Детективы и Триллеры : Триллер : Лето 1969 Бан Me Туот, Вьетнам — Прифронтовая зона — Ангкор, Камбоджа : Эрик Ластбадер

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13

вы читаете книгу




Лето 1969

Бан Me Туот, Вьетнам — Прифронтовая зона — Ангкор, Камбоджа

Когда Сив прибыл в дымную преисподнюю под названием Вьетнам, больше всего его поразило ее зловоние. Выросший на улицах Дьявольской Кухни, он был знаком с запахом нищеты: грязь, копоть, месяцами не убирающиеся контейнеры с отбросами, неделями не мытые тела, паленая резина, разложившиеся дохлые крысы. Но даже это не подготовило его к миазмам Вьетнама.

Вонь была везде: в насыщенном гарью воздухе, в его гимнастерке с неотстирывающимися пятнами крови, в неудобоваримой пище, которую он ел, в водянистом пиве и напитках, которые он пил. Это запах смерти, и от него невозможно избавиться.

Только музыка немного ослабляет запах смерти, только сочные ритмы рок-н-ролла достаточно притупляют чувства, чтобы забыть о зловонии, постоянно атакующем его обоняние.

Он слышит начальные аккорды песни «Ищу убежище», исполняемой ансамблем «Роллинг Стоунз», вырывающиеся из музыкального ящика, и невольно начинает подпевать Джаггеру своим удивительно приятным баритоном.

Он танцует с девушкой, имени которой не знает, и, наверное, не узнает никогда. Она для него просто таинственная частичка войны, ее теплое тело представляется ему реликтом культуры, ныне исчезнувшей среди хаоса и разрушения.

В эту забегаловку со стенами из гофрированного железа и пустых банок кока-колы, в эту чудом сохранившуюся частицу исчезнувшей цивилизации часто наведывается Сив, чтобы хоть на время позабыть зловоние и самому забыться. Именно здесь он познакомился с Волшебником.

Этот человек произвел на него неизгладимое впечатление, а на Сива произвести впечатление не так просто: он человек подозрительный по природе.

За семь месяцев пребывания в этой преисподней, Сив начал замечать, что он представляет собой своего рода аномалию. Характер его ковался в горниле войны, где диапазон жизненных впечатлений необычайно узок. Мужчин посылают убивать друг друга, а женщины — ну, а они существуют, чтобы было с кем переспать между боями.

Нет ничего удивительного, что в такой адовой атмосфере человеческая жизнь перестает быть абсолютной ценностью, превращаясь в товар, которым можно обладать, а можно и потерять, который можно продать или купить. Сердца в такой атмосфере быстро черствеют до такой степени, что скудость существования перестает замечаться.

Тем не менее, Сив сумел уберечь сердце от ужасов, порождаемых войной. Неистовый в бою и буйный во хмелю, он был неизменно нежен с женщинами. Для него это стало своего рода оселком, на котором он проверял свои человеческие качества. Единственным способом удостовериться, что джунгли не выпотрошили его полностью, было взять в постель местную девушку, когда он на короткое время возвращался к тому, что они во Вьетнаме, смеясь, называли цивилизацией. Вот в такие моменты он, к своему облегчению, обнаруживал, что сколько бы вьетконговцев он ни убил, сколько бы крови, своей и чужой, он не пролил, он, в основе своей, все тот же Сив Гуарда.

За месяц до того, как он познакомился с Волшебником, ему удалось перетащить в свое подразделение брата Доминика. Дом оказался единственным из роты связи спецназа, уничтоженной вьетконговцами в то время, как они занимались передислокацией штаба. За неделю до того, как он познакомился с Волшебником, он два дня пил, не просыхая, с Домиником и капитаном Борком, их командиром, после того, как они втроем уничтожили группу «ночных вампиров» — вьетконговцев, пробиравшихся в лагерь по ночам и убивавших сонных солдат.

Это была чистой воды месть. Незадолго до этого половина отделения Борка погибла: они были разорваны на части «Вышибалой Бетти», как они называли вьетконговское взрывное устройство, срабатывающее от того, что кто-то наступит на его проволочку. Сив считал очень странным, что такое с ними случилось. Все шесть человек, составлявших их отделение, были отобраны индивидуально, что, кроме положительных, имело и отрицательные последствия. Солдаты не знали друг друга, они не были связаны узами товарищества, понятия не имели, что такое взаимовыручка. В результате, половину времени они накачивались местным пойлом или накуривались до чертиков травки, изнывая от безделья, а другую половину — тряслись от страха, что наступят на мину чарли.

Несмотря на это — а, может, именно поэтому — Борк захотел не просто расстрелять «вампиров», но дать наглядный урок врагу, показав, на что он способен.

Борк, Сив и Доминик подвесили всех восьмерых вьетконговцев за ноги. Они болтались на суку, тараща глаза, как кролики в силках. Несмотря на возражения Сива и Доминика, Борк приказал располосовать им животы ножом и оставить подыхать. Так и висели они, невыразимо смердя, несколько дней, как молчаливое свидетельство того, до каких пределов может дойти человеческая ненависть и распад человеческой морали, — ужасный и непроходящий урон, который наносит война ее участникам.

После этого, разумеется, надо было что-то предпринять, чтобы не сойти с ума или, еще хуже, не начать смаковать то, что они сделали. Лучшее средство для этого — алкоголь. Во всяком случае, на первые 48 часов. По истечении этого срока они уже были красивы, как рогатые жабы. Алхимия жизни требует, чтобы что-то выпало в осадок, дабы что-то другое могло получить выход.

Плача навзрыд, как ребенок, Доминик скоро вырубился. Сив еще держался, гладя черные, как ночь, волосы молоденькой вьетнамки, которой, пожалуй, едва исполнилось четырнадцать лет. Его огрубевшие руки ласкали шелковистую плоть с такой нежностью, что слезы благодарности выступили у нее в глазах и она, приподнявшись на соломенной подстилке, поцеловала его в выемку на горле.

Услышав дикий крик из соседней комнаты, где должен был находиться Борк со своей девушкой, Сив в два прыжка оказался там, чтобы защитить своего командира. В руке его сам собой оказался нож. Но то, что он увидал там, превзошло его самые дикие предположения. Борк, абсолютно голый, с красным, торчащим, как радиомачта, членом, избивал бамбуковой тростью свою девицу, связанную проволокой так, что все тело ее было в перетяжках, как у деревенской колбасы. В тех местах, где проволока с особой жестокостью впилась в кожу, выступила кровь.

Зрелище до такой степени возмутило Сива, что он, выхватив трость из рук командира, отдубасил его самого до бесчувствия, а потом осторожно распутал проволоку с тела плачущей девушки.

— Что здесь такое происходит? — услыхал он голос своей собственной временной подружки и, подняв глаза, увидал, что она стоит в дверях. — Что ты делаешь?

— Ты что, не видишь сама? — крикнул он. — Посмотри, она вся в крови!

— Ну и что из этого? Такое здесь происходит каждый день, — заявила она и протянула ему руку. — Пойдем! Давно пора заняться делом.

Девушка Борка повисла на нем, измазывая его своей кровью, а он таращился на этого ребенка с темными, наивными глазами, стоящего в тени дверного проема, и на него нахлынуло ощущение полной бессмысленности жизни.

Ему надо забыться, и вот он танцует в забегаловке из банок кока-колы на следующий день, уже с другим ребенком. Все они взаимозаменимы, как он обнаружил к своему полному разочарованию, — эти бесцельно блуждающие атомы погибшей цивилизации, призраки, слоняющиеся по крематорию, которым стала жизнь.

Сэм и Дэйв, орущие свой приправленный попсой рок под словно напуганное их голосами ф-но, соорудили стену из звуков между Сивом и всепроникающим запахом смерти. В середине танца его трогает за плечо Волшебник.

— Отвали, — бурчит Сив, зарываясь лицом в женские волосы, пахнущие жасмином и чуть-чуть смертью.

— Эй, приятель!

— Пой свои блюзы кому-нибудь другому.

— Ты увяз по уши в дерьме, по слухам.

Сив продолжает невозмутимо танцевать под Сэма с Дэйвом и их ф-но, звучащее не хуже джаза, истинной души Америки. Развернул девушку, заставив ее сделать пируэт.

— Ты прав, — соглашается он, — в большую кучу дерьма, чем война, трудно вляпаться.

— Я имею в виду военный трибунал.

И тут впервые Сив видит лицо Волшебника.

— Я тебя знаю? — спрашивает он.

— Теперь знаешь, — отвечает Волшебник, широко улыбаясь. — Хочешь выпить?

Сив позволяет ароматному телу выскользнуть из его объятий и исчезнуть, кружась, как яркая пылинка в сумрачном просторе бытия. Волшебник ведет его к угловому столику, где сидит еще один человек, медленно потягивая местное пойло.

— До меня дошло, — сообщает Волшебник, — что Борк сейчас находится в госпитале с переломанными ребрами, ключицей и запястьем. Все в лучшем виде, мать твою так!

— Да ну?

Волшебник важно кивнул.

— И, как я слыхал, это твоя работа.

— Неужели?

Волшебник весь подался вперед, отчего его огромное тело показалось Сиву еще больше.

— Эй, приятель, берегись! Борк жаждет твоей крови. Хочет приморить тебя как следует.

— Первый раз слышу.

— Ничего удивительного, — сказал Волшебник. — Я более осведомлен, чем ты.

До Сива постепенно доходит серьезность положения. — Чего тебе от меня надо?

Волшебник рассмеялся. В кабаке слишком темно, чтобы можно было видеть, чем занят другой человек за столом.

— Скорее, этого надо тебе. А я занимаюсь вербовкой. Мое имя Вергилий, но в этих местах меня часто зовут Волшебником. — Он ткнул большим пальцем в сторону своего приятеля. — Это Мясник дал мне эту кликуху, она и прилипла, как банный лист.

Отхлебнул из своей кружки пива.

— Дело в том, что Мясник набирает себе группу. Группу выживания, можно сказать. Наша цель — выжить в этом сумасшедшем доме и, желательно, накопить здесь хоть немного башлей, раз уж мы попали сюда.

— Надеюсь, речь не идет насчет того, чтобы дезертировать или что-нибудь в этом роде?

— Да нет, что ты! — ответил Волшебник. — Если тебе так хочется убивать чарли, то у тебя для этого будет уйма возможностей. Мы только хотим делать это на наших собственных условиях. — Он с отвращением фыркнул. — Если бы я думал, что у Командования есть толковый план, как выиграть войну, я бы первый помчался выполнять его, можешь в этом быть уверен. Однако, единственное, во что верит Никсон, так это в то, что ясность ослабляет власть. Он дует в одну дудку с Вестморлендом. И сейчас единственным результатом их «войны на истощение» является то, что истощаемся мы сами. И чтоб я стал умирать за такого человека! Ну уж дудки!

— Но Никсон говорит...

Лицо Волшебника передернулось от отвращения.

— Позволь мне сказать тебе кое-что о нашем добром президенте. У него больше власти, чем воли, чтобы ее осуществлять. Все, что он говорит, имеет одну цель — увернуться от щекотливых вопросов, возникающих у всякого, кто задумывался о передрягах, куда заводят его приказы. Помнишь Фреда Аллена, известного в прошлом комика? Как-то он сказал, что успех можно уподобить попыткам учить жену водить машину: рано или поздно закончишь в канаве. Вот туда и рулит наш Никсон, и я не собираюсь ему в этом помогать изнутри. Мы с Мясником собираемся заниматься совсем другим делом. Ну, как все это для тебя звучит?

Сив должен был признать, что звучит это вполне убедительно. Похоже, Волшебник один понимает, как справиться с неблагоприятными обстоятельствами в недружественном окружении. — Весьма интересно. Но перевод из одного подразделения в другое здесь осуществить трудно.

— Раз плюнуть.

— А как насчет Борка?

— Предоставь его мне, — ответил Волшебник. — Это уже не твоя проблема, Танцор.

— Не зря, видать, тебя зовут Волшебником, — улыбнулся Сив. Он так давно не улыбался, что ответственные за это лицевые мышцы начали атрофироваться. — Но с чего такой интерес к моей персоне?

— Мы вообще интересуемся хорошими людьми, — вмешался Мясник, выдвигаясь из тени, под прикрытием которой он до этого времени сидел. Симпатичный парень, отметил про себя Сив, и, кажется, немного моложе Волшебника, хотя война порой искажает возраст человека. — У меня есть свидетельства очевидцев о твоих подвигах в публичном доме.

Сив кивнул.

— Добро! — И протянул руку. Терри Хэй — он же Мясник — пожал ее со словами:

— Добро пожаловать в отряд ПИСК!

* * *

Транг тоже произвел на Сива большое впечатление, когда он познакомился с ним, но по другим причинам. Впечатление, надо сказать, он производил жутковатое, будто являясь олицетворением названия их отделения. Это был в прямом смысле этого слова големом, теплокровным телом без души и сознания. Глядеть в черные глаза Транга было все равно, что глядеть в бесконечность: трудно понять, что видишь перед собой, и только смутно осознаешь, что сюда лучше не смотреть.

Но Транг был в такой же мере правой рукой Волшебника, в какой Мун был правой рукой Мясника. Эти азиаты, по мнению Сива, занимали положение, которое можно было охарактеризовать как среднее между рабом и другом: уже не первое, но еще и не второе. Они были связаны со своими партнерами-американцами каким-то алхимическим элементом, для которого в словаре Сива не было эквивалента.

Транг напоминал Сиву его отца, гордого испанца, приехавшего в Америку искать счастья, бедного подносчика кирпичей на стройке, такого трудолюбивого, что он постоянно вызывал насмешки у его товарищей по работе. За его героический четырнадцатичасовой рабочий день его презрительно называли «двужильным испашкой».

Вергилий и Мясник не называли азиатов в своем отделении «косорылыми», но, в принципе, могли бы. Однажды он подслушал разговор Вергилия с Мясником, в котором Вергилий похвалялся: «Мун и Транг — мои псы. Когда я им говорю „алле!“, они прыгают. Они мне обязаны всем на свете, дружище. Так что, если ты чего-нибудь хочешь добиться от Муна, действуй через меня. Он мой, как и все вольнонаемные из отделения, и всегда моим останется».

Но однажды, когда дождь лил так, что даже «ПИСК» оказался запертым в четырех стенах, он подслушал еще один разговор, который показал, что это не совсем так.

Транг и Мясник за разговорами чистили оружие. Вроде бы болтали о пустяках, но, когда Сив подошел поближе, он понял, что небрежные интонации маскируют весьма серьезное содержание.

— Твоя семья живет далеко отсюда? — спросил Терри.

— Не близко, — ответил Транг. — Но и не далеко. Во Вьетнаме нет мест особенно удаленных. — Он вытер ствол своего АК-47. — Особенно во время войны.

— Ты, наверно, очень скучаешь по ним.

— Я уж и забыл, что значит жить с матерью, с семьей. — Он пожал плечами, продолжая свое дело. — Как Меконг, который и дает жизнь, и отнимает ее, война все это смыла. Теперь все это видится, как сон. Когда я сплю, я иногда оказываюсь вновь в своей деревне. — Он проверил, как работает боек. — А проснусь и вижу, что все, как было, а я по-прежнему забрызган кровью.

— На войне как на войне, — заметил Терри.

Транг приостановил то, чем он занимался, и посмотрел в глаза Терри долгим взглядом, будто загипнотизированный. Потом кивнул и согласился.

Глядя на Мясника, Сив тоже задумался, вспомнил добрые глаза своего отца, услышал его скрипучий голос, говорящий с сильным испанским акцентом: «Все, что я хочу, так это то, чтобы ты и Дом преуспели в жизни». Лицо такое измученное и серое в скудно освещенной больничной палате. «Я ничего не добился, вы добьетесь всего. Теперь, слишком поздно для меня, я знаю, в чем секрет жизненного успеха. Это чтобы быть своим среди своих».

Через месяц отец умирает, разбитый в жизненной схватке и преждевременно состарившийся, Сив бросает школу, присматривает за Домиником. Потом поступает в армию, переходит в Спецназ. Он хочет жить так, чтобы отец, будь он жив, гордился бы им. Более того, он хочет добиться в жизни того, чего отец так и не смог добиться. Он тешит себя иллюзией, что если они с Домиником будут как надо сражаться за свою названную родину, то, вернувшись домой, они перестанут быть «испашками», превратившись в «героев». Вот тогда они будут своими среди своих.

Сив, который сам чувствует себя неловко среди людей, которых здесь всех одинаково считают американцами, думает о причудливой ситуации, в которой оказался Терри. Несмотря на свое прозвище, он не похож на Вергилия. Раньше он думал, что похож, из-за тонкой игры Мясника. И еще вначале он думал, что структура их отделения с точки зрения субординации такова: с одной стороны стоят Волшебник с Мясником, а с другой — все остальные. Теперь он несколько пересмотрел эту концепцию, поставив на одну сторону Волшебника, а на другую Терри, Муна и Транга. Сив почувствовал, что не прочь узнать побольше о сложной личности Мясника.

Под зловещими небесами цвета жареного миндаля Терри Хэй и Транг сидят на корточках в неровной тени сгоревшей хижины. Они принимают таблетки с набором необходимых организму солей, заедая их только что сваренным рисом. Терри поднимает глаза на Сива, когда тот присаживается рядом. Никто не говорит ни слова.

Отряд «ПИСК» дислоцируется в глубине страны. Сив давно уже перестал спрашивать, в каком районе Вьетнама они в данный момент находятся, отдыхая после одной операции, готовясь к другой. Это совершенно неважно: они — бойцы невидимого фронта.

Транг активно запихивает в рот рис, выгребая его ложкой из покоробленной миски, которую держит на уровне рта. Мясник не отстает от него, хотя ест, вроде, не торопясь.

Сив молча наблюдает за ними, чувствуя их тайную близость друг к другу и даже где-то завидуя им. Наконец, спрашивает:

— Интересно, куда мы теперь отправимся?

Терри пожимает плечами.

— Это зависит от разных факторов.

— От каких? От погодных?

— Нет, от тактических. Отправимся туда, где сможем причинить чарли больший урон. — Он засмеялся. — За наши передвижения ответственен Волшебник. Проконсультируется у духов по своей долбанной планшетке для спиритических сеансов или посмотрит в свой хрустальный шар — и полный вперед! — Он исподтишка бросил взгляд Трангу, который, доев рис, приступил к рыбе, начав ее с головы.

— А разве ты никак на это не влияешь? — спросил Сив. — Я думал, ты командуешь отделением.

Мясник тоже начинает вгрызаться в рыбу, уминая ее вместе с костями.

— Я вроде доберман-пинчера. Волшебник указывает добычу, а я ее хватаю. Да мы все здесь такие. Верно, Транг?

Сив не знает, верить ему или не верить. Уж не шутит ли Терри, на свой лад? Вряд ли он похож на собачку, выполняющую команды Волшебника. Кроме того, в его последних словах прозвучала горькая нотка. Это скорее предупреждение, чем шутка.

И еще, интересно, каковы отношения между Терри и Трангом? Наверно, более сложные, чем может показаться с первого взгляда. Кажется, Мясник не только не любит Вергилия за его пренебрежительное отношение к азиатам, но и отчасти презирает Транга за то, что он мирится с этим.

Неподалеку от них съемочная группа телевидения варганит свой репортаж о борьбе с огнем: камеры с жужжанием вращают диски с пленкой, волнующий комментарий сочиняется на ходу. Война представляется им чем-то вроде многопланового, чудовищного голливудского фильма в духе Сесила Б. Демиля. Сив так и ждет, что один из киношников предложит: «Эй, ребята, а нельзя ли повторить ту чертовски выразительную мизансцену с рукопашным боем для видео-ролика?»

Телевизионная группа движется в их направлении: они снимают ноги солдат, уходящих от места пожара. После того, как журнал «Лайф» опубликовал два месяца назад снимки, сделанные во время недельного боя за гору Апбиа, в котором погибло 242 американских солдата, средства массовой информации — а, особенно, телевидение, этот наиболее жадный до подобного рода новостей орган — набросились на тему войны, как на давно потерянного, но вдруг нечаянно вновь обретенного сына.

И печальнее всего было то, что гора Апбиа могла по справедливости считаться символом бессмысленности всякой войны. Совершенно бесполезный в военном отношении объект, эта гора, известная среди солдат как «высота Гамбургер», вскоре после этой кровавой бани был вновь отбит северянами: обычный в этой войне результат американских «побед».

— Когда-нибудь, — сказал Сив, желая внести оптимистическую нотку в разговор, — все это кончится.

Транг перестал есть, посмотрел на Сива.

— Это не кончится никогда, — сказал он. — Здесь веками идет война, в той или иной форме. Вы, американцы, не сможете остановить ее, как не смогли французы. И русские не смогут. Все вы только и думаете, как подмять нас под себя. Каждый по-своему, сообразно вашей идеологии. Вам кажется, что раз вы подчинили нас себе, так, значит, и победили. Вот и французы так считали, когда хозяйничали здесь.

Он повернулся, и Сив разглядел на его руке татуировку: фунг хоанг,мифическая вьетнамская птица, о которой говорят, что она обладает сверхъестественными способностями отвечать на любые вопросы. Этот небольшой, но мастерски выполненный рисунок показался Сиву символом пропасти между их культурами.

— Все вы хотите только одного: учить нас. Учить чему? Быть лучше, чем мы есть? Как стать богаче, здоровее, счастливее? Постоянно мы слышим поучения. От французов, от американцев, от русских. Но на самом деле вы хотите переделать нас по своему образу и подобию.

Транг смотрит, не мигая, на телевизионщиков, снимающих крупным планом истощенные лица и затравленные глаза вьетнамских детишек. — Я говорю это потому, что слишком часто спрашиваю себя, зачем вы, друзья, вообще сюда пожаловали?

Уязвленный Сив впадает в хмурое молчание. Мясник, или сам тоже интересующийся этой проблемой, или же просто для того, чтобы поддержать павшее знамя Сива, спрашивает:

— А почему вы миритесь с этим? Вы же ненавидите нас не меньше, чем своих северных собратьев.

Черные, бездонные глаза Транга поворачиваются к Терри.

— Я не просто ненавижу, — говорит он. — Я горю от ненависти.

* * *

Я горю от ненависти.

Многие недели эта фраза преследует Сива. По той или иной причине она кажется ему талисманом, связующим его с Мясником и Трангом, потому что ему хочется быть частью чего-то более человечного, чем просто воинское подразделение, в котором служит. Которое тем только и занимается, что убивает. Но, в конце концов, приходит к мысли, что сам не понимает, что за талисман он приобрел, да и не поймет, если будет держать его спрятанным от других.

И он обращается к своему брату Доминику, который, хоть и младший, но весьма начитан по части истории, философии и социальной этики.

Из всех из них его братишка меньше всего создан для войны. Он тоже убивал, но по необходимости. Он никогда не чувствовал душевного подъема, как все они — часто не отдавая себе в этом отчета, как молодые волки в джунглях — в пылу сражения. Его не ослепляют светящиеся трассеры, прорезывающие тьму ночи, он не возбуждается от сухого треска автоматной очереди. Он не видит ничего мудрого в нравственном принципе «убивай или будешь убитым», который пропитывает воздух Вьетнама не в меньшей степени, чем вонь.

— Да, я отчасти понимаю, что он имеет в виду, — сказал Доминик, когда Сив изложил ему вкратце странный разговор с Трангом. — Но чтобы полностью понять, надо либо родиться здесь, либо быть профессиональным историком.

Они расквартированы в деревне, полной, как это почти стало правилом за последние годы, раздоров и взаимного недоверия. Мимо Сива и Доминика, устроившихся на солнышке, прошли несколько деревенских старейшин, вооруженных американскими автоматами. По-видимому, обходят хижины, агитируя голосовать за себя на выборах, подумал Сив.

— Вот, например, французы. Они пришли сюда на рубеже веков и буквально изнасиловали эту страну. По сути дела, они вели себя ничуть не пристойнее, чем колонизаторы прошлых столетий. Они начали с того, что пинками под зад выгнали здешних мандаринов из их кабинетов и внедрили, помахивая бамбуковой тростью, французские традиции руководства страной, французское законодательство, французское образование. Все это привело к тому, что старое общество, основанное на конфуцианских догматах, развалилось.

Старейшины вышли из одной из хижин, волоча за собой молодого парня, и швырнули его в уличную пыль. Он был весь в крови, его левая рука бессильно висела, вывернутая неестественным образом. Прямо на улице, чтобы все видели, старейшины продолжили немилосердно избивать его.

— Бывший министр финансов во французском правительстве Поль Доумер прибыл сюда в качестве генерал-губернатора в 1897 году. В этом заключался своего рода юмор. Политические противники выперли его сюда за попытки реформировать налоговое законодательство. Вот здесь он и развернулся, превратив колонию в приносящее доходы предприятие, обложив налогами всех и каждого.

Этот парень, очевидно, лазутчик с севера. Говорят, что советники из ЦРУ научили здешних старейшин выслеживать коммунистических шпионов на территории Южного Вьетнама и они должны ежемесячно посылать соответствующие отчеты.

— Первым делом Доумер отменил запрет на экспорт риса, который ввели мандарины, по справедливости считая, что здесь рис нужнее: он помогал решить проблему с хронически голодающими районами страны. Француз, однако, увидел в рисе имеющийся в избытке товар, продавая который можно сделать колонию самоокупающейся. К 1940-м годам Индокитай занял третье место в мире по экспорту риса. В результате этого миллионы долларов хлынули во французские сейфы и кофферы, но, с другой стороны, большинство мелких крестьян, предки которых столетиями возделывали рис на своей земле, лишились собственности: их наделы перекупили богатые вьетнамские семьи, не жалеющие наличных денег на сулящий такие барыши бизнес.

Один из старейшин приставил к виску парня пистолет и спустил курок. Действительно ли он был предателем или же это просто местный крестьянин, у которого не было средств, чтобы подмазать начальство? Как и во множестве других вопросов, постоянно встающих во Вьетнаме, американцам и здесь не докопаться до истины.

— Все это прекрасно устраивало Доумера. Он использовал обезземеленных в качестве рабов на каучуковых плантациях и в копях, развернув широкомасштабную программу общественных работ.

Старейшины заходят в одну хижину за другой и скоро на месте, обагренном кровью того парня, стоит целая группа мужчин и женщин. Темные тучи сгущаются над горизонтом, огненный диск солнца скрывается за ними. Люди, немые, как горы на северо-западе, стоят перед допрашивающими их старейшинами. Туман клубится над окружающими деревню джунглями. Старейшины присаживаются на корточки, едят рис, оживленно переговариваясь между собой.

— Но в какой-то критический момент французское влияние начало двигаться по другому руслу. До французской колонизации Вьетнама пристрастие к опиуму здесь не было так широко распространено, в основном ограничиваясь узким кругом выходцев из Китая. При Доумере ситуация начала меняться. Видя в опиуме еще один потенциальный источник доходов, он построил в Сайгоне очистительную фабрику, и постепенно пристрастие к наркотикам распространилось среди вьетнамцев с такой жуткой скоростью, что скоро чуть ли не треть доходов колонии падала на продажу этого зелья.

Закончив обед, старейшины поднялись на ноги и на глазах у населения деревни одного за другим расстреляли задержанных.

Лицо Доминика потемнело, стало такого же цвета, как пепелище.

— Французы давно покинули Вьетнам, придет время, покинем его и мы. Но опиум и страдания, причиняемые им, останутся. Вот оно, французское наследие Индокитаю, вот тот французский поцелуй взасос, которым Поль Доумер отблагодарил здешний народ, который, как он писал домой по прибытии сюда, «созрел для того, чтобы служить Франции».

— Мы все здесь проливаем свою кровь, но душой мы спокойны, — сказал Сив. — Мы более или менее привыкли к тому, что вьетнамцы творят по отношению друг к другу. У нас есть приказы, которые мы выполняем. И было бы скверно для нашего боевого духа вмешиваться в то, что внешне выглядит как проводимая с благословения американцев антикоммунистическая операция. Для нас вон те мужчины и женщины, что лежат там в пыли, коммунистические лазутчики. Но ты смотришь на это иначе. Ты не только проливаешь свою кровь здесь, ты и душою кровоточишь. Ты что, забыл о воинственной природе вьетнамцев? Они постоянно стремились подчинить своему влиянию своих менее агрессивных соседей, как, например, кхмеров.

— Мы все кровоточим здесь душою, — возразил Доминик. — Только ты слишком упрям, чтобы признаться в этом. Я думаю, мы все время от времени задаемся вопросом, а не ненавидит ли нас Транг еще больше, чем он ненавидит своих северных собратьев? И природа вьетнамцев не имеет ничего общего с тем, что сделали с ними французы, и ты это сам прекрасно понимаешь.

— Пусть тот, кто без греха, первым бросит свой камень. Кажется, так сказано в Библии?

— В общих чертах, так. — Он хмуро оглядел груду тел на деревенской улице. — Ничто не снимет с наших плеч тяжесть этой трагедии.

— Трагедия? Это слишком мягко сказано, если имеешь в виду эту сраную войну, — заметил Сив. — Это слово можно употреблять, сидя в мягком кресле у себя дома, размышляя о событиях, которые происходят в мире. А когда ты здесь, по пояс в крови и дерьме, другие слова приходят на ум при попытке описать здешний ад.

Теперь на улицу вышли собаки, обнюхивая землю, так щедро политую человеческой кровью. Люди ушли, освободив место для псов.

— Вьетнам изменил меня, а, вернее, изменил мое мировоззрение, — признался Доминик. — Я начал понимать, зачем я здесь, что хорошего я могу совершить, живя в этом мире. Я видел, как врачи суетятся, пытаясь залатать бедняг, наступивших на мину или подорвавшихся на гранате в джунглях. Это все, что они могут сделать: залатать. Излечить они не могут. А ведь врачи должны уметь лечить, на то они и врачи. Я хочу излечивать людей, и эта война подсказала мне, как я буду это делать. Наши парни, вернувшись домой после этого турне, будут нуждаться не только в физической реабилитации Им потребуется духовная помощь, потому что их душа изранена. И только Господь сможет в этом им помочь... Знаешь, Сив, в этой стране нет и не может быть истинной веры. Ты и сам это чувствуешь. Господь оставил это место Будде и Конфуцию. В этих джунглях Господь умер и все еще ждет своего воскресения. Тело можно зашить нитками с помощью стальной иглы, но сердце и душа нуждаются в ином лечении. Бедняги, которые выберутся из этого ада, тоже должны обрести свое спасение. И я хочу, вернувшись домой, помочь им ступить на эту тропу.

* * *

«...И не выйти живым никому», -пел Джим Моррисон.

Их привлекли к «подавлению очагов, создающих помехи продвижению», выражаясь военным языком. Отряд «ПИСК» летит на север, в районы Плейку и Контума. Быстрые вертолеты доставляют их, эмиссаров смерти, в глубь джунглей, пропахших гниющими растениями и разлагающимися человеческими телами.

Мясник обучает их многим штучкам, в том числе тому, как обезглавливать жертвы.

— Головы можно оставлять рядом с телом, — говорит он деловым тоном, — но все хрящи и сухожилия должны быть перерезаны. Тогда дух восточного человека не сможет улизнуть. Верно, Транг?

— Бесконечное колесо самсара,священный круг, будет поломано, — соглашается Транг голосом, лишенным всякого выражения.

— Мы должны не только убить чарли, — поучает Мясник, — но и сделать из него посмешище, на страх другим. Ясно?

Доминик качает головою.

— Не знаю, смогу ли я сделать это.

— Ты что? — удивляется Мясник. — Совесть не позволяет? — Он говорит с явным раздражением. — Гады, которых мы убиваем, подкладывают мины, оторвавшие к чертовой матери ноги не у одного бедняги. Ты здесь сколько времени находишься? Девять месяцев? Тогда скажи мне, сколько раз идущий рядом с тобой парень на твоих глазах задевал ногой веревочку, привязанную к взрывателю гранаты? Вот об этом думай, когда будешь отрезать этим выродкам их поганые башки.

Доминик качает головою.

— Не знаю...

— Он не знает! — передразнивает Волшебник. — Выслушай, приятель, одну из горьких жизненных истин: те, кто не могут, как люди, наслаждаться своей силой и мучить других, изобретают совесть и мучают сами себя. Другой альтернативы, как говорится, нет.

— Я...

Но прежде чем Доминик успевает продолжить, его перебивает Сив, уверяя Мясника:

— Не беспокойся, я с ним сам поговорю.

— Может, он не наш? — не унимается Терри. — Я не хочу, чтобы в моем отделении поддерживались такие настроения.

— Да нет, что ты! — успокаивает его Сив, уверенный, что для Дома лучше быть под крылышком Волшебника, который, заботясь о себе, не даст в обиду и их. — Я же тебе сказал, что беру это на себя.

Транг указывает направление, и под ними из джунглей выныривают деревеньки, как пузыри болотного газа из воды. Иногда им приходится использовать всю их огневую мощь, чтобы пробить дымящиеся дыры в обороне чарли. Они вылезают на шасси вертолета и, когда он снижается, выпуская по цели ракеты, лупят в унисон из своих АК-47. Опускаясь на искореженную, горящую землю они ни на минуту не перестают стрелять, пока есть еще кого убивать. А потом, отложив в сторону раскаленные автоматы, они наклоняются, как крестьяне на рисовых полях, чтобы выполнять кровавые приказы Мясника.

А иногда они летят на запад, следуя маршруту, указанному Трангом на топографической карте, на молниеносную «тихую охоту», уничтожая врагов без единого выстрела. Они переползают от хижины к хижине, перерезая глотки, отсекая головы, оставляя после себя кровавые останки для других чарли, чтоб смотрели и трепетали.

Для пущего устрашения Мясник кровью рисует на каком-нибудь видном месте стилизованную фунг хоанг,птицу, вытатуированную на руке Транга.

Однажды Сив застал Транга смотрящим на этот грубый, но впечатляющий рисунок, и ему показалось, что он впервые заметил на лице вьетнамца какой-то проблеск чувства. Но что он думал про это изобретение Мясника? Воспринимал ли он его как оскорбление, или же черпал в нем вдохновение, — этого Сив не понял.

Почему его интересовало то, о чем думает Транг? Наверно, потому, что всегда сознавал, что это страна Транга, и именно то, что он думает, а не домыслы американского правительства, имеет значение.

Сив, уже тогда в душе детектив, хотел бы докопаться до главной тайны и Терри, и Транга. Ему кажется, что только поняв их, он сможет внести хоть какой-то логический порядок в водоворот безумия, в который он оказался втянутым.

Большинство из ребят только и думали о том, чтобы поскорей вернуться домой, возобновить прерванную учебу в колледже и поскорее позабыть о том, где они были и что с ними там происходило. Но не Сив. Он понимает, что в этих зловонных джунглях и полных опасностей рисовых полях Вьетнама скрывается какая-то важная истина, и он хочет ее отыскать. Сейчас ему кажется, что именно Транг, как фунг хоанг,держит в своих руках ключ к этой истине.

Однажды они забрались далеко на север, и Сив наблюдает за Трангом, указывающим путь над всклокоченной массой джунглей. Вергилий, сидящий рядом с Трангом, шепчет:

— Так где, ты говоришь, здесь попрятались чарли?

Транг послушно указывает рукой, и вертолет круто уходит влево. Тотчас их взору открывается просвет между деревьями. Деревня.

— Вот они!

Вертолет ныряет вниз, выпуская ракеты, строча из всех пулеметов. Макушки деревьев стремительно приближаются среди грохота взрывов, чудовищной пляски смерти.

— Краем глаза Сив видит Транга, приникшего ухом к полу вертолета. Его глаза широко раскрыты, толстые губы двигаются в мучительной гримасе, будто это они изрыгают этот чудовищный грохот, а не стволы их пулеметов.

Когда вертолет приземляется и они все выпрыгивают из кабины, Сив следует за Трангом. Пригнувшись, как старики, искалеченные жизнью, они оглядывают почерневшую прогалину между деревьями, где только недавно жили люди. Пепел летит во все стороны, гонимый все еще вращающимися винтами их вертолета.

Ответный огонь, белые трассеры, прочерчивающие ночное небо, заставляют их броситься сначала в одну сторону, потом в другую. Сив следует за сгорбленным силуэтом Транга, пока они не выбираются на безопасное место. Прижавшись спиной ко все еще теплой и курящейся разрушенной каменной кладке, они переводят дыхание. И Сив, к своему стыду, вдруг осознает, что он подсознательно использовал Транга как прикрытие.

У вьетнамца такие потухшие, пустые и безжизненные глаза, что Сив не выдерживает и касается его рукой, чтобы удостовериться, что с ним все в порядке. Как ошпаренный, Транг весь передернулся, почувствовав прикосновение, и Сив почувствовал приставленный к его груди ствол АК-47 Транга.

— Я перепугался за тебя, — прошептал Сив, с трудом разжимая пересохшие губы. — Мне показалось, ты ранен.

Ствол автомата исчезает в темноте. Совсем рядом с ними трещит и плюется искрами огонь, языки пламени пляшут в темноте. Огонь напоминает Сиву его самого, а тьма, в которой он горит, — Транга. Они так близки, и так различны, но один без другого просто не имеет смысла.

Транг, глаза которого сверкают, как осколки черного стекла, указывает кивком головы в сторону.

— Туда!

Они покидают свое убежище и, глядя, что другие прижаты огнем северных вьетнамцев к земле, продвигаются зигзагами вдоль периметра выжженной зоны.

Транг открывает огонь и Сив, продвигаясь за ним, следует его примеру. Вместе они подбегают к последнему укреплению все еще сопротивляющегося врага. Сив вырывает чеку гранаты, швыряет ее за наспех собранную баррикаду из деревянных балок и обугленной кровли.

Они бросаются ничком на землю за секунду до того, как она содрогается от взрыва, на мгновение превратившего ночь в день. А потом они вновь вскакивают и врываются за остатки баррикады, стреляя на ходу. Потрогав ногой трупы, Транг опускается на корточки, покорно начиная выполнять требование командира об отделении голов от туловища у тех, кто все еще состоит из одного куска.

Другие подходят, все целы и невредимы. Деревня представляет собой зрелище, наполняющее лунный пейзаж, если бы по поверхности луны могли плясать языки пламени. Они вытирают пот со лба, выходцы из ада, совершающие свою адскую работу, как по нотам, с точностью хорошо отлаженного механизма.

Тишина, только потрескивание догорающего огня. Затем Сив вдруг поднимает голову, встает. Он слышит посторонний звук, и волосы на его голове встают дыбом: из пелены серого дыма выходит крошечная фигурка и, спотыкаясь, направляется к ним. Даже до того, как он успевает сообразить, что это такое, он видит Доминика, устремляющегося навстречу ей.

— Стой! — кричит Волшебник. — Вернись сейчас же!

Дом или не слышит, или не желает слышать. Он бежит навстречу опаленному и теряющему сознание ребенку. Это девочка лет пяти или шести. Ее длинные волосы распущены по плечам, глаза широко открыты. В них застыл ужас.

Ее жалобный плач, разносящийся по пепелищу, скребет по их и так обнаженным нервам. То появляясь из клубов дыма, то вновь в них исчезая, она бродит среди руин того, что только недавно было ее деревней. Она спотыкается, падает на колени в горячий пепел и, когда она наконец поднимается на ноги, он видит, что она вся покрыта кровоточащими ранами. Несчастный ребенок кажется Сиву символом дикой аморальности войны. Его сердце рвется к ней.

И, как в замедленной съемке кинофильма, он видит своего брата. Как он приближается к этому апокалиптическому видению, являющемуся немым укором миру, который сошел с ума. А потом сцена вообще преступает пределы реальности: милосердная рука вновь воскресшего Бога протягивается, чтобы помочь представителю поколения, которое во всех культурах считается невинным.

— А черт! — кричит Волшебник, поднимая винтовку и прицеливаясь в ребенка.

— Не надо! — вне себя вопит Сив, бросаясь, чтобы вырвать из его рук оружие. Но Транг останавливает его. Вьетнамец делает какое-то незаметное для глаз движение, и рука Сива бессильно повисает, как сухая ветка.

Полный ужаса, он бессильно наблюдает, как Волшебник дает короткую очередь, со страшной силой отбрасывающую крошечную фигурку назад. Еще не успев упасть на землю, она вдруг взрывается со страшным грохотом. Доминика, который уже находился в непосредственной близости, взрывной волной отшвыривает назад.

Транг отпускает Сива, и он бежит к брату, опускается на колени рядом с его распростертым телом.

— Господи Иисусе! — шепчет Доминик. Он сильно контужен, но, кажется, не ранен. — О Боже праведный!

— Живая бомба, — объясняет Терри, подходя к ним. — Обычный трюк. Привязывают гранату под мышку ребенку, и, когда кто-нибудь к нему прикоснется... — Транг смотрит на них, но ничего не говорит.

Дома трясет, как в лихорадке. Он сидит, обхватив голову руками. Потом его начинает тошнить. Сив обнимает его за плечи.

Транг, стоящий от них на расстоянии стука сердца, как будто упивается этой трогательной сценой. Догорающий огонь отражается в его зрачках.

— Тебе не спасти его, — говорит Транг, — сколько ни старайся. Эта страна сделает с ним все, что захочет. Ты с этим ничего не можешь поделать.

Сив, прижавшись щекой к мокрой голове Дома, поднимает на Транга глаза. — Нет, могу, — возражает он. — Я могу любить его.

Он видит непонимание в лице Транга и сам удивляется, как это ему могло хотеться быть здесь своим среди своих, как он мог искать дружбы Мясника и Транга. Мясник он и есть мясник: убивает с величайшей легкостью. А Транг — чужой. Он так же непознаваем, как и те прекрасные девушки в прозрачных платьях, отплясывающие под сводами из гофрированного железа американский рок-н-ролл.

— Теперь ты сам все понимаешь. Почему эта война никогда не кончится. — Транг указал жестом на обгоревшую землю, по которой были раскиданы изувеченные трупы рядом с тем, что осталось от маленькой девочки. — Мне пока больше везет. А то, что ты видишь перед собой — альтернатива.

Но эти откровения запоздали: Сив уже не слушает.

— Уйди, — шепчет он. — Ради Бога, уйди. — Но Транг не шевелится. Он продолжает стоять рядом, как немой свидетель их боли и их ужаса. Созерцание этого дает ему больше калорий, чем рыбьи головы и даже рис.

Мучительные конвульсии Доминика затихают.

— Великий Боже, — слышит Сив его молитву, — дай мне сил, чтобы уцелеть и вернуться домой.

* * *

Мясорубка войны продолжает работать, но отряд ПИСК на какое-то время выключается из этого дьявольского процесса. И слава богу, потому что каждый день, если верить Вергилию, приближает Штаты к бесславному поражению в стране, которую они даже никогда не пытались понять.

Отряд находится на трехдневном отдыхе в Бан Me Туот. К этому времени он уже превратился в видавшую виды, спаянную прямо-таки по-семейному боевую единицу. Их всего восемь человек: Терри, Вергилий, Сив, Доминик, смышленый фермерский мальчишка из Канзаса по прозвищу Трепач, Транг, Мун и еще один кхмер по имени Че. Они получили провиант для проведения операции, которая, как намекнул Мясник, обещает быть трудной. Но из каких источников они снабжаются? — удивляется Сив. Насколько ему известно, Мясник никогда не заполняет никаких требований. У них в отряде вообще никогда не заполняются никакие бумаги.

Заинтересовавшись этим странным фактом, Сив побывал в штабе Спецназа. Там вообще никто не слыхал о Вергилии — майоре, капитане или в каком бы он звании не был. И никого это не трогает. В общем хаосе войны чепуха, подобная этой, неудивительна.

Но Сив не успокаивается. Откуда же тогда Вергилий, если не из Спецназа? Может, он прислан сюда из штаба генерала Абрамса? Из штаба войск Спецназа в Бан Me Туот он звонит в Сайгон и, к своему разочарованию, обнаруживает, что там тоже никто не знает — или не желает признать, что знает — офицера по имени Вергилий.

Так Сив и не докопался до истины, когда пришло распоряжение выступать. На этот раз они идут не в своей обычной полевой форме, а в черных гимнастерках, которые обычно носят Красные Кхмеры. В руках у них советский аналог АК-47. Ну и свои личные жетоны они, конечно, тоже оставили в Бан Me Туот.

Черный вертолет без всяких опознавательных знаков доставляет их из глубинки на северо-запад. Никакого инструктажа перед вылетом не было, даже намеков на то, в чем будет заключаться их миссия, не было.

Волшебник материализуется из темноты, освещаемой только зеленым светом приборов перед пилотом.

— До меня дошло, — говорит он сквозь шум несущих винтов Сиву, — что ты всех, кого надо и не надо, расспрашиваешь обо мне. Ты у нас, оказывается, детектив-самоучка?

Сив пожимает плечами, стараясь скрыть свое замешательство. Во рту у него сразу же пересохло.

— Просто хочу понять, куда я попал.

Волшебник смотрит на него долгим, испытующим взглядом. Сив, чувствуя, что струйка пота бежит по его лбу, молит бога, чтобы она не попала ему в глаз. Если он сморгнет, думает он, Вергилий подумает, что он или лжет, или трусит.

— Ну ладно, если это так, — говорит Волшебник. — Если это будет способствовать лучшему взаимопониманию. — Несмотря на дьявольский шум в кабине, они чувствуют паузу, последовавшую за этой репликой, как воздушную яму над Скалистыми Горами.

— Я ничего не знаю о тебе, — оправдывается Сив. — Я вообще ни хрена не знаю с тех пор, как попал сюда.

Волшебник смеется.

— Ну, это и мне знакомо. Я сам чертову уйму времени потратил, прежде чем разобрался, что почем. Это было непросто. — Вертолет затрясло, и их бросило в объятия друг друга. Сив вынужден схватиться руками за навесные ремни. — Вот видишь, — говорит Волшебник, — а мне не нужно ни за что хвататься. Я умирать здесь не собираюсь, понял? Когда сможешь то же самое сказать о себе, с тобой здесь будет все в порядке, Танцор.

Пилот что-то кричит им, и на минуту он подсаживается к нему, освещаемый таинственным светом приборов. Его указательный палец указывает маршрут, все подробности которого он хранит в голове. Пилот кивает, и вертолет резко уходит влево, направляясь в этот раз на запад, а Волшебник возвращается к Сиву.

— Хочешь знать, чем особенно тяжела эта война? Все настолько озабочены, чтобы их задницу не оторвало взрывом мины, подложенной чарли, что у них нет времени ни для чего кроме. Но что касается меня, то я уже настолько адаптировался в этой стране, прожив здесь столько лет, что хочу для себя урвать кое-что у этой войны. Когда вляпаешься в дерьмо, не торопись оскрести его от подошвы, а подумай прежде, кому его можно продать.

Он наклонился вперед, к открытой двери, и смачно плюнул в лицо ветру.

— Чего беспокоиться! Ко мне никто не подкопается. — Он широко улыбнулся. — Я организую вас на то, чтобы хорошенько потрепать чарли, и именно этим мы официально занимаемся. Но если я рискую своей жизнью ради Дядюшки Сэма, то, я полагаю, он у меня в долгу. — Он ткнул большим пальцем в том направлении, куда они летели. — Там нас ждет богатство, Танцор, можешь на это поставить что угодно.

Его лицо, искаженное странными, угловатыми тенями, отбрасываемыми слабым зеленым свечением приборной доски, казалось жутковатой маской, которой пугают во время шумных проказ в канун Дня Всех Святых.

— Я сейчас скажу тебе то, чего никто в штабе не знает и никогда не узнает. Ты являешься членом группы, проводящей операции типа тех, которые в свое время проводил Дэниэл Бун[20]. И, как и другие подобные группы, мы строго засекречены. Поэтому в Бан Me Туот и не было никакого инструктажа, поэтому мы летим чистыми, как стеклышко: никаких удостоверений личности или каких-либо бумаг. Даже пилот этой вертушки понятия не имеет, куда мы летим: я даю ему направление. Приказы мы получаем непосредственно от майора Майкла Эйланда. Ну как, теперь ситуация стала немного яснее?

Сив кивнул.

— Да я, собственно, вовсе не собирался совать нос в твои дела.

Вергилий отходит от него, присаживается на корточки рядом с пилотом. Сив пытается заглянуть за его плечо на карту, куда он тычет пальцем, но за этой тушей черта с два что разглядишь.

Они летят очень низко, и так быстро, что верхушки деревьев, мелькающие внизу, сливаются в одно сплошное черное море, над которым они парят, словно Трангова фунг хоанг.

Сив сидит рядом с братом и думает, отчего его мутит: от страха или от вибрации. Он смотрит на лицо Доминика, смутно белеющее в почти лишенной света кабине вертолета, и проклинает себя за то, что перетащил его в отряд ПИСК. Там, в Бан Me Туот, он был бы в большей безопасности. Во всяком случае, там он был бы американским солдатом. А здесь, в этой бездушной тьме, он ничто, всего навсего соринка в глазу Господа Бога, путешествующая из пункта А в пункт В. Если они погибнут, выполняя это задание, никто даже не узнает, что на самом деле случилось с ними. И он подозревает, что все так и задумано.

Ничего не в силах изменить, он просто сидит, прислушиваясь к тому, как канзасский фермер по прозвищу Трепач рассказывает Муну и Че очередную «абсолютно правдивую историю». За эти истории его и прозвали так. Кхмеры слушают его травлю, как завороженные. Сив и сам диву дается, где девятнадцатилетний парень мог набрать свои, по-видимому, неистощимый запас всяких смешных и поучительных историй. Он, как современная Шахеразада, держит на почтительном расстоянии смерть и ужасы смерти, развлекая других и, как подозревает Сив, себя тоже.

Шум и вибрация нарастают. Сив выглядывает в открытую дверь и видит, что их обгоняют три Б-52, направляясь на запад. Самолеты входят в янтарное облако и исчезают из вида. Через десять минут он слышит первые взрывы и видит впереди по курсу вспышки, как яркие бумажные фонарики.

Сив вытягивает шею, стараясь рассмотреть местность, над которой распускаются эти цветы зла. Он видит все те же джунгли и рисовые поля, а потом — реку, светящуюся, будто фосфор, от ярких вспышек взрывов, переливающуюся во тьме, как чешуйки на змеином теле.

Во всяком случае, теперь понятно, куда они направляются, подумал Сив. В Камбоджу.

* * *

Низкие, грозные тучи прорываются с запада, через Кардамоновые горы, и воздух так насыщен влагой, что вокруг сухого места нет. Время муссонных дождей, и в такую погоду даже малая царапина может привести к гангрене. Рана в ногу — это уже смертный приговор.

Терри Хэй наблюдает, как Вергилий, который всегда идет позади отряда, вылезает из реки, дно которой устлано человеческими костями. Так и кажется, что где-то там, за поворотом, поджидает Харон в своей ладье. Терри не покидает мысль, что, пересекши границу Камбоджи, они вошли в предбанник самого ада.

На какое-то мгновение он чувствует неприятную неуверенность в успехе этого предприятия. Смерть притаилась, как жадно дышащий зверь, в дебрях камбоджийских джунглей. Но обещанные несметные богатства и безграничная власть притягивают его, как магнит.

В течение недели, а, возможно, и десяти дней они будут находиться без всякого прикрытия на вражеской территории и должны встретится с одним человеком неподалеку от храма Ангкор Уат. Все это время они должны посвятить избиению чарли, которые, сидят, злобно скалясь, в относительной безопасности нейтральной Камбоджи.

— В Ангкоре нам надо повидаться с одним типом, — сказал Вергилий ему по секрету в ночь перед вылетом. — Очень важный тип. Настоящий хрен моржовый, — добавил со смехом он, допивая свой стакан.

— Это француз. Сидит в этой стране очень давно, куда больше, чем кто из американцев. — Вергилий разлил по стаканам остатки виски. — Дело в том, что мы не можем получить то, что нам надо, в обход его. Мне нужно то, что у него есть. Очень нужно. Мы должны прийти на встречу с минимальной охраной. Его люди — все азиаты, а с ними надо держать ухо востро: даже если наше дело выгорит, кто знает, насколько им можно доверять. Ты по этой части мастак, пожалуй, даже не хуже меня, хотя и делаешь все через задницу. Тебе азиаты доверяют, а меня боятся, как черт ладана. Дело нам предстоит тонкое, так что я на тебя надеюсь.

— Я обдумаю, как тебе помочь, — пообещал Терри.

— Обдумай, — Вергилий поднял свой стакан. — Только ни в коем случае не обсуждай этого дела со своим новым корешем. — Терри понял, что он имеет в виду Муна. — Может, ты и доверяешь этому сукину сыну, а я — не очень.

Вот об этом разговоре думает Терри, наблюдая, как Волшебник выбирается на берег.

— Надвинь покрепче шляпу, дружище. Сейчас начнется, — говорит он.

Они ударили по чарли с наступлением темноты. Ночь была безлунная и во всей округе ни огонька. Временами им казалось, что они идут вперед с зажмуренными глазами или все это происходит во сне. Опасность таилась кругом них, физически ощутимая, как удары сердца.

Джунгли расстилались перед ними, неохотно давая дорогу. Вел их теперь не Транг, а Че. В руке его мачете, которым он, когда это было абсолютно необходимо, прорубал для них узкий проход.

— Звук распространяется по джунглям не хуже, чем по воде, — объяснил он.

Даже ночью так жарко, что они вынуждены часто останавливаться. В этих случаях на карауле стоят азиаты, которые, как кажется американцам, не так чувствительны к тропической влажности, выжимающей соки из каждого живого существа. Интересно, думает Терри, что они сами думают по этому поводу: чувствуют легкое презрение к недостатку выносливости белых или просто безразличны?

Резня, которую они вскоре устроили, наткнувшись на чарли, приносит им глубокое удовлетворение: почувствовав на руках кровь, они осознают, что честно выполняют свои долг. В одном из укрепленных бункеров, стоя по Щиколотку в цементной пыли, они подвязывают к потолку головы убитых вьетнамцев, как китайские фонарики, в то время, как Терри рисует на стене знак фенг хоанг.

Днем они спят чутким сном под сводами девственного леса, время от времени посещаемые жуткими сновидениями, в которых они видят себя такими, какими они стали. А когда большинство отряда бодрствует, они собираются вокруг Трепача, чтобы послушать очередную историю, один за другим засыпая по мере того, как успокаиваются его личные страхи.

В одном из лагерей, где ожесточенная рукопашная едва не стоила Че жизни, они освобождают шестнадцать кхмерских детишек, которых вьетнамцы силой держали у себя, подвергая издевательствам.

Пришедший в ярость Волшебник приказывает разжечь большой костер и покидать в пламя все отрубленные головы. Густой, зловонный дым, который начинает валить от костра, заставляет их всех зажать руками рот и нос. Краешком глаза Сив наблюдает за Домиником, боясь, что тот вскочит и убежит, не в силах переносить жуткое зрелище, но тот сидит с изголодавшимися детишками, тщетно пытаясь накормить их. Даже пища не может отвлечь их от новой увлекательной игры: они ногами загоняют головы своих мучителей в бушующее пламя.

Серым, зловонным утром Мун и Че охраняют подходы к лагерю, а остальные члены отряда раскапывают остатки костра, выкатывая оттуда черепа. Под руководством Вергилия они сооружают из них пирамиду. А потом Волшебник вырезает из бумаги фигурку ангела и водружает ее на вершину пирамиды, как на Рождественскую елку.

Отступив назад, чтобы полюбоваться плодами своего труда, Волшебник изрекает: «Умиротворяющая картина, верно?» — и издает резкий, неприятный смешок.

Транг наблюдает за Терри, который молча стоит, держа на руках сильно обожженного кхмерского мальчика, как бы противопоставляя той кощунственной Рождественской елке эту искалеченную жизнь.

Доминик, обхватив руками двух детишек, отворачивает лицо. Его глаза закрыты, будто он уже мысленно произносит свои обеты. Он настаивает, чтобы детей доставили в ближайшую кхмерскую деревню, где за ними будет надлежащий уход.

— Это просто смешно, — возражает Вергилий. — Мы на войне.

Терри, не спуская с рук ребенка, подходит к «Рождественской елке», пинает ногой черепа. Бумажный ангел исчезает в груде костей.

— Мы должны идти, — говорит он. — Этим пацанам нужна срочная медицинская помощь.

Транг переводит глаза с Терри на Волшебника, чувствуя странные спазмы в горле. Ему кажется, что судьба всей войны зависит от того, какой ответ даст Вергилий. Наконец тот, ворча, соглашается с Терри. Транг переводит дыхание, а затем снова съеживается, поймав на себе презрительный взгляд Мясника, как бы говорящий: «Ведь это скорее твой народ, чем мой. Тебе следовало бы замолвить за них слово».

На рассвете третьего дня их блуждания по джунглям Че возвращается из разведки. Менее чем в километре, сообщил он, стоит лагерем северо-вьетнамская часть, причем лучше вооруженная и большая, чем те, с которыми им уже приходилось иметь дело. Командует ей полковник.

— Человек, — говорит Вергилий, уже решивший напасть на них, — который знает местонахождение секретного штаба вьетконговцев.

Ночь на этот раз выдалась лунная, но, благодаря низкой облачности, застилающей все небо, свет луны слабый и рассеянный. Сразу после полуночи они берут врагов в клещи: Терри, Мун, Сив и Транг на одном фланге, а Доминик, Трепач и Че — на другом.

Где-то к западу уже идет дождь. Совсем рядом они слышат звук дождевых капель, бьющих по листьям, хотя вокруг них по-прежнему тишина, сквозь которую они скользят, как привидения по кладбищу.

Чарли спят. Находясь далеко от линии фронта, они уповают на спасительную прослойку в виде территории нейтральной страны, где они нашли укрытие. Двое часовых умирают почти одновременно. Терри, как всегда, пользуется проволокой. Она поет, как струна, врезаясь в плоть и хрящи. Черной тенью кровь падает на землю, всасывается и скоро исчезает.

Транг, который сломал своему часовому шею одним резким движением руки, шепотом говорит, что он останется на границе лагеря, прикрывать их сзади. С этим шепотом, который мог бы быть и просто одним из звуков приближающегося дождя, Терри, Мун и Сив входят в лагерь врага.

Вергилий хочет взять полковника живым. Отряд поэтому проинструктирован резать всех, кроме него. Терри чувствует за своей спиной первое дуновение ветра, влажного, как смертная вонь гниющих джунглей. Они ныряют из хижины в хижину, убивая всех на своем пути.

Трудно сказать, кто из них действует с большим мастерством и спокойной уверенностью. Просто удивительно, как обстоятельства могут сделать из нормальных человеческих существ таких хладнокровных убийц! Какой сдвиг в сознании должен произойти, чтобы умножать смерть с такой чудовищной скоростью!

Чтобы быть в состоянии заниматься этой адовой работой, Терри уже давно стал слеп к жизни вокруг него, как Царь Эдип, из выколотых глаз которого кровь ушла, вымывая из души его не только грехи, но и страсти.

Для того, чтобы выжить, думает Терри, надо забыть о своих страстях, и при этом вспоминает молчаливого Транга, притаившегося во тьме, который, кажется, рожден вовсе без желаний. Он кажется Терри образом, появляющимся в зеркале, когда на него смотришь. Стоит отвернуться — и образ пропадает. Транг рожден для войны. Когда она, в конце концов, кончится, что он будет делать? Подымется ли он против Волшебника и подобных ему и начнет убивать их? Поймет ли он последствия того, что было навязано ему? И, самое главное, будет ли он в состоянии спастись от самого себя?

Вот такими мыслями он занимает свое сознание, механически продолжая выполнять свою страшную работу. Благодаря им, он сохраняет рассудок посреди полнейшего безумия.

Вергилий, когда они наконец находят его, занимается вьетнамским полковником. Он вытаскивает его в центр лагеря и бросает на колени среди отрубленных голов его людей. Волшебник обращается к полковнику непосредственно, презрительно отклонив предложение Че помочь ему в качестве переводчика.

— Где секретный штаб вьетконговцев?

Полковник смотрит в лицо Вергилия отсутствующим взором.

— Где он? Ты знаешь это и скажешь нам.

Полковник по-прежнему непоколебим.

Вергилий крикнул Трепачу и Че притащить один из минометов, захваченных в этом бою, и поставить его рядом с полковником. Сам заряжает его так, чтобы тот хорошенько понял, что сейчас произойдет. Затем он схватил полковника за волосы и сунул его лицо прямо в ствол, так что один глаз смотрел прямо в жерло миномета.

— И что же ты собираешься делать? — напевно, будто читая молитву, спросил полковник. — Послать мои мозги в заоблачную высь? Прекрасная идея. Я уже и без этого мертв.

Вергилий грубо оттащил полковника от минометного ствола.

— Нет, смерть тебе пока не суждена. — Его рука ищет у бедра рукоятку ножа, но, не найдя, протягивается к Трангу. Тот подает ему свой. — Жизнь будет твоим наказанием.

Без предупреждения он наступает ногой на шею полковника и вонзает ему нож сквозь форменные брюки прямо в пах.

Терри, стоящий поблизости, видит, как Сив хватает Доминика за руку, будто боясь, что его брат бросится на Вергилия, чтобы прекратить эти зверства. Они обмениваются взглядами, и Терри слышит шепот Доминика: «Господи, прости нас, грешных!» И он думает, а жив ли Бог? Неужели Доминику все мало доказательств того, что тот давно умер во второй раз?

Полковник кричит не столько от боли, сколько от стыда за то, что с ним делают. Такого рода травма — сама по себе наркотический затор.

Закончив свое дело, Вергилий убирает ногу с шеи полковника. Тот немедленно свертывается в клубок, зажав руки между ног.

— А теперь говори, — требует Волшебник, опускаясь рядом с ним на корточки, — где на территории Камбоджи находится штаб вьетконговцев?

— Я хочу умереть, — с трудом выдавливает из себя полковник, стуча зубами.

— Я же тебе сказал, — говорит Вергилий. — Перед тобой — долгая жизнь. Я хочу, чтобы ты жил долго — и долго помнил, как хорошо было жить мужчиной. — Его нож крест-накрест рассек воздух перед лицом полковника. — Где прячется ваш штаб?

Налившиеся кровью глаза полковника смотрят прямо на Вергилия.

— Ты обещаешь убить меня, если скажу?

Волшебник улыбается.

Когда полковник, выдав нужную информацию, лежит обезглавленный рядом со своими людьми, Вергилий подымается с колен со словами:

— Все эти головы одинаковы: не отличишь рядового от полковника. Вот и говори после этого о власти и славе!

* * *

Согласно сообщению полковника, они были в пяти часах ходьбы от места, где в настоящее время дислоцировался штаб вьетконговцев.

— Если мы выйдем сейчас, — сказал Вергилий, — то к рассвету будем на месте.

Они берут с собой Транга, а Че посылают вперед, головным дозорным, и все вместе скоро растворяются в густых джунглях. Они все еще находятся в гористой местности вблизи границы. Часто на своем пути видят голые нагромождения серой горной породы, выступающие из густой тропической зелени. Везде следы трещин и выбоин, будто от ударов молний или артиллерийских снарядов. Все это следы целенаправленной бомбежки и, присмотревшись, можно увидеть кое-где остатки бетонных бункеров, в которых укрывалось неуловимое воинство.

Че надоело идти впереди, и он просит его сменить. Вместо него вперед посылают Трепача. Отряд движется по местности, которая становится все более каменистой. Теперь скалы часто подымаются по обе стороны, сильно затрудняя путь. Волшебник посылает Че в разведку. Когда тот возвращается, начинается дискуссия о том, что разумнее: идти в обход каменистой гряды или продолжать двигаться вперед. Че указывает, что, если они пойдут в обход, то это отнимет у них, как минимум, два часа, что будет означать, что к штабу вьетконговцев они подойдут уже после восхода солнца, теряя, таким образом, целый день: атаковать штаб они могут только с наступлением темноты. Че советует идти вперед, через скалистые теснины, и Вергилий соглашается.

Воздух такой влажный, что с листьев капает, будто идет дождь. Сырая обувь трет ноги. Когда же они смогут наконец обсушиться?

Терри нервничает, когда они вступают в узкий проход между скалами, настороженные и притихшие. Проход гораздо уже, чем это казалось Терри сначала. Над головами нависают каменные галереи: прекрасное место для размещения стрелков. Далеко впереди видна фигура Трепача. Он продвигается вперед с опаской, видимо, думая об этом же.

Только что фигура Трепача маячила впереди, и вот она уже скрывается среди дыма и огня сильнейшего взрыва. И тотчас же раздаются автоматные очереди и пули рикошетят от каменных стен ущелья.

Прижавшись к каменистой земле, Терри видит то, что осталось от Трепача, а осталось от него не много.

— А черт! — бормочет он.

Они оказываются в отчаянном положении, прижатые убийственным огнем к земле. Пока еще, насколько он мог судить, никто не пострадал от беспорядочной стрельбы из автоматов, но, с другой стороны, они и не могут двинуться с места, а это означает, что их окружение и уничтожение — дело времени.

Ближе всех к нему Сив, и он дает ему сигнал к действию. Вместе они быстро отбегают назад, под прикрытие двух больших валунов. С этой точки Терри видит, что они могут подняться вверх, — туда, где засели стрелки, скрытые от их взгляда.

Карабкаясь вверх по каменистой гряде, Терри вдруг подумал, какая жалость, что Трепача с ними больше нет. Все его существо противится мысли, что он никогда больше не услышит его историй.

Постепенно они преодолевают трудный подъем по почти отвесной скале. Сив наклоняется к самому уху Терри, но даже так тому трудно расслышать его слова из-за непрекращающейся стрельбы.

— Доминик какого сказал, что Бог покинул эти места. Как твое мнение?

— Если верить, что Бог есть жизнь, — отвечает Терри, — тогда, конечно, ему здесь делать нечего. — Он указывает рукой вперед, и они видят северных вьетнамцев, ведущих огонь по ущелью. Выдергивает чеку у гранаты и аккуратненько бросает ее прямо под ноги чарли.

Они с Сивом пригибаются, слыша взрыв, сотрясающий скалу, нависшую над ущельем. Со страшным грохотом осколки камня падают вниз. И теперь, с их возвышенного места им видно движущееся к ним подкрепление.

— Давай выбираться отсюда, — говорит Терри.

Спускаться вниз легче и куда как быстрее. Вергилий и остальные члены отряда ПИСК выгнали остальных стрелков из укрытия и очистили ущелье. Терри рассказывает Вергилию, что произошло.

— А черт! — восклицает тот. — Это явная засада. Стервецы ждали нас.

— Сейчас не время анализировать произошедшее, — торопит Терри. — Мы не готовы к подобным сюрпризам. Давайте хотя бы разделимся.

Но Вергилий не слушает его.

— А засада означает, что кое-кто знал, что мы находимся поблизости. Раньше такого не было. — Он оглядел лица стоящих вокруг. — Значит, предатель среди нас.

— Среди нас? — не верил Доминик. — Да брось ты! Волшебник поворачивается к Сиву. — Ты у нас доморощенный детектив. Давай-ка проверим твои способности к дедукции. Кто здесь предатель?

— Это не серьезно, — возмущается Доминик. Он повертывается к брату. — Сив, неужели ты собираешься ему подыгрывать в этом безумии?

— Так кто же это. Детектив? — повторяет Вергилий. — Говори скорее, у нас нет времени.

— Кто был головным дозорным непосредственно перед тем, как это началось? — начинает рассуждать Сив. — Кого посылали в разведку и кто не был на глазах отряда долгое время? Кто попросил сменить его, когда мы подходили к ущелью?

Крикнув нечто нечленораздельное, Вергилий хватает Че за грудки. Плюет ему в лицо и затем бьет его прикладом своего АК-47.

С посеревшим сразу лицом Че валится с ног.

— Ради Бога, — вступается за него Доминик, — сейчас не время сводить счеты.

— Он прав, — поддерживает Терри. — Сейчас опять чарли появятся, и в гораздо большем количестве. Давай оставим это до...

— Куски тела Трепача разлетелись во всему ущелью, — прерывает его Вергилий, — и предатель за это поплатится.

— Хорошо, — соглашается Терри. — Только давай займемся этим потом. Когда отвяжемся от чарли.

Волшебник смотрит на него и качает головою.

— Нет. Ты ничего не понял, Мясник. Я покажу чарли, что не глупее их. Чарли будут знать, что с нами такие номера не пройдут.

Он дает короткую очередь из автомата, которая с такого близкого расстояния, фактически, разрывает тело Че пополам. Затем ножом отрезает голову и велит Муну принести один из автоматов северных вьетнамцев, что упали на дно ущелья после взрыва гранаты Терри. Он находит место помягче в центре ущелья и вбивает автомат прикладом в землю. После этого аккуратно насаживает окровавленную голову Че на ствол.

— Теперь они увидят, — бормочет он. — Теперь они у меня все поймут.

Затем он уводит остатки отряда ко входу в ущелье, туда, откуда они пришли. По дороге хлопает Сива по плечу. — Классная работа, — хвалит он. — Помяни мое слово: когда-нибудь ты будешь настоящим детективом.

— А как насчет штаба вьетконговцев? — спрашивает Терри.

— Ну его к черту, — отвечает Вергилий. — Мы сделали, что могли. Там уже предупреждены, и на месте их не найдешь. А я не могу рисковать жизнью уцелевших членов отряда.

— Ты хочешь сказать, судьбой всей экспедиции?

— Это одно и то же, — отвечает Вергилий. На следующий день они спускаются с нагорья и оказываются в более ровной, болотистой местности. Они идут через рисовые поля, через заросли низких, чахлых деревьев, потому что это безопаснее, чем идти по дороге на виду. Поля покрыты водой и едва проходимы, как всегда в это время года, когда муссонные дожди только начинаются. Позже, когда муссоны задуют всерьез, поля полностью зальет водой и по ним уже вообще не пройдешь.

Во влажной жаре роятся насекомые, с жадностью облепляя вспотевшие тела людей. Воздух свинцово тяжел, весь пропитан электричеством, и на западе уже слышно урчание дальнего грома. Они находятся на юго-запад от Крати и недалеко от низменности Компонг Чам, простирающейся по обе стороны от Меконга. Через реку будет перебраться непросто, потому что по ней и сейчас оживленное движение от Прейвенга до Пномпеня.

— Раз наша цель Ангкор, — говорит Терри Вергилию на ходу, — то было бы логичнее доставить нас вертолетом к границе с Таиландом. От Араниапратет там рукой подать.

— Исключено, — объясняет Вергилий. — Считается, что мы охотимся за секретным штабом вьетконговцев. Поэтому естественно, что нас доставили до Камбоджийской границы. Хотя это и противозаконно, но пусть у Никсона голова болит, который санкционировал подобные вылазки.

— Ты даже не сказал мне, зачем мы сюда забрались.

Волшебник усмехнулся.

— А тебе разве не все равно, Мясник? У тебя в голове ведь есть собственная программа действий.

— Не понимаю, что ты этим хочешь сказать.

— А то, что ты самый аморальный из всех сукиных детей, которых я встречал. Что касается меня, то я знаю, что такое закон, и я посвятил свою жизнь тому, чтобы научиться обходить его. Закон, видишь ли, писан для маленьких людей. Для них он необходим: держит их в узде. Но мне он страшно мешает, и я пытаюсь изыскать способы, как его культурненько нарушить. Ну а ты, со своей стороны, понятия не имеешь о том, что такое закон. Для тебя это абракадабра. Давай представим себе его в виде магнита. У большинства людей есть какая-то полярность: положительная или отрицательная, — и поэтому они или притягиваются им или отталкиваются. А ты, дружище, вообще лишен полярности. Ты существуешь вне закона, абсолютно оторвавшись от него.

Терри приходит в голову, как озарение свыше, что Вергилий ему в этом завидует. Вот уж не думал, что он способен на зависть.

И еще ему приходит в голову, что Волшебник так и не сказал ему, что отряд будет делать в Ангкоре. На первый взгляд, это место не имеет ничего общего с войной. Но затем он вспоминает слова Вергилия о том, что теперь война подошла к порогу Камбоджи. Никсон и Киссинджер знают об этом. Может, и генерал Абраме тоже знает, хотя, если судить по словам Волшебника, может, и не знает.

По мере их приближения к Меконгу они оставляют позади низменные, покрытые водой рисовые поля и возвращаются в более привычные им джунгли. Но теперь они не единственные ночные хищники. В этой части страны водятся тигры.

Их коричнево-зеленый, удушающе тесный мир кажется маленьким, как жемчужина, инкапсулированная в радужное тело какого-то жуткого морского животного. Они одни, отторгнутые от всего остального человечества, четыре дня и четыре ночи бродя по стране, которую, по словам Доминика, давно покинул Бог.

Кроме жары и влажности, есть еще нечто, давящее на психику в диких местах, через которые лежит их путь, и Терри буквально физически чувствует этот груз на своих плечах. Он ощущает себя сиротой без семьи и даже без утешения, которые могут дать воспоминания. Как будто эти проклятые места, этот воплощенный зеленый ад, задались целью высосать из него жизнь.

За густыми зарослями струится река. Они поворачивают к северу, следуя за ее змеиными извивами, и, наконец, выходят к скрипучему причалу. К нему привязано несколько лодок, но никого из людей поблизости нет.

Они тщательно обыскивают окрестности, затем, не найдя никого, забирают лодки и через семь минут причаливают к противоположному берегу и продолжают свой путь.

Теперь, когда до Ангкора им осталось идти не более трех дней, Вергилий особенно озабочен тем, чтобы избежать столкновения с враждебными отрядами. На своем пути они встречают несколько северо-вьетнамских и камбоджийских конвоев, но, заметив их заблаговременно, осторожно их минуют.

Дикие джунгли простираются во все стороны. Луна на ущербе, муссон постепенно захватывает окрестности. Влажность все повышается и повышается, и создается впечатление, что уже давно идет дождь. Тьма вокруг просто кромешная.

Один раз Терри слышит рядом рычание. Он останавливает отряд и вслушивается во тьму джунглей, где скрывается зверь. Наконец до него доносится его запах, что означает, что они находятся с подветренной стороны от тигра. Он дает знак двигаться дальше.

Под утро, когда весь отряд уснул, Вергилий и Терри потихоньку переговариваются.

— Так ты обдумываешь ту проблему? — спрашивает Вергилий.

— Какую? Как остаться живым и не свихнуться?

— Очень смешно. Я имею в виду, как действовать, общаясь с тем Французом, о котором я тебе говорил, и его азиатами.

Терри задумчиво разгрыз витаминную таблетку. — Обдумываю потихоньку. Но многого не придумаешь с такой скудной информацией, которой ты снабдил меня.

— Не прибедняйся. Ты знаешь все, что надо знать, общаясь с вьетнамцами.

Терри пожал плечами. — Сомневаюсь. Но, в любом случае, речь не о них, а о Французе. Что он из себя представляет?

— А что, это так важно знать?

— Конечно, важно. Его стратегия тесно связана с его личностью, а личность оказывает влияние на взгляды его подчиненных и, следовательно, на их действия, которые мы должны предвидеть.

Волшебник посмотрел на него с уважением.

— Да ты у нас психолог, Мясник. С моей стороны глупо недооценивать в тебе это качество. — Он кивает головой, словно в подтверждение своих слов. — Ну ладно. Беда с этим Французом заключается в том, что он настолько радикально настроенный человек, что даже в его собственной стране у него были неприятности на этой почве. Многие там отказываются иметь с ним что-либо общее. Он там своего рода пария. Но, как ни странно, весьма влиятельный человек. И вот периодически они его направляют сюда, где он создал проблему номер один.

— Это каким образом?

— Здесь он в своей стихии. — Вергилий закашлялся и глотнул воды из фляги. — Ты слыхал про Красных Кхмеров?

— Головорезы, кажется? Бандиты и преступники, отбросы общества.

Вергилий пожал плечами.

— И да, и нет. Пожалуй, они действительно такими считались, когда начинали. Но не сейчас. Француз радикализовал их, придал их движению политическую окраску, и, таким образом, они получили свою нишу в мироздании, откуда они наносят свои удары, одновременно требуя, чтобы их признали как законную политическую силу. Теперь они крайне левое крыло, находящееся в оппозиции режиму Сианука. И вообще новоявленные борцы за свободу Камбоджи. Ну, если и не все они, то, во всяком случае, их лидер, некий Салот Cap, в полном смысле детище этого Француза. С этим псом лучше не встречаться на узенькой дорожке, особенно одному и без оружия.

— С кем: с Французом или с Салот Саром?

Волшебник рассмеялся.

— Вообще-то я имел в виду Салот Сара, но, коль уж ты так поставил вопрос, то могу сказать, что это определение распространяется на обоих. Оба они крайне опасны. Француз, к тому же, еще и умница, в придачу. Полюбуйся, что он сотворил здесь, в этих вонючих джунглях! Фактически, из ничего, прямо-таки из говна, сделал влиятельную политическую силу. Но, с другой стороны, этого Салот Сара и самого отличает прямо-таки дьявольская природная хитрость. С ним тоже шутки плохи.

У Терри появилось какое-то отсутствующее выражение на лице.

— Значит надо полагать, что Француза охраняют Красные Кхмеры?

— Да.

— А что у него есть такого, что тебе позарез нужно?

— То, что они здесь называют седьмым кругом ада, — ответил Вергилий. — Слезы мака.

Долгое время Терри ничего не говорит, только смотрит в туманную даль. Наконец, прерывает затянувшуюся паузу:

— А какая связь между Французом и опиумом?

— Не опиумом. Героином. — Вергилий вскрывает дыню, начинает резать ее на тоненькие ломтики боевым ножом. — Я уже тебе говорил, что Француз — умница. По словам Муна, он наладил связь с бирманцами и через них контролирует путепровод, по которому наши ребята снабжаются героинчиком.

— Новый способ убивать нас.

— Новый, — соглашается Вергилий, закладывая кусочек дыни себе в рот. — И, к тому же, радикальный.

Как раненый бегемот, переваливаясь, вползает хмурый день. Беспрестанная капель с листьев приветствует его запоздалый приход. Они приканчивают дыню и Вергилий выбрасывает корки.

— Значит, тебе нужен этот путепровод, — резюмирует Терри. — Так?

— Если опустить несущественные детали, так. Терри подымает глаза на Волшебника.

— Ты мне лгал, — говорит он. — Все это время ты действовал с фальшивой, личиной. — В голосе его нет обиды или горечи, в нем звучат, скорее, уважительные и даже благоговейные нотки. — И вовсе ты не из спецназа, и эта операция наша вовсе не в духе Дэниэла Буна. Майкл Эйланд понятия не имеет, где мы сейчас находимся, и уж, конечно, не планировал нашу экспедицию.

Вергилий пожимает плечами, не говоря ни слова.

— Переправка наркотиков не может быть отражена в планах работы медсанчасти войск спецназа. Она вообще не может быть частью работы какой-либо известной мне службы. — Как альпинист, выискивающий в горе место, куда можно поставить ногу при подъеме, так и Терри ищет в лице Волшебника намеков на то, как он воспринимает этот разговор. — Так на кого же ты работаешь, Вергилий?

Вонь гниющих растений так сильна, что, кажется, покрывает слизистую оболочку носа и мягкого нёба во рту какой-то противной пленкой. Еда становится неприятной работой, переставая доставлять удовольствие.

— Это не имеет никакого значения.

— Но героин имеет, Вергилий. Во всяком случае, в этой стране. Это мерзкое и паскудное зло.

— Согласен. И тебе следует гордиться тем, что ты участвуешь в этой экспедиции. Хочешь знать, почему?

— Что я хочу знать, так это то, каким образом ты собираешься использовать путепровод, когда заберешь его у Француза?

Вергилий прижался затылком к стволу дерева.

— Тебе надо бы в шахматы играть.Мясник. Никогда не встречал человека, думающего на столько ходов вперед.

— Я хочу ответа на свой вопрос.

— Хорошо. Взяв контроль над путепроводом, мы завернем его назад. Пусть коммунисты сами жрут эту гадость.

Терри молчит так долго, что Вергилий начинает беспокойно ерзать.

— Я так и слышу, как шестеренки у тебя в мозгу скрежещут. О чем ты думаешь?

— О том, сколько денег можно наскрести с этого говна.

— Ну и?

— Кому барыш достанется? Волшебник вытер руки о свои брюки.

— Знаешь, в чем твоя беда? Ты задаешь слишком много вопросов.

— Я не хочу принимать в этом участие, — отрезал Терри.

— Что?

— Ты меня слышал. Может, я поверил половине того, что ты тут мне наговорил, а, может, вовсе не поверил. В любом случае, это не так важно. Я выхожу из дела.

Лицо Вергилия посуровело.

— Послушай, приятель, когда ты записывался ко мне, ты записался на полный курс. В середине семестра не выходят.

— Еще как выходят! Выхожу к чертовой матери!

Волшебник пожимает плечами.

— Захотелось пулю в затылок?

— И кто же меня пристрелит? Ты, что ли? Прямо перед строем?

— Ты знаешь, что бывает за дезертирство в боевой обстановке?

— А ты знаешь, что такое объясняться с военным трибуналом? Когда все члены отряда дают показания? Можешь ты позволить роскошь придания этой секретной операции гласности?

— Все это так, — согласился Вергилий. — Только до трибунала дело не дойдет. Здесь, в этих диких краях, я царь и бог. Мясник. В руках моих ваша жизнь и смерть, и никто в отряде не может отрицать этого. — Он широко улыбнулся. — Похоже, у тебя нет выбора. Если ты, конечно, сам смерти не жаждешь.

Терри понимает, что Волшебник прав, но он также полагает, что возможен и третий выход из данной ситуации, кроме участия в деле на условиях Волшебника и получения пули в затылок.

— Хорошо, — говорит он. — Ты хочешь, чтобы я остался, я и остаюсь. Но я согласен остаться только в качестве полноправного партнера, Вергилий, ныне и присно и во веки веков. Какую бы сделку ты не замыслил, ты будешь должен держать и меня в курсе, поскольку я буду на этом путепроводе объездчиком. И я должен быть уверен, что ты говоришь мне только правду, и что никто не надувает меня по части доходов.

Волшебник смотрит на него во все глаза. — А ты серьезный мужик, чтоб тебя приподняло и шлепнуло!

— Серьезный, как покойник. — Его взгляд перемещается на несколько сантиметров выше головы Волшебника. — Кстати о покойниках, — добавляет он вполголоса, — не шевелись.

— Что там такое?

— Хануман, — отвечает Терри, не сводя глаз с маленькой зеленой змейки. — Висит у тебя прямо над головой. — Глаза у змейки ярко желтые, разорванные посередине черной вертикальной полоской.

— Убей ее. — Неужели он не ослышался и в голосе Вергилия в самом деле дрожь испуга? — Я слышал о ней немало страшных историй.

— Я тоже, — говорит Терри. — По словам Муна, она умеет летать с дерева на дерево, как обезьяна. Поэтому ее и назвали в честь злобного бога-обезьяны Ханумана.

— Не читай мне лекций о кхмерском фольклоре, а поскорей убей ее, черт тебя побери! Ненавижу змей, мать их так!

— Тихо, тихо, — успокаивает его Терри. Его рука стискивает рукоятку ножа. Вот он уже вынут из ножен и блестит перед лицом Вергилия, будто отражая свет фонаря. И вот он исчезает из поля зрения, и Вергилий слышит короткое шипение, быстро прерванное. И затем две половинки ханумана падают ему на колени.

С диким криком Вергилий вскакивает, втаптывает змею в грязную землю, на которой он только что сидел.

— Да не беснуйся ты, — урезонивает его Терри. — Она мертвая.

Втоптав ханумана, Вергилий переводит дух.

— Теперь мертвая. — Он поднимает глаза на Терри. — Так ты поможешь мне с янычарами Француза? Эти Красные Кхмеры выродки, каких мало.

— Я буду помогать тебе до скончания века, — обещает Терри, вкладывая нож в ножны, — если ты будешь со мной честен.

— Заметано. — Вергилий протягивает ему руку. Терри смотрит на нее и улыбается, как и сам Вергилий недавно улыбался северовьетнамскому полковнику.

* * *

Каменное лицо бога Вишну вырастает из джунглей. Оно — воплощенная вера; оно — само время. Подымаясь прямо в сомкнувшиеся кроны деревьев, оно исполнено космического духа истории.

Ползучие растения венчают благородное чело, спускаясь причудливыми завитками мимо всевидящих глаз, потрескавшегося и облупившегося носа, толстых, изъеденных лишайниками губ.

— Ангкор Уат, — говорит Волшебник.

Отряд ПИСК останавливается, потрясенный зрелищем. Изнеможение, порожденное физической усталостью и всем пережитым за эти дни, исчезает перед лицом индуистского бога всего сущего. Шелковичные и фиговые деревья высотой в многоэтажный дом и с корявыми стволами, перевитыми лианами, как бицепсы штангиста — венами, обступили храм со всех сторон, как воины неприятельской армии, лезущие на приступ.

Сами многовековые стены храма все в трещинах, как губы боксера после трудного матча, и ненасытные корни растений, выросших на каменном фундаменте из семян, занесенных птицами, продолжают разрушать стены.

Разрушительная работа джунглей идет здесь еще более стремительными темпами, чем где бы то ни было. Джунгли прошлись по этому городу храмов с жестокостью бомбежки или орудийного обстрела. Ангкор пережил завоевание монголов в V веке и сиамцев в XII, но запущенность — это нечто пострашнее захватчиков.

Голова Вишну стоит на страже Храма рядом с архитектурным сооружением в виде бассейна с водой и сетью каналов, приподнятым над землей. Древние кхмеры называли это сооружение барани пользовались водой для полива полей, так что даже в засушливые годы снимали с полей по два урожая. Предпринимая строительство Ангкора, они инкорпорировали баранв архитектуру города, чтобы земли, окружающие жилище древних богов, были всегда плодородными и продуктивными.

Город был построен в Х веке царем Суриаварманом II и представляет из себя модель кхмерской вселенной. Этот народ всегда славился красотой женщин, и поэтому многие индийские торговцы начали оседать здесь, уже в I веке н. э., принося с собой свои культурные традиции. Поэтому нет ничего странного в том, что здесь видишь храмы и монументы, посвященные индуистским богам Вишну, Брахме и Шиве, а не только одному Будде. Соответственно, встречаются надписи на языках санскрита и пали.

Но даже могущественные боги не смогли защитить свои храмы от разрушения и упадка. Теперь Ангкор казался сердцем бездушной машины, удары которого ощущаются все реже и реже. В местах, где хозяйничали Красные Кхмеры, всякая религия запрещена, и только постепенно разрушающиеся изваяния богов продолжают стоять как молчаливые свидетели радикальных изменений, происходящих на планете за последнее время.

Когда они подходили к городу, небо над, ним казалось черным и таким низким, что становилось страшно. Но это не были тучи надвигающейся грозы, а огромные скопища летучих мышей, поселившихся в заброшенных храмах.

Сквозь главные ворота они попадают на территорию храма. Все храмы, кроме этого, повернуты входом на восток, потому что, по существующему здесь поверью, на запад идут мертвые. Древние кхмеры строили Ангкор Уат так, что входящий сюда как бы входит в жизнь, то есть рождается.

Широкие площадки, огороженные барельефами и стенками с инкрустированными в них изречениями, имели неприятно заброшенный вид. Дождь падал на Ангкор с равнодушной монотонностью. Отряд, находящийся в самом его центре, осторожно продвигался вперед.

— Они где-то здесь, Мясник, — сказал Вергилий. — Притаились и ждут.

— Красные Кхмеры могли спокойно перестрелять нас и минуту назад, и час назад, — заметил Терри. — Почему они не торопятся сделать это?

— А потому что у меня есть то, что нужно Французу.

— А что именно?

Волшебник ухмыльнулся. — Сделка уже заключена. Тебе надо только постараться, чтобы они меня не обошли.

— Ты хочешь сказать «нас», не так ли?

Вергилий посмотрел на него уничтожающим взглядом.

— Я бы на твоем месте поперед батьки в пекло не лез.

Терри пожал плечами.

— А я уже там, — заметил он. — Чего мне терять?

Они встречают Француза в Галерее Сотворения. Сейчас она без крыши. Главная стена ста шестидесяти футов длиной покрыта барельефом, изображающим индуистский миф о сотворении человека. В центре стоит четырехрукий Вишну, направо от него Хануман с лицом обезьяны, главный бог света, а налево — двадцатиодноглавый Равана, главный демон. Фигуры соединяет тело огромного змея, из которого они выдаивают магический эликсир — материал для сотворения человека.

Все это им объясняет Мун. Истолковывая миф, он невольно все ближе и ближе подходит к изображению демона Равана, обхватившего руками пятиглавого змея. Вокруг него танцующие фигурки. Наверно, демоны тысячи адов, описанные в «Муи Пуан», думает он.

Стоя рядом с изображением Вишну, Брахмы, Будды, Ханумана и, особенно, Раваны, он чувствует себя опутанным тенетами могучего мифа. Ангкор, существовавший столетиями в камбоджийских джунглях, все еще жив. Каждый теравадан-буддист знает, что его боги проходят циклы могущества, гибели и возрождения. В этом они ближе к человеку, чем к божествам какой-либо другой религии.

Здесь в Ангкоре, в центре мироздания, появляется ощущение, что эти могучие силы только спят, и им снится сон, в котором они видят себя снова исполненными могущества.

— Весьма вдохновляющая картина, не так ли? Они поворачиваются и видят высокого человека, очень похожего на Шарля де Голля. Его окружают вооруженные люди в черных гимнастерках. Красные Кхмеры.

— Все это теперь затеряно во времени, — говорит француз, разводя руками. — Все забыто. — Он говорит по-английски, зная, что перед ним американцы и желая сделать им приятное. — Даже этими людьми. — Он указывает на своих телохранителей. — Особенноими, хотя я постоянно повторяю им, что нельзя забывать, нельзя убивать тех, кто хочет помнить это и для кого эти боги живы. Я учил их ненавидеть только рабство, в котором их держали проклятые империалисты. Я сделал их свободными.

Нет, сказал себе Терри, ты только одурачил их, заставив сменить одних хозяев на других. Жестокий урок, который никак не может усвоить человек. Он мечтает поработить других и очень легко попадается на удочку тем, кто обещает свободу лично ему.

Терри поежился. Будто в этих диких местах встретился с самим сатаною, который говорит вкрадчиво, прикидываюсь другом человека, являясь на самом деле его злейшим врагом.

Высокий человек приблизился к ним, протягивая руку.

— Здесь меня называют просто Французом, — сказал он, пожав руку сначала Вергилию, потом Терри, — но мое имя Вогез.

Волшебник тоже представился, а потом ткнул в сторону Терри:

— А это Мясник.

Остальные члены отряда сохранили анонимность. Они стояли по одну сторону, а Красные Кхмеры — напротив них. А между ними, обнимающие мощными руками Вишну, стояли трое руководителей.

— Может, лучше удалиться отсюда, — предложил Волшебник, — в какое-нибудь более укромное место? М. Вогез рассмеялся.

— Мой дорогой сэр, что может быть укромнее храма Ангкор Уат? Кому придет в голову помешать нам здесь?

— Я имею в виду свидетелей, — уточнил Вергилий. — Ваших и моих.

— А, это? Конечно, конечно. — Француз говорит что-то своей охране. Он ведет себя очень непринужденно, даже раскованно. Но, когда они приближаются к небольшому зданию через площадь, Терри начинает нервничать. Он извиняется, собираясь улизнуть.

Мосье Вогез начинает протестовать, но Терри простодушно объясняет:

— Живот прихватило, извините. Небольшой понос. Вергилий берет Француза под локоть и они вместе скрываются в тенях входа в святилище.

Терри ходит вокруг и около, держась за стенку, пока его не замечает Мун и отделяется от товарищей.

— Что ты думаешь относительно этих выродков? — спрашивает он, указывая на Красных Кхмеров.

— Я им не доверяю, — немедленно откликается Мун. — И никто не доверяет. Их лидер, Салот Сар, далеко не глуп и очень опасен. Образование получил во Франции и всегда был в числе лучших студентов.

— Как ты думаешь: они не нападут на нас?

Мун смотрит на Терри вопрошающе. — А в чем дело?

— Не знаю, — отвечает Терри. — Пока не знаю. — Это хоть и ложь, но наполовину. — Но было бы неплохо узнать, как им Француз приказал себя вести по отношению к нам.

— Почему бы тебе не спросить об этом его самого? — ехидно осведомляется Мун.

Терри ворчливо объясняет:

— Я бы и сам попытался выяснить это, но, боюсь, недостаточно хорошо понимаю кхмерский язык. Не увижу, если они начнут лгать.

— Рад буду служить.

— При случае отплачу тем же.

— Это не обязательно.

— Тем не менее... Мун улыбается.

— Хорошо. Я попробую разобраться в том, что здесь происходит.

— А после этого ты отведешь меня туда, где спрятан Лес Мечей. — Сказав это, Терри подумал, что Вергилия, наверно, удар хватил бы, если бы он узнал про их разговор.

— Конечно. Ты же знаешь, он твой.

— Тогда вперед.

Когда они приближались к Красным Кхмерам, Мун шепнул:

— Знаешь, главное дело, когда общаешься с этими выродками, это знать, кто в каком звании. Даже в маленьком отряде, как этот, субординация имеет большое значение.

Терри кивнул, благодарный за информацию.

— Давай поговорим с их главным.

Завязать разговор с Красными Кхмерами оказалось нетрудно. Они чувствовали себя уверенно, упиваясь тем, что территория, которую они контролируют, включает Ангкор, униженную столицу их неразумных предков.

Перекинувшись несколькими фразами с кхмерами, Мун говорит Терри, указывая на одного из них, субъекта с ничего не выражающим лицом.

— Это Кео. — Терри он представил, назвав его кличку, Мясник. Кео широко улыбнулся, лязгнув зубами при этом. В руках у него была ниточка с высушенными человеческими ушами — свидетельство его боевых заслуг.

— Очаровательный тип, — вполголоса сказал Терри.

— Он очень влиятелен, — сообщил Мун. — Его звание можно приравнять к нашему полковнику. — Здесь Кео что-то сказал на своем языке, и Мун перевел, что Кео нужно доказательство, что Терри командует отрядом. Иначе он и разговаривать с ним не будет.

— Ему нужно доказательство? Пожалуйста! — Он хватает Муна за воротник гимнастерки и дергает его вниз. — Становись на колени!

— Что?

Терри подбивает его сзади под ноги, и Мун, потеряв равновесие, начинает выполнять требование.

— Делай, что говорят! — кричит он по-английски нарочито громко. Кео любуется на эту сцену, улыбаясь.

Вытащив из кобуры пистолет, Терри приставляет его к виску Муна, да еще нажимает с такой силой, что шея кхмера сгибается набок.

— А теперь скажи ему, что, если он хочет, я вышибу тебе мозги.

— Ты с ума сошел!

С удовлетворением Терри отмечает про себя, что Мун дрожит. Очевидно, и Кео это заметил.

— Говори!

Мун переводит, и Кео смотрит на Терри долгим, тяжелым взглядом. Он присаживается на корточки, заглядывает Терри прямо в глаза. Он упивается зрелищем с жадностью пьяницы. Долгое время можно слышать только стрекот невидимых насекомых, переполняющих джунгли. Затем он протягивает руку, берет на палец пробу пота со лба Муна.

Удовлетворенно кивнув головой, он выпрямляется и что-то говорит. Мун переводит немного окрепшим голосом:

— Он говорит, что, будучи справедливым командиром, он не может допустить расстрел послушного солдата.

Терри опускает пистолет в кобуру, следит за выражением лица Кео, когда тот наблюдает за Муном, подымающимся с колен. Сам он избегает взгляда Муна. — Скажи ему, — говорит он, — что я оценил принятое полковником решение. Мы с ним двое солдат, понимающих, что такое война.

После того, как Мун перевел это, Терри добавляет:

— Я удивляюсь, что такой опытный воин и полковник командует таким маленьким отрядом.

— Это свидетельство уважения к статусу Француза, — переводит Мун ответ полковника.

Может, это и так, думает Терри. Наблюдая за лишенным всякого выражения лицом этого человека, он понимает, что доверять его словам нельзя. Власти над другими людьми домогаются лишь люди, никогда не знавшие, что это такое. Такие, как Кео. Скорее всего, это бандит, поднятый до своего относительно высокого положения революцией. Кео сам удивлен фактом, что власть над другими людьми может быть такой безграничной. И это делает его особенно опасным. То, что будущее Камбоджи находится в руках таких людей, является очень тревожным знаком.

Глядя на этого бандюгу, Терри удивляется, как находятся простачки, все еще верящие в революцию. Ее возвышенные идеалы хороши только для глупцов и оторвавшихся от жизни мечтателей. А вот ее реальность, неприятная и пугающая.

— Ты сильный человек, — говорит Терри, обращаясь к полковнику, — но не является ли твоя сила иллюзорной? Достаточно ли у вас людей, чтобы противостоять Сиануку?

При упоминании этого имени Кео отхаркивается и с отвращением плюет на землю.

— Сианука можно считать покойником, — говорит он. — Революционная справедливость требует, чтобы он и все старорежимные так называемые интеллигенты, которые веками пили кровь трудового народа, ответили за свои грехи.

Терри пожимает плечами, когда Мун переводит эти напыщенные угрожающие слова.

— Сианук по-прежнему правит страной и командует армией, которая в состоянии задуть ваш революционный пожар, как свечку.

Лицо Кео передергивается. Как и все революционеры, он слеп к фактам и на все случаи жизни у него есть в запасе ханжеские и бессмысленные лозунги.

— Глупости! — заявляет он. — Красные Кхмеры сильнее, чем это кажется Сиануку. Наши силы неисчислимы, и еще много есть желающих встать под знамена революции.

— Пустые слова. Сианук прихлопнет вас в наиболее благоприятный для него момент.

— Не суди о том, чего не знаешь. Ты что, думаешь, что с Французом пришли только те люди, которых ты видишь сейчас? — Он повел вокруг рукой. — Вы окружены! — Он хрипло рассмеялся. — Мосье Вогез предусмотрительнее, чем вы...

Рукояткой пистолета Терри вышиб передние зубы Кео и затем сунул в его окровавленный рот дуло. Он смотрит в выпученные глаза кхмера, заставив себя не думать об автоматах, наставленных на него со всех сторон.

— Вели своим людям опустить оружие. Если они этого не сделают в течение пятнадцати секунд, я спускаю курок.

— Не думаешь ли ты, что моя смерть остановит их? — Дикция Кео сейчас явно оставляет желать лучшего и Мун с трудом понимает этот риторический вопрос.

Хватка Терри усиливается, и глаза Кео еще больше выпучиваются. Выражение на лице американца не оставляет сомнения в его намерениях. Вспомнив, как этот тип только что чуть не пристрелил на его глазах своего собственного солдата, полковник приказывает Красным Кхмерам опустить стволы. Терри, в свою очередь, приказывает своим людям забрать у них оружие.

— Перестреляй их всех, — говорит он Сиву, — если кто из них хоть пикнет или сделает хоть одно движение. Чтоб они не разговаривали друг с другом. И, ради Христа, убери их с глаз долой. По-видимому, за территорией города засели еще кое-кто из этой братии.

Мун смотрит на Терри, не мигая.

— Что бы ты сделал, — спрашивает он, — если бы этот сукин сын сказал бы тебе нажать на курок?

— Я бы нажал на него, — отвечает Терри, невольно улыбаясь при виде выражения, которое появилось на лице Муна от этих слов. — Но дуло при этом было бы приставлено к его лбу, — добавил он.

Схватив Кео за волосы, он ведет его через площадь перед храмом в маленькое святилище, в котором совещаются Вергилий с Французом.

Они идут по галерее с обвалившейся крышей. Сюда уже вторглись джунгли в виде ползучих растений и мха. Кое-где можно видеть поддерживающие крышу подпорки: следы реставрационных работ, проводимых в начале 60-х гг.

Терри идет на голос Вергилия и находит обоих вождей у главного алтаря. Место кишит тараканами величиной с палец, переселившимися сюда из джунглей. Они беспрестанно бегают по стенам так, что в глазах рябит.

Вергилий подымает взгляд при появлении Терри и без слов понимает, что к чему. Терри выталкивает Кео на середину святилища. Рот полковника сильно кровоточит.

— Что все это значит? — осведомляется мосье Вогез.

Терри игнорирует его вопрос.

— Оказывается, весьма значительный контингент Красных Кхмеров, которыми командует этот полковник, расположился вокруг города в джунглях так, что нам их не видно.

Волшебник повертывается к М. Вогез.

— Наш договор с вами был прост, — говорит он медленно и отчетливо. — Мы кончаем принца Сианука, а вы в ответ передаете нам все контакты, производство и путепровод, по которому переправляется героин. — Он наклонил голову, словно прислушиваясь. — И что же я слышу?

— Я, право, не знаю...

Вергилий выхватил нож и одним махом перерезал Кео глотку. Потом выразительно посмотрел на Француза:

— Ну, а теперь знаете?

— О Господи!

— Мы здесь одни с вами, М. Вогез, — сказал Вергилий. — Ваших людей мы нейтрализовали. — Он помахал в воздухе ножом. — И вам я тоже мог бы с легкостью перерезать глотку. — Француз невольно отступил на шаг. — Но в этом случае никто из нас не получит того, что ему нужно. Наша сделка остается в силе, но, впридачу, вы вызволяете нас отсюда и помогаете вернуться во Вьетнам. — Он подходит к Вогезу, прикасается широкой стороной ножа к его щеке и оставляет на ней следы крови Кео, как стигмату. — Так что решайтесь.

Француз кивает головой.

— Но можно ли вам доверять, мосье Вогез? — вопрошает Вергилий. — Вы уже продемонстрировали свои способности к предательству.

— Убивать вас не входило в мои планы, — с негодованием восклицает М. Вогез. — Засада и все такое прочее — идея Красных Кхмеров. Я понятия не имел относительно дополнительного контингента, и не допустил бы ничего подобного, если бы знал об этих планах?

— Красные Кхмеры вам подчиняются?

— Они подчиняются Салот Сару, — отвечает М. Вогез. — Устранение Сианука не представляется им настоятельной необходимостью. Они считают, что обладают достаточной политической силой, чтобы бросить ему вызов, не понимая, что еще не создан соответствующий климат для их прихода к власти. Нельзя допустить, чтобы они поднялись слишком рано и испортили все. Я подтверждаю: наш договор остается в силе.

Когда они вышли из храма, Терри отозвал Вергилия в сторону.

— Что это за болтовня насчет устранения главы государства?

— Помалкивай, — ответил Вергилий. — Это не твое дело.

— Ты разве забыл, что мы полноправные партнеры во всем? К тому же, я только что спас жизнь и тебе, и всем нам.

Вергилий смотрит на него испытующим взглядом, потом отвечает:

— Сохранение режима принца Сианука не представляется политически целесообразным. Его безответственная политика привела к тому, что надо что-то предпринять.

— Кому?

— Соединенным Штатам, приятель. Кому же еще?

— За кого ты меня принимаешь? Так я и поверил, что Америка может убрать руководителя государства только потому, что...

— Ты что, разве не знаешь, — прервал его Вергилий с жуткой улыбочкой на лице, — что мы на войне?

— Я всегда считал, что ты поддерживаешь политику Сианука.

— И опять ты ничего не понял, Мясник. Но я думаю, это не важно. Ты обязан подчиниться моему приказу.

— Мне осточертело быть солдатом, — говорит Терри.

Волшебник смеется. — Не так-то уж долго ты служишь. Вот я — другое дело. Меня можно назвать настоящим странствующим рыцарем.

— Называй как хочешь, — устало говорит Терри. — Все равно от того, чем ты занимаешься, смердит. Я не хочу с этим иметь что-либо общее.

— Теперь у тебя нет выбора, — говорит Волшебник. — Ты хотел быть моим полноправным партнером, так что заткнись и не жалуйся. — Он вертит в руке нож, пока на его лезвие не падает солнечный луч, заставив его сверкнуть Терри в глаза. — А альтернатива — вот она.

Терри молча наблюдал, как Волшебник ускоряет шаг и, таща за собой на буксире Француза, принимает командование отрядом ПИСК. О Господи, думает Терри, ну и влип же я!


Содержание:
 0  Французский поцелуй : Эрик Ластбадер  1  Часть I Золотые города в бесплодной пустыне : Эрик Ластбадер
 2  Зима 1968 — лето 1969 Бан Me Туот, Вьетнам — Камбоджа — Му Ген — Париж, Франция : Эрик Ластбадер  3  Время настоящее, весна Нью-Йорк — Париж — Ницца — Нью-Ханаан — Вена : Эрик Ластбадер
 4  Зима 1968 — лето 1969 Бан Me Туот, Вьетнам — Камбоджа — Му Ген — Париж, Франция : Эрик Ластбадер  5  Часть II Французский поцелуй : Эрик Ластбадер
 6  Лето 1969 Бан Me Туот, Вьетнам — Прифронтовая зона — Ангкор, Камбоджа : Эрик Ластбадер  7  Время настоящее, весна Провинция Шан — Нью-Йорк — Ницца — Париж — Турет-Сюр-Луп : Эрик Ластбадер
 8  вы читаете: Лето 1969 Бан Me Туот, Вьетнам — Прифронтовая зона — Ангкор, Камбоджа : Эрик Ластбадер  9  Часть III О природе зла : Эрик Ластбадер
 10  Время настоящее, весна Провинция Шан : Эрик Ластбадер  11  Время настоящее, весна Ницца — Париж — Нью-Йорк — Ист-Бэй Бридж — Провинция Шан : Эрик Ластбадер
 12  Время настоящее, весна Провинция Шан : Эрик Ластбадер  13  Использовалась литература : Французский поцелуй



 




sitemap  
+79199453202 даю кредиты под 5% годовых, спросить Сергея или Романа.

Грузоперевозки
ремонт автомобилей
Лечение