Детективы и Триллеры : Триллер : Зима 1968 — лето 1969 Бан Me Туот, Вьетнам — Камбоджа — Му Ген — Париж, Франция : Эрик Ластбадер

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13

вы читаете книгу




Зима 1968 — лето 1969

Бан Me Туот, Вьетнам — Камбоджа — Му Ген — Париж, Франция

Когда Терри Хэй прибыл под покровом ночи в Бан Me Туот, в высокогорья в самом сердце Вьетнама, ему на ум невольно пришла цитата из Поля Валери, известного французского поэта-символиста: «Власть без злоупотребления ею теряет свою привлекательность».

Когда он побыл там неделю и его руки уже обагрились кровью, он вспомнил другого великого француза, Ларошфуко, который говорил: «Если мы не даем воли своим страстям, то это говорит скорее об их слабости, нежели о нашей силе».

Потому что уже до своего прибытия во Вьетнам Терри Хэй был готов учиться убивать.

— Убивать легко, — говорил им капитан Клэр на первой лекции в учебном подразделении войск спецназа, — и вам не придется потеть, осваивая эту науку. Вы все, наверно, слыхали жуткие истории о том, что у новичков палец дервянеет и никак не желает нажимать на спусковой крючок. Так вот я вам заявляю, что все эти разговоры — чепуха на постном масле. Каждый способен убивать, это проще пареной репы. Возьмите любого — в полном смысле, любого — из ваших так называемых пацифистов, отказывающихся служить по моральным соображениям, хоть самого их Мартина Лютера Кинга, и оставьте его в комнате, где лежит заряженный пистолет. А потом покажите ему, как его жену или дочку какой-нибудь сукин сын насилует, и вы глазом не успеете моргнуть, как это оружие окажется у него в руке, а у того сукиного сына — пуля в черепушке.

Терри Хэй сидел, заложив ногу на ногу и думал, что это такое: проповедь на армейский лад? Но глубоко в душе ему хотелось верить этому человеку, возможно, как хочется верить своему врачу, когда он уверяет вас, что ну просто ничуточки не будет больно! Пожалуй, не столько даже проповедь, сколько вранье, которому хочется верить.

— Если вы думаете, что этот пример не убедителен, и что это — чрезвычайные обстоятельства, то рано или поздно сама жизнь покажет вам, что я прав, — продолжает капитан Клэр. — Война постоянно вызывает в вас чувства, аналогичные чувствам человека, который видит, как его жену или малолетнюю дочь насилуют прямо у него на глазах. Стоит испытать эти ощущения раз, и все ваши сомнения, с которыми вы приехали на передовую, улетучатся, — и вы, вы будете убивать этих сукиных детей за милую душу.

К этому времени Терри Хэй прошел и основной, и продвинутый курс обучения в десантной школе в Форт-Беннинге, что неподалеку от Колумбуса, штат Джорджия, и в спецназовской школе в Форт-Брэгге — это в Файэтвилле, штат Северная Каролина.

И сейчас, слушая разглагольствования капитана Клэра о том, что значит убить человека, и как часто сознание воспринимает этот факт субъективно, то есть не так, как это есть на самом деле, Терри Хэй думает, на кой черт он слушает эту галиматью. Разве человек не убивает себе подобных с незапамятных времен: с тех пор, как кто-то впервые спер чей-то кусок мяса или умыкнул чью-то жену; с тех пор, как первое племя, вооруженное каменными топорами, вторглось на места обитания другого племени. Ну и что?

Терри не может понять, в чем здесь проблема. Его сознание свободно от предрассудков жалости или вины, на которые намекает капитан. Есть враг, думает Терри, и есть ты. И вот этот враг появляется в прицеле твоей винтовки. Ты нажимаешь на спусковой крючок — бум! -и не его, капут!Что здесь такого сложного?

— Вы записались добровольцами в Группу Превентивных Операций, — сказал капитан Клэр, улыбнувшись своей довольно мрачной улыбкой. — Значит так, будто вы собираетесь быть подручными медсестер. Но это только условное армейское название. В вашу задачу будет входить вербовка НЧГО. Этот акроним в переводе на человеческий язык значит Нерегулярные Части Гражданской обороны.

— Вы будете действовать за линией фронта, проводя диверсионную работу, вроде установки противопехотных мин, поджогов и прочего. Поскольку вы будете на вражеской территории и ваших маршрутов не найти ни на одной карте, то вам потребуется помощь местного населения. Вам разрешено также работать в контакте с кхмерскими племенами, живущими в горах вдоль северо-западной границы и в дельте Меконга. Отобранным вами людям будут присвоены соответствующие секретные имена, поскольку азиатские имена трудно запомнить. Некоторые из них будут приданы нашим регулярным частям служить в качестве проводников, а то и заложников.

Капитан Клэр прошелся по комнате, оценивая эффект, который производит его речь.

— Но это я вам пока рассказываю хорошие новости: их всегда положено рассказывать прежде плохих. Ну а самой плохой для вас новостью является то, что вы находитесь в Азии, а в Азии очень просто лишиться жизни. Прежде всего, запомните, что вам вовеки не понять этого континента. Он, находится совсем в другом измерении, и если вы будете пытаться подгонять увиденное или услышанное вами здесь, под ваши западные представления, то это может привести к тому, что вы послужите причиной чьей-либо смерти, а то и вашей собственной. Второй истиной, которую вам следует усвоить, является то, что в Азии человеческая жизнь ничего не стоит, а смерть — это только процесс перехода из одного состояния в другое. То есть, главная разница между вами и вашими врагами состоит в том, что они совсем не прочь умереть, а вам умирать ни к чему.

Капитан Клэр остановился.

— Я вижу, что кое-кто из вас улыбается, и из этого я заключаю, что сказанное мною звучит смешно. Но вот когда вас попросит перевести через дорогу маленькая девочка, и вы будете чинно вышагивать рядом с ней, а у нее под мышкой взорвется ручная граната и оторвет вам ногу, — я думаю, вам будет не до смеха. — Тут капитан Клэр свирепо посмотрел на своих слушателей. — Так что вам лучше все это усвоить прямо здесь, где все, что от вас требуется, так это небольшое умственное усилие и немного потраченного времени.

После лекции, разговаривая с однокашниками в помещении, которое сходило здесь за комнату отдыха, Терри высказал удивление по поводу того, что в качестве проводников следует использовать камбоджийцев, а не вьетнамцев. Малыш Гэливан, один из его новых приятелей, на это сказал: «А какая разница? Мы здесь для того, чтобы отстаивать американские идеалы, и главное — выкорчевать коммунизм во Вьетнаме».

Со всех сторон послышался ропот одобрения и везде закивали головы в знак согласия. Терри посмотрел на эти головы, полные Вест-пойнтовских представлений о войне и морали, и подумал, какие тайные мысли эти стереотипные фразы скрывают? Зачем в самом деле они прибыли сюда? Стоит ли за этим твердолобый патриотизм — права ли она или нет, но это моя страна! — или какие-то личные мотивы двигали этими солдатами, составляющими цвет американского воинства?

Это не праздный вопрос. Терри понимает, что очень скоро его безопасность и даже сама жизнь будут зависеть от любого из этих ребят. Знание мотивов, по которым они записались в этот отряд, может оказаться очень важным для него. От этого будет зависеть, упадет ли он лицом в лужу собственной крови или останется жив.

Вот он сам, ради чего он здесь? В детстве он всегда как-то выпадал из компании сверстников. Они ему часто завидовали, особенно за его исключительные физические данные. И он, который мог бегать быстрее, прыгать дальше, думать результативнее, чем любой из них, посматривал на товарищей свысока за их неповоротливость и несообразительность, за их неспособность видеть очевидное.

В старших классах школы и в колледже за ним постоянно охотились спортивные тренеры и девочки — поскольку он был не только спортивным, но и привлекательным юношей — и это еще более отдаляло его от коллектива. Девицы так или иначе разочаровывали его: в конце концов он начинал чувствовать себя глупо, потратив на них столько драгоценного времени. Постоянно у него было ощущение, что ему все надоедают и действуют на нервы.

Тем не менее, он не страдал, как то могло показаться, от одиночества. Больше, чем от коллектива, Терри зависел от своих мыслей — то есть, самого мыслительного процесса. Так город зависит от электроэнергии для своего функционирования. Он получал колоссальное удовольствие, изучая это уникальное природное образование — свой внутренний мир, хотя Фрэнсис Бэкон и предупреждал, что те, кто любят одиночество, либо дикие звери, либо боги.

Мальчиком он не был склонен к беспочвенным мечтам и игре воображения. Насколько он мог себя помнить, он всегда знал — или ему казалось, что знал — что он хотел от жизни. Наблюдая за тем, как работал отец, он с потрясающей быстротой и наивной откровенностью, свойственной юности, сделал вывод, что единственной ценностью, не подверженной девальвации, является власть над другими людьми. Власть — универсальная ценность, понимаемая людьми, говорящими на всех языках, независимо от их возраста и религии. Это Золотое Руно, это Святой Грааль.

Он вспомнил одно Рождественское утро, когда отец снял с елки, украшенной настоящими леденцами, два длинных, перевязанных цветными лентами, пакета. «Счастливого Рождества!» — сказал он, подавая их детям.

Терри было тринадцать, Крису — двенадцать. Они оба пришли в кабинет отца, где, по традиции, на Рождественские праздники ставили елку. Терри притащил свой подарок на гигантский кожаный диван, что стоял напротив отцовского письменного стола с массивными, как римские колонны, ножками под огромным окном в эркере, длинном, как борт корабля. За окном виднелась березовая аллея, посеребренная инеем. В большом камине XVIII века, украшенном мраморными херувимчиками, пылал яркий огонь.

Малькольм Хэй, высокий, усатый, прекрасно одетый мужчина, стоял перед своим столом и смотрел, как его дети открывают подарки. Терри до сих пор помнит свое ощущение, когда он увидел охотничье ружье «Ремингтон 30-30». Холодок прошел у него по спине, и сердце замерло в груди от счастья.

А потом Малькольм Хэй облачился в твидовый охотничий костюм и отправился с сыновьями на природу. Там установил на ветках дерева консервные банки и разрешил им палить по ним. Бах! Бах! Бах! — довольный смешок, когда банка подскакивала в студеном воздухе, пробитая в самом центре меткой пулей Терри.

Но не для того, чтобы дырявить консервные банки, купил им отец ружья. Он думал об олене. Его собственный отец брал его с собой охотиться в Уэллсе, когда ему было только десять лет. «Я был ниже ростом, чем старое ружье, которое он мне дал, — рассказывал Малькольм Хэй, — но я с ним управлялся. Я управлялся со всем, что мне давал отец».

В этих словах звучал и упрек, и предупреждение. Терри давно понял, что отец никогда и ничего не рассказывает без причины. В его рассказах всегда крылся намек. Жизнь, часто говорил он детям, это серия уроков, которые следует усвоить. Чем лучше их усвоишь, тем дальше пойдешь. Малькольм Хэй очень ценил успех, и именно поэтому он так любил Америку, где успех в жизни — это то, что для страны королевская семья: король, королева и наследный принц.

В лесу кое-где в ложбинках сохранился старый снег, обледеневший, покрытый коркой.

— Ищите его следы, — наставлял их отец. — Ищите их там, где кора у дерева содрана их рогами. В лесу полно следов их присутствия, вы сами увидите. Только не забывайте, что ветер должен вам всегда дуть в лицо: тогда олень вас не учует. — Он тогда казался Терри похожим на Шерлока Холмса: высокий, сильный, имеющий в кармане ключ ко всем загадочным явлениям, для которого в мире не было тайн. С каким обожанием смотрел на него Терри!

И вот тогда Крис сказал:

— Я не хочу ничего искать. И убивать я никого не хочу.

Малькольм Хэй остановился и посмотрел на него. Терри заметил, что в глазах его зажегся недобрый огонек.

— Ты будешь делать то, что я тебе говорю, Кристофер, — сказал он.

— По банкам я буду стрелять, сколько хочешь, — возразил Крис, — но в животное — не буду.

— В жизни надо усвоить много уроков — важных уроков, — сказал Малькольм Хэй, — и не тебе выбирать, какие учить, а какие — нет. — Он взял Криса за непослушную холку и подтолкнул его вперед. Указав рукой вглубь леса, бросил Терри: — Проследи, чтобы он делал, как я велю.

Терри, благодарный отцу за оказанное доверие, набросился на Криса.

— Ты что, — ворчал он, — не хочешь учиться охотиться? — Крис бросил на него враждебный взгляд, но тот не отставал: — Что с тобой такое, в самом деле?

— Оставь меня в покое, понял?

— Нет, не понял, и не дергайся так! Кто, кроме меня, может защитить тебя перед отцом? И что ты вечно нарываешься? Если бы не Рождество, он тебе точно сейчас по шее врезал. Но если ты не уймешься и будешь продолжать в том же духе, то Рождество или не Рождество, но ты получишь свои девять горячих. — Малькольм Хэй, который сам вырос на березовой каше, свято верил, что телесное наказание воспитывает характер.

— Он драл меня и прежде, — сказал Крис. — Выдерет и еще, дорого не запросит.

— И почему ты вечно надираешься? Как будто нарочно!

— Ты его сын, — сказал Крис. — А я, наверно, чей-то еще.

— Ты что, спятил? Как это такое может быть? Прямо не знаю, что я всегда заступаюсь за тебя.

— Так уж и заступаешься! Ты и сейчас пытаешься заставить меня верить в то, во что веришь сам. Ты весь в отца, вот он и любит тебя так.

— Он любит нас обоих, — возразил Терри. — А попадает тебе больше потому, что ты вечно пытаешься доказать, что ты не такой, как он.

— Я не знаю, любит ли он меня или нет, — сказал Крис, — но что он ко мне плохо относится, — это точно. Я не таков, каким он хотел бы меня видеть. Может, это и плохо, но я не нуждаюсь в его одобрении.

— Ты не прав, паря, — сказал Терри, когда Крис двинулся вглубь леса. — Только ты слишком упрям, чтобы признать это.

Конечно, оленя нашел Крис. Это был рослый, матерый самец. Они находились с подветренной стороны, в куртинке густых сосен — прекрасное укрытие. Терри был вне себя от волнения. Свалить такого красавца — это же просто мечта!

— Стреляй, — зашипел он брату. — Давай, стреляй скорее!

Крис не пошевелился, только стоял и смотрел на оленя. Он что-то пробормотал про себя, но Терри не расслышал. Что-то насчет того, какой он красивый.

— Ну, если ты не будешь, тогда я, — сказал Терри, прицеливаясь.

— Нет, здесь тебе не игра в Лабиринт, и здесь тебе не выиграть! — Крис так ударил ногой по ружью, что оно ударилось стволом о дерево, сбив прицел.

— Ах ты, сволочь! — шипел Терри. — Посмотри, что ты наделал. Скажу отцу, он тебя убьет!

И тут Терри увидел отца, который тоже заметил оленя и осторожно приближался к нему сквозь лес. Заметил ли он и сыновей тоже?

Терри отбросил в сторону свое ружье и схватился левой рукой за ствол ружья Криса.

— Нет! — запротестовал тот. — Я тебе не позволю...

Но Терри знал, что делает, и он был сильнее. Он стал двигать ствол ружья Криса, преодолевая сопротивление, пока не наставил его на бок оленя, который, ничего не подозревая, пасся себе спокойно в десяти шагах от братьев. Потом Терри протянул и правую руку и, продев указательный палец туда, где был курок, надавил на него. Палец его при этом лежал поверх пальца Криса.

Выстрел прогремел, как гром среди ясного неба. С сосен посыпался иней. Олень шарахнулся в сторону, словно поскользнувшись на обледенелом снегу, а потом опустился на землю: ноги будто подломились под ним. Весь бок его был в крови, и он вертел головой во все стороны, возможно, пытаясь определить источник боли. А потом завалился на бок.

Малькольм Хэй подбежал к ним. Он увидал, что Крис стоит, держа в руках ружье, в то время как ружье Терри валяется на земле.

— Ну ты молодец! — закричал он, громко хлопнув Криса по плечу. — Вот так подарок к Рождеству!

Посмотрев на брата, Терри недоумевал, почему он не радуется вместе со всеми? И затем почувствовал злость. Я тебя спас, неблагодарная свинья, а ты вместо благодарности смотришь на меня, как на злейшего врага, да еще и ревешь, как девчонка!

Но не тогда Терри замкнул свое сердце от Криса. Это произошло несколько недель спустя, когда тот бросил ему в лицо его подарок. И тогда Терри поклялся себе, что зарекается навеки чувствовать, что у него есть долг по отношению к кому-либо. Привязанность — проявление слабости, а Терри не хотел быть слабаком.

«Действуй всегда с позиции силы, — услышал он вновь слова отца, — и мир будет твоим».

Их группу забросили на вертолете в район неподалеку от Ан Лока. Командует группой капитан Клэр, Терри выполняет обязанности его заместителя. Все одеты в мешковатые черные кхмерские штаны и рубахи. Всего в трех милях от них — Камбоджийская граница. Они сидят, согнувшись, в темноте, а вихрь от винтов поднимающегося вверх вертолета бросает им в лицо пыль и грязь.

Двое угрюмолицых кхмеров, которых в отряде окрестили Доннер и Блитцен, ведут их через рисовые поля и мангровые заросли заболоченных джунглей. Нечто, похожее на гром, заставляет их остановиться, задрав головы. В темном небе проплывают красные огоньки, как посланцы неземной цивилизации. Через несколько мгновений земля содрогается и западный горизонт вскидывается вверх сполохами пламени, так, что глазам больно смотреть.

— Что за дьявольщина? — слышится чей-то шепот.

Капитан Клэр ничего не отвечает, а Терри, сообразив, в какой район сброшены бомбы, недоумевает, что эти Б-52, спятили что ли, проводя бомбометания в нейтральной Камбодже?

Потом они снова трогаются в путь и примерно через милю достигают внешней границы лагеря вьетконговцев. Их проводники дают знаки капитану Клэру. Отряд рассредотачивается. Терри, до сих пор еще не получивший клички, и Малыш Гэвилан должны заняться часовыми.

Терри закидывает на спину автомат АК-47, достает кусок проволоки с приделанными к концам ручками, за которые можно крепко держаться.

Ему еще не приходилось убивать человека, и ему до некоторой степени любопытно, какие чувства это вызовет в нем. Находит глазами свою цель, едва различимый силуэт среди густой листвы. Джунгли так и гудят от жужжания насекомых, жара и влажность невыносимы даже после полуночи. Терри примеривается, с какой стороны лучше приблизиться к этой тщедушной спине. Каким маленьким и незначительным кажется этот вьетконговец.

Терри обматывает его шею проволокой и с силой тянет за ручки. Чувствует, как брызнула кровь, когда чарли вскинул вверх руки, пытаясь освободиться.

Терри падает на колени, всем телом налегая на ручки, чтобы ускорить смерть. Он уже чувствует ее жар, ее запах. Вьетконговец выделывает ногами кренделя, как пьяный или как эпилептик.

Терри чувствует, что между ними устанавливается своего рода связь: между победителем и побежденным, между богом и смертным. Он рывком разворачивает к себе вьетконговца, чтобы взглянуть ему в лицо.

Что он ожидает увидеть в этом лице, он и сам не знает. Пожалуй, какой-нибудь отсвет вечности. Но вместо этого он видит уставившиеся на него желтоватые, как мутный поток, глаза, полные такой лютой ненависти, что он невольно отшатывается. Коричневые губы человека раздвигаются и он плюет прямо в лицо Терри.

Застонав от напряжения, наморщив брови, Терри натягивает смертоносную проволоку с такой силой, что белеют костяшки пальцев. Отвратительный, фекальный запах. Человек, наконец, умирает.

Разматывая проволоку с почерневшей шеи, Терри думает, что никогда прежде он не ощущал, что такое власть над другими. Он лишь мечтал об этом ощущении.

Поворачивается и видит, что у Малыша Гэвилана неприятности с его часовым. Выхватив нож, с такой силой вонзает его чарли между лопаток, что тот сразу отпускает его ноги. Мгновение Терри и Малыш Гэвилан смотрят друг на друга. Затем окровавленное лицо Малыша Гэвилана расплывается в улыбке, и он в восхищении подымает вверх большой палец.

Терри перешагивает через труп поверженного врага, приводит в боевое положение свой АК-47, посылает короткие очереди в лагерь врага. Он видит гиганта по прозвищу Топорник, врывающегося в лагерь к чарли, косящего их из автомата. Десять минут спустя отряд возвращается назад в исходную позицию для встречи с вертолетом. Тот появляется без задержки, как говорит капитан Клэр, «на запах жареного».

Они чувствуют себя неуязвимыми, взмывая в небо, — как скандинавские боги, возвращающиеся в Валгаллу. Терри сидит в темноте, положив свое оружие на колени, и думает о той странной бомбардировке, о которой капитан Клэр помалкивает.

Семнадцатилетний Малыш Гэвилан, на шее которого болтается кассетный магнитофон, хлопает Терри по коленке, улыбается.

— Вот это работенка что надо! Я полагаю, с этой минуты ты — Мясник. Да, Мясник! — Он отбивает джазовый ритм на его коленке. — Эй, парни! Возражений нет?

Они проводят операции в джунглях каждую ночь, но ничего не знают о Вьетнаме. Терри ни разу не видал карты этой страны и понятия не имеет, какого рода военные действия ведутся в их районе. С таким же успехом они могли бы быть на Филиппинах или на Гуаме.

В другое время, изнывающий от скуки, с головой, полной сновидений, которых не может вспомнить, Терри бродит по Бан Me Туоту, как вампир, вылезший на белый свет. Все чаще и чаще, заходя подкормиться в полуразвалившуюся харчевню с надписью по-вьетнамски, ПЕЙТЕ КОКА-КОЛУ, он слышит о Камбодже. В паузах между взрывами воплей Дж. Хендрикса несущихся из музыкального автомата, он собирает по крупицам историю выживания в этих условиях.

Терри выныривает из серо-зеленого дождя, льющегося такими потоками с небес, что буквально в трех шагах ничего не видно. Даже мопеды в такую погоду не ездят, на что уж неприхотливы. Было так жарко и душно, что дождь не приносил прохлады. Единственная польза от него, что хоть на время приостановил атаки москитов.

Внутри харчевни со стенами из листов рифленого железа было хоть сухо. Терри заказал пиво «33». Но не успевает он усесться за столик, который только что был свободным, как его облепляют девицы в разноцветных дхоти, заставляя его подумать, что эти, пожалуй, похуже москитов.

За соседним столиком разговоры, звучащие для него музыкой.

— Ты и сам в этом убедишься, если заглянешь в учебник истории, чтоб ему пусто было! — Прыщавый парень, явно бывший фермер, втолковывал своему чернокожему приятелю. — И не огорчай меня. Кулак, говоря, что не умеешь читать. — На его побитом шлеме нарисован мужик с поднятым кулаком. — Тайные базы всегда бывали во всякой партизанской войне. И ходят слухи, что штаб-квартира ЦБЮВ находится на одной из таких баз в Камбодже. — Терри уже знал, что акроним ЦБЮВ расшифровывается как Центральное Бюро по Южному Вьетнаму, легендарная кочующая база, откуда управляют действиями вьетконговцев и Северных вьетнамцев. — До тех пор, пока мы не найдем и не раздавим это гадючье гнездо, нам не выиграть этой сраной войны.

Изо дня в день Терри слышит это, как припев, или даже, скорее, как литанию или катехизис. Будто нашли, наконец-таки, волшебное средство, как выбраться из этого дерьма.

Во Вьетнаме, похоже, вечно идет дождь. Каждый раз Терри вымокал до нитки, прежде чем успевал добраться до этой тошниловки с неоновым призывом пить кока-колу, гудящим, как скверный сон о другом времени, другом месте. О другой жизни.

И каждый раз в дальнем углу он видит этого заросшего щетиной человека, набычившегося перед полупустой бутылкой какого-то пойла. Как ковбой с Дикого Запада, он носит пистолет в кобуре на одном бедре, морской кортик в ножнах с рукояткой в виде кричащего американского орла — на другом. Терри интересен этот человек, потому что к нему единственному не пристают девицы, что означает, что они или знают о нем что-то такое, или же он находится в этих местах с времен, когда старик Ной ступил на берег со своего ковчега.

Однажды Терри подсел к нему за столик.

— Отвали! — буркнул тот, зыркнув на него своими медвежьими глазками. На нем нашивки лейтенанта, подумал Терри, но это не значит, что его окрики — указ. Достав бутылку отборного шотландского виски, которую он приобрел на черном рынке, Терри поставил ее на стол рядом с почти пустой бутылкой «Канадского клуба».

Человек смерил его тяжелым взглядом.

— Отвали! — повторил он. — Но оставь «Гленливет».

Терри засмеялся, свернул головку на своей бутылке, налил себе и ему.

— Меня здесь зовут Мясником, — представился он, подымая свой стакан.

Медведь сгреб стакан лапой, опрокинул содержимое одним махом. Терри показалось, что он при этом вздохнул, но сказать наверняка трудно, поскольку Дж. Хендрикс в это время пел о том, что он целует небо.

Второй стакан медведь смакует медленно, любовно, с видом истинного знатока.

— А меня Вергилий, — сказал он.

— Это кличка или фамилия?

Вергилий пожал плечами.

— Кто об этом помнит? Кем бы я не был прежде, теперь я Вергилий.

— Я здесь в группе Спецназа ГПО, — сообщил о себе Терри. — А ты что делаешь?

— Ищу, — ответил тот. — Держу свой фонарь высоко и всматриваюсь в слепящую тьму.

— Давно в стране? — «Гленливет» исчезал очень быстро и Терри пожалел, что не купил две бутылки.

— Это зависит от того, чем измерять время, — ответил Вергилий.

Терри кивнул.

— Я понял, что ты хочешь сказать.

— Не-а! — возразил Вергилий. — Ни хрена ты не понял. Как и все сосунки, что приезжают сюда не знамо за каким хреном. И я тебе скажу, парень, что придуманные нами причины этой войны самые хреновые из тех, которые можно придумать, чтобы запудрить мозги народу. А народ — это мы сами.

— Вот как? — откликнулся Терри весьма заинтересованно. — Ну, может тогда ты мне скажешь о действительных причинах войны и какого хрена я здесь делаю?

Вергилий долго смотрел на него взглядом археолога, нашедшего интересную вазу и раздумывающего о том, из чего она сделана.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Ты сам напросился на это, и ты получишь, что тебе причитается. — Налил себе еще виски. — Наши генералы ни хрена не знают, что здесь надо делать. Они думают, что можно взять армию, обученную войне на просторах Северной Европы, с использованием тяжелых танков и прочего, — и приспособить ее к условиям партизанской войны в этой вонючей дыре.

— И вот, вместо того, чтобы обучать Южных вьетнамцев грамотно воевать, наше милое Командование шлет сюда наших собственных ребят — девятнадцатилетних парней, в основном — и выставляет их, как пешек, против чарли.

— Может, для тебя это прозвучит как новость, парень, но мы проигрываем эту сучью войну. Знаменитые диверсионные операции, задуманные генералом Вестморлендом, — главная чека в колесе нашего так называемого тактического подхода к войне — все закончились провалом.

— И вот теперь, когда его отозвали, Командование по глупости или из-за своего тщеславия не желает признать, что совершили такую колоссальную глупость. И нейтральная Камбоджа становится козлом отпущения в этой войне.

Допив остатки виски, Вергилий продолжил.

— Ходят слухи, что на территории Камбоджи находятся тайные базы, на которых вьетконговцы вооружаются с помощью китайских коммунистов, поставляющих по так называемой Тропе Хо Ши Мина через Лаос все, что нужно для войны. Понимая, что нам не победить во Вьетнаме, Командование планирует безумное и противозаконное вторжение в Камбоджу. И если это произойдет, то все — в полном смысле все, приятель — пойдет к черту.

Вергилий проводил глазами девиц в изумрудно-синей экипировке, идущих между столиками.

— Видишь ли, Мясник, Камбоджа — ключ ко всему. Если ты ничего не знаешь о Камбодже — а большинство из вас о ней не знают именно ничего — ты никогда не поймешь этой войны. Принц Нородом Сианук, лидер Камбоджи с 1945 года, не одно десятилетие балансировал на политическом канате, придерживаясь то за коммунистов, то за французов, то за американцев. Теперь опять с коммунистами якшается. Глупо, да? Не так уж глупо, если присмотреться получше. Благодаря этой политике, Камбоджа сохранила независимость и не оказалась втянутой в войну за Индокитай.

И, что не менее важно, он держал Вьетнам, столетиями являвшийся историческим противником Камбоджи, на расстоянии вытянутой руки, как говорят боксеры, получая помощь и из Пекина, и из Вашингтона.

Но теперь, черт побери, и Камбоджа оказалась втянутой в бойню. И, поскольку Сианук позволил ЦБЮВ устраивать свои тайные базы на своей территории, наше Командование решило двинуть войска туда. Оккупировать Камбоджу.

— Да ты совсем спятил, — не выдержал Терри. — Что за безумные идеи! Да военное ведомство за это публично выпорют в Вашингтоне. Правительство не допустит этого.

Вергилий криво усмехнулся.

— Правительство. Никсон с Киссинджером. Неужели ты сам не видишь, что эта война ведется сумасшедшими? После наших рейдов в Камбоджу там все пойдет наперекосяк, и разлад перекинется и сюда. Пойми, Мясник, это начало конца. Начало падения Американской Империи.

Уже и сюда достигли слухи о том, что левые радикалы, которых принц Сианук называет Красными кхмерами, захватывают больше власти, чем ему бы — да и нам тоже — хотелось. Если правое крыло — Белых кхмеров мы можем привлечь к тому, чтобы делать за нас черную работу, то над Красными кхмерами нам контроля никогда не установить. Они — шальная карта в этой проклятой игре, и, я думаю, потенциально наиболее опасный элемент.

В любом случае, я не удивлюсь, если в ближайшие полгода произойдет падение Сианука, а, может, его даже просто убьют. И, держу пари, мы так или иначе будем причастны к этому делу.

— Что ты имеешь в виду под своим «так или иначе»?

Вергилий пожал плечами.

— Здесь задействованы не только вооруженные силы. Во Вьетнаме уже давно обосновались спецслужбы ЦРУ. Кто знает, какую подлянку они замышляют?

* * *

В одну из безлунных ночей, когда вертолет с группой спецназа на борту поднимался сквозь облачную завесу, к ним обратился капитан Клэр. Это было уже само по себе необычно. Как правило, группа получала инструктаж на земле, перед вылетом. На этот раз все было иначе.

Сквозь рев несущих винтов вертолета и сильную вибрацию капитан Клэр прокричал: — Сегодня у нас, можно сказать, небоевой вылет. Разведочный полет. Наблюдение над вверенным нам сектором. Последнее время погодные условия были хуже некуда, и теперь Командование хочет иметь, так сказать, информацию из первых рук относительно того, какой урон был причинен нашими бомбежками. Все проще простого.

Они сидели нагнувшись, почти соприкасаясь лбами, как футбольная команда на молитве перед решающим матчем. Капитан Клэр кричал им, чтобы быть услышанным в этом шуме.

— Мы должны прочесать место, куда летали наши бомбардировщики по программе «Электродуга». Не знаю, приходилось ли вам видеть разрушения на местности после коврового бомбометания. Поверьте мне на слово, зрелище не из приятных. В принципе, в этом районе не должно остаться ничего живого. Но вы, возможно, обнаружите кое-какие постройки, дороги, бетонные укрытия. В этом случае берите себе на заметку количество и размеры таких неразрушенных объектов.

Терри смотрит в иллюминатор и видит луну, выползающую из облака, а внизу — извилистую речку, мерцающую тусклым светом, берега которой сплошь заросли буйной зеленью. Ан Лок остался позади, к востоку. Это значит, что они пересекают Камбоджийскую границу и вторгаются в воздушное пространство над нейтральной страной, где им делать, прямо сказать, нечего. И он думает, что раз мы бомбим Камбоджу — не важно, по какой причине — значит, мы потеряли всякий разум, а с ним — всякую перспективу.

Знание этого вселяет в него чувство неуверенности. Аура неуязвимости, причастности к воинству Валькирий мужского пола, падающих с неба на головы врагов, которую он прежде чувствовал вокруг себя, теперь кажется ему абсурдом, выдумкой незрелого юношеского ума. Ему приходит в голову мысль, что сильный человек, выбравший не созерцание, а действие в качестве смысла своей жизни, должен бояться только одного: сумасбродства вышестоящих.

Он переводит глаза на лица других людей, находящихся в вертолете, и в красном свете крошечных лампочек видит на них выражение жадного, нетерпеливого предвкушения того, чему суждено вскорости свершиться. Этот взгляд, кажется, смог бы расплавить пластик и даже сталь.

Вертолет ныряет, начинает круто спускаться, кружа, как хищная птица над добычей. Блестя вооружением, группа выпрыгивает из его чрева, как незаконнорожденное потомство механической мамки.

Приземлившись на темной стороне луны, отряд рассредотачивается. Перед ними — апокалиптическое зрелище. Воронки, обугленные края которых дымились, изрыли все видимое пространство, созданное ковровым бомбометанием. Кое-где высятся остовы деревьев. Ни дорог, ни полуразрушенных зданий, ни уцелевших убежищ.

Кое-где на земле валяются остатки провианта, как рассыпанное содержимое бачков для отходов. Наклонившись, Терри подбирает некоторые обертки. На них — китайские иероглифы. Очевидно, этот провиант доставлен сюда по Тропе Хо Ши Мина и не имеет ничего общего с камбоджийцами. Это припасы для вьетконговцев, уничтоженные по приказу американского Командования.

— Нет, все-таки кое-какое отношение к камбоджийцам этот «акт возмездия» имеет, поскольку это с молчаливого согласия Сианука на территории его страны создаются тайные базы вьетконговцев.

Осторожно продвигаясь вперед, Терри видит обугленные останки людей. Рядом с ним идет кхмер из так называемых Частей Гражданской Обороны, которого в отряде называют Тонто. Он опускается на корточки, вглядывается в лица, вернее, в то, что от них осталось.

— Вьетконговцы? — спрашивает Терри.

Переходя от трупа к трупу, Тонто качает головой.

— Кхмеры, — отвечает он. — Камбоджийцы. — Он поднимает голову, и Терри видит сходство его с погибшими.

— И, конечно, не военные.

— Нет, не военные. Где их оружие? Амуниция? — Тонто опять покачал головой. — Это крестьяне, не имеющие ничего общего с войной.

— А ты случайно не знаешь этих людей? — спросил Терри. — Это не твоя родня?

Губы Тонто раздвинулись в печальную улыбку. — Моя родня здесь не живет. Я ведь даже не из Белых Кхмеров и никоим образом не связан ни с вашим Командованием, ни с Лон Нолом. Я просто камбоджийский солдат, долго живший в Бирме. Мое настоящее имя Мун.

Земля вдруг содрогнулась, небо окрасилось красным, и в воздухе засвистели осколки, смертельные, как пули. Даже остовы деревьев стали распадаться на глазах, а мертвые, наряду с теми, кто только что был жив, задергались на земле, поливаемые ураганным автоматным огнем.

Падая на землю, Терри успел заметить, что капитан Клэр прошит очередью, и кровь его брызнула во все стороны, как щепки и кора с дерева, под которым он стоял. Малыш Гэвилан, у которого снесло полголовы, сделал несколько слепых шагов, как чудовище Франкенштейна, и упал. Кхмеры-проводники, Доннер и Блитцен, оба мертвые, лежали лицом вниз в воронке, оставшейся после бомбежки.

— Господи Иисусе! — крикнул Терри. Как оказалось, он лежал поперек Муна. — А говорили, что это вовсе даже не боевой вылет, а так, пустячок, — разведывательная операция. И что в этом районе нет ни одной живой души после коврового бомбометания.

— О том, чего не знает американское Командование, — сказал Мун, — можно написать целые тома.

— Какое-то сумасшествие, — проворчал Терри. — И даже не видать тех, кто стреляет.

Перекрестный автоматный огонь не замолкал ни на минуту. Мун со вздохом закрыл глаза.

— Мясник, скажи мне, — прошептал он. — Это твоя кровь или моя?

Терри ощупал липкую грязь вокруг, потом самого себя.

— Я ничего не чувствую, — сказал он.

— Я тоже, — отозвался Мун. — Наверно, это контузия.

Терри перевернул кхмера на спину, увидал в его боку глубокую рану.

Быстро содрал с него его черную гимнастерку, сделал хотя и грубый, но вполне сносный жгут, перетянул рану. Кровь перестала сочиться.

— В каком месте? — спрашивает, страдальчески глядя на него, Мун. — Я не умру?

— Капитан говорил, что азиаты ничего не имеют против того, чтоб умереть.

— Только не я, — прошептал Мун. — Я нужен своей семье. Так как?

Вместо ответа Терри только стискивает рукой плечо Муна. Затем он наклоняется к его самому уху, шепчет:

— Надо найти радиопередатчик. Подать сигнал — единственный способ унести отсюда ноги.

— Предпочтительно, — говорит Мун, — не отделенными от туловища.

И Терри пополз в темноту, где гуляла смерть. Из тени в тень, от края воронки к затененной ложбинке вблизи обугленного ствола дерева. Радио, радио, звучала в голове детская песенка, кому нужно радио?

Топорнику. Он вспоминает огромного негра-гитариста, вечно напевающего мелодии Дж. Хендрикса. Топорник, он ведь наш радист. Находит его — вернее, то, что от него осталось — грудью навалившегося на передатчик, будто он пытался передать сигнал бедствия, когда смертоносная очередь разрезала его пополам.

Терри освобождает передатчик из его судорожно стиснутых рук и видит краем глаза вспышку, слышит знакомое та-та-таавтомата чарли, а затем резкую, тошнотворную боль в боку.

Хватая воздух разинутым ртом, как выброшенная на берег рыба, он перекатился с живота на спину и обратно, потом помчался в темноту, спотыкаясь и падая, пока не оказался на дне большой воронки. Дыхание давалось с трудом, его бросало то в жар, то в холод, он всем телом ощущал лихорадочное биение пульса.

Съежившись в позе зародыша в утробе матери, он не сводил глаз с края воронки, ожидая неизбежного. Ожидая появления чарли.

Москиты облепили его и пили его живую кровь, мухи лезли в глаза, в уши, ползали по лицу, присасываясь к каплям соленого пота на лбу. Он не смел пошевелиться, чтобы прогнать их. Не смел.

Пока три темных силуэта не появились у края воронки, довольно далеко, заметили его и стали спускаться, приближаясь. Сорвав зубами чеку, Терри бросил гранату, вскрикнув от боли, которой стоило ему это усилие, слыша — а может только воображая, что слышит, — треск их автоматов. А потом мир вокруг него стал ослепительно белым и земля, осатаневшая от этого бесконечного надругательства над ней, осыпала его ошметками того, что осталось от трех чарли.

Долго он лежит так, весь в поту от страха, прислушиваясь к стрекотанию и стонам ночи. Нет, думает он, все выходит не так, как хотелось бы. Не так, как я рассчитывал. Мне хотелось власти над собой, над людьми. Власти в чем? Только в смерти?

Нет, должно быть что-то еще.

И он думает о своем брате Крисе, который улетел из Америки, от угрозы призыва на службу, от выполнения своего долга. Улетел во Францию, где солнце теперь ласкает его бронзовую кожу. Сейчас он где-нибудь на пляже. На заднем плане — белые виллы какого-нибудь Лазурного берега, у ног плещется кобальтовая волна Средиземного моря, и какая-нибудь француженка стоит рядом с ним на коленях, ублажает его, натирая его тело ореховым маслом. В то время как он, Терри Мясник, лежит здесь в этой вонючей грязи, истекая кровью, умирая от страха. Разве это справедливо? Разве это правильно? Быть так далеко от Франции, так далеко от дома? Как он ненавидит своего брата Криса, и как он ему завидует! Он всегда завидовал той простой радости, которую Крис мог находить в компании девушек, в скучной школьной жизни, которую Терри всегда презирал. И это презрение отбросило Терри от водоворота настоящей жизни, низвело его до роли стороннего наблюдателя, эдакого Олимпийского бога.

И вот теперь он истекает кровью в этой вонючей воронке, а Крис, этот трус, презревший и долг перед страной, и ответственность перед семьей, впитывает в себя солнце и дышит любовью. Как бы Терри хотел сейчас очутиться на его месте!

Во рту горький привкус. Волна омерзения к самому себе накатила и отхлынула. Гораздо лучше, решает он, умереть в самом деле, чем лежать, умирая от страха. Он включает передатчик и взывает о помощи.

— Нэнтакет, Нэнтакет, я — Пекод![9] Мы попали в передрягу! Понесли тяжелые потери! Вызвольте нас отсюда к чертовой матери! — и кашляет с кровью, хотя и знает, что этот кашель услышат чарли. Ну и черт с ними, пусть слышат! Отвращение, которое он сейчас испытывает к чувству страха, пересиливает всякий страх.

Давно в стране?

Это зависит от того, чем измерять время.

Так ответил на его вопрос Вергилий. И теперь Терри в самом деле понял, что тот имел в виду. Понял, в полной мере, когда полз назад, к Муну, — медленно, мучительно, под покровом ночи, стонущей от москитов, огромных, как пиявки. Всем хочется его крови, а у него ее и так мало — каплю за каплей он ее теряет в этой зловонной земле.

Где-то там, в звенящей тьме, притаился чарли, терпеливый, как Будда, злобный, как аспид. Но это не пугает теперь Терри. Он просто знает, что чарли там, как непременная часть пейзажа, — как вот те обугленные деревья, как эта искорёженная земля. От чарли не уйдешь, и Терри понимает, что если вертушка не прилетит за ним с Муном через ближайшие пять минут, им крышка прямо сейчас или, что еще хуже, они будут долго умирать в клетке у чарли, — за рекой Стикс, в самом пекле ада.

Он находит Муна, тащит его на себе через грязь, боль искрит где-то за глазными яблоками, в самом мозгу. Глаза Муна закрыты, но у Терри не хватает энергии даже проверить, жив ли он еще.

Он прислушивается к ночи, к стрекотанию насекомых, к брачным песням древесных лягушек, стараясь уловить за ними какой-нибудь знак, что чарли приближаются к ним. Терри еще не готов встретиться с чарли, но он не готов и к смерти.

Открывает глаза, зовет:

— Мун, ты меня слышишь? Мун? — Слабый бриз доносит до них запах гниющих растений, разлагающихся человеческих тел. Эдак его заживо съедят эти паразиты. — Очнись, Мун.

Мун открывает глаза, шевелится.

— Это ты, Мясник? — спрашивает он. — Или это Равана? — Голос у него хриплый и какой-то шершавый.

— Я связался с вертолетом по радио. Скоро нас отсюда вызволят.

— Нет, это Мясник, — говорит Мун со вздохом. — Значит, я еще живой. — Он вскрикивает, потому что Терри потрогал его рану.

— Извини, приятель, — говорит Терри. — Но надо было проверить. Кровотечение, вроде, прекратилось. — Во всяком случае, на время, добавляет он про себя. Где эта чертова вертушка?

— Я слышал взрыв, — шепчет Мун. — Или это мне приснилось?

— Это я отправил чарли в страну вечного сна, — отвечает Терри.

— Как?

— С гранатой в штанах.

— Он здесь был не один, Мясник, — говорит Мун. — Я чую их носом.

— Мы отсюда скоро смотаемся, — опасливо озираясь, говорит Терри. — И зачешись они здесь все!

— А если вертушка не прилетит?

— Как так не прилетит? Она уже на подходе.

Равана тоже на подходе. Интересно, кто доберется до нас первым?

— Равана? Кто такой этот Равана?

Мун поворачивается к Терри.

— Я исповедую Теравадан-Буддизм, Мясник. — Терри ясно видит боль, написанную на его лице. — Равана это главный демон в нашей религии.

— И велико ли могущество этого вашего дьявола?

— Весьма велико, — серьезно ответил Мун. — Он может даже самого Будду оторвать от медитации.

— Ну тогда, если он нацелился на нас, — сказал Терри, — надеюсь, что вертушка прибудет сюда первой.

— Но может и опоздать. Мясник, — сказал Мун. — На этот случай нам надо сделать приготовления.

Терри знаком призвал его к молчанию. Он услыхал что-то — но что? Крадущиеся шаги, короткую передышку в брачном танце древесной лягушки? Или и то, и другое вместе? Трудно сказать, потому что нельзя в такие минуты доверять своим органам чувств. Физическая боль, как и паника, может искажать реальность, отвлекать ваше внимание от одного, подавлять другое. Это опасное состояние в любое время, а в боевой обстановке — смертельное.

Терри проверил свой АК-47, вставил новый магазин. Жаль, что он лишен мобильности. Это создает ощущение бессилия, уязвимости. И, конечно, он не хочет стрелять без особой необходимости: это выдаст их местонахождение.

— Что это было? — спросил Мун некоторое время спустя.

— Не знаю, — ответил Терри. — По-видимому, ничего. — И затем, чтобы отвлечься от невыносимого напряжения неопределенности, повернулся к Муну. — Так что ты говорил?

— Тебе Равану нечего бояться, — сказал Мун. — Он придет не за тобой, а за мной.

— Только за тобой? Как это так?

— Потому что у меня есть нечто, принадлежащее ему, — объяснил Мун. — Лес Мечей.

До этого момента Терри слушал Муна без особого внимания. Все эти кхмерские демоны, Будды — все это чушь собачья. Потом он вспомнил слова капитана Клэра об Азии. Прежде всего, запомните, что вам вовеки не понять этого континента. Он находится совсем в другом измерении, и если вы будете пытаться подгонять увиденное или услышанное вами здесь под ваши западные представления, то это может привести к тому, что вы послужите причиной чьей-либо смерти, а то и вашей собственной.

Что? Ты держишь у себя что-то принадлежащее демону? — переспросил он. — Что это за хреновина?

— Ну, не непосредственно ему. Это талисман, принадлежавший много вечностей назад Махагири, монаху-расстриге, который был учеником Раваны. С помощью этого демона Махагири составил МуиПуан, запрещенный Тераваданский апокриф, описывающий тысячу адов и как вызывать злых духов, обитающих там. Лес Мечей, изготовленный Махагири с помощью Раваны, является материальным воплощением этой книги. Тот, кто им обладает, является господином этой четвертой части обитаемой суши. Вот во что верит мой народ.

— Ну а ты сам веришь?

— В какой-то мере, — ответил Мун, опуская глаза, — это и не важно. Их вера наделяет этот талисман силой.

— И как тебе досталась эта штука?

Мун колебался какое-то мгновение, и впервые Терри уловил в глазах кхмера страх.

— Я происхожу из семьи, где по линии отца многие и многие поколения священников. Мы — особая династия, Мясник. — Мун шумно вздохнул. — Мы с отцом об этом, естественно, не распространяемся. Поскольку я старший сын, мне отец доверил эту тайну, местонахождение Леса Мечей, потому что мы являемся прямыми потомками Махагири.

Никто из моих предков не только не прикасался к талисману и не выкапывал его, но даже не осмеливался приблизиться к нему. — Глаза Муна были так расширены от ужаса, что Терри видел белки вокруг темной радужной оболочки обоих глаз. — Времена сейчас тревожные, и я хотел быть уверенным, что никто не пронюхал про место, где он тысячелетия пролежал в земле. Я хотел просто переложить его в другое место, о котором буду знать только я один. Во всяком случае, таково было мое первоначальное намерение. Но когда я взял в руки этот меч, я почувствовал, что не могу с ним расстаться. Я ощущал его силу. Мясник, она переливалась в нем, как грохочущие воды полночной реки. Его сила была моей силой. И тогда я понял, почему все Теравадан-Буддисты — и кхмеры, и бирманцы — признают в нем символ силы и власти.

Мне стало страшно, и я сделал то, что намеревался сделать с самого начала. Я закопал его в укромном месте, о котором знаю только я.

Мун замолчал. О таком, понятно, говорить не просто.

И страх так и исходил от него, просачиваясь в ночь, как ядовитый газ.

Терри задумался над тем, что ему рассказал Мун. Впервые за то время, как они оказались в таком плачевном положении, он забыл про гложущий его страх. Он напряженно думал.

— Скажи мне, — обратился он к Муну, — этот Лес Мечей почитается также и горцами на севере Бирмы, в провинции Шан?

— Ты имеешь в виду тамошних вояк, контролирующих производство и торговлю опиумом? — Мун утвердительно кивнул. — О, еще как! Они в высшей степени суеверные люди. И Лес Мечей для них имеет особое значение: они будут целовать землю, на которой он лежит. Но мне-то что до этого, Мясник? Если Равана придет за мной, а Лес Мечей все еще у меня, мне тогда вечно пребывать с ним и с Махагири, отлученным от самсара,то есть колеса перевоплощений. Он содрогнулся при одной только мысли об этом.

Теперь Терри стал понятен страх Муна. Для буддиста, верящего в то, что дух проходит цикл перевоплощений, нет ничего страшнее отлучения от самсара.Это примерно то же самое, что для католика быть обреченным аду. То есть, если веришь в самсараили ад.

Единственный ад, в который верит Терри, это тот, в котором они пребывают в данный момент. Но Мун, наверно, прав, считая, что вера людей в Лес Мечей создает его могущество. Вот бы его мне! — думает Терри. Что бы я с ним стал делать?

— Могу я тебе чем-нибудь помочь?

— Да, — ответил Мун с величайшей серьезностью. — Я хочу завещать тебе Лес Мечей, Мясник. И ты должен принять этот дар от полноты сердца. Ты ведь не буддист, и для Равана ты просто не существуешь. Тогда он и меня не сможет забрать, и Леса Мечей не получит. — Его черные глаза смотрели на Терри умоляюще. — Сделаешь это для меня?

Для Терри что вера, что не вера, — все одно. Кто увидит между ними разницу здесь, в стране обмана и смерти? Видя, что от волнения рваная рана на боку кхмера начинает снова кровоточить, он поспешил сказать:

«Да, конечно, да!» С одной стороны, он не хочет волновать Муна: он и так потерял много крови. С другой, в самом деле не плохо было бы завладеть этим талисманом. Он уже воображал себя среди главарей азиатской наркомафии. У него в руках Лес Мечей, а эти разбойники преклоняют перед ним колено, как рыцари перед сюзереном, и передают ему свои феодальные уделы в полное его распоряжение. Власть! Неограниченная власть!

Мечты, мечты... Однако они имеют смысл лишь в том случае, если они выберутся из этого ада. Мун в ближайшие полчаса умрет. Впрочем, если до них доберутся чарли, они оба умрут куда раньше. Где этот сучий вертолет, чтоб ему ни дна, ни покрышки!

— Поклянись, Мясник!

— Клянусь, клянусь, не волнуйся так!

Мун начинает что-то говорить. Но все внимание Терри обращено сейчас в ту сторону, откуда предутренний ветерок доносит быструю, гнусавую вьетнамскую речь. Чарли уже на подходе. Не этот чертов Равана, не чертова вертушка, а чарли.

— Я закопал Лес Мечей в Камбодже. Слушай внимательно, Мясник. Как только я объясню тебе, где он хранится, он твой, я свободен, а Равана останется с носом. Так слушай же. Он на территории храма Ангкор-Уат. Слыхал о таком? Это в древней столице кхмерских царей. Это полное духов место идеально подходит для хранения такого талисмана...

Слушая Муна в пол-уха, Терри наводит мушку на движущуюся тень, палец на спусковом крючке. Это еще проблематично, сможет ли он когда отправиться на поиски Леса Мечей, а вот чарли...

Тра-та-та-та!

Вертушка, вся в огнях, как новогодняя елка, выныривает из-за холмов на востоке, разворачивает свой мощный прожектор, чешет из пулеметов направо и налево, отгоняя чарли, прошивая чарли свинцом.

Тра-та-та-та!

И Терри, чувствуя, что по лицу его уже хлещет ветер от винтов, что этот торнадо уже снижается, разгоняя пыль и пепел, готовясь подхватить их, как Дороти с Тотошкой, и унести в страну Оза, роняет голову на грудь Муна и думает: кажется, спасены.

* * *

— Эй ты, ясноглазый, очнись!

Вот именно с этими словами, звучащими в ушах, Терри выныривает из забытья. Чувствует в голове какой-то вихрь ощущений, образов, фантазий. Мгновение кажется, что она у него сейчас треснет, переполненная.

А потом все исчезает, как дым после трюка фокусника, и он узнает лицо, склонившееся над ним.

— Bellum longum, vita brevis[10], — изрекает Вергилий.

— У тебя зубы, как у медведя, — голос Терри какой-то сухой, каркающий.

— Это чтобы удобнее было кушать чарли, дитя мое.

— Где я, черт побери?

Вергилий оглядывает комнату.

— Этот филиал ада именуется полевым госпиталем в Бан Me Туоте.

— Ты не мог бы узнать, как дела у того парня, с которым меня вместе подобрали?

— А, этот кхмер? Мун? — Вергилий кивает головой. — Да, его изрядно потрепали. Хуже, чем тебя.

— Подожди-ка, — удивляется Терри, — а откуда тебе известно его имя.

— Потому что он — один из моих людей, — отвечает Вергилий. — Вот откуда.

Переварив то, что сказал Вергилий, Терри опять спрашивает:

— Как он там, выкарабкается?

— Выкарабкается. Еще не пришло его время измерить глубину вонючей ямы, куда его положат. Для тебя, я вижу, тоже. Изрядно досталось, а?

Терри, на которого недавнее прошлое нахлынуло, как приливная волна, отвечает:

— Все погибли! Капитан Клэр, Малыш Гэвилан, Топроник, кхмеры-проводники... Весь отряд к чертовой матери, кроме меня и Муна.

— Не повезло.

— Ты думаешь, здесь дело в везении? — Терри пытается приподняться, чтобы сесть, но от боли и внезапно нахлынувшей дурноты вновь откидывается на подушки.

Вергилий пожимает плечами.

— На войне ничего, кроме везения, и не существует. Ты что, Мясник, не веришь мне? Хочешь посмотреть на мои боевые награды? Хочешь знать, сколько вьетконговцев я укокошил? Это было давно. Тогда я был стариком. С тех пор я заметно помолодел. Ты, я вижу, тоже в герои лезешь, сынок? Ну, за это дело ты свой орден получишь. А когда поправишь здоровьишко, они опять тебя пошлют в то же самое место, чтоб тебе там башку продырявили. Вот как армия вознаграждает за отвагу, проявленную под огнем. Вот что ей нужно от тебя, Мясник. Твоя жизнь.

У Терри перед глазами все еще темно, и он плохо понимает, что ему говорит Вергилий.

— Ну а тебе что нужно от меня? — спрашивает он.

— Как ты посмотришь на то, чтобы иметь свой собственный отряд? Скомплектовать его, обучить и командовать?

— А ты что, можешь это организовать? Каким образом?

— А как обычно: подниму свой фонарь повыше и буду всматриваться в слепящую тьму.

— Другими словами, лучше не спрашивай? — Терри с любопытством смотрит на этого странного лейтенанта. — Ну и что он будет делать, этот отряд, которым я буду командовать?

— Я ведь Вергилий. Специалист по части того, чтобы водить и искать. Я думал, что после того, что тебе довелось испытать, тебе захочется присоединиться ко мне и помочь... искать.

— Искать что? — спрашивает Терри, а сам думает:

На кой черт ему нужен кхмер?

— Разное, — отвечает Вергилий, а потом внезапно улыбается. — А, в принципе, какая тебе разница? Лучше быть богатым и здоровым, чем здоровым сдохнуть. Это ведь война, помни!

Такое разве забудешь? Вспомнил вонь смерти, как его москиты сжирали заживо, как он думал, что умрет от страха. Особенно последнее страшно: больше никогда! Подумал о безумии вышестоящих, тех, кто направляет боевые действия. Как это Вергилий выразился? Вот что армии нужно от тебя. Мясник. Твоя жизнь.

И еще надо учесть то, что командуя отрядом специального назначения, он наверняка побывает с ним в Камбодже. А там и до Ангкор-Уата добраться можно, где запрятан Лес Мечей, талисман, наделенный невероятным могуществом. Это могущество куда более реально, чем могущество смерти, рыскающей не первый год по Вьетнаму.

Посмотрел в лицо лейтенанта, подумал, с чем тот к нему пришел: с добром или злом? А, может, он и вправду предлагает ему Дело, лучшее чем рыскать по джунглям в поисках вьетконговцев — а, может, своей смерти.

— А катись все к чертовой бабушке! — решается Терри, протягивая руку, — Как ты верно заметил, война долга, жизнь коротка.

* * *

Всю белую решетку, огораживающую внутренний дворик, густо оплела гидрангея. Ее розовые цветы насыщают своим ароматом воздух. Усики ее сползают с некрашеных, темных от дождей досок, обвиваются вокруг ножек кресла из кованого железа. В кресле развалилась Сутан, задрав выше колен подол летнего бело-голубого платьица. Переплетенные друг с другом плотные, загорелые ноги тоже задраны кверху.

Крис Хэй видит все это со своей скомканной постели, где он лежит, медленно возвращаясь к жизни. Все тело болит, и он думает, Господи Иисусе, да так никогда не придти в форму. Смотрит на роскошные ноги Сутан и думает, великий Боже, так никогда в форму не придешь. Но в райские кущи — придешь, это точно.

Внезапно Сутан вскакивает, и ее ножки исчезают под пышными бело-голубыми складками платья. Она заходит в дом, морщит носик.

— C'est le souk ici! — кричит она. Духота, как в конюшне!

Крис смеется, пытается подняться с постели, когда она бросается на него сверху.

— Иногда ты для атлета отвратительно ленив, — укоряет она.

Зарывшись лицом в ее черные, как ночь, волосы, Крис думает, что это, наверно, потому, что атлетические достижения никогда не приходили к нему естественно, как к Терри. Всегда рогом пахать приходилось, что в беге, что в велоспорте. Но иногда, накачивая тело, он чувствует, как устает его дух, и все удивляется, на кой черт все эти мучения.

Спихнув ее с себя, откатывается на спину и лежит, глядя в потолок, заложив руки за голову.

— Что ты там видишь, котик? — спрашивает Сутан. — Только коты могут увидеть в тени нечто живое.

— Будущее, — отвечает Крис. — Прошедшее. Так, ерунда. Она смеется, карабкается на его голую грудь, поглаживая ее ладонями сверху вниз. — Я вижу это прекрасное мужское тело, облаченное в желтую майку, как оно пересекает финишную линию под Триумфальной Аркой. — Она имеет в виду желтую майку лидера велогонки Тур де Франс, ради участия в которой Крис и приехал во Францию.

Посмотрев на выражение его лица, она перестает смеяться и начинает колотить его сжатыми кулачками.

— Разве я тебе не говорила, что у тебя жуткий вид, когда ты хандришь?

Крис отводит глаза от теней и заглядывает теперь в ее необыкновенные, миндалевидные темные глаза, в глубине которых светятся зелененькие точки. Он подымает руку, убирает назад ее свисающую прядь.

— Иногда, — задумчиво говорит он, — я не знаю, зачем я здесь, во Франции. Тогда мне кажется, что не для того, чтобы выиграть эту гонку.

— А теперь ты, кажется, думаешь о войне, верно?

— Ты угадала.

— А что конкретно ты думаешь о войне?

— Не о самой войне, — отвечает он медленно. — О моем брате, который воюет. Но, в принципе, это одно и то же. Мне не дает покоя мысль, что Терри ранен. Или убит.

— Тогда почему ты здесь, во Франции, вместо того, чтобы быть во Вьетнаме?

— О'кей.

Сутан презрительно фыркает.

— Вы, американцы! — восклицает она, произнося это слово, как бранный эпитет. — Вы говорите свое «О'кей», думая, что все объяснили. Что ты в данный момент имеешь в виду своим «О'КЕЙ»?

— На этот раз, — объяснил Крис, вставая, — оно значит «достаточно».

— Никогда мне не удается погрызть тебя с такой эффективностью, — сказала она, глядя ему вслед, — как ты грызешь сам себя.

Крис влезает в свои шорты, темно-синюю футболку с белой надписью НЭНТАКЕТ через грудь. Во дворике занимается славное Провансальское утро. Солнечный свет, такой, что душа художника радуется, просачивается какими-то сгустками похожими на потоки воды, сквозь стену кипарисов, стоящих, как часовые, на страже дома.

Этот домик в Мугенах он снял потому, что здесь начинались предгорья Альп, и перегон отсюда до Динье, городка в Приморских Альпах, будет, по-видимому, критическим этапом велогонки Тур де Франс. Динье, по мнению Криса, будет поворотным пунктом: тот, кто победит на этом этапе, имеет наибольшие шансы для того, чтобы выиграть и всю гонку. За последние несколько недель Крис основательно изучил топографию Динье и его окрестностей.

Домик стоит на склоне горы, поглядывая стеклами окон, как и многие фермерские домики в округе, на долину к северу, над которой вздымаются Приморские Альпы в их таинственном величии. Совсем не похоже на тот вид, который открывается из окон вилл миллионеров, облепивших гору с южной стороны: потрясающий спуск, заканчивающийся лазурными водами Средиземноморья. Крис не раз любовался этим видом из окна летней виллы родителей Сутан, но, тем не менее, предпочитал вид из своих окон.

Иногда, в особенно ясное утро, когда солнце золотит вершины Альп, Крису кажется, что он видит Динье, затаившийся в тенистом горном перевале, ждущий его.

— Как твое рисование продвигается? — спросил Крис, слыша, что она тоже выходит во дворик.

— А твоя писанина? — спрашивает она.

Он оглянулся на ее голос и увидал, что она все еще под навесом над дверью.

— Занялась бы лучше балетом, — говорит он. — С такой фигуркой ты бы была отличной les petits rats. (Он имеет в виду учениц балетной школы при Парижской Опере).

Сутан собирает волосы в пучок, как у балерин.

— Это все равно, что пойти в монахини.

— Я никогда не верил, что Сутан — это твое прозвище. — Французское выражение Prendre la soutane означает «надеть сутану», то есть стать священником. — Мне кажется, ты придумала эту историю, чтобы придать пикантности своему имени. Это как раз в твоем духе.

Она улыбнулась.

— Ты так думаешь? Но наверняка никогда не узнаешь.

— Последнее время, — сказал он, опять посерьезнев, — я, кажется, ничего не знаю наверняка.

Она приблизилась к нему, обхватила руками за талию.

— Кроме того, что ты выиграешь гонку Тур де Франс. — Потом, повернувшись, возвращается в дом. — Что ты хочешь на завтрак? — Прежде чем он смог ответить, она вставила в портативный стереомагнитофон свою любимую пленку Шарля Азнавура. Это тоже в ее духе, подумал про себя Крис, но ничего не сказал. Что бы она ни приготовила, он съест с удовольствием, потому что на этом горючем ему предстоит совершить свою ежеутреннюю изнурительную поездку в горы, до самого Динье. А днем Сутан приедет за ним на машине и отвезет его домой.

Позднее, наращивая скорость вдоль по извилистой горной дороге он думает о доме. Об отце, гордом сыне уэллсского фермера, горбатившегося с утра до ночи на привольной, но скудной земле, чтобы прокормить семью.

Воображение Криса рисовало ему его отца, вырастающего из серого тумана Уэллса с котомкой за плечами, в которой лежит краюха хлеба, и несколькими шиллингами в кармане. Вот он приходит в Лондон, там учится, затем вступает в полк Уэллсских Гвардейцев, участвует в войне, на фронтах которой храбро сражается за Империю. Потом встречается с матерью Криса, американкой из Коннектикута, еврейкой польского происхождения. Хотя это не та женщина, в которую Малькольм Хэй мечтал в юности влюбиться, он женится на ней. Благодаря ей, эмигрирует в Штаты, а вся Уэллсская родня к тому времени уже перемерла.

А потом, один за другим, как выстрелы из ружья, — Терри и Крис, братья Хэй.

Терри. Крису всегда приходилось бороться за то, что Терри давалось без труда. Терри был прирожденный атлет. Сильнее, быстрее и сообразительнее, чем кто-либо еще из школы, в которой они учились. Крис всегда вкалывал в поте лица, но никогда не выбивался из второго состава, вечно в тени, отбрасываемой Терри.

И эта тень, все больше вытягиваясь с годами, заставляла его удваивать усилия, чтобы сравняться с достижениями брата. Невозможное дело, и, пожалуй, именно поэтому он чувствовал себя обязанным продолжать его. Вот, дорогая Сутан, что я вижу, уставившись в тени. Я вижу там себя, каким я должен быть и каким никогда не буду.

Одно хорошо: вечное соревнование с братом привело его на велотрек. Сразу же решил участвовать лишь в личных гонках, где нет риска засесть во втором составе: можно только проиграть. И проигрывал он поначалу очень даже часто. Потом постепенно, с большим трудом, стал занимать вторые места, а потом и первые.

А там и школьные годы закончились, и у них с Терри разошлись пути. Терри, до кончиков ногтей Уэллсский гвардеец, каким был Малькольм Хэй и какими он хотел видеть своих сыновей. Какими качествами надо обладать, думает Крис, нажимая на педали и мчась вперед сквозь тягучий, как сок пораненого клена, воздух, для того, чтобы выбрать военную профессию? Достаточно ли одного патриотизма, чистого и простого, или, как подозревал Крис, нужно иметь в душе какую-то личную амбицию или даже злость, — качества, в которых он подозревал своего отца и брата?..

У него никогда этой злости, которая могла бы подвигнуть его на убийство другой мужской человеческой особи, никогда не было. Он — пацифист, и именно поэтому он сейчас во Франции. А, может, прав отец, который считает, что он здесь из трусости, заставившей его поджать хвост и драпать во Францию, спасаясь от хаоса войны, возможности быть убитым?

Конечно, главное то, что это война, в которую Крис не верит. Ну и что? Разве это причина? «Как ты можешь так поступать? — вопрошал Малькольм Хэй, увидав Криса в аэропорту. — Я не могу поверить, что ты, мой сын, отправляешься во Францию, а не во Вьетнам. Крис, твой долг — бороться за наши идеалы: не допустить распространения коммунизма в Юго-Восточной Азии, противопоставить ему свободное предпринимательство, этот краеугольный камень нашей политики, сделавший Америку величайшей страной мира». Нет более стойкого прозелита, чем тот, кто сознательно принял догмы своей религии. Вот так, как Малькольм Хэй принял на веру Американскую Мечту. Америка стала его религией.

Америка, думает Крис. Права она или нет, но это моя страна? Не воспользовался ли он своим пацифизмом как благовидным предлогом, чтобы удрать? Сложное существо человек: даже собственные мотивы никогда не знаешь наверняка.

«Почему ты не хочешь, чтобы я гордился тобой? — в отчаянии спрашивал его отец, когда он уже шел на посадку в самолет. — Почему ты не хочешь стать настоящим мужчиной?»

Отец Сутан, представительный мужчина, которому нет еще и сорока пяти, менее догматичен, часто склонен пофилософствовать. Он удивительно напоминает лицом Шарля де Голля, не хватает только кепи на голове. Как ни странно, в политике он жесткий радикал. Убежденный противник войны, стыдится того, что его страна натворила в Индокитае, Вьетнаме и Камбодже. «То, что мы начали с рвением, заслуживающим лучшего применения, — говорит он, — то Соединенные Штаты, по-видимому, намерены завершить.»

Как ни странно, Сутан остается девственно невинной в вопросах политики и философии. Втирая ему в спину мазь, она объясняет: «С малых лет вокруг меня хороводились разные ребята. Все они, как я теперь понимаю, были радикалами и революционерами. Скорее Мараты, чем Робеспьеры, более смутьяны, чем реформаторы. Они были слишком увлечены обличениями, чтобы думать о том, как надо изменить жизнь».

«Как твой отец?»

«Моего отца трудно любить, но им легко восхищаться. — Ее талантливые руки убирают боли из его переутомленных мышц. — Он верит, что перемены являются закономерным фактором прогресса. По его словам, перемены начинаются с освобождения от груза прошлого».

"История, — говорит мосье Вогез, отец Сутан, — это кандалы. Возьмите Камбоджу, например. Мы, французы, превратили ее в полуколониальный протекторат. Выкачивая из нее ее ценнейшие природные ресурсы, мы подрезали под корень местную промышленность, пустив экономику страны под откос. Ремесленники нищали, а мы создавали новую промышленность заместо старой. А одновременно с этим приучали национальных лидеров к излишествам, поощряли коррупцию, чтобы еще более упрочить свое собственное богатство и могущество. В этих кандалах французского производства Камбоджа быстро деградировала.

"Единственный способ изменить это плачевное положение дел это разбить кандалы, уйти прочь от истории, которая растеряла традиционные кхмерские ценности и подпихивает страну к современному миру.

«Короче, для того, чтобы спасти Камбоджу, надо освободить ее от груза прошлого. А для этого надо стереть с доски и начать все с самого начала».

Мосье Вогез очень возбуждается, его лицо пылает, когда он взволнованным голосом говорит о том, что пришла пора исправить последствия неправедных дел, творившихся долгое время его страной в отношении Камбоджи. Причем Крису порой кажется, что он рассматривает свою миссию, как своего рода джихад, как будто его речи имеют обоснованием не только правильную идеологию, но и санкционированы самим Всевышним.

Тренировки шли своим путем, когда однажды Криса пригласили на званый обед в летней вилле М. Вогеза, впечатляющем особняке со стенами из белого оштукатуренного кирпича и красной черепичной крышей. Там он познакомился с пухленьким кхмером лет сорока с небольшим по имени Салот Cap. По словам мосье Вогеза, это был лидер камбоджийских борцов за свободу, Красных Кхмеров. В прошлом — один из учеников М. Вогеза.

— Ученик, которым я очень горжусь, — сказал о нем отец Сутан, представляя.

Салот Cap пожал руку Криса, они обменялись любезностями по-французски и он пошутил, что-де французские радикалы помогли ему даже больше, чем сам Карл Маркс. Когда он смеялся, у него был дружелюбный и ласковый вид. Эдакий добрый дядюшка. Но немного погодя Крис подслушал его разговор с группой господ в темных костюмах, без сомнения, влиятельных французских коммунистов:

— Камбоджа уже стала страной крови и горьких слез, — изрек он, и при этом у него в глазах Крис заметил странное, сумрачное выражение, от которого становится не по себе.

Крис потихоньку присоединился к этой группе. Салот Сар тем временем продолжал:

— Я полагаю, что генерал Лон Нол, премьер правительства Сианука, уже заключил сделку с американцами, возможно, даже с самим ЦРУ. Эта нация широко известна своим презрением к историческим реалиям, к тому, как складывается внутренняя жизнь страны. Они абсолютно слепы к идеологическим течениям.

Его ораторская манера была странно притягательная. Когда он начинал говорить, все головы сразу же поворачивались к нему. И говорил он, надо признаться, прямо-таки вдохновенно. Крис даже вспомнил кадры кинохроники, запечатлевшие выступление Адольфа Гитлера. Конечно, подумал он, какая может быть параллель между ними: Гитлер и Салот Сар! Однако, их способы и приемы, которыми они пользовались, чтобы воздействовать на толпу, явно похожи.

— Я убежден, — говорил Салот Сар, — что американцы рассматривают Лон Нола как второго Чан Кайши, белого рыцаря, поднявшего свой меч против гидры коммунизма в Камбодже. Если это действительно так, то можно быть уверенными, что в ближайший год Лон Нол будет править Камбоджей. Народ поменяет одного деспота на другого — и все. Страна как была, так и останется юдолью слез и крови.

— Это будет иметь поистине катастрофические последствия для Камбоджи, — согласился один из французских коммунистов. — Мы должны делать все, что в наших силах, чтобы не допустить этого.

Салот Сар улыбнулся, и опять Крис заметил в его глазах сумрачное выражение, от которого становится не по себе.

— Ничего подобного, товарищ. Мы и пальцем не пошевелим, чтобы воспрепятствовать Лон Нолу захватить власть. Вы поймите, ведь ухудшение положения народа — это еще один шаг к подлинной революции. Жесткая политика Лон Нола еще больше восстановит народ против правительства. Их трудности возрастут вдвое, вчетверо. И, как следствие этого, в деревне, в горах и на рисовых полях Красные Кхмеры будут получать все большую поддержку. Люди и вооружение будут стекаться к нам, как реки в море. Нашего прихода к власти нам невозможно избежать, как прихода муссонов. Так почему не позволить американцам, чтобы они, по недомыслию своему, помогли нам, как они помогли Мао, поддерживая Чан Кайши?

Немного времени спустя Крис увидал Салот Сара и М. Вогеза, беседующими в укромном уголке. Прямо над ними — открытая дверь, ведущая на второй этаж. Не в силах преодолеть своего любопытства, Крис поднялся по лестнице на второй этаж и, подойдя к тому месту, под которым, по его расчетам, находились беседующие, остановился.

— Как всегда, — говорил Салот Сар, — американцы активно заняты процессом саморазрушения.

— Вы имеете в виду бомбовые удары по объектам, расположенным на территории Камбоджи? — спросил М. Вогез.

— Именно их. Эти противозаконные военные акции проводятся якобы с целью уничтожить базы вьетконговцев и Северных вьетнамцев на территории Камбоджи, но в результате их погибло свыше двух тысяч камбоджийского мирного населения. Мы с вами прекрасно знаем, что американцы имеют виды на Камбоджу. Но они не понимают — и не могут понять — моей страны. И теперь, с моей помощью, антиамериканские настроения разрастаются в Камбодже, прямо как на дрожжах. Помяните мое слово, это обернется падением Сианука". Вдохновение, светившееся в глазах Салот Сара, совершенно преобразило его пухленькое личико. — Подлые вылазки американских империалистов — это тот рычаг, которым мы повернем ситуацию в стране, и новые силы подымутся, чтобы поддержать дело Красных Кхмеров. Миф о нас, как о какой-то шушере, прячущейся от собственного народа, работает в нашу же пользу. Теперь, когда люди видят на своем пороге войну, развязываемую американцами, они начинают понимать, как неразумно было оставаться глухими к предупреждениям Красных Кхмеров. К нам народ сейчас валом валит. Через пару месяцев у нас под ружьем будет больше людей, чем в армии Лон Нола.

М. Вогез собирался что-то ответить, но в этот момент к ним приблизилась какая-то женщина вся в бриллиантах и заставила обоих мужчин отвечать на ее вопросы. Скоро после этого Салот Сар незаметно исчез.

Двери веранды были широко раскрыты и за ними был сад с фиалками и подстриженными кустами жимолости, сплошь усаженными зажженными свечками. За увитыми диким виноградом стенами сада мерцали огоньки соседних вилл, а ниже блестела в лунном свете гладь Средиземноморья, далекая, как на картинке, но достаточно близкая, чтобы оттуда доходил соленый морской запах.

Селеста, мать Сутан, одетая в вечернее платье от Диора, всучила Крису очередной бокал шампанского. У нее бронзовая кожа, почти полинезийские черты лица, типичные для кхмеров, властные манеры. Она потрясающе красива, но, пожалуй, не так изыскано красива, как ее дочь, в которой смешался Восток и Запад.

Глядя на Селесту, думаешь о затишье перед бурей: спокойная, безмятежная внешне, сгусток энергии внутри. Она кажется еще более искушенным политиком, даже чем ее муж, М. Вогез.

Она также, кажется, не прочь затащить Криса в свою постель.

— Вы думаете, что Сутан не будет возражать? — спрашивает ее Крис.

— Гнев бывает разным, — говорит Селеста, — в зависимости от того, кто его вызывает. — Она тянется к нему, целует в щеку. — Поверь мне, это послужит на пользу моей дочери. Я безуспешно пытаюсь вывести ее из себя с тех пор, как купила для нее ее первый лифчик.

Интересно, как бы я вел себя по отношению к такой матери? — думает Крис.

— А ваш муж?

— Что касается его, — отвечает Селеста, — то я абсолютно свободна делать, что захочу. Он научился с годами понимать, что единственный способ меня удержать — не держать вовсе. — Она улыбается очаровательной, но не совсем искренней улыбкой. — Вот видишь, тебе совсем нечего бояться. Совсем наоборот.

— Вы мне сначала объясните, — говорит он, демонстративно заглядывая за ее откровенный вырез, — каким образом Карл Маркс и Диор уживаются в одном и том же месте?

Селеста смеется.

— Вот это да! Не только это, — она согнула его руку, пробуя мускулы, — но еще и остроумие впридачу! Нет, я положительно должна заполучить тебя.

— La curiosite est un vilain defaut, — не сдавался Крис. Любопытство погубило кошку. — Может, и я погибну во цвете, но все же: можете ли вы ответить на мой вопрос, мадам?

Она погладила заинтриговавшее ее переплетение вен на его ладони.

— Ты прав. Маркс никогда бы не понял, насколько необходим для жизни Диор. Пусть я и радикал в политике, но я ведь еще и живая женщина. Кроме того, деньги и у радикалов не пахнут.

Осторожно, как щупальцу осьминога, Крис снял со своего плеча ее руку.

— Я люблю вашу дочь, мадам.

Селеста опять засмеялась, и смех неприятно кольнул его.

— Тебе еще надо так многому научиться в жизни, mon coureur cycliste. — Она одарила его улыбкой, значение которой он не понял. — Ты еще молод. И ты думаешь, что ты можешь держать свою любовь вот так, зажатой в кулаке. Но ты еще не знаешь, что любовь — как песок. Чем сильнее ты сжимаешь руку, тем быстрее она исчезает между пальцами.

— Вы ошибаетесь.

— Ошибаюсь? — Селеста смотрит на него долгим взглядом, от которого становится неловко. Затем вдруг ослепляет его улыбкой, и лучезарной, и соблазнительной. — Ну ладно, ты ведь действительно еще молод, а молодость даже глупость заставляет выглядеть как достоинство. — Они стоят так близко друг к другу, что никто не мог заметить, как она взяла его руку и прижала ее к своей промежности.

Крис попытался вырвать руку, но Селеста — откуда и сила взялась? — держала ее, как клещами.

— Нет, нет, — говорит она, — тебе пора узнать, какова на ощупь настоящая женщина. — Ее плоть очень горяча, и вся как бы пульсирует под его рукой. Совершенно очевидно, у нее под платьем от Диора ничего нет. Она пошевелила его рукой. — Погладь ее, погладь. — Его средний палец внезапно проваливается во внезапно открывшуюся складку, ресницы Селесты трепещут от удовольствия. — Неужели тебе, в твои годы, никогда не хотелось быть частью чего-то великого, — прошептала она. — Чего-то большего, чем ты сам. Вечная любовь к моей дочери, которой ты тешишься, ничто по сравнению с тем, о чем я говорю: об участии в социальном переустройстве мира. Восстание! Смерть на баррикадах! Наш первейший долг, завещанный самим Богом, помочь восстановить социальную справедливость по отношению к тем, кому не повезло и они родились в нищете. — Ее прекрасное лицо перекосилось в насмешке. — Неужели ты действительно хочешь прожить свою жизнь так, как решила прожить она, открестившись от всякого святого дела? Как бессмысленна, как ничтожна такая жизнь!

Он жары и табачного дыма Крис почувствовал, что у него вдруг закружилась голова, стало трудно дышать. Ощутив, что пальцы Селесты уже обхватили его член, он вырывается от нее.

Опьяневший от ее слов и ее рук, он, спотыкаясь, поспешил прочь, и в ушах его все звучал ее смех.

* * *

— Все, что нужно моей матери, — говорит ему Сутан, когда они танцуют под звуки латиноамериканского оркестра, — так это выяснить, насколько быстро ей удастся развратить попадающихся в ее поле зрения мужчин.

— Всех, кого попало? С чего такая ненависть к ним? — спросил ее Крис, думая, стоит или не стоит говорить Сутан, что ее мать пыталась соблазнить и его тоже.

— Предпочтительно западного происхождения, — ответила Сутан, так отплясывая самбу, что лица танцующих сами поворачивались к ним. — Она мстит им за то, что происходит с ее страной, с Камбоджей.

Он подумал о одержимости судьбами страны Селесты и о безразличии к ним ее дочери. Султан, как и он, сама выбирает для себя пристрастия. — У ее ненависти есть свои причины.

— Да, но не формы, в которую она выливается. Для моей матери все, кто не желает политизироваться, достойны всяческого презрения. Селеста верит в предопределение и революцию так, будто эти слова начертаны на небесах самим богом.

Капли пота, как бриллианты, сверкали на ее голых плечах. Она сбросила с ног туфли. Молодая латиноамериканка пела по-португальски, призывая своего любимого остаться с ней вечно на белом песке, где они будут вместе слушать шорох волны такого синего-пресинего океана.

— Ты не голоден? — Зеленые точечки в глазах Сутан казались в этом слабом освещении больше, чем обычно. — Я спрашиваю, хочешь подкрепиться?

Они вблизи больших дверей, за которыми сад, полный свечей и лунного света. Он за руку увлекает ее туда, где эти источники теплого и холодного света чертят по ним полосы теней, раскрашивая, как тигриные шкуры.

Они спешат вниз по древним каменным ступеням, изъеденным мхом и лишайником, мимо пилястров, бледных в свете луны и выщербленных: следы работы неумолимого времени.

За забором живой изгороди, под деревом магнолии в цвету они падают на траву. Запах лаванды и земли. Стук ее сердца, когда он целует ее в грудь.

Он тянет с ее плеч плотно облегающее платье, тянет вниз, пока оно не спускается к бедрам, и даже полосочка курчавых волос виднеется. Целует ее шею, между грудей, спускается ниже. Она открывается его ласкам, уже влажная.

— Mon coeur[11], — шепчет Сутан, зарываясь пальцами в его волосы. Она высвобождает груди, тянет его руки к ним. Соски сразу твердеют от его прикосновения.

Ее сильные, беломраморные бедра обхватывают его голову и, по мере нарастания возбуждения, поднимает его выше, выше, пока, вся прогнувшись, не зажимает его в мягких эротических тисках.

Целуя его, она шепчет «Mon ange, mon beau ange»[12], расстегивает ему брюки, ласкает руками, губами, языком, тащит его на себя.

Крис смотрит совсем растаявшими от острого наслаждения глазами, как она склоняется над ним, одетая покрывалом из лунного света. Свет золотит ее кожу, собирая в ложбинках тела таинственную тьму.

Когда она возвращается к его рту, он, вне себя от острого наслаждения, пронизывающего его насквозь, закидывает голову назад и стонет. Слышит ее шепот, потому что ее возбуждение не уступает его; «Да, да, давай». И тогда он входит в нее до самого корня.

Потом они лежат рядом, глядя на лунный свет, льющийся на них сверху сквозь листья. Время от времени на крыльях бриза до них доносятся звуки продолжающейся вечеринки: зажигательная самба, чей-то короткий смех, звон стаканов, сдвигаемых вместе.

Они целовались, долго, сладостно, когда вдруг услышали голос Селесты, да так близко, что она не могла быть дальше, чем в нескольких шагах.

— Я счастлива, что могу дать вам все, что вы просите, — сказала она.

А затем — ответ Салот Сара:

— Должен с удовольствием отметить, что мы всегда получаем, что нам надо, в доме М. Вогеза.

Крис сразу перекатился на живот. Мать Сутан и Салот Сар, должно быть, на другой стороне изгороди. Сутан притулилась рядом, растрепанные после бурных объятий волосы щекотали его ухо.

— Могу предложить вам автоматы Калашникова, — услышали они слова Селесты. — Это лучшее оружие для ваших целей. Куда лучше, чем американские автоматические винтовки.

Салот Сар смеется.

— Вот это, дорогая моя Селеста, мне в вас больше всего нравится. Вы спец в таких вопросах, которые, по идее, должны бы быть за пределами вашей компетенции.

— Не женское это дело, вы хотите сказать?

— Пожалуй, да.

— У нас своего рода семейный подряд, — объяснила она. — Мой муж занимается теоретическими вопросами, а я — практическими.

— Вроде как организовать партию Калашниковых?

— Это у меня неплохо получается. Даже такой неожиданно большой заказ не обескуражил меня. — Селеста сказала это абсолютно без ноток хвастовства. — У меня многое хорошо получается. Я мастерица также давать советы. Вот вам, например, я бы посоветовала сменить имя.

— Имя? — переспросил Салот Cap. — Это, интересно, зачем?

— Чтобы сделать его более запоминающимся. Более легко узнаваемым. Имена очень много значат, видите ли. Особенно имена лидеров.

— Что вы хотите сказать?

— По-моему, вам следует называть себя Пол Потом.

— Пол Пот? — Салот Сар покатал эти слова во рту, словно пробуя их на вкус, — Это не кхмерское имя. И слова эти, правда, звучные, но ничего не значат.

— Тем лучше, — возразила Селеста. — Вы наполните их значением.

Салот Сар — или Пол Пот — засмеялся.

— Все-таки в вашем семейном подряде лидер — вы.

— Не сказала бы, — не согласилась Селеста. — Многие люди недооценивали моего мужа. И все они лишились власти.

— Конечно. Взаимопонимание между вами двумя просто потрясающее. Но что касается меня, то я не знаю, что бы мои Красные Кхмеры делали без вашей неоценимой помощи.

— Мы смогли собрать сегодня для вас весьма значительную сумму. Всех проняло ваше убедительное слово.

— Мои обязательства перед Красными Кхмерами сделали его таким.

— А как насчет остального камбоджийского народа?

— Да они же как овцы, — цинично бросил Салот Сар. — А, может, даже и хуже, поскольку развращены подачками со стола империалистов. И, что самое скверное, духовенство и интеллигенция ставят нам палки в колеса, действуя, таким образом, против их же собственного блага. Это серьезная проблема, и она требует скорейшего разрешения.

— И что же вы намереваетесь предпринять относительно них?

— Лучший способ избавиться от болезни, — ответил Салот Сар, — это отрезать заболевший член. Чтобы склонить баланс сил в нашу пользу, мы подрубим под американцами их длинные ноги. Потом отсечем им руки и, наконец, кастрируем, чтобы они навсегда забыли, как лезть в дела Камбоджи. Что я имею в виду под их руками, ногами и прочим? Прежде всего, это люди, которые работали с американцами — люди Лон Нола и Сианука. Они будут ликвидированы. Правительственные чиновники, распространявшие миф о бодрых чувствах американского народа к камбоджийскому, тоже будут ликвидированы. Ну а также интеллигенция и духовенство. Молодое поколение камбоджийцев будет перевоспитано в нашем духе. «С колыбели и до могилы», как учил меня ваш муж. Учи, как положено, детей, а здравомыслие взрослых приложится.

Крис поворачивается к Сутан. В ее глазах он читает только отчаяние. Вспоминает разговор с Селестой ее слова о том, что она стремится всей душой принять участие в каком-то большом деле. Социальное переустройство общества, говорила она. Восстание. Баррикады. Но то, что замышляет Салот Сар, это геноцид. Это бесчеловечно, немыслимо.

Он делает Сутан знак, и они отползают потихоньку от двух заговорщиков. Он шепчет на ухо Сутан:

— Elle est le mauvais ande de lui. Она оказывает на него плохое влияние.

— Я думаю, они плохо влияют друг на друга, — тихо говорит Сутан.

Крис уводит ее подальше от изгороди, будто под ней поселился клубок змей. — Надо что-то делать, — яростно бросает он.

— Надо поставить в известность власти.

Сутан посмотрела на него.

— Нет! — отрезала она.

Крис поражен.

— Что ты хочешь сказать своим «Нет!»? — Она поднялась на ноги. — Ты хорошо поняла, что мы сейчас с тобой слышали?

— Я молода, — ответила она. — Но глупость не всегда сопутствует молодости. — Эти слова дочери эхом перекликались с тем, что недавно говорила ему ее матушка. Она пошла по направлению к дому, где играл свои зажигательные мелодии латиноамериканский оркестр, где пенилось шампанское в граненом хрустале, где позвякивало столовое серебро.

Крис зло схватил ее за руку и, дернув, развернул ее лицом к себе.

— Сутан, этот Салот Cap собирается захватить власть в Камбодже, сместить баланс сил в Юго-Восточной Азии. Он собирается бороться с американским присутствием во Вьетнаме, ликвидировать все возможности противостоянию коммунизму в этом регионе. И, если ему удастся выставить американцев из Вьетнама, он займется своей собственной страной, Камбоджей. Ты слыхала его слова. Он поставит к стенке каждого священника, каждого образованного человека, чтобы они не мешали ему проводить «революционные преобразования», согласно идеологии, которую он здесь усвоил под руководством твоего отца, с помощью оружия, которое твое семейство поставляет Красным Кхмерам. То, что он собирается сотворить, называется геноцидом против его собственного народа. Неужели это до тебя не доходит? Неужели не тревожит? Или тебе это кажется чем-то незначительным и далеким, происходящим в другом мире, с которым ты не соприкасаешься?

Глаза Сутан сверкнули.

— Пусти меня! — крикнула она, оскалившись, как дикий зверек. Зубки белели в лунном свете. — Что ты переполошился? Все равно у него ничего не выйдет. Я знаю про его Красных Кхмеров. Шелупонь, не имеющая никакой поддержки в народе.

— Они куда более влиятельны, чем ты думаешь, — возразил Крис. — Я подслушал разговор Салот Сара с твоим отцом. Слабость Красных Кхмеров — это уже из области мифа. Насколько я понял, раньше у них и оружия-то не было. Теперь твое семейство позаботилось об этом. — Она стояла с каменным лицом, и ее невозмутимость еще больше подлила масла в огонь: гнев прямо-таки клокотал в нем. — В любом случае, можем ли мы рисковать, полагаясь на то, что у него ничего не выйдет? Неужели ты хочешь, чтобы это было у нас на совести? Что мы знали о намечающемся путче и помалкивали в тряпочку?

— Мели себе что хочешь. Мне до этого никакого дела нет.

— С тобой или без тебя, — сказал Крис, — но я пойду к властям и все им расскажу.

— Ты полный дурак, если думаешь, что я позволю тебе бросать тень на мою семью, — отчеканила она. — Кроме того, с их связями им ничего не стоит спрятать концы в воду. Я сомневаюсь, что даже в американском посольстве кто-нибудь станет слушать твой бред. Ты ничего не добьешься, только поставишь себя в идиотское положение.

Она, конечно, права, подумал Крис. Но мысль эта еще больше разозлила его.

— Ну и пусть! — крикнул он. — Я не могу сидеть, сложа руки. Я должен сделать что-то, хоть как-то попытаться остановить это безумие.

— Ты что, совсем ничего не понимаешь? — закричала и она. — Если ты начнешь ходить куда не надо и болтать лишнее, то мой отец быстренько организует тебе скорую смерть!

— Ты не можешь говорить такое серьезно. — Но она не шутила. Он понял это со всей ужасающей отчетливостью. Тебе еще надо так многому научиться в жизни,mon coureur cycliste.

Он понял, что он здесь так же бессилен, как Сутан — безразлична. Он понял, что в своей бесполезности они равны. Дурак же он был, когда бежал сюда — от жизни, от войны. Потому что война преследовала его по пятам, как гончий пес, до самой Франции. Все это время она пряталась за углом, таилась в тенях, чтобы обрушиться на него, когда он меньше всего ожидает: противопехотная мина на тропинке, рвущая на части не только плоть и кости, но и саму объективную реальность.

Глядя на внезапно посуровевшее лицо Сутан, он подумал, что ему бы сейчас в руки гром и молнию, или хотя бы бомбу какую-нибудь, чтобы взорвать эту ночь к чертовой матери! Но ничего у него не было, ничего. Он абсолютно не был готов ни к чему, как голый человек на голой земле.

Но главное даже и не в этом. Главное, что он не только не готов к тому, чтобы взять на себя труд бороться с отголосками войны, докатившимися и до Франции, но даже и не желает в душе делать это.

Ненависть к себе за то, что он опять увиливает от ответственности, распространилось и на нее. Не в силах решить свой внутренний конфликт каким-либо иным способом, он бьет Сутан по лицу так, что она кубарем летит на землю.

Сутан так поражена, что даже не заплакала. Она только молча лежит на земле, прижав руку к горящей щеке, и смотрит на него.

— Никому не позволено так обращаться со мой. — Ее голос стегает, как хлыст. — Убирайся. Видеть тебя больше не хочу.

* * *

Охристые и темно-зеленые квадраты полей проносятся мимо, ветер обтекает по бокам его все подавшееся вперед тело. Крис нажимает на педали, наращивает скорость, увеличивает нагрузки, проходя вдвое, втрое большие расстояния, по сравнению с его ежедневной нормой того месяца, когда он только что приехал во Францию. Все его мысли посвящены Тур де Франс, вся энергия расходуется с прицелом на гонку, потому что она теперь — это все, что у него есть. Стоит ему отвлечься от нее, как его тут же одолевает такая черная меланхолия, что от нее леденеет сердце.

Во время этих долгих и утомительных тренировок на дорогах Горного Прованса ему кажется, что он изгнал Сутан из памяти, но каждую ночь, стоит его усталому телу расслабиться и позволить ему провалиться в сон, как она уже тут как тут.

Он встречается с ней в снах, полных латиноамериканских ритмов, которые заманивают его в ослепительно освещенный дом. Ее удивительные каре-зеленые глаза гипнотизируют его, ее сладостные объятия влекут. Он тянется к ней руками, он входит в нее с тихим стоном, чтобы обнаружить, что это в Селесту, а не в Сутан, вонзился он с таким слепым, таким яростным отчаянием.

После таких снов он пробуждается с такой кошмарной эрекцией, что аж в паху ломит. Сердцебиение и сухость во рту прогоняют остатки сна и он лежит в скомканной постели, пока горечь, переполняющая все его существо, не заставит его подняться, молча одеться, выкатить свой велик и умчаться во тьму навстречу брезжущему рассвету.

Он тоскует по Сутан. Но то, что он потерял радость общения с ней, ее любовь, ее теплоту, не могло не случиться. Это, как Салот Сар говорил о своей победе, — неизбежность. Как приход муссонов.

Несмотря на то, что он говорил Сутан тогда в саду, он так и не рассказал никому о подслушанном разговоре между Селестой Вогез и Салот Саром. Он очень тоскует по Сутан, но эта тоска, как он понимает, вряд ли может быть достаточным наказанием для него за то, что он все еще держит про себя свою тайну. В душе он знает, что ему не хочется подвергать себя опасности. Он мучается сознанием собственной трусости, но не может ее отрицать перед самим собой.

Солнце устало нещадно палить и забежало за черную тучу. Полил дождь. Крис прибавил скорости и поравнялся со своей командой, с ребятами, с которыми он разделит победу или поражение в Тур де Франс. Завтра они вылетают в Париж. Слазят на Эйфелеву башню, посмотрят собор Парижской Богоматери, увидят площадь Бастилии, сходят в Лувр. Обычно достопримечательности только утомляют его, вместо того, чтобы вселять благоговейное почтение к себе. Он как-то всегда теряется в них, как Иона в чреве кита. А особенно в его теперешнем состоянии.

В Париже его продолжает мучить беспокойство. Плохо спит по ночам. В голове постоянно какой-то звон, как в потревоженном улье. Мысли, как пчелы, маются в бесполезной суете. Наконец решается сходить в американское посольство. Посол, как назло, в отъезде, а первый секретарь занят какими-то делами.

Прождав полтора часа, Крис заходит в комнату, полную громоздкой мебели, напоминающей чудовищной величины детские кубики. В комнате господствует полумрак, словно внезапно наступили сумерки. Самым примечательным предметом является вентилятор, и Крис догадывается, что это, конечно, не кабинет самого посла.

Он рассказывает о Салот Саре и Камбодже какому-то прыщавому юнцу, сидящему за столом. Он вряд ли старше меня самого, думает Крис. Когда рассказ уже приближался к середине, юнец вдруг перебил его словами: «Извините, так как, вы сказали, вас зовут?» Когда Крис ответил, прыщавый кивнул с умным видом. Все время он держал в руке перо и водил им по бумаге, но, когда Крис туда ненароком заглянул, он увидал, что тот рисует девку с большими грудями.

Мне надо поговорить с первым секретарем Посольства, закончил Крис.

Боюсь, это невозможно, сказал прыщавый юнец скучающим, авторитетным тоном бывалого бюрократа. Улыбнулся деланной улыбкой, дорисовывая кромку сверхмини-юбки.

Крис встал.

— У вас все? — спросил прыщавый юнец.

В гостиничном номере Крис написал письмо Послу США во Франции, переписал аккуратно и отослал. Что еще он мог сделать? Больше ничего и не придумаешь, что сделать. Как Сутан и предсказывала.

Группа уже ждет его в вестибюле. Едут на север, в Рубо. В поезде они нервничают, обсуждают различные тактические приемы, стратегии... И вот, наконец, в полдень, под дождем они борются за старт на опасно скользких, мощеных булыжником улочках. А потом они два дня едут через Бельгию и Голландию по безупречно ухоженным городам-паркам. Опять пересекают границу Франции вблизи Мезирэ, взбираются на длинные пологие склоны холмов, проносятся вдоль дорог, обсаженных по обе стороны деревьями, мимо старинных каменных крепостей, свидетелей тех времен, когда Франция еще не была Францией.

Они прыскают воду в пересохшие рты, когда убийственная жара особенно допекает. При ярком солнце он видит перед собой Сутан, и при проливном дожде он тоже видит ее. И даже во время короткого сна — каждый раз в другом городе — она не отстает от него. Каждой своей жилкой, каждой больной мышцей он чувствует ее отсутствие. Она или, возможно, то, что она символизировала для него, — как открытая рана в его душе, которая никак не может зарубцеваться, и которую он постоянно бередит.

Не первый, и не второй, но каждый день он идет впереди стаи, ни на минуту не выпуская из виду желтую майку лидера. День за днем, по мере того, как гонка продолжает наматывать кишки участников на колеса их машин, когда начинает сказываться усталость и выдержка начинает сдавать, Тур де Франс постепенно вырастает в его сознании, превращаясь в нечто аналогичное поискам Святого Грааля. Как будто пересечение финишной линии явится каким-то спасением, очищением духа, прощением греха, связанного с тем, что он сейчас находится здесь, вдали от войны.

В последний день велогонки, под предгрозовым небом, Крис опять в непосредственной близости к желтой майке. Париж, который оставался недостижимой мечтой двадцать два дня, — вот он.

К тому времени, когда они покидали Кретейль — оборку на нижней юбке великого города, по выражению велосипедистов — вдоль всей дороги, по которой проходила велогонка уже начали выстраиваться толпы зрителей — сплошная людская полоса двенадцать — четырнадцать человек в глубину. Крис чувствует, как коллективное дыхание зрителей подталкивает его в спину, как ветер. Болит каждая клеточка тела, но адреналин, его верный помощник, поступает исправно, и он набирает скорость, обходит сначала француза Троя, затем одного за другим Юрко из Югославии и Спартана из Бельгии.

Только двое остаются впереди него: Мадлер и Кастель. Кастель, француз, который едет в желтой майке лидера последние три дня, жмет по-прежнему впереди: в родном доме, как известно, и стены помогают. Мадлер, жилистый швейцарец, который лидерствовал в гонке на первых шести этапах, повис у Кастеля на хвосте и висит весь этот долгий, трудный, последний день.

Крис, хотя и подбирался вплотную к лидеру несколько раз, смог покрасоваться в желтой майке только в продолжение одного этапа. Один раз — как раз после того, как они проехали Баллон д'Альзас во время шестого этапа — механическая поломка заставила его потерять одиннадцать секунд — целую вечность для гонщика. От Тононле-Бэ до Шамонэ — девятый этап — он был так близок к желтой майке, что мог дотянуться до нее рукой, когда они с Кастелем пересекли финишную линию один за другим, с интервалом в несколько сотых секунды. А из Динье — на двенадцатый этап — он выехал в желтой майке лидера, которую он отвоевал все-таки у Кастеля.

Но это все неважно теперь, думает Крис. В конце концов, финиш на Елисейских Полях — вот что важно. Я вижу это прекрасное мужское тело, облаченное в желтую майку, как оно пересекает финишную линию под Триумфальной Аркой,говорила Сутан, проводя ладонями по его груди. О Боже, сделай так, чтобы ее слова сбылись!

Сначала дела складывались неблагоприятно для него. Велогонки вообще спорт, в котором заправилами являются страны центральной Европы. Уже само его включение в команду было маленькой сенсацией, и журналисты, освещающие подготовку к гонке, носились с ним, как со знаменитостью. И потом, когда он смог держаться наравне с сильнейшими и даже смог обогнать многих зарекомендовавших себя профессионалов. Он хорошо себя показал и в рывках, и в затяжных спусках, а особенно во время трудных этапов во Французских Альпах, где многие пророчили, что он сдохнет.

И вот теперь, в последний день, у него были законные шансы выиграть и всю гонку. Если он придет сегодня первым, то у него будет достаточное количество очков, чтобы быть провозглашенным победителем.

Кто бы его сейчас мог узнать? Он потерял почти десять фунтов, весь зарос рыжеватой щетиной, потому что не было времени бриться. Поймав на днях отражение своего лица в витрине магазина, когда он становился на старт, начиная новый этап, он поразился, до чего он сейчас похож на кельтского воина, которым часто воображал себя в детстве. Таким бы его хотел видеть отец.

Его сознание, отупевшее от усталости и, одновременно, подстегиваемое неимоверным количеством адреналина, поступающего в кровь, сконцентрировано только на одном: на финише. Как и другие гонщики, он уже давно перешагнул через состояние организма, называемое изнеможением. Как в трансе — древние считали, что в такие моменты человек близок к божеству — лидеры гонки рвались к сердцу Парижа, чтобы, описав шесть кругов по Елисейским Полям, сорвать ленту, протянутую поперек Триумфальной Арки.

Толпы и толпы народа. Как они вопят, выкликая имена своих любимцев, когда те проносятся мимо! Крис слышит и свое собственное имя. Удивительно!

Внизу широкого, прекрасного бульвара Крис в конце концов обгоняет Мадлера, чемпиона Швейцарии. На всю жизнь он запомнит остолбенелое выражение на лице велосипедиста.

Теперь уже и спину Кастеля видит Крис. Ног своих он давно не чувствует. Плечи, сгорбленные навстречу ветру и дождю, будто залиты цементом. Они уже проходят пятый круг по Елисейским Полям. Двадцать два дня борьбы позади, только считанные минуты остаются до конца изнурительной гонки — ничтожно малое время.

Крис все уменьшает расстояние между собой и лидером, — медленно, но неумолимо. На последнем круге Кастель слегка оскользнулся на предательски мокром асфальте, и Крис выиграл, пожалуй, три или даже четыре секунды. Его переднее колесо уже на уровне заднего колеса велосипеда Кастеля.

Он пытается вырвать и эти оставшиеся несколько футов, но отчаянным усилием Кастель не дает ему догнать себя. Крис уже видит и финишную линию, пока еще далекую, но зовущую, как песня сирен.

Теперь он знает, что надо сделать еще один рывок, всего один. Вместо того, чтобы продолжать пытаться обойти Кастеля, он слегка отстает и оказывается прямо позади лидера. Тотчас же чувствует, как заметно уменьшилось сопротивление воздуха. Он собирается с силами, идя спокойным коридором в кильватере Кастеля.

И вот, когда до конца остается триста ярдов, он начинает последнее ускорение, идя сначала относительно спокойно, но постоянно наращивая скорость, пока ноги не начали работать на полную мощность. Тогда он вырвался навстречу ветру справа от Кастеля и начал его перегонять. Вот он проходит мимо пораженного француза и бросается к финишу, чтобы завоевать, как и предсказывала Сутан, желтую майку под Триумфальной Аркой.

Все мелькает перед его глазами. Он до такой степени увлечен, что сначала не замечает собаки, выскочившей из-под ног полицейских, стоящих шпалерами до самой Арки, чтобы зрители не мешали стартовать спортсменам.

Собака была уже совсем рядом, когда ее силуэт зарегистрировался его сознанием. Но и это была бы не беда на сухом асфальте: вильнул слегка рулем — и все в порядке. Но мокрая дорожка, которая только несколько минут назад подвела Кастеля, сыграла с Крисом жестокую шутку.

Крис вильнул рулем, чтобы избежать столкновения с собакой, колеса заскользили, потеряли сцепление с дорогой, и Крис стремглав полетел на землю, а его машина упала всей тяжестью на его ногу и бедро.

Боль обожгла его, сразу же густо потекла кровь. Он услыхал крики, низкие звуки клаксона подъезжающей машины скорой помощи. Видит — под странным углом, поскольку лежит боком — ноги людей, бегущих со всех сторон к нему.

Поднимает голову и видит Кастеля, пересекающего финишную линию — выгнув спину, вскинув руки над головой, сжав кулаки в победном жесте. Переводит взгляд на свои ноги и видит открытую рану: кровь хлещет, сквозь развороченное мясо проглядывает кость. Никогда в жизни не видал он ничего более обнаженного и белого, чем эта кость.

Он откидывается назад, на чьи-то руки. Испытывает большое облегчение, когда двое полицейских снимают с него придавивший больную ногу велосипед. Затем боль вновь обрушивается на него, и он теряет сознание.

* * *

Собака. Блохастая, вонючая тварь. Надо было прямо на нее ехать, думает он. А потом мысль: все равно было бы то же самое. Все равно бы сверзился.

Как будто чей-то посторонний голос: Какая разница? Все уже позади.

Потом думает: Если бы я налетел на нее, мог бы и убить. Нет, не могу я лишить жизни живое существо.

Он открывает глаза и, к своему величайшему удивлению, видит Сутан.

— Зачем ты здесь?

Видеть тебя больше не хочу,сказала она тогда.

— Я приехала сюда, — сказала она, наклоняясь над ним, простертым на больничной койке, — чтобы видеть, как ты победишь их всех. И ты бы мог.

Я бы мог, думает он. Какой точно смысл она вкладывает в эти слова?

— Собака...

— Я видела все, — сказала Сутан. — И первой прорвалась через полицейский заслон. Это я поддерживала тебя за спину, когда с тебя снимали велосипед. И сюда приехала с тобой на машине скорой помощи.

Он смотрел на нее и думал, что же он все-таки чувствует, кроме пустоты на душе? Похоже, он вернется из Франции ни с чем.

— Нога...

— С ней будет все в порядке. Врачи говорят...

— Но такой, как прежде, она уже не будет. — Крис видит, что Сутан отвела глаза. — Во всяком случае, в Тур де Франс мне больше не участвовать.

— Да, — подтвердила она. — С этим покончено.

Ну а тогда, подумал Крис, пропади все пропадом. Он откинулся на подушки и закрыл глаза.

— Все-таки, зачем ты здесь, Сутан?

— Я думала..., — она оборвала сама себя. Он слышит, как она расхаживает по комнате, очевидно, раздумывая. Наконец, говорит: — Ты написал одно письмо.

— Да, о Салот Саре и Камбодже. Я был в нашем посольстве в Париже, но никто там не хотел меня слушать. Поэтому я был вынужден написать Послу лично, небеспристрастное ходатайство за народ Камбоджи. Я рад, что письму дан ход.

— Ничего из этого не вышло. Расследование замяли, как я и предсказывала. — Она подняла на него глаза. — Ты бросил тень на моих родителей. Я предупреждала тебя, что этого не следует делать.

— Ну и что? — А, пропади этот Салот Сар, пропади Камбоджа, и пропадом пропади родители Сутан!

— А то! Ты ничего не достиг, а лишь сам влип в историю. Ты сам спросил меня, вот я и объясняю. Вот почему я здесь. Через несколько дней ты сможешь покинуть больницу. Как только тебя отпустят отсюда, немедленно беги из Франции.

Теперь он открыл глаза, и сразу же в памяти прозвучали ее слова: Если ты начнешь ходить куда не надо и болтать лишнее, то мой отец быстренько организует тебе скорую смерть!Но он уже слишком разозлился, чтобы промолчать и сейчас. — А то что?

У Сутан на глазах слезы.

— Я не хочу, чтобы тебе было плохо. — Она кусает губы, чтобы не расплакаться. — Вот я и пришла. Это все, что я могла для тебя сделать. Больше я ничего не могу тебе сказать. Я и так сказала слишком много.

Она идет к дверям, останавливается, вцепившись в стальную ручку, словно отпусти она ее, и сразу силы покинут ее и она упадет на пол.

— Тебе следовало выиграть гонку, Крис, — как-то устало произносит она. — В моей памяти ты навсегда останешься в желтой майке.

С ее уходом больничная палата сжалась до размеров тюремной камеры. Словно приступ клаустрофобии, подумал Крис. Стало трудно дышать. Лежа в своей постели, он задыхался и потел от страха.

В коридоре раздались чьи-то шаги. Он затаил дыхание и ждал, когда человек пройдет мимо палаты. Но он не прошел, а остановился у его двери. Наверно с ножом, подумал Крис, беспощадный и страшный, он пришел, чтобы заткнуть мне рот навеки. Вот она, моя скорая смерть.

Крис в ужасе пытается сесть в кровати, но, как в страшном сне, чувствует, что не может пошевелить и пальцем. Да уже и поздно что-либо делать. Дверь открывается настежь и заходит смуглый человек.

Он улыбается Крису и говорит:

— Я д-р Деверо. Ну, как мы себя сегодня чувствуем, мосье Хэй?


Содержание:
 0  Французский поцелуй : Эрик Ластбадер  1  Часть I Золотые города в бесплодной пустыне : Эрик Ластбадер
 2  Зима 1968 — лето 1969 Бан Me Туот, Вьетнам — Камбоджа — Му Ген — Париж, Франция : Эрик Ластбадер  3  Время настоящее, весна Нью-Йорк — Париж — Ницца — Нью-Ханаан — Вена : Эрик Ластбадер
 4  вы читаете: Зима 1968 — лето 1969 Бан Me Туот, Вьетнам — Камбоджа — Му Ген — Париж, Франция : Эрик Ластбадер  5  Часть II Французский поцелуй : Эрик Ластбадер
 6  Лето 1969 Бан Me Туот, Вьетнам — Прифронтовая зона — Ангкор, Камбоджа : Эрик Ластбадер  7  Время настоящее, весна Провинция Шан — Нью-Йорк — Ницца — Париж — Турет-Сюр-Луп : Эрик Ластбадер
 8  Лето 1969 Бан Me Туот, Вьетнам — Прифронтовая зона — Ангкор, Камбоджа : Эрик Ластбадер  9  Часть III О природе зла : Эрик Ластбадер
 10  Время настоящее, весна Провинция Шан : Эрик Ластбадер  11  Время настоящее, весна Ницца — Париж — Нью-Йорк — Ист-Бэй Бридж — Провинция Шан : Эрик Ластбадер
 12  Время настоящее, весна Провинция Шан : Эрик Ластбадер  13  Использовалась литература : Французский поцелуй



 




sitemap