастаявшие кубики льда.

– Впрочем, у него есть свои достоинства, – она бросила из-под ресниц взгляд на Рубенса. – Это самый роскошный город на свете, полный нетерпеливых вздохов и платиновых браслетов.

– Если тебе так нравится ночь, мы могли бы придумать что-нибудь.

– Например?

– Берил Мартин устраивает вечеринку. Ты когда-нибудь бывала у нее?

– Я встречалась только с рекламными агентами компании.

– Берил – лучшая из независимых агентов. Она бывает резковатой, но, познакомившись поближе, ты сумеешь оценить ее по достоинству.

– Не знаю, что и сказать.

– Мы можем уйти оттуда в любой момент, когда ты захочешь. Обещаю, что позабочусь о тебе.

– А что мне делать с моим «Мерседесом»?

– Отдай мне ключи. Тони доставит его тебе домой, а я сам сяду за руль «Линкольна».

* * *

Рубенс не стал выезжать на Сансет, предпочитая темноту боковых улиц неоновому блеску бульвара, по которому медленно ползла нескончаемая вереница машин. Постепенно особняки, выстроенные в псевдоиспанском стиле, сменились более современными зданиями банков из стекла и металла и ярко освещенными стоянками для подержанных автомобилей, украшенными цветными вымпелами, трепещущими на ветру.

Сидевшая рядом с ним на роскошном, обтянутом потертым бархатом, сиденье «Линкольна», Дайна включила приемник и вертела ручку настройки до тех пор, пока не поймала станцию «KHJ». Не успела она настроиться на волну, как стали передавать последний сингл «Хартбитс», называвшийся «Грабители».

– Тебе нравится эта музыка? – поинтересовался Рубенс.

– Ты имеешь в виду рок вообще или «Хартбитс»?

– И то, и другое. Эта их проклятая песня преследует меня повсюду, куда бы я не пошел.

– Просто она занимает первое место во всех хит-парадах.

– Я не понимаю этого, – бросил он, заворачивая влево. – Кажется, они играют уже очень давно, верно?

– Лет семнадцать или около того.

Притормозив, Рубенс резко повернул вправо, не обращая внимания на красньш свет, и точно бесстрашный исследователь ринулся вперед навстречу ночному мраку, нарушаемому только яркими огнями фар «Линкольна».

– Боже, они давно должны были выдохнуться или, по крайней мере, пойти каждый своим путем, как «Битлз».

– Они – одни из немногих, кто остался от первой волны «британского музыкального вторжения», – ответила Дайна. – Черт его знает, как им удается оставаться вместе так долго.

– Кому хочется терять такие деньги. Она повернулась к нему.

– А ты не хотел бы попробовать заняться музыкальным бизнесом...

– Боже сохрани, – Рубенс рассмеялся. – Я бы скорее позволил разрезать себя на части, чем стать зависимым от кучки музыкантов-наркоманов, всю жизнь остающихся прыщавыми подростками, – он бросил взгляд на боковое зеркало. – Кроме того, мне просто не нравится музыка, которую они играют. И никогда не нравилась.

– Ты вообще не любишь музыку?

– Я слушаю ее, когда у меня есть время. Джаз или немного классики, если она не слишком тяжела для восприятия.

– Если хочешь, я выключу радио? – Дайна протянула руку к приемнику.

– Да нет, не надо. Пусть играет, если тебе нравится. Они приближались к Беверли Хиллз. По обеим сторонам улицы замелькали дома более низкие, вытянутые и нарядные, чем в центре.

– Кстати, как твоя подруга Мэгги? По-моему, она живет с кем-то из этой группы, нет?

– Да, с Крисом Керром, вокалистом «Хартбитс». У нее все в порядке. Она была вместе с Крисом, когда группа работала в студии над новым альбомом. Она все еще ищет роль, чтобы прорваться наверх.

Рубенс хмыкнул.

– Бьюсь об заклад, она отдала бы все, чтобы заполучить твою роль в «Хэтер Дуэлл».

– Нет, если б это означало, что я лишусь ее. Она очень рада за меня, – Дайна заметила многозначительный взгляд, который Рубенс бросил на нее. – В самом деле. Она мой самый лучший друг. Мы вместе прошли через немало испытаний за последние пять лет.

– Тем больше поводов для зависти с ее стороны, бросил он, сворачивая на подъездной путь к дому, освещенный стоявшими с обеих сторон японскими каменными фонарями. – Настало время девушкам превращаться в женщин.

Разумеется, она тут же потеряла Рубенса в блеске слепящих огней, диком шуме и одуряющем аромате духов. Краешком глаза, впрочем, она заметила, как его увел прочь, подхватив под руку, Боб Лант из «Уильям Моррис». Вскоре они уже стояли, почти прижимаясь друг к другу, низко наклонив головы, как студенты-второкурсники, совещающиеся на поле перед началом футбольного матча.

Оглушительно ревела музыка – песни Линды Ронстад звучали вперемешку с вещами Донны Саммер, создавая странную шизофреническую атмосферу. Дайна узнавала в толпе людей, работавших во всех главных компаниях, как впрочем и независимых продюсеров и режиссеров. Лишь артисты попадались ей на глаза в гораздо меньшем количестве.

– А, Дайна Уитней.

Она оглянулась и увидела приближающуюся к ней хозяйку дома. Берил Мартин была крупной женщиной, по своей внешности больше всего смахивала на попугая. Заостренный, клювообразный нос можно было бы назвать самой примечательной чертой на плоском овале землистого лица, если бы не чудесные зеленые глаза, похожие на два изумруда, утопавшие в одутловатой плоти щек.

– Привет, Берил.

Несмотря на свои внушительные размеры Берил перемещалась и поворачивалась с удивительной легкостью и даже изяществом.

– Ну как я тебе нравлюсь? – поинтересовалась она. – Я имею в виду внешне, – она рассмеялась, не дожидаясь ответа и, подхватив Дайну под руку, потащила ее к бару. Через пару мгновений у каждой из них в руках оказалось по стакану.

– Ты должна рассказать мне, – продолжала Берил, – как вы подружились с Крисом Керром. Я хочу сказать он... ну, в общем, все рок-музыканты такие чудаковатые люди. Или, – ее бровь многозначительно поползла вверх, – это секрет? – Она хихикнула. – Они все такие эксцентричные, – ее рука обвилась вокруг талии Дайны. – Какая прелесть!

– Да нет, все обстоит по-другому, – ответила Дайна, одновременно очарованная и раздраженная этой непосредственностью. – Не понимаю, что такого необычного ты находишь в музыкантах. Мне кажется, что большинство людей из нашего круга приглашают их к себе на вечеринки, потому что те вызывают у них в одно и то же время интерес и ощущение превосходства.

– Музыканты..., – Берил обсасывала это слово во рту, точно леденец. – Хм, нет. Музыканты – это люди, играющие в симфонических оркестрах или джазовых ансамблях. Рок-н-ролл исполняют, как бы назвать их? Бандиты, – она пожала полными плечами. – Не знаю, они все выглядят такими идиотами.

– Крис не из их числа, – возразила Дайна, слегка выведенная из себя тем, что ей приходится защищать его. – Ты не понимаешь его, потому что он – выходец из совсем других слоев. Он чужой здесь. Воображаю, как неуютно он должен до сих пор чувствовать себя в твоем обществе. У него так долго не было по сути дела ничего.

– Я поведаю тебе одну тайну относительно моего прошлого, – не задумываясь ответила Берил. – Я впервые приехала сюда всего с несколькими центами в кармане. В то время я весила чуть больше пятидесяти килограммов и вполне могла стать моделью. – Она повернулась лицом к свету. – Если ты приглядишься, то увидишь, что когда-то я выглядела не так уж плохо. Однако вокруг было еще десять тысяч других девчонок, куда более красивых, чем я. Некоторым из них, в конце концов, удалось осуществить свою мечту.

– Мне же, однако, не оставалось ничего другого, как опуститься на колени и принимать в рот множество влиятельных, так сказать, членов, чтобы встать на ноги. – Она снова пожала плечами. – Иногда это срабатывало, а в других случаях меня все равно вышвыривали с пустыми руками. Лос-Анджелес не слишком радушный и чувствительный город, – она рассмеялась, невольно выплевывая изо рта смесь слюны и алкоголя. Кожа Берил была мягкой и сухой и пахла «Шанель № 5».

– И вот однажды я задумалась в тот самый момент, когда я развлекала таким образом одного рекламного агента. Я пришла в такое возбуждение, что чуть не превратила его в калеку при помощи зубов, – Берил расхохоталась. – Он в это время разговаривал по телефону со своей клиенткой. Я знала, кто она такая и видела, что у него совершенно неправильный подход в ее случае.

– В тот же миг эта скотина положила мне ладонь на затылок, заставляя меня заглатывать его член все глубже. И вот тогда меня осенила простая мысль: зачем я здесь трачу время на этого козла, зная, как можно помочь его клиентке-актрисе поместить материал о ней в прессу. Итак, я слегка, ха-ха, обслюнявила ему штаны, а когда он вышел из комнаты, то заглянула в его записную книжку и нашла там адрес артистки.

Спустя минуту я покинула офис, во весь дух помчалась в редакцию «Тайме» и предложила Эпстайну свои соображения насчет материала. Он согласился купить его. После этого все, что мне оставалось сделать – уговорить ту женщину нанять меня в качестве рекламного агента. Берил осушила стакан, причмокнув губами от удовольствия.

– Должна признаться, это оказалось легче, чем я предполагала. Она так долго сидела без дела, что забыла, с какого бока подступаться к подобным вещам. Так что публикация в «Тайме» показалась ей чем-то невероятным. Для меня же это стало только началом, – она похлопала себя по животу. – Потом пошли званые завтраки, ленчи, обеды, пока наконец от моей фигуры модели не осталось и следа. Сперва я расстраивалась, но потом подумала: «Что моя внешность принесла мне?» И через некоторое время я научилась любить свой новый вес. Я сделала его основой своего «имиджа». К тому же, – она подмигнула, – теперь не я развлекаю вышеописанным способом мужиков, а они меня. Ха-ха!

– Для тебя не существовало иного пути? Берил покачала головой.

– В те времена, о которых я рассказываю, нет. Теперь все обстоит иначе: женщины могут выбирать свою дорогу.

Дайна рассмеялась.

– Да. С каждым днем вокруг толкуют все больше о свободе и равных правах. Однако дальше этого дело заходит чрезвычайно редко.

Берил окинула ее внимательным взглядом.

– Я вижу, даже Рубенс не сумел до конца оценить тебя по достоинству, – она кивнула. – Однако теперь мне понятно, почему он принимает такое живое участие в твоей карьере. Должна сказать, ты мне весьма понравилась в «Риджайне Ред», но пресса, точнее недостаток ее, была просто возмутительной. «Парамаунту» следовало нанять меня. Вне всяких сомнений из той ленты можно было извлечь гораздо больше пользы для тебя. Мне кажется, Монти потерпел неудачу в этом случае. Он должен был заполучить какие-то гарантии для тебя. Если б я приняла участие в деле, черт возьми, то «Риджайна Ред» создала бы тебе рекламу, а не наоборот, как сейчас.

– Он сделал все, что мог, – возразила Дайна. – В конечном счете, в этой ленте я сыграла свою первую главную роль.

– Нет, милочка, так рассуждать не годится. Джефри Лессеру чертовски повезло, что он заполучил тебя для картины. Да-да. Все эти пышности и блеск не стоили бы и ломанного гроша без хорошей актерской игры, которую обеспечила именно ты, – Берил обняла Дайну за плечи. – Я слышала, что ты к тому же сумела пресечь его поползновения затащить тебя в постель.

– О, ты знаешь Джефри. Ему нравится запугивать людей. Он сумел сломать Марсию Бойд всего в течение каких-нибудь трех дней. Он просто донимал ее с одним эпизодом... заставил сделать полторы сотни дублей... на самом деле с одной-единственной целью. Он всего лишь грязный неврастеник. Марсия все больше и больше впадала в истерику, пока, наконец, ее не пришлось заменить. Он же получал истинное удовольствие от всего этого.

– А что случилось, когда он попробовал проделать то же самое с тобой? – тихо спросила Берил заговорщицким тоном. – На мой взгляд ты не похожа на истеричку.

– Я не ломаюсь с такой легкостью.

– Браво! – Берил обхватила обеими руками стакан. – Похвальное мужество! – ее голос звучал еще тише, и Дайне, чтобы расслышать, о чем она говорит за непрекращающимся назойливым гамом, пришлось сильно наклониться вперед. – Но ведь он пытался, да?

– Да, – Дайна кивнула, – но я просто платила ему той же монетой.

Берил выглядела изумленной.

– И он не выкинул тебя с площадки?

– О, нет, – Дайна вновь засмеялась. – Видишь ли, я вовремя поняла, что Джефри чувствует себя намного спокойнее, противопоставляя себя всей актерской группе. Он считает, что это порождает своего рода напряжение, приводящее к наилучшему творческому результату.

– Это правда?

Дайна пожала плечами.

– Кто знает? Я думаю, все дело в том, что ему легче всего работается, когда такое напряжение существует. Я видела, что произошло между ним и Марсией и поняла, как надо вести себя с ним.

– Ты необычайно умна! – Берил нежно сжала руку девушки.

– О чем это вы судачите? – поинтересовался Рубенс, вынырнувший из толпы.

– Ни о чем интересном для тебя, – немного бесцеремонно ответила Берил. – Обычные женские сплетни, – с этими словами она удалилась в исключительно веселом расположении духа.

* * *

– Так все-таки, о чем у вас шла речь? – спросил Рубенс у Дайны, когда они остались вдвоем. – Я уже давно не видел, чтобы Берил так много смеялась.

– Встреча родственных душ, – объяснила Дайна. – Мне кажется, мы поладили.

– Ну и отлично, – в его голосе звучала необычайная радость.

Дайна бросила взгляд в сторону веселящихся гостей и, потянув Рубенса за руку, заставила его развернуться.

– Господи, – выдохнула она. – Похоже, к нам приближается Тед Кессел.

– Ну и что? Чем он тебе не угодил?

– Этот кобель? Он не может считать свою жизнь полной, пока не переспит со всеми бабами вокруг. Ты знаешь, «Риджайна Ред», согласно первоначальному замыслу, должна была сниматься на студии «Уорнес».

– Ну да, конечно.

– Так вот, именно Кессел воспрепятствовал этому в последнюю минуту. И знаешь почему? Он требовал, чтобы главную роль доверили более популярной актрисе. Ему не давало покоя, что я недостаточно известна и, по его мнению, мое участие стало бы препятствием в успешном прокате картины.

– Интересно, что он придумывает, чтобы объяснить твой успех своим хозяевам.

Между тем, Кессел, заметивший их, действительно проталкивался сквозь толпу, направляясь к ним. Его седые волосы были аккуратно подстрижены, а розовые щеки и подбородок так гладко выбриты, что казалось блестели, отражая свет. Его костюм состоял из широких коричневых брюк и, застегнутой на одну пуговицу, охотничьей куртки, из-под которой выглядывали безволосая грудь и пивное брюшко.

– Дайна, что ты делаешь в компании этого пирата! – с жаром приветствовал он девушку, одновременно хлопнув Рубенса по спине. Что означает ваш маленький тет-а-тет: бизнес или развлечение? Надеюсь, мое присутствие не помешает?

– На самом деле и то, и другое, – ответил Рубенс. – Мы строим планы относительно следующего фильма с участием Дайны.

– Уже? Но ведь работа над последним в самом разгаре.

– Тед, – сказал Рубенс, слегка обнимая его за плечи. – Когда к тебе приходит успех, необходимо планировать будущую работу загодя.

Кессел ни словом не обмолвился об «Риджайне Ред» и некоторое время стоял молча, окидывая их по очереди подозрительным взглядом.

– Выбор осуществляют люди из «Твентиз», надо полагать.

Казалось, прошло довольно много времени, прежде чем Рубенс, посмотрев на Дайну, ответил.

– Нет.

– Да? А у вас есть какие-нибудь соображения насчет студии? – Дайне показалось, что он чуть было не облизнулся. – Тебе известно мое положение в «Уорнес», Рубенс. Скажи только слово, и завтра утром я пришлю тебе мои предложения. – Теперь, когда беседа зашла так далеко, он не разговаривал с ними обоими.

– Не знаю, Тед, – на лице Рубенса было написано сомнение. – Я имею в виду, что ты ведь совершенно не знаком с проектом.

Жирные пальцы Кессела задрожали от возбуждения. Он превратился в гончую, почуявшую добычу, и ничто не могло уже сбить его со следа.

– Это не имеет значения. Мы предоставим все вопросы на твое полное усмотрение, Рубенс. Одно твое имя значит многое.

– А Дайна? Ее имя значит многое тоже.

– Да, да. Разумеется, – быстро согласился Кессел. – До нас до всех дошли самые невероятные слухи о «Хэтер Дуэлл».

Рубенс, зная, что тому не терпится узнать больше о фильме, задумчиво заметил: «Мы хотим получить самые надежные гарантии».

– Для чего же еще по-твоему я здесь? Мы не замедлим представить их, поверь.

– О, я верю тебе, Тед, – сказал Рубенс, вновь обнимая его за плечи. – И я не сомневаюсь, Дайна также верит тебе. Но видишь ли..., – он оглянулся, точно желая убедиться, что их никто не подслушивает. – Тед, я должен сообщить тебе кое-что строго конфиденциально...

– Да? – на щеках Кессела появился блеск, точно в предвкушении лакомого кусочка.

– Какую студию мы бы не выбрали, – сказал Рубенс, – это не будет студия, принадлежащая «Уорнес», – он рассмеялся, когда Кессел с яростью вырвался из его жульнических объятий и с багровым лицом вышел из комнаты.

– Как я вижу, ты не собираешься отвозить меня домой, цинично заметила Дайна. Она по-прежнему не могла ничего с собой поделать, к тому же цинизм в сложившихся обстоятельствах оставался ее единственной защитой.

Если это и не понравилось ему, он был все же достаточно осторожен, чтобы не демонстрировать открыто свои чувства.

– Нет. Я знаю, что ты любишь море, – серьезно ответил он.

В то же время, как будто он, точно искусный фокусник, подстроил это, машина, свернув с шумной магистрали, очутилась на извилистой, пустынной дороге, ведущей в Малибу.

Дайна, нажав на кнопочку, опустила до конца боковое стекло со своей стороны и выключила радио. В тишине ей удалось различить шум прибоя, такой же ровный и спокойный, как ритм ее собственного сердца. Однако, когда они приблизились к берегу, вид ленивых тихоокеанских волн заставил ее с болью в душе вспомнить о суровых темно-голубых волнах Атлантики, бьющихся о мрачные скалы, покрывая их седой пеной, таких холодных, что стоит зайти в них, и все тело тут же покрывается гусиной кожей, а губы синеют.

Вытянутая туша «Линкольна» с негромким гудением катилась вдоль Олд Малибу-роуд, мимо погруженных в сон темных домов, стоявших один напротив другого, так что лишь в промежутках между ними Дайна видела блеск воды возле берега.

– Уже поздно, – сказала она. – Мне завтра на съемки.

– Все в порядке, не волнуйся.

Рубенс плавно остановил машину всего в нескольких шагах от голой песчаной косы. К величайшему своему удивлению Дайна, оглядевшись, не увидела поблизости ни одного дома.

– Где мы? – спросила она.

– Пошли, – вместо ответа бросил Рубенс, выбираясь из автомобиля.

Она последовала его примеру и, очутившись снаружи, глубоко вздохнула. «По крайней мере, воздух тот же самый», – подумала она, жадно вдыхая богатый аромат моря, соли и фосфора и чего-то еще.

Она взглянула на Рубенса поверх блестящей крыши «Линкольна». Тот стоял уже без пиджака и теперь снимал ботинки, наступив носком одного на пятку другого.

Покончив с этим, он протянул Дайне руку Она, обойдя вокруг машины, приблизилась к нему и, трепеща всем телом, позволила ему увлечь себя с дороги на пляж. Торопясь и спотыкаясь, утопая по щиколотку в песке, они оставили позади справа линию дрожащих огней, словно обозначавшую границу цивилизации, и вступили в новый мир таинственный и неведомый.

Они уже спустились к самой кромке воды, а Рубенс продолжал тянуть Дайну вперед за собой. Она наклонилась, выскользнула из туфель и, сама не зная почему, последовала за ним. Одежда, быстро намокнув, прилипла к их телу, наливаясь свинцовой тяжестью; содержимое карманов тут же оказалось в воде.

Тогда они разжали руки и поплыли прочь от берега. Рубенс держался чуть впереди, указывая путь. Дайна заметила яхту, только когда они приблизились к ней вплотную, и поняла, что это и есть конечная цель их путешествия.

Тридцатифутовый шлюп удерживался на месте несколькими буями и якорем. Рубенс подплыл ближе к носу судна и вытянул вперед и вверх длинную мускулистую руку. Его пальцы ухватились за что-то, и на несколько секунд он повис, высунувшись по пояс из воды. Когда, отцепившись, он плюхнулся назад, взметая кучи брызг, в его руках была веревочная лестница, скользкая от налипших водорослей.

– Полезли?

Дайна взглянула вверх. Слева от нее неясно вырисовывался черный корпус корабля. Она разглядела протянутую ей из темноты руку, по которой стекали крупные капли. Рубенс уже успел вскарабкаться на борт. В душе Дайны вспыхнуло сильное желание не вылезать из воды, чтобы не расставаться со столь приятным ощущением невесомости.

Повинуясь внезапному импульсу, она погрузила голову в воду, оставив глаза открытыми, точно это помогало ей лучше слышать. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем задыхающиеся легкие заставили ее вынырнуть. Сколько она не прислушивалась, ей не удалось услышать ничего, кроме звука, напоминающего шум прибоя, приглушенный гул, монотонный, едва различимый, точно далекое эхо неистового рева первозданного хаоса, бушующего во вселенной, неподвластной времени, где все рождается, живет и умирает, подчиняясь своим законам и противоречиям, в одно и то же мгновение.

Дайна выскочила на поверхность, отфыркиваясь, пытаясь вытряхнуть воду из носа и ушей. Ей в сердце закралось туманное ощущение поражения и грусти. Отдышавшись, она протянула ладонь навстречу сильной руке Рубенса.

– Ты любишь ловить рыбу? – поинтересовался он, вручая ей пушистое темно-синее полотенце. – Я часто занимаюсь этим в открытом море.

– Нет, – ответила она. – Это не для меня. – Она наклонила голову, чтобы вытереть волосы.

– Не надо, – сказал он и положил руку на полотенце, заставляя ее опустить его. Глаза Рубенса блестели в тусклом свете луны, словно две ярких звезды. – Пожалуйста, – добавил он тихо. – Дайна замерла, глядя на него. Толстое полотенце изящно ниспадало с ее маленьких ладоней, как будто она готовилась совершить какой-то торжественный обряд. – Мне нравится, как выглядят твои волосы, когда они мокрые. Ты становишься похожей на русалку, – он чуть смутился от собственных слов и посмотрел в сторону. – Как она тебе нравится? – поинтересовался он, широким жестом обводя яхту.

Дайна огляделась вокруг. Это было одномачтовое парусное судно с ровной палубой из темно-синего рифленого композиционного материала и идеально гладкой кормой. Впереди она с трудом разобрала слабое свечение, исходившее от белой каюты.

– Прекрасный корабль, – сказала она. – Однако что ты делаешь, когда ветер стихает?

Рубенс улыбнулся.

– Под палубой спрятан дизель. Корпус имеет расширение у самого киля. Это придает судну большую осадку и, кажется, делает его исключительно устойчивым во время шторма. Естественно, увеличивается и ширина палубы.

Заговорив о судне, Рубенс вновь почувствовал себя уверенней. Он непринужденно уселся на левый борт спиной к берегу и вытянул ноги.

– Никогда не думала, что у тебя есть свой корабль.

Он рассмеялся.

– Я храню это в строжайшей тайне. Иногда я чувствую, что мне просто необходимо убраться подальше от всех. В качестве средства общения я использую другой спорт – теннис. На корте можно и расслабиться и заняться делами, – он опять засмеялся весело и беззаботно. – Это именно то, что нужно парням. Они знакомятся, перекидываются мячиком, вместе загорают, немного ворчат друг на друга и, в конце концов, между ними возникает доверие и взаимопонимание. Теннис для нас нечто вроде маджонга. Дайна резко выпрямилась, точно ужаленная.

– Ты хочешь сказать, что маджонг – это то, что только и по силам нам, женщинам?

– Мне трудно судить об этом, – шутливо заметил он, но, заметив выражение на ее лице, торопливо добавил. – Послушай, я имел в виду совсем другое. Я просто... господи, Дайна, о чем мы говорим. Я знаю, что ты – не вторая Бонни Гриффин (Бонни Гриффин была исполнительным вице-президентом на «Парамаунте», с которой, как было известно Рубенсу, Дайне приходилось иметь дело во время съемок «Риджайна Ред».)

– Что это значит, черт возьми?

Возможно, Рубенс уже начал подозревать, что, пытаясь затушить огонь, он неосмотрительно плеснул в него бензин вместо воды, но, видимо, еще не был готов пойти на попятную.

– Ты прекрасно знаешь, что означают мои слова. Ведь тебе, как и мне, известно, как она любит давать в морду при всяком удобном случае.

– Ты хочешь сказать, что я делаю то же самое, – в глазах Дайны вспыхнули свирепые огоньки, делавшие ее еще более привлекательной.

– Я не говорил этого. Я просто хотел сказать... Ну ты же знаешь, что бывает, когда женщины собираются вместе...

– Нет, не знаю. Может ты просвятишь меня? – в ее голосе звучала насмешка.

– Ради всего святого, я только имел в виду, что то же самое относится и к мужчинам. Нет никакой необходимости набрасываться на меня за это с кулаками.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Волны едва заметно покачивали яхту. В ночной тишине слышались тихие всплески, точно маленький мальчик, счастливый от того, что ему удалось хоть ненадолго сбежать от родителей, беспечно шлепал по лужам босыми пятками. Оснастка корабля ритмично скрипела в такт этому покачиванию, отдаваясь в ушах Дайны, словно звуки умиротворяющей литании,[3] вызывая в памяти картины волшебного царства сна и блаженства, яркие, подобно вспышкам молнии, образы летних дней и ночей ее детства, проведенных на мысе Кейп-Код.

– Она отлично разбирается в своем деле, – наконец произнес Рубенс. – Однако, лучше иметь дело с дьяволом, чем с ней.

– Это только потому..., – начала Дайна и вдруг осеклась. – Да, ты прав.

Он улыбнулся в ответ, и напряжение растаяло. Дайне показалось, что он глубоко вздохнул – а может то было дуновение ночного ветерка? – и приблизился к ней. Его фигура, возвышаясь над ее хрупким телом, казалось, принадлежала гибкому и сильному ночному существу, на которое Дайна наткнулась, блуждая по лесу в глухую полночь.

Стоя в шаге от Рубенса, Дайна почувствовала, как его магнетическое обаяние обволакивает ее с головы до ног. Ей стало жарко. Ее бедра, казалось, горели, а сердце налилось такой тяжестью, как будто она вдруг очутилась в кабине скоростного лифта, стремительно падающего в бездонную шахту. Он еще даже не прикоснулся к ней, но лунный свет, маленькие жемчужные капли, стекавшие с одежды Рубенса на палубу, вид полурасстегнутой рубашки, прилипшей к его мускулистой груди – все это, объединившись, кружило ей голову. Ее грудь напряглась, их кончики обожгла резкая боль, и Дайна со всей отчетливостью осознала приближение неизбежной, почти с самого начала предопределенной, развязки этой длинной ночи. Она непроизвольно провела языком по верхней губе, смачивая ее слюной. Рот ее пересох, так словно она долго брела по раскаленной пустыне.

Внезапно она заметила, что Рубенс пристально смотрит на нее, время от времени бросая мгновенный взгляд на вырез ее мокрой блузки, раскрывшейся достаточно широко, чтобы обнажить глубокую впадину между грудей, и тут же вновь переводя глаза на ее влажное, блестящее лицо. Ее ресницы набухли от воды, а волосы, потемневшие и вьющиеся над высоким лбом, спутанными прядями спадали на уши и плечи. Она и впрямь почувствовала себя русалкой.

– Иди сюда. – Дайна даже не была уверена, сказал ли он это на самом деле, настолько тихо прозвучал его шепот, такой же нежный и вместе с тем грубый, как сама ночь, полная дразнящих, влекущих тайн и намеков, принесенных ветром из далеких земель, лежащих по другую сторону океана: Таити, Фиджи и даже Японии.

Она прижалась к нему, разгоряченная и возбужденная, легонько вздохнув, когда ее едва прикрытая тонким слоем материи грудь прикоснулась к его коже. Через мгновение их открытые губы встретились. Она ощутила прикосновение его языка к своему и, повинуясь движениям сильных рук, скользивших вниз по ее спине, встала на цыпочки. Слегка прогнувшись назад, Дайна едва не потеряла равновесие, но он крепко держал ее, все крепче прижимая к себе и одновременно лаская пальцами ее бедра.

Она нежно обняла его за шею и погладила по затылку. Затем проведя ладонями вдоль его крепкой и упругой спины, она вытащила рубашку у него из-за пояса и запустила под нее руки. Даже несмотря на то, что ее ногти были коротко острижены, их прикосновение заставило Рубенса поежиться.

Он уже расстегнул пуговицы сзади на юбке и теперь разматывал ее, как накидку, вроде тех, какие носят женщины в восточных гаремах. Наконец она очутилась лежащей у ног Дайны, похожая на прекрасный цветок, из которого та появилась на свет. Он прижал ее бедра к своим, и она чуть не вскрикнула, почувствовав его напряжение через тонкую материю.

Дайна продолжала гладить его грудь под рубашкой, чувствуя, как перекатываются под кожей клубки его крепких мускулов, пока Рубенс трудился над ее блузкой. Распахнув ее, он заключил груди девушки в свои ладони. Она услышала его стон, когда он увидел, как они напряжены, и, наклонив голову, потянулся горячими губами к одной из них.

В это мгновение Дайне вновь пришла в голову мысль о неизбежности происходящего, но на сей раз эффект оказался противоположный.

– Нет, – сказала она. – Перестань, – обхватив его голову руками, она с силой оторвала жадный рот от своей груди.

– В чем дело? – голос Рубенса звучал глухо. Скрестив руки перед собой, она отвернулась, подставляя лицо свежему ветерку. Дайна чувствовала себя растерянной, утратившей контроль над собственными действиями, словно эта неизбежность перестала быть тем, что она хотела, оказавшись просто случайным, независящим от ее воли стечением обстоятельства. Внезапно страх железным обручем сдавил ее сердце, и она вздрогнула. Почувствовав на локте и груди прикосновение его руки, она, не говоря ни слова, стряхнула ее.

– Я сделал что-то не так?

Она поняла, что даже не в состоянии заставить себя ответить ему. Вспомнив о Марке, вновь мысленно обругала его последними словами: она все еще хотела его, и огонь прежней страсти в ее душе угасал медленно, неохотно.

– Дайна...?

– Помолчи, – прошептала она. – Пожалуйста.

Она размышляла, не рассказать ли ей обо всем Рубенсу: это принесло бы ей облегчение. Но она не могла. Дважды она открывала рот, но так и не сумела выдавить из себя ни звука. Она знала, что никогда не вернется к Марку – ее любовь получила смертельную рану, – и все же старое чувство не отпускало ее.

Подойдя к борту, она встала перед ним, повернувшись лицом к морю. Теперь, оставшись без одежды, она чувствовала ночную прохладу, но от тихо плещущихся волн веяло теплом. Вдруг Дайна подумала о том, что древние мореплаватели не ошиблись, назвав этот океан Тихим. Подобно Лос-Анджелесу он выглядел ленивым, сонным и самодовольным, никогда не выходя за некогда очерченные им самим границы. Ничто не могло расшевелить его, как ничто не могло преобразить город, на всем протяжении своего существования высасывающим соки из самой жизни, превращая ее в солнечные ванны и смог, пальмы и «Мерседесы», в воздух, насквозь пропитанный запахом денег, надышавшись которым жители впадали в спячку, подобно спутникам Улисса, обкуренным дымом горящего лотоса...

Дайна повернулась лицом к Рубенсу, стоявшему неподвижно, точно каменное изваяние, наблюдая за ней. Она осознала, что стоит перед выбором: либо жить только для себя, следуя примеру тех, кто окружал ее здесь, либо растаять, словно облачко сигаретного дыма в мареве Лос-Анджелеса. Рубенс давал ей шанс: только он с его силой и энергией мог спасти ее этой ночью.

Беспомощно уронив руки по бокам, Дайна подошла к нему. Ее набухшая грудь тяжело вздымалась. В тот миг, когда их тела соприкоснулись, Дайна притянула его голову к себе, и их губы слились в поцелуе. Она ощутила нервную дрожь от возбуждения и пугающего предчувствия, зародившегося где-то в самых глубинах ее естества, что, возможно, ей предстоит сгореть в огне его чудовищной страсти, подобно мотыльку, сгорающего в пламени свечи.

– Поцелуй мою грудь, – шепнула она, когда кольцо его рук сомкнулось вокруг нее. Пальцы Рубенса скользнули вдоль ее обнаженного тела, нежно приподнимая груди навстречу его открытому рту.

Дайна откинула голову назад, выгнув красивую длинную шею. Ее ресницы затрепетали, когда искра электрического возбуждения пробежала по низу ее живота. Ее бедра раздвинулись сами собой и начали совершать волнообразное движение вверх и вниз, при виде которых у Рубенса перехватило дыхание.

Он продолжал целовать ее грудь, до тех пор, пока она вся не стала влажной от слюны и пота, а кончики ее – похожими на два ярко-красных шрама. Дайне казалось, что температура ее тела достигла критической отметки, а воздух вокруг превратился в чистый мускус.

Она застонала от нетерпения, замешкавшись с его поясом. Однако через несколько мгновений он уже освободился от своих легких летних брюк, и они принялись ласкать друг друга руками, приходя во все большее возбуждение.

Наконец они оба остались совершенно обнаженными, и почти в то же мгновение Рубенс овладел ею. Их стоны смешались. Казалось, прошла целая вечность. Дайна испытывала такое ощущение, будто где-то внутри нее горит огромный факел. Ее бедра дрожали, грудь трепетала по мере того, как эмоции все больше переполняли ее.

– Я не могу..., – задыхаясь, выговорил Рубенс. – Извини. О...

Услышав его последний стон, Дайна изо всех сил сужала его тело в своих объятиях. Она чувствовала, что оргазм стремительно приближается к ней, словно из ниоткуда. В бессознательном порыве она укусила Рубенса за плечо и ощутила на языке и губах вкус соли. Вдруг ее внутренние мышцы свела судорога, а последовавший за ней гигантский взрыв отдался в каждой клеточке ее тела. Из горла девушки вырвался громкий хриплый крик.

Отдышавшись и немного успокоившись, они молча, не сговариваясь, нырнули за борт и кувыркались в волнах, беспечные и сумасшедшие, время от времени задевая друг друга ладонями и пятками. Когда их бедра случайно соприкасались, Дайна испытывала острые, почти невыносимые приступы еще не угасшего наслаждения, как будто ее плоть стала настолько чувствительной, что любое раздражение граничило с болью.

Они взобрались на палубу, и Рубенс, отведя Дайну вниз в каюту, открыл там иллюминаторы и зажег тусклые светильники. Глазам Дайны предстало небольшое помещение, в котором находились гальюн, крошечный камбуз с утварью из нержавеющей стали и крошечная столовая, занятая столиком и двумя сидениями, с легкостью превращавшимися в двуспальную кровать.

Рубенс, как заправский кок, хозяйничал на камбузе, жаря яичницу с беконом и готовя кофе. Вокруг было очень тихо, и Дайна, напрягая слух, различила отдаленные, протяжные звуки, которые, как ни старалась, не могла услышать раньше, плавая в море: низкие, трубные звуки голосов «переговаривающихся» китов, гулким эхом бродившие вдоль призрачных стен бесконечных коридоров Тихого океана. Не хлопки черных плавников, не журчание высоких фонтанчиков, не громкий плеск воды, расступающейся перед появляющимися на поверхности блестящими горбатыми спинами в тот миг, когда эти огромные существа выплывают на свет за очередной порцией свежего воздуха. Нет, то были таинственные, неземные звуки, посредством которых киты общаются друг с другом во время прогулок по ведомым только им путям в бездонных океанских глубинах.

Дайна приблизила лицо к иллюминатору навстречу легкому ночному ветерку. Она жадно впитывала эти звуки, чувствуя, что ее глаза наполняются слезами при воспоминании о ясных, жарких днях последнего лета, проведенного вместе с отцом, незадолго до того, как он умер.

Она закрыла глаза, но слезы продолжали катиться по щекам и, точно так же как и голоса китов, возвращали ее назад в те счастливые дни и ночи на мысе Кейп-Код, словно восстанавливая в ее памяти картинки из детского калейдоскопа – нечто большее, чем просто кучки ярких кусочков стекла, расцвеченных временем.

Она не замечала, что стискивает побелевшими кулаками с такой силой, что ногти впиваются в ладони, и только на следующий день, обнаружив линии полукруглых рубцов, удивленно спрашивала себя, откуда они могли взяться. Теперь же она вытирала глаза смуглыми запястьями, шмыгая носом и сдерживая готовые прорваться рыдания.

Занятый шипящим на сковороде беконом и отделением яиц от скорлупы Рубенс, стоявший у противоположной стены маленькой каюты, ничего не видел и не слышал. Когда же он повернулся и направился к Дайне, с гордым видом неся в руках две тарелки с дымящейся едой, она уже снова стала женщиной, с которой он всего лишь четверть часа назад занимался любовью.

Глава 2

Джеймс Дуэлл громко окликнул ее по имени за мгновение до того, как упал, сраженный пулей.

– Хэтер!

Мирное утро на вилле в южной Франции, куда их пригласили погостить на неделю, внезапно нарушилось грохотом взрывов и сухим треском автоматных очередей.

Некоторые из собравшихся гостей не имели ни малейшего представления о том, что означают эти звуки, и только переглядывались в немом изумлении. Однако другим (в их число входили Джеймс и Хэтер), например, Баярду Томасу, государственному секретарю Соединенных Штатов доводилось слышать их прежде, и потому они, не раздумывая, кинулись искать укрытия.

Яркий свет за окном резал глаза. Не выдержав мощной и стремительной прямой атаки, агенты спецслужб США и Израиля бежали, оставляя свои укрытия в различных точках прилегающего к вилле парка.

Все вокруг застилала пелена дыма. Покареженные высокие железные ворота лежали на земле, сорванные с петель и отброшенные в сторону от входа выстрелом из гранатомета. В образовавшийся пролом ринулись около двух десятков человек, одетых в одинаковые желтовато-коричневые комбинезоны, вооруженные в основном легкими автоматами МП-40. Их лица, вымазанные ламповой сажей, походили на черные фантастические маски. Ими руководил высокий, широкоплечий человек, на лице которого красовалась густая окладистая борода. Светлокарие глаза его оставались холодными и невозмутимыми, когда он отдавал приказы, сопровождая их энергичными жестами. Нападавшие открыли огонь по вилле и ее защитникам прямо на бегу, при этом, по-видимому, совершенно не заботясь о собственной безопасности.

– Смотрите, чтобы у них не ушел ни один! – проревел бородатый вожак нападавших, перекрывая голосом грохот стрельбы.

Агенты спецслужб, изрешеченные градом пуль, падали один за другим, корчась в предсмертных судорогах. Один из них пятился назад, прикрываясь как щитом трупом товарища, пока не рухнул, попав под яростный перекрестный огонь. Другой отстреливался, подобрав автомат раненого террориста, но был убит метким выстрелом в голову и отброшен в сторону. Третий, спасаясь от очередей, бежал по зигзагообразной траектории, вытаскивая на ходу из-под нелепо развевающегося пиджака рацию. Пуля настигла его в тот самый миг, когда он начал что-то торопливо говорить в нее.

Оставшиеся в живых отчаянно отбивались, и то тут, то там подстреленный террорист падал на землю, мокрую от крови. Однако волна наступавших неотвратимо надвигалась, убивая всех, оказавшихся на ее пути.

Джеймс Дуэлл сумел украдкой выглянуть из окна. «Come!» – проговорил он и тут же отпрянул назад, когда несколько шальных пуль просвистели у него над головой. Находившиеся в комнате люди с криком упали на пол и стали расползаться по углам, когда автоматная очередь прочертила линию на обшитой деревом противоположной от окна стене. Джеймс обернулся к Хэтер.

– Кто они? – спросила она.

– Люди ООП,[4] вне всяких сомнений. Ты знаешь, что им нужно. Где Рейчел?

– Она была на кухне, когда я был там в последний раз.

– Скорей! – он прыгнул вперед, выбираясь из-за плюшевой софы, служившей им укрытием от выстрелов. Сюзан Морган, маленькая изящная брюнетка, примерно того же возраста, что и Хэтер, едва успела отскочить с его пути, когда он, не разбирая дороги, кинулся через гостиную к открытой двери на кухню.

– Джеймс, подожди!.. – крикнула Хэтер. Тяжелая входная дверь, обитая железом, распахнулась и вместе с густыми клубами едкого дыма, заставившего Сюзан и Хэтер закашляться, внутрь дома ворвались десять человек. Рассыпавшись, они бросились по направлению к гостиной. Следом ввалились еще двое, один из которых поддерживал раненого товарища.

– Всем оставаться на своих местах и не двигаться! На пороге появился бородатый, в одной руке сжимавший МП-40. Справа, чуть сзади от него, стоял невысокий человек с угрюмым выражением лица и крысиными глазками, вооруженный более громоздким АКМом, а слева – прекрасно сложенная женщина, чьи блестящие черные волосы, высокие скулы и особенное выражение глаз выдавали в ней азиатку. Она была одета в точности так же, как и ее соратники, а автомат болтался у нее на бедре.

В тот миг, когда дверь отворилась, Джеймс Дуэлл оглянулся посмотреть в чем дело и замер на месте, захваченный врасплох на полпути между софой, за которой по-прежнему пряталась Хэтер, и кухней.

– Фесси, – промолвил бородатый командир нападавших, оглядывая комнату, поочередно останавливая взгляд на застывших, испуганных лицах Баярда Томаса, его помощника Кена Рудда, Сюзан, Хэтер, промышленника Фредди Бока – хозяина виллы, Маккинона и Дэвидсона – двух членов британского парламента, посла Франции в Соединенных Штатах Рене Луче и его юного атташе Мишеля Эмулера, – поищи девчонку.

Человек с крысиными глазками пустился в обход комнаты. Он прошел мимо смертельно бледной горничной и дворецкого так, словно тех вовсе не существовало, и очутился всего в ярде от Джеймса, когда из кухни донесся шум.

Через мгновение в комнату вошла Рейчел. Это была черноволосая девочка лет тринадцати, чье необычайно прекрасное лицо, на котором выделялись огромные ясные голубые глаза, выглядело нахмуренным и озабоченным. Едва переступив через порог, она тут же поняла, что происходит.

При виде девочки в человека с крысиными глазками точно вселился дьявол. Его мускулы напряглись и, вскинув автомат, он направил его в сторону Рейчел. Его палец, лежавший на спусковом крючке, побелел от напряжения, а на лбу голубоватые прожилки. Джеймс, стоявший к нему в полоборота, увидел выражение открытой лютой ненависти на его побагровевшей физиономии.

В ту же секунду Джеймс, рванувшись вперед, очутился между девочкой и черным дулом АКМа. Сверкнуло пламя и раздался оглушительный грохот выстрелов.

Хэтер, ошеломленно застывшая возле софы, услышала, как Джеймс выкрикнул ее имя громким ясным голосом, прежде чем пронзенный пулей, был отброшен назад и рухнул на Рейчел. Успев поймать его тело, девочка пошатнулась и едва не упала под слишком тяжелым для нее грузом. Выскользнув из ее рук, он растянулся на полу в луже собственной крови.

Карие глаза предводителя террористов пристально уставились на Рейчел.

– Итак, – неторопливо произнес он, – дочь премьер-министра Израиля в наших руках.

Звук его голоса внезапно нарушил оцепенение, приковавшее Хэтер к месту, и она кинулась к Джеймсу. Высокая женщина шагнула было вперед, собираясь остановить ее, но бородатый, оттолкнув свою соратницу в сторону, молниеносным движением схватил Хэтер за запястье, когда она пробегала мимо него и силой развернул ее лицом к лицу с ним.

Некоторое время он изучающе смотрел ей в глаза.

– Расстегните мой левый нагрудный карман, – приказал он.

– Пусти меня! – кричала Хэтер. – Это мой муж!

– Внутри кармана лежит сигара. Засунь ее мне в рот.

Она изумленно уставилась на него.

– Ты в своем уме! Мой муж ранен!

– Он может и умереть, – ответил бородатый, – если мне не удастся прикурить поскорей.

– Ты – негодяй!

– Делай, как я сказал, – он сжал ее кисть с такой силой, что Хэтер поморщилась от боли. – Это станет для тебя первым уроком. За ним последуют и другие.

Хэтер беспомощно огляделась по сторонам. Ее взгляд упал на Джеймса, и она закусила губу. Однако, в конце концов, она повиновалась и запустила руку в нагрудный карман бородатого. Вытащив оттуда длинную тонкую сигару черного цвета, она вставила ее между его губ.

– Теперь зажги ее, – сказал он, не сводя с нее глаз. Она попыталась вырваться, и он заметил. – Твой муж ждет тебя, доживая, возможно, последние мгновения своей жизни.

Рука Хэтер вновь очутилась в его кармане. Откинув крышку хромированной зажигалки, она поднесла пламя к самому кончику сигары, и та задымила к его явному удовольствию. Он улыбнулся Хэтер, и навстречу ее слезам блеснули три золотые коронки на его передних зубах.

– Вот так, – сказал он, – гораздо лучше. – Он затянулся и выпустил изо рта облако дыма, пока Хэтер клала зажигалку назад ему в карман.

– Пусти меня, – повторила Хэтер. – Ты сказал, что сделаешь это...

Вместо ответа он окинул взглядом гостиную, впиваясь глазами по очереди в смятенные испуганные лица. Достаточно было взглянуть на него, чтобы понять, что он испытывает необычайное удовлетворение от происходящего.

– Тебе придется подождать, пока я не скажу всего, что собираюсь сказать, – говоря это он даже не посмотрел на Хэтер, обращаясь ко всем присутствующим. – Господа, медленно произнес он, жуя кончик сигары, – и дамы. Все вы являетесь заложниками в руках Организации Освобождения Палестины и целиком находитесь в нашей власти. Всякое сопротивление бесполезно. Вся ваша охрана перебита. – При этих словах Сюзан Морган испуганно вскрикнула. – Мы являемся хозяевами виллы и вашими хозяевами также. Мистер Государственный Секретарь, мистер Посол, позвольте сказать, что вы представляете собой гораздо большую ценность в глазах внешнего мира, чем в наших.

Его голос вдруг окреп и обрел такую яркость и силу, что стало попросту невозможно игнорировать его слова или не принимать их всерьез.

– Мы все втянуты в войну. Я хочу, чтобы вы правильно меня поняли – все втянуты в войну за свободу и справедливость. Сионистские захватчики лишили жителей Палестины их неотъемлемого права – права иметь свою Родину.

– Мы здесь для того, чтобы вернуть себе земли, которые по закону принадлежат нам. ООП должна быть признана Израилем и Соединенными Штатами в качестве организации, представляющей народ Палестины. Мы выражаем волю палестинцев. Наша земля должна быть возвращена нам. Тринадцать наших братьев, подвергаемых пыткам сионистами, должны быть освобождены из тюрьмы в Иерусалиме. Если всего этого не произойдет, вы умрете. Однако, – он поднял вверх указательный палец, – если вы станете сотрудничать с нами, все будет в порядке, и никто не пострадает.

Он снова обвел взглядом комнату.

– Меня зовут Эль-Калаам. Полагаю, что по истечении некоторого времени, это имя будет говорить вам больше, нежели сейчас. И, если вам повезет – если ваши правительства окажутся достаточно мудрыми, – вы благословите его за то, что оно не стало именем вашего палача.

Сказав это, он выпустил кисть Хэтер, и та со всех ног кинулась к Джеймсу, лежавшему в полуобморочном состоянии у ног Рейчел.

* * *

– Дура! Тебе следовало позвонить мне в студию.

– Ну... Я ведь знаю, какой ты бываешь, когда ты вместе с Крисом.

В темно-голубых глазах Мэгги Макдонелл застыло укоризненное выражение. Они как нельзя лучше подходили ее хрупкому, точно сделанному из фарфора, лицу, усыпанному мелкими точками веснушек. Она обладала красивой, абсолютно безупречной фигурой модели и к тому же носила свои платья с необычайным изяществом.

Дайна в изнеможении плюхнулась на бледно-зеленое гаитянское покрывало, лежавшее на софе, и потянулась за стаканом, в который Мэгги поспешила налить водки с тоником. Поднеся его к губам, она сделала такой здоровенный глоток, словно пила обычную воду.

– Это серьезно, – произнесла Мэгги. – Я говорю о том, что ты выгнала Марка... Тебе надо было позвонить мне.

– Пожалуй, даже к лучшему, что я выбралась вечером в город одна. Я закончила его на вечеринке у Берил Мартин.

– Бьюсь об заклад, что тебе пришлось там умирать с тоски.

– Ты просто завидуешь мне, потому что тебя не пригласили, – бросила Дайна шутливо.

– Все дело в том, – ответила Мэгги, отворачиваясь, чтобы наполнить свой стакан, – что я, в отличие от тебя, не звезда.

Дайна умолкла. Вначале она собиралась рассказать подруге про ночь, проведенную с Рубенсом, но теперь ее стали одолевать сомнения. Ей пришли на ум слова, брошенные им ненароком: «Настало время девушкам превращаться в женщин». Она вдруг вспомнила свою первую встречу с Мэгги во время просмотра кандидатов на эпизодические роли в картине «Возвращение домой». Буквально, только что прибывшая в Лос-Анджелес, Дайна испытывала острую потребность в новых близких и надежных друзьях, вроде тех, которых она имела в Нью-Йорке. Она заранее решила, что в их число не может попасть кто-либо, не являющийся здесь, в Голливуде, приезжим новичком, таким же как и она сама.

– Я из Сент-Мэри, штат Айова, и не особенно в курсе того, что здесь происходит, – таким образом Мэгги представилась ей. Они мгновенно поладили: Мэгги интересовало все, что касается Нью-Йорка – города, в котором ей ужасно хотелось побывать, но все как-то не удавалось. Обе девушки находили в этой дружбе спасительное утешение во время неудач и застоя, когда каждый день тянулся нескончаемо долго, а ночь – еще дольше. Им было за что благодарить друг друга, но, как ни странно, они этого не делали.

Дайна вспомнила и то туманное утро, когда чувства Мэгги вдруг вырвались наружу во время разговора за завтраком в «Макдональдсе». Мэгги была помешана на роке. Она выросла в Сент-Мэри, целыми днями напролет слушая свой транзисторный приемник, мечтая о громовых раскатах музыки в динамиках и многотысячном хоре сумасшедшей, орущей во все горло аудитории, причастность к которой она чувствовала, одновременно с ощущением отрезанности от всех и вся.

– Вчера вечером я видела на сцене Криса Керра, – произнесла Мэгги таким тоном, словно читала магическое заклинание. Затем она по-детски непосредственно рассмеялась, и Дайна невольно последовала ее примеру, недоумевая по поводу причины столь бурного веселья подруги. – Его группа «Хартбитс» давала концерт в Сент-Монике. Боже, я чуть не оглохла от рева, поднявшегося в зале при его появлении... настоящий ураган. И в этот момент я подумала:

«Вот он, творец музыки, грохочущей у меня в голове, подобной целому миру, созданному мной, без которого бы я сошла с ума от одиночества и тоски в Сент-Мэри, живя среди надрывающихся на работе до отвращения добропорядочных родных. Вот человек, заставивший мое сердце биться так, что оно готово разорваться». Да, черт возьми, потрясение было даже чересчур сильным!

Мэгги раскраснелась от возбуждения; ее глаза горели. Она несколько раз моргнула, точно образы вчерашнего вечера по-прежнему преследовали ее.

– Первые же аккорды произвели на меня ошеломляющее впечатление. Тогда я сказала себе: «Рок – это секс, как раз то, отчего родители изо всех сил пытаются „уберечь“ нас». Но музыка дает выход злости, накопившейся в, нас, когда мы были подростками и просто не замечали ее. Это своего рода освобождение..., – ее глаза блестели, словно она собиралась заплакать.

– Я рада, что ты наконец увидела его, – ответила Дайна.

– О, но этим дело не кончилось, – Мэгги прикоснулась своими длинными тонкими пальцами, заканчивающимися твердыми ненакрашенными ногтями к покоившейся на скатерти ладони Дайны. Яичница, которую они заказали, уже успела совсем остыть на тарелках. – После концерта состоялась вечеринка: ее устроила компания звукозаписи. Ну а ты ведь знаешь, что нам легко попасть на подобное мероприятие: для них присутствие актеров – нечто вроде подтверждения успеха и рекламы. Они таращились на нас так, точно мы прилетели с другой планеты или были привидениями. Очевидно, они даже не поняли, что некоторые из нас могут быть абсолютно невыносимыми людьми.

Мэгги отвела руку назад. Немного выговорившись, она успокоилась и, расслабившись, откинулась на спинку стула из оранжевого пластика.

– Впрочем, концерт сам по себе был абсолютно потрясающим. Меня просто унесло куда-то. Да что там, взгляни на меня! Девушка из маленького городка, выросшая в семье шахтеров, вечно слишком усталых, чтобы увлекаться чем-либо, и рано умирающих от легочных заболеваний..., – последние слова она произнесла совершенно бесстрастным гоном, без всяких признаков горечи и злобы. Это было типично для нее. Однако Дайна знала, что скрытое от навязчивых взоров сердце ее подруги погребено под толстым слоем серой пыли, который не исчезнет до конца даже при самом счастливом для Мэгги стечении обстоятельств. Ее отец, а затем и старший брат умерли от болезней, которые заработали в забоях, надрываясь на благо компании.

– ...попадает на подобный концерт. Это словно путешествие в страну Оз наяву. А самое любопытное, что временами мне вдруг начинало казаться, будто на самом деле все наоборот: этот вечер и выступление группы – настоящая жизнь, а долгие годы в Сент-Мэри – всего лишь сон, приснившийся мне во время болезни.

– Я прекрасно помню пластинки, купленные мной во время поездки к тете Сильвии. Мне пришлось приносить их домой, как контрабанду: «Я хочу держать тебя за руку», «Дорога 6б», «Хиппи, Хиппи, Щейк»[5]. Ты не имеешь ни малейшего представления обо всем этом.

Я могу представить, – сказала Дайна.

– Нет, не можешь. Ты родилась и выросла в Нью-Йорке. Что, кроме него и Лос-Анджелеса, ты знаешь об Америке? О, да, возможно, ты видела Чикаго и, даже, побывала разок в Атланте. Но вся остальная территория страны существует для тебя только в книгах и фильмах и на картах.

– Но, Мэгги, – начала Дайна. – Я была в...

– Не имеет значения. Это не то же самое, что жить там. Понимаешь? – В ее голосе послышалась внутренняя боль. – Я жила, точно запертая в черном гробу, в унылом, медленном, неменяющемся мире. Ты даже близко не можешь себе представить, что музыка значила для меня.

– И вот здесь, – продолжала она. – Ты знаешь, проснувшись утром, я минут по десять убеждаю себя в том, что это не сон. Что, открыв глаза, я не увижу школьные вымпелы, сиротливо висящие на стене у меня над головой или мой свитер «чир-лидера»[6], наброшенный на спинку расшатавшегося деревянного стула, отданного мне дедом. – Она сцепила пальцы, выгибая их вверх и вниз. – Если б я не покинула Сент-Мэри тогда, то не решилась бы на это вообще никогда. Поэтому я убежала оттуда без оглядки и очутилась здесь.

– Мы все бегаем, – дружелюбно заметила Дайна. – Все, кто занимаются тем же, что и мы. Мы гоняемся за золотой лентой, накинутой через плечо – символом успеха. Только вся беда в том, что пока мы с тобой, кажется, бежим на месте.

Мэгги улыбнулась.

– По крайней мере, это помогает нам сохранять форму.

Теперь пришел черед Дайне рассмеяться. – Ты не дорассказала. Чего же случилось на вечере?

Мэгги вновь усмехнулась.

– Мы встретились: Крис и я, – она подняла вверх худую руку, подражая движениям балерины. – И я победила.

– Ты шутишь!

Мэгги покачала головой.

– Вначале я держалась чертовски надменно. Я слышала, какими непрочными бывают отношения, которые завязываются на подобных вечеринках, поэтому...

– Восхитительно, – прошептала Дайна.

– Да! – Мэгги заговорила тоном представительницы английского высшего света. – Однако пустая болтовня, в конце концов, надоедает, – она хихикнула. – И мы ушли.

Это было начало и через неделю она вместе с Крисом переехала в дом в Малибу, где пронзительные крики чаек вплетаются в сонное шуршание прибрежных волн, женщины с отвисшими грудями бегают по пляжу в поисках встречи с какой-нибудь знаменитостью, а глубокой ночью слышны тихие низкие голоса китов.

– Черт возьми, но этот козел заслужил, чтобы ему дали пинка под зад, – сказала Мэгги, отпивая из своего стакана. – Хорошо, что ты избавилась от него, Дайна. Полагаю, что могу объяснить теперь, почему он мне никогда не нравился.

– Не нравился?

– Я относилась к нему с подозрением. Его политические взгляды... Не знаю. Этот альтруизм, слишком чистый, для того чтобы быть настоящим. У него хорошо подвешен язык... даже чересчур. Марк мог бы говорить о своем где и с кем угодно.

Дайна кивнула.

– Именно поэтому, надо полагать, он был способен даже стрелять в людей в Южной Азии.

– Как его фильм? Уже почти закончен?

– Думаю, что так. Перед возвращением сюда он как раз занимался накладыванием последних штрихов. Стрельба закончилась, и у него появилось время для..., – судорожным движением она схватилась за стакан.

– Погоди, – сказала Мэгги, – Дайна, я подолью еще. – Забрав пустой стакан из рук Дайны, она взялась за бутылку. – Извини, у меня такой беспорядок, но когда Крис работает в студии, все идет вверх тормашками.

– Как дела с новым альбомом? – спросила Дайна, принимая стакан.

Улыбка на лице Мэгги растаяла так же быстро, как появилась.

– Пока трудно сказать. Там по-прежнему полная неразбериха. Когда они собираются в студии, то постоянно возникает множество прений и тому подобных вещей. Напряжение очень велико, а некоторые из них... все так же безответственны, как и прежде. Естественно, это дело Криса «заводить» их и следить, чтобы работа продолжалась. – Она плюхнулась в глубокое кресло и, прижав стакан к щеке, на мгновение закрыла глаза.

В комнате было довольно темно, даже несмотря на свет нескольких ламп, стоявших в разных углах. Снаружи доносился тихий шелест волн, но в самом доме царила полная тишина. Мэгги, сидевшая абсолютно неподвижно и крепко зажмурившая глаза, казалась неживой. Дайна отвернулась, ее взгляд упал на персидский ковер, лежавший на полу, весь покрытый замысловатыми узорами синих, зеленых, коричневых и черных тонов. Стены комнаты были покрыты ровным слоем умбры,[7] однако их однообразие нарушалось подлинниками Кальдера, Лихтенштейна и, совершенно неподходящего к обстановке, Утрильо. У противоположной от Дайны стены располагалась чудовищная студийная стереосистема, включавшая в себя катушечную и кассетную деки, а также пару огромных колонок четыре фута высотой каждая.

Внезапно Мэгги открыла глаза и, наклонившись вперед, поставила стакан на кофейный столик из черного дерева. Не прикоснувшись к пачке папиросной бумаги и полиэтиленовому мешочку с травой, она принялась отскребывать влажным пальцем остатки белого порошка с маленького квадратного кусочка отшлифованного стекла. Собрав, все что было возможно на одном краю стеклышка, Мэгги потерла его вдоль розовых складочек на своих деснах. Этот жест показался Дайне удивительно неприличным.

– Тебе действительно стоит слегка отпустить вожжи и попробовать хоть немного, – сказала Мэгги. Однако она была слишком поглощена собой, чтобы обратить внимание на отрицательный жест подруги.

Мэгги провела ладонью по краю стола. Она приобрела эту типичную для жителей Лос-Анджелеса привычку прикасаться к предметам подушечками пальцев, чтобы не запачкать сверкающую поверхность длинных, тщательно ухоженных ногтей. Она вздохнула.

– Ты помнишь, как все было, когда мы только начинали? Мы обе так трусили и были... равными.

– Мэгги, нельзя думать...

– Теперь это не так, правда? – она бросила на Дайну проницательный взгляд. – Ты изменилась, черт возьми! Почему это должно было произойти?

– О, ради бога!

– Но реклама – не мое занятие! – завопила Мэгги. – Это одно сплошное унижение. Какое, черт возьми, она имеет отношение к искусству, к актерской работе! Я всего лишь манекен и только! – зажав большую серебряную зажигалку между ладоней, она то извлекала из нее маленький язычок пламени, то тушила его. – Мне до смерти надоело ждать, пока подвернется что-нибудь стоящее. Я схожу с ума!

– Ты ведь разговаривала с Виктором, – спокойно произнесла Дайна. – Что он говорит?

– Он говорит, что я должна набраться терпения, что он делает все от него зависящее, чтобы найти мне хоть какую-то работу. – Мэгги вскочила и принялась расхаживаться по комнате в поисках чего-то, словно чувствуя потребность избавиться от избытка энергии. – С меня довольно. Дайна. Я говорю совершенно серьезно. Мне нужен кто-то, кто действительно сделал бы что-нибудь для меня, – она вернулась на место, держа в руках маленький конверт из пергамина[8], и вывалила белый порошок на квадратное стеклышко.

Дайна молча наблюдала, как ее подруга поглощает очередную порцию кокаина. Шмыгавшая носом Мэгги повернулась к ней.

– По-твоему как мне следует поступить? Может быть, уволить Виктора?

– Виктор – хороший агент, – возразила Дайна. – Это не выход. Точно так же, как и та дрянь, которой ты забиваешь нос.

– Зато я чувствую себя так, словно покорила весь мир, – прошептала Мэгги. – Ты ведь знаешь. Поэтому, пожалуйста, не набрасывайся на меня за это в очередной раз. У меня просто нет другого выбора.

– Есть, – настаивала Дайна, – но ты не хочешь искать свой шанс. Ты изменилась, Мэгги. Прежде ты верила в свои силы, считала себя лучшей. Ты помнишь наши споры длиной в целую ночь о том, кто из нас лучшая – ты или я?

– Детские забавы, – ответила Мэгги. – На по


Содержание:
 0  вы читаете: Сирены : Эрик Ластбадер  1  Глава 1 : Эрик Ластбадер
 2  Глава 2 : Эрик Ластбадер  3  Глава 3 : Эрик Ластбадер
 4  Часть 2 Темнее ночи : Эрик Ластбадер  5  Глава 5 : Эрик Ластбадер
 6  Глава 6 : Эрик Ластбадер  7  Глава 4 : Эрик Ластбадер
 8  Глава 5 : Эрик Ластбадер  9  Глава 6 : Эрик Ластбадер
 10  Часть 3 В лесу света : Эрик Ластбадер  11  Глава 8 : Эрик Ластбадер
 12  Глава 9 : Эрик Ластбадер  13  Глава 7 : Эрик Ластбадер
 14  Глава 8 : Эрик Ластбадер  15  Глава 9 : Эрик Ластбадер
 16  Часть 4 Икона : Эрик Ластбадер  17  Глава 11 : Эрик Ластбадер
 18  Глава 12 : Эрик Ластбадер  19  Глава 13 : Эрик Ластбадер
 20  Глава 14 : Эрик Ластбадер  21  Глава 10 : Эрик Ластбадер
 22  Глава 11 : Эрик Ластбадер  23  Глава 12 : Эрик Ластбадер
 24  Глава 13 : Эрик Ластбадер  25  Глава 14 : Эрик Ластбадер
 26  Использовалась литература : Сирены    



 




sitemap