Детективы и Триллеры : Триллер : Алекс Alex : Пьер Леметр

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  3  6  9  12  15  18  21  24  27  30  33  36  39  42  45  48  51  54  57  60  63  66  69  72  75  78  81  84  87  90  93  95  96

вы читаете книгу




Похищена красивая и соблазнительная Алекс. Полиция не знает даже ее настоящего имени, но у майора Верховена возникает кошмарное подозрение: неужели невинная жертва, которую он стремится спасти, на самом деле — серийная убийца? Молодая женщина перехитрила и своего палача, и полицейских — она выбралась из клетки, и за ней по-прежнему тянется кровавый след. Загадочная Алекс не забывает и не прощает — ничего и никого, и вскоре майору Верховену откроется немыслимое…

Паскалине

Часть I

1

Алекс безумно нравилось это занятие. Уже почти час она выбирала, мерила, колебалась, уходила, возвращалась, снова выбирала… Парики и накладные пряди. Она готова была проводить здесь целые дни.

Года три-четыре назад она случайно зашла в этот бутик на Страсбургском бульваре. Не то чтобы она специально искала себе парик — просто ей стало любопытно. Примерив рыжий, она была настолько потрясена свершившейся переменой, что немедленно его купила.

Она могла позволить себе носить все что угодно, поскольку была действительно хорошенькой. Не всегда — это пришло в подростковом возрасте. До того она была довольно некрасивой девочкой, к тому же ужасно тощей. Но когда некий внутренний механизм сработал, эффект был стремительным и внезапным, как придонная волна, — ее тело изменилось невероятно быстро, и всего за каких-то несколько месяцев Алекс превратилась в красавицу. Никто не ожидал ничего подобного — включая ее саму. Ей никак не удавалось поверить, что эта возникшая словно из ниоткуда красота — настоящая. По правде говоря, она не вполне верила в это и сейчас.

Например, она не думала, что ей настолько пойдет рыжий парик. Это стало настоящим открытием. Она даже не подозревала всей масштабности перемены. Казалось бы, просто парик — столь необязательная, поверхностная деталь… Но у Алекс возникло ощущение, что в ее жизни и впрямь что-то изменилось.

Что до самого парика, после она его никогда не носила. Вернувшись домой, она сразу поняла, что он весьма неважного качества: откровенно фальшивый, нелепый, он выглядел убого. Она его выбросила. Нет, не в мусорное ведро — в дальний ящик комода. Время от времени она все же извлекала его оттуда, надевала и разглядывала себя в зеркало. Да, парик был воистину ужасен, всем своим видом он буквально вопиял: «Я — самая низкопробная дешевка!» — но это было не важно — то, что Алекс видела в зеркале, отражало ее собственный потенциал, в который ей так хотелось верить. Она вернулась в бутик на Страсбургском бульваре и рассмотрела парики лучшего качества. Пусть они и дороговаты для медсестры, работающей по временному найму, но их, по крайней мере, не стыдно носить. И понеслось…

Поначалу, надо признать, это было нелегко. Для закомплексованных натур вроде Алекс даже на выбор нижнего белья может уйти добрых полдня. Сделать тщательный макияж, выбрать одежду, найти подходящие к ней туфли и сумочку (точнее, удачно скомпоновать обновку с тем, что уже имеется, поскольку далеко не всегда есть возможность купить то, что понравится) — все это требует немалых усилий. Но вот вы выходите на улицу и вы уже совсем другая! Конечно, суть остается неизменной — но, по крайней мере, это хоть как-то помогает развеяться, особенно если выбор развлечений у вас невелик.

Больше всего Алекс нравились парики характерные — те, которые посылают окружающим четкие сообщения вроде: «Я знаю, о чем вы думаете» или: «А еще я сильна в математике». Парик, который она надела сегодня, сигнализировал: «Нет, меня вы не найдете в Фейсбуке!»

Сейчас Алекс взяла в руки понравившийся парик модели «Урбанистический шок» — и в тот же миг, мельком взглянув в витрину, заметила человека, стоящего на противоположной стороне улицы. Он делал вид, что кого-то или чего-то ждет, но это было уже в третий раз за последние два часа. Он шел за ней. Теперь Алекс была в этом уверена. «Но почему я?» — был первый вопрос, который она себе задала. Как будто мужчины могли преследовать кого угодно, но только не ее. Как будто она то и дело не ловила на себе их взгляды — повсюду: на улице, в транспорте… В бутиках. Она нравилась мужчинам всех возрастов — таково преимущество тридцатилетней. Но все же она была удивлена. «Вокруг полно женщин гораздо красивее меня!» Ну да, Алекс в своем репертуаре: кризис доверия, вечные сомнения… С самого детства. Вплоть до подросткового возраста она заикалась. Иногда это случалось с ней и сейчас в моменты сильной растерянности.

Она не знала этого человека, никогда раньше его не видела. И потом, пятидесятилетний тип, преследующий тридцатилетнюю… Не то чтобы моральные принципы Алекс были столь высоки — скорее это ее удивило.

Она опустила глаза и принялась разглядывать другие модели париков, делая вид, что выбирает подходящий. Затем пересекла магазин и остановилась в том углу, откуда можно было видеть тротуар. Она заметила, что мужчина довольно мускулист, хотя и грузен — костюм был ему слегка тесноват. Он чем-то походил на бывшего спортсмена. Рассеянно поглаживая белокурый, почти белый парик, Алекс пыталась вспомнить, в какой момент впервые осознала присутствие незнакомца. В метро! Она увидела его в глубине вагона. На секунду их взгляды встретились, и она успела разглядеть адресованную ей улыбку, которую он явно хотел сделать доброжелательной. Но в его лице было что-то неуловимо неприятное — может быть, слишком пристальный взгляд, как у человека, одержимого какой-то навязчивой идеей. Или, скорее слишком тонкие губы, с такого расстояния почти незаметные. Алекс инстинктивно опасалась людей с чересчур тонкими губами — они словно бы что-то сдерживали: то ли постыдные секреты, то ли угрожающие слова. В довершение всего — выпуклый лоб. Глаз она рассмотреть не успела и жалела об этом — она была уверена, что глаза никогда не обманывают, и судила о людях в первую очередь именно по ним. Но в любом случае — здесь, в метро, она не собиралась ни с кем знакомиться, тем более с подобным типом. Алекс не слишком демонстративно отвернулась в другую сторону и, порывшись в сумке, достала плеер. Она выбрала «Nobody’s Child»[1] — и вдруг у нее промелькнула мысль: а не видела ли она этого человека вчера или позавчера возле своего дома? Но возникший в памяти образ был смутным, и Алекс не чувствовала полной уверенности. Стоило бы снова повернуться и посмотреть на незнакомца внимательнее, чтобы подтвердить или опровергнуть догадку, но Алекс боялась, что он примет это за поощрение. В чем она была полностью уверена — так это в том, что после той встречи в метро увидела его снова, примерно полчаса спустя, на Страсбургском бульваре, когда возвращалась в магазин париков, — она решила все же купить присмотренные ранее черный полудлинный парик и накладные пряди. Она повернула обратно — и тут заметила его, чуть дальше, на тротуаре, — он резко остановился и сделал вид, будто разглядывает что-то в витрине. Это оказался магазин женской одежды. Незнакомец изучал витрину с фальшивой сосредоточенностью.

Алекс отложила парик. Непонятно отчего ее руки дрожали. Что за глупость! Она нравилась этому человеку, он ее преследовал в надежде попытать счастья, но не хотел приставать к ней на улице. Алекс встряхнула головой, словно желая привести мысли в порядок, и снова взглянула в окно. Незнакомец исчез. Она подалась вперед и посмотрела направо, потом налево — но нет, его нигде не было видно. Облегчение, которое она испытала, было все же не вполне искренним. Алекс повторяла себе: «Это глупо», но на душе у нее по-прежнему было неспокойно. Выходя из магазина, она не смогла удержаться от того, чтобы задержаться на пороге и снова посмотреть по сторонам. Теперь ее больше беспокоило отсутствие этого человека, чем недавно — его присутствие.

Алекс взглянула на часы, затем — на небо. Было тепло, до захода солнца оставался почти час. Ей не хотелось сразу возвращаться домой. К тому же нужно было зайти в булочную. Она попыталась вспомнить, что осталось в холодильнике. К походам за продуктами она относилась довольно небрежно. Все ее внимание было сосредоточено на работе, комфорте (в этом смысле она проявляла почти маниакальное рвение) и — хотя ей не слишком нравилось в этом себе признаваться — на одежде и обуви. И сумочках. И париках. Ей хотелось бы не думать ни о чем, кроме любви, но любовь в ее жизни была чем-то побочным, некой ущербной частью ее существования. Алекс надеялась на нее, ждала ее, потом от нее отказалась. Сейчас она вообще не хотела останавливаться на этой теме и пыталась думать о ней как можно меньше. Она лишь старалась, чтобы сожаление об отсутствии любви не привело к поздним ужинам перед телевизором, лишнему весу и как следствие — уродству. Однако, несмотря на свою целомудренную жизнь, она редко чувствовала себя одинокой. У нее было много планов, которые придавали ей бодрости и заполняли ее время. С любовью ничего не получилось — ну что ж теперь… Ей стало легче с тех пор, как она настроилась прожить в одиночестве до конца своих дней. Это не мешало жить нормальной жизнью и находить в ней удовольствие. Мысль о том, что она тоже имеет право на свои маленькие радости, как и все остальные, часто помогала Алекс. Например, сегодня вечером она решила поужинать в «Мон-Тонер», на улице Вожирар.


Она появилась немного раньше. Сегодня она пришла во второй раз. В первый это было на прошлой неделе. Миловидная рыженькая девушка ужинала в полном одиночестве. Наверняка ее многие запомнили. Сегодня с ней здесь здоровались как с постоянной клиенткой. Официанты подталкивали друг друга локтями и не очень умело заигрывали с Алекс, она улыбалась, они находили ее очаровательной. Она попросила тот же самый столик, села спиной к террасе, лицом к залу, потом, как и в прошлый раз, заказала полбутылки охлажденного эльзасского. Слегка вздохнула. Алекс любила поесть, но постоянно напоминала себе, что не стоит чересчур увлекаться. Проблема веса была ее пунктиком. Впрочем, пока еще она могла держать эту проблему под контролем — даже если она набирала десять-пятнадцать лишних килограммов и менялась до неузнаваемости, то через пару месяцев ей удавалось вернуться в прежнее состояние. Но она знала, что через несколько лет это будет уже не так легко.

Она достала из сумки книгу и попросила дополнительную вилку, чтобы переворачивать ею страницы во время чтения за едой. Как и на прошлой неделе, почти напротив нее, немного справа, сидел тот же тип со светло-каштановыми волосами. Он ужинал в компании приятелей — пока их только двое, но, судя по доносившимся до Алекс обрывкам разговора, остальные скоро подойдут. Он заметил ее сразу же, как только она вошла. Она делала вид, что не видит, с какой настойчивостью он смотрит на нее. Так продолжалось весь вечер. Даже когда прибыли остальные его знакомые и завязался общий разговор на вечные темы работы, жен, любовниц — все по очереди рассказывали истории из жизни, в которых были главными героями, — он не переставал на нее смотреть. Алекс получала большое удовольствие от этой ситуации, но все же не хотела открыто поощрять незнакомца. Он был недурен собой, лет примерно сорока — сорок пяти, производил впечатление добродушного человека, пил чуть больше обычного — это придавало его лицу трагическое выражение. Алекс оно даже слегка растрогало.

Она допила кофе. Единственной небольшой вольностью, которую она себе позволила, был взгляд, брошенный на этого человека перед уходом. Только один взгляд — и он удался ей в совершенстве. Он был мимолетным, но достиг цели. Алекс испытала странное чувство, приятное и болезненное одновременно, заметив в ответном взгляде откровенное желание — оно кольнуло ее почти физически, словно предвещая недоброе. Алекс никогда не могла подобрать слов, настоящих слов, когда речь шла о ее жизни, как в этот вечер. Вместо этого у нее появлялось ощущение, что в мозгу возникают застывшие образы, вроде стоп-кадров — словно фильм о ее жизни вдруг оборвался, и она не знает, как восстановить пленку, продолжить свою историю, найти слова. В следующий раз, если она здесь задержится, он, возможно, будет ждать ее на улице. Посмотрим. Ну то есть — как получится. Алекс слишком хорошо знала, как это происходит. Всегда более или менее одинаково. Ее отношения с мужчинами никогда не складывались удачно — но, по крайней мере, эту часть фильма она уже видела и запомнила. Ну что ж, пусть так.

На улице уже совсем стемнело, но по-прежнему было тепло. К остановке только что подъехал автобус. Алекс ускорила шаги, водитель заметил ее в зеркальце заднего вида и задержался, чтобы она могла успеть. Алекс почти бегом добралась до остановки, но внезапно, уже оказавшись возле дверцы, решила не садиться в автобус и немного прогуляться. Она сделала знак водителю, чтобы трогался с места, и тот в ответ изобразил преувеличенное сожаление, едва ли не отчаяние. Это было забавно. Он все же сделал последнюю попытку ее уговорить:

— Мой рейс на сегодня последний. Других автобусов не будет…

Алекс улыбнулась и кивком поблагодарила его. Что ж, ничего страшного, она пойдет домой пешком. Какое-то время она шла по улице Фальгьер, потом свернула на Лабруст.

Три месяца назад она жила в этом квартале, рядом с метро «Порт-де-Ванв». Она часто переезжала. До этого она жила возле станции «Порт-де-Клиньянкур», а еще раньше — на улице Коммерс. Многие люди терпеть не могут переезжать с квартиры на квартиру, но для Алекс это было насущной необходимостью. Она обожала переезды. Так же как парики, они давали ей иллюзию перемен. Это ее лейтмотив. Когда-нибудь она изменит свою жизнь на самом деле. В нескольких метрах впереди ее припарковался белый фургончик, въехав передними колесами на узкий тротуар. Чтобы пройти мимо него, она почти вплотную прижалась к стене ближайшего дома и тут же ощутила за спиной чужое присутствие — она догадалась, что это был мужчина, но не успела оглянуться, как от резкого удара кулаком между лопаток у нее перехватило дыхание. Алекс потеряла равновесие, пошатнулась и сильно ударилась лбом о кузов машины. Раздался глухой стук. Она разжала пальцы, выронив все, что держала в руках, и попыталась ухватиться за что-нибудь, чтобы подняться, — и не нащупала ничего, кроме пустоты. Мужчина схватил ее за волосы, но ему удалось лишь сорвать с нее парик. Прорычав что-то неразборчивое, он вцепился уже в настоящие волосы Алекс и одновременно ударил ее другой рукой в живот — этим ударом можно было свалить быка. Она не смогла даже закричать от адской боли — вместо этого она согнулась пополам, и ее тут же вырвало. Человек оказался невероятно сильным — он развернул ее к себе с такой легкостью, словно она была бумажной куклой, и засунул скомканную тряпку ей чуть ли не в горло. Это был он, человек, которого она видела в метро, а потом на улице, это точно был он! На долю секунды их взгляды встретились. Она попыталась ударить его ногой, но он стиснул ее своими ручищами, точно клещами, так что она оказалась не в силах сопротивляться, и потащил к фургончику. Ноги у нее подкосились, и, оказавшись у распахнутой дверцы, она рухнула на колени на пол машины. Человек пнул ее ногой в поясницу, швырнув в середину кузова, и Алекс упала лицом вниз, ободрав щеку. Он вошел следом за ней, бесцеремонно развернул к себе, уперся коленом ей в живот и резко ударил кулаком в лицо с такой силой, что она поняла: он умышленно хочет причинить ей боль, может быть, даже убить — эта мысль молнией промелькнула в ее сознании еще раньше, чем ее голова ударилась о пол, а затем конвульсивно дернулась вверх. Боль была такой, что Алекс не сомневалась: у нее проломлен затылок. Мысли путались, распадались на мельтешащие обрывки: я не хочу умирать, не так, не сейчас. Она скорчилась в позе эмбриона, ощущая мерзкий привкус рвоты во рту. Голова, казалось, вот-вот взорвется изнутри. Человек связал ей руки, грубо заломив их за спину, затем щиколотки. Я не хочу умирать сейчас, повторила про себя Алекс, дверь с грохотом захлопнулась, заурчал мотор, автомобиль резко съехал с тротуара. Я не хочу умирать сейчас.

Она была совершенно оглушена, но тем не менее сознавала все, что с ней происходит. Она плакала, задыхаясь от слез. Почему я? Почему я?

Я не хочу умирать. Не сейчас.

2

Голос дивизионного комиссара Ле-Гуэна, звучавший в телефонной трубке, был абсолютно безапелляционным:

— Да в гробу я видал твое душевное состояние! Мать твою, Камиль, ты меня достал! У меня под рукой никого другого нет, ты понял — никого! Так что — высылаю за тобой тачку, и изволь быть на месте!

Немного помолчав, он добавил уже более спокойно:

— И хватит меня бесить.

Вслед за этим комиссар бросил трубку. Вполне в его стиле. Слишком импульсивном. Обычно Камиль не обращал на это внимания. В большинстве случаев он умел находить с Ле-Гуэном общий язык.

Только на сей раз речь шла о похищении.

И Камиль не хотел за это браться — он постоянно говорил, что есть две-три вещи, которыми он больше никогда не будет заниматься, в том числе расследованием похищений. Со дня смерти Ирэн. Его жены. На девятом месяце беременности она упала на улице. Ее пришлось отвезти в клинику, а потом Ирэн похитили. Камиль больше не видел ее живой. Это его подкосило. Невозможно выразить его отчаяние. Он был уничтожен. Много дней он провел словно в параличе, полностью утратив связь с реальностью. Он переходил из клиники в клинику, из пансионата в пансионат. Он чудом остался жив, хотя никто на это уже не надеялся. Все месяцы его отсутствия сослуживцы задавались вопросом, сможет ли он однажды вернуться к работе. И когда он наконец вернулся, они были поражены: он держался точно так же, как до смерти Ирэн, разве что заметно постарел. Однако с тех пор он занимался лишь второстепенными делами: убийствами из ревности, криминальными разборками, бытовухой. Делами, в которых смерть уже позади, а не впереди. Не похищениями. Его больше устраивало, когда мертвые уже мертвы — окончательно и бесповоротно.

— Все-таки избегать живых — это не дело, — сказал ему однажды Ле-Гуэн, который, нельзя не признать, делал для него все, что мог. — Ты же, в конце концов, не в похоронной конторе служишь!

— По мне, — ответил Камиль, — так очень похоже на то.

Они были знакомы уже почти двадцать лет, уважали друг друга и не имели друг от друга тайн. Можно сказать, Ле-Гуэн — это Камиль, сменивший оперативную работу на кабинетную, а Камиль — Ле-Гуэн, отказавшийся от начальственного кресла. Все, что разделяет этих двух людей, — это две иерархические ступеньки и восемьдесят килограммов живого веса. И тридцать сантиметров роста. Иными словами, внешняя разница настолько огромна, что доходит до карикатурности. Ле-Гуэн не так уж высок, но Камиль — почти карлик: при росте метр сорок пять он вынужден смотреть на мир снизу вверх, словно тринадцатилетний подросток. Этим он обязан матери, Мод Верховен, художнице, чьи картины украшают собой каталоги многих музеев по всему миру. Она была великая художница — и заядлая курильщица. Сигаретный дым создавал вокруг нее нечто вроде постоянного ореола, и вообразить ее вне пределов этого мутно-голубоватого облака невозможно. Такой наследственности Камиль был обязан двумя наиболее примечательными факторами своей биографии — выдающимся талантом художника и гипотрофией, ставшей следствием огромных доз никотина, полученных еще во внутриутробный период. Последнее обстоятельство и сделало из него человека ростом метр сорок пять.

Он почти никогда не встречал людей, на которых мог бы смотреть сверху вниз. Зато наоборот… Такой рост — не только физический недостаток: в двадцать лет это еще и невыносимое унижение, в тридцать — проклятие, но с самого начала понятно, что это судьба. То есть такая вещь, говоря о которой волей-неволей используешь высокий стиль.

Благодаря Ирэн рост Камиля стал его силой. Ирэн побуждала его к внутреннему росту. Никогда, ни прежде, ни после, Камиль не чувствовал ничего подобного. Он пытался. Но без Ирэн ему не хватало даже слов.

Ле-Гуэн, в противоположность Камилю, был монументален. Никто точно не знал, сколько он весит, — он никогда этого не говорил. Кто-то считал, что сто двадцать килограммов, кто-то — сто тридцать, кто-то заходил еще дальше, но это не имело никакого значения: так или иначе, Ле-Гуэн был громаден, обвисшие от гипертрофии кожи щеки делали его похожим на хомяка, — но вместе с тем у него светлые глаза, в которых читается живой ум, и, хотя никто не мог этого объяснить, а мужчины не хотели даже признавать, почти все женщины находили комиссара весьма привлекательным. Поди разберись почему.

Камиль выслушал вопли начальника, ничуть ими не впечатленный, — за много лет он к ним привык. Он спокойно положил трубку, потом снова поднял ее и набрал номер Ле-Гуэна.

— Вот что, Жан. Я возьму это дело. Но ты передашь его Морелю сразу же, как только он вернется, потому что… — Он попытался обуздать эмоции и продолжал, чеканя каждый слог, отчего его бесстрастный тон казался почти угрожающим: — Я не хочу им заниматься!

Камиль Верховен почти никогда не кричал. Во всяком случае, делал это редко. Он и без того пользовался авторитетом. Он был маленьким, хрупким, лысым, но все знали: Камиль — человек-кремень. Ле-Гуэн и тот предпочитал с ним не спорить. Злые языки поговаривали, что в этой парочке Камиль — тот, кто носит брюки. Никто над этим не смеялся.

Камиль положил трубку.

— Черт!..

В самом деле, что за невезение! Надо же было случиться похищению, хотя подобные вещи происходят далеко не каждый день — здесь все-таки не Мексика, — причем именно в тот момент, когда он не на задании и не в отпуске. Камиль стукнул кулаком по столу — не слишком сильно, поскольку во всем знал меру. Ему претила несдержанность — и в себе, и в других.

Время поджимало. Он поднялся, схватил пальто и шляпу и быстро спустился по ступенькам. Несмотря на хрупкое телосложение, шаги у него тяжелые. Однако до смерти жены у него была легкая походка. Ирэн часто говорила ему: «Ты скачешь, как воробей! Мне все время кажется, что ты сейчас взлетишь!» Но она умерла четыре года назад.

Перед ним затормозил автомобиль. Камиль сел.

— Прости, забыл, как тебя зовут, — обратился он к водителю.

— Александр, патр…

Водитель прикусил язык. Все подчиненные знали, что Камиль терпеть не может обращения «патрон». Он говорил, что оно отдает медицинским телесериалом. Такого рода отзывы были ему свойственны. Он не чуждался резкости, и порой его заносило. От природы у него был твердый характер, а с возрастом и особенно с началом вдовства он стал мрачноват и раздражителен. Уже Ирэн это замечала: «Дорогой, почему ты так часто сердишься?» — спрашивала она. С высоты — если можно так выразиться — своих метра сорока пяти Камиль с наигранным удивлением отвечал: «Да, в самом деле, с чего бы?.. Для этого ведь нет никаких причин…» Вспыльчивый и сдержанный, резкий и дипломатичный — он мог быть и тем и другим, так что лишь очень немногие люди могли понять его при первом же знакомстве. И оценить по достоинству. На роль «души общества» он явно не подходил. По правде говоря, он и сам себе не очень-то нравился.

С тех пор как Камиль почти три года назад вернулся к работе, он брал себе стажеров без всякого разбора — это был настоящий подарок для руководителей служб, которые не хотели особенно себя утруждать. Что до него самого, он не хотел создавать постоянную команду после того, как распалась прежняя.

Он покосился на Александра. Этому типу подошло бы любое другое имя, только не такое величественное. Но в любом случае он достаточно велик, чтобы превосходить Камиля на четыре головы — что, впрочем, совсем несложно… К тому же он рванул с места, не дожидаясь приказа, что свидетельствовало о бодрости и хорошей реакции.

Машина летела стрелой — видно было, что Александр любит и умеет водить. Даже GPS-навигатор, казалось, с трудом успевает опередить его, и то на какие-то доли секунды. Он явно хотел произвести впечатление на шефа. Выла сирена, машина оставляла позади улицы, перекрестки, бульвары, ноги Камиля болтались в двадцати сантиметрах над полом, правая рука сжимала ремень безопасности. Не прошло и пятнадцати минут, как они прибыли на место. Было полдесятого вечера. Не слишком поздно, однако Париж уже выглядел спящим и мирным — совсем не похожим на город, где похищают женщин. «Женщина, — сказал свидетель, вызвавший полицию. Он впал в шок и явно не собирался оттуда выходить. — Ее похитили прямо у меня на глазах!» Что ж, такое и в самом деле увидишь не каждый день.

— Останови здесь, — сказал Камиль.

Он вышел из машины, поправил шляпу. Водитель поехал дальше. Полицейское ограждение виднелось примерно в пятидесяти метрах впереди. Это расстояние Камиль прошел пешком. Когда хватало времени, он всегда предпочитал сначала посмотреть на место преступления издалека. Таков был его метод. Первый взгляд мог принести большую пользу, поскольку был панорамным, тогда как после уже возникали отдельные детали, разрозненные факты, они без конца множились, не оставляя возможности отойти и посмотреть на общую картину. Такова была официальная причина, которую Камиль привел сам себе, чтобы выйти из машины за сто метров от того места, где его ждали. Другая, истинная, заключалась в том, что он просто не хотел туда идти.

Приближаясь к полицейским машинам, чьи включенные мигалки бросали резкие всполохи на фасады домов, он пытался понять, что ему предстоит.

Его сердце неровно, лихорадочно колотилось.

Ему и вправду было физически плохо. Он отдал бы десять лет жизни за то, чтобы оказаться сейчас где-нибудь в другом месте.

Но как ни старался Камиль идти помедленнее, наконец он все же оказался у цели.

Произошло почти то же самое, что и в тот раз, четыре года назад. Улица, на которой он тогда жил, немного напоминала эту. Ирэн не оказалось дома. Она должна была со дня на день родить — они уже знали, что мальчика, — и ее, скорее всего, отвезли в роддом. Камиль метался по городу, сбивался с ног, искал, — чего только он не сделал в ту ночь, чтобы ее найти… Он выбился из сил, но все оказалось напрасным. А потом она умерла… Его жизнь превратилась в кошмар в один миг, очень похожий на этот. Поэтому сейчас у него неровно колотилось сердце и шумело в ушах. Чувство вины, которое он считал угасшим, вернулось вновь. Он испытывал усиливающуюся тошноту. Внутренние голоса спорили между собой: один побуждал к бегству, другой — к противостоянию. Грудь сдавливало, как в тисках. Камилю показалось, что еще немного — и он упадет. Но вместо этого он слегка отодвинул заградительный барьер, чтобы зайти внутрь охраняемого периметра. Стоявший в оцеплении полицейский, не приближаясь, слегка махнул ему рукой в знак приветствия. Если с майором Верховеном были лично знакомы не все сотрудники полиции, то, по крайней мере, заочно его знали все. Еще бы, он стал почти легендой — и неудивительно, при таком-то росте… и с такой-то историей…


— Ах, это вы?

— Ты разочарован…

Луи тут же бурно замахал руками, точно крыльями:

— Нет-нет-нет, вовсе нет!

Камиль улыбнулся. Все же он по-прежнему достаточно силен, чтобы не слететь с тормозов. Луи Мариани долгое время был его помощником, и Камиль знал его как облупленного.

Вначале, после убийства Ирэн, Луи часто навещал его в клинике. Камиль был не слишком расположен к разговорам. Рисование, которое раньше было для него чем-то вроде хобби, теперь стало его основным и, пожалуй, единственным занятием, которому он предавался целыми днями. Груды законченных рисунков, эскизов, набросков заполоняли его палату, которой, впрочем, он совсем не пытался придать некие индивидуальные черты. Луи ненадолго вытаскивал его в парк, и они прохаживались по дорожкам: один смотрел на кроны деревьев, другой — себе под ноги. Оба молча сообщали друг другу сотни вещей, но это все же не могло в полной мере заменить слов, которых они не находили. А потом однажды Камиль без обиняков сказал, что предпочитает быть один и не хочет затягивать Луи в свою депрессию. «Это не слишком интересно — смотреть на грустного полицейского». Такое неожиданное и резкое расставание причинило боль им обоим. Потом прошло время, какие-то вещи стали понемногу налаживаться — но было уже поздно. Траур закончился, осталось чувство опустошенности.

Они не виделись довольно долго, лишь иногда пересекались на официальных совещаниях, брифингах и тому подобных мероприятиях. Луи не сильно изменился. Есть такие люди, что и в старости молодо выглядят. И, как всегда, он был элегантен. Однажды Камиль сказал ему: «Даже в свадебном костюме рядом с тобой я буду казаться бомжом». Стоит добавить, что Луи богат, весьма богат. Размеры его состояния, так же как точный вес Ле-Гуэна, никому не были известны, но все знали, что оно велико и наверняка постоянно растет. Луи мог бы спокойно жить на ренту, не только он сам, но и следующие четыре-пять поколений его семьи были обеспечены до конца своих дней, — но вместо этого он служил в уголовке. К тому же он получил прекрасное образование, не имеющее никакой практической пользы, но сделавшее его человеком высочайшей культуры — Камилю ни разу не случалось уличить его в невежестве. Поистине он был достопримечательностью, этот Луи.

Он улыбнулся — ему было приятно и одновременно забавно встретить Камиля вот так, без всяких предуведомлений.

— Это вон там, — сказал он, небрежным жестом указывая на ограждение.

Камиль быстрым шагом направился за молодым человеком. Впрочем, не таким уж молодым…

— Сколько тебе лет, Луи?

Тот обернулся.

— Тридцать четыре, а что?

— Нет, ничего.

Тут Камиль осознал, что находится в двух шагах от музея Бурделя. Он явственно представил лицо статуи «Геракл-лучник». Победа героя над мифическими чудовищами… Камиль никогда не занимался скульптурой, ему недоставало для этого физической силы, и уже очень давно не писал картин, однако продолжал делать рисунки и наброски, даже излечившись от долгой депрессии — это было сильнее его, это стало частью его существования, он больше не расставался с карандашом; таков отныне был его способ смотреть на мир.

— Ты знаешь статую «Геракл-лучник» в музее Бурделя? — спросил он у Луи.

— Да, — ответил тот и после некоторого раздумья добавил: — Хотя вообще-то, если память мне не изменяет, эта статуя находится в музее Орсе.

— Ты все тот же напыщенный засранец.

Луи улыбнулся. Эта фраза в устах Камиля могла означать: «Ты славный малый». Или: «Как быстро летит время… сколько же мы с тобой знакомы?..» В конце концов, могла означать и «Мы ведь не виделись с тобой с тех пор, как я убил Ирэн, так?..». В самом деле, странно было встретиться на месте преступления… Неожиданно Камиль произнес:

— Я просто временно замещаю Мореля. У Ле-Гуэна никого не оказалось под рукой, и он попросил меня этим заняться.

Луи кивнул, но выражение его лица осталось скептическим. Так или иначе, сам факт, что майор Верховен вообще взялся за это дело, был удивителен.

— Позвони Ле-Гуэну, — добавил Камиль. — Мне нужна следственная группа. Срочно. Учитывая, который час, вряд ли мы многое узнаем, но я все же попытаюсь…

Луи снова кивнул и достал из кармана мобильник. В оценке ситуации он был согласен с шефом. За такие дела можно браться с любого конца — либо начать с похитителя, либо с жертвы. Первый, разумеется, уже далеко. Что касается жертвы, она могла жить в этом квартале. Возможно, ее похитили неподалеку от дома. На такую мысль наводил не только похожий случай с Ирэн — об этом свидетельствовала криминальная статистика.

Улица Фальгьера. Еще один знаменитый скульптор, как и Бурдель… Оба полицейских шли посередине проезжей части — улицу перекрыли с двух сторон. Камиль поднял глаза к окнам верхних этажей. Во всех горел свет. Сегодня местные жители наслаждались бесплатным спектаклем.

— Один-единственный свидетель, — сообщил Луи, убирая телефон. — И место, где стояла машина, на которой приехал похититель. Криминалисты сейчас будут.

Они и в самом деле подъехали буквально через минуту. Луи поспешил им навстречу, отодвинув заградительный барьер, и указал на пустой прямоугольник асфальта у края тротуара, между двумя автомобилями. Четверо экспертов тут же приступили к работе, вооружившись всем необходимым оборудованием.

— Где он? — спросил Камиль, имея в виду свидетеля. Майор проявлял явное нетерпение — чувствовалось, что он не хочет здесь задерживаться.

У него зазвенел мобильник.

— Нет, господин прокурор, — произнес в трубку Камиль. — К тому времени, когда информация через комиссариат Пятнадцатого округа дошла до нас, было уже поздно перекрывать дороги.

Тон был сухим, не слишком вежливым для разговора с прокурором. Луи на всякий случай отошел. Он понимал нетерпение Камиля. Если бы речь шла о похищенном ребенке, уже объявили бы общую тревогу. Но похитили взрослую женщину. Так что придется справляться самим…

— То, о чем вы просите, будет нелегко, господин прокурор, — сказал Камиль.

Его голос стал тише. Он начал произносить слова медленнее. Тем, кто хорошо его знал, было известно, что это служит признаком нарастающего раздражения.

— Видите ли, господин прокурор, вот прямо сейчас, когда мы с вами разговариваем, я могу наблюдать… — он помедлил, подняв глаза, — около сотни человек, прильнувших к окнам. Коллеги, которые уже работают в окрестностях, так или иначе оповестят о происшедшем еще две-три сотни людей. Если вы знаете способ, как в таких условиях избежать распространения информации, — то я весь внимание.

Луи молча улыбнулся. Майор Верховен в своем репертуаре Луи был в восторге оттого, что он остался таким же, как прежде. За эти четыре года он малость постарел, но не потерял прежнюю хватку. И порой даже открыто пренебрегал субординацией.

— Разумеется, господин прокурор.

Но по его тону было абсолютно ясно, что он не собирается в точности исполнять распоряжение прокурора, каким бы оно ни было. Затем он отсоединился. Чувствовалось, что этот разговор лишь усилил его плохое настроение, вполне оправданное в данных обстоятельствах.

— И где, черт возьми, твой Морель? — резко спросил он.

Луи не ожидал такого вопроса. «Твой Морель…» Камиль несправедлив, но Луи его понимал. Предложить такое дело майору Верховену и в самом деле можно только от полной безысходности.

— В Лионе, — ровным тоном ответил он. — На каком-то общеевропейском семинаре… Вернется послезавтра.

Они вдвоем направились к свидетелю, возле которого стоял полицейский в форме.

— Чтоб вас всех!.. — проворчал Камиль.

Луи промолчал. Через несколько шагов Камиль остановился:

— Извини, Луи.

Но, произнося это, он смотрел не на собеседника, а под ноги. Затем снова перевел взгляд на окна, в которых виднелись лица зевак, глазевших в одном и том же направлении, — словно в поезде, отъезжающем на фронт. Луи хотел что-нибудь сказать, но потом понял, что в этом нет необходимости — Камиль уже принял решение. Наконец он произнес, на сей раз глядя прямо на Луи:

— Ну что, начнем?

Луи машинально убрал со лба прядь волос. Правой рукой. Такой жест был для него весьма типичным, и, если он делал его правой рукой, это означало: да, хорошо, согласен, давай начнем. Затем он указал на человека позади Камиля.


Это был мужчина лет сорока. В момент похищения он выгуливал собаку. Она и сейчас сидела у его ног. При взгляде на нее невольно возникала мысль, что Господь сотворил это существо, будучи весьма уставшим. Между собакой и Камилем вспыхнула ненависть с первого взгляда. Собака глухо заворчала, потом еще сильнее прижалась к ногам хозяина. Однако последний смотрел на Камиля с не меньшим изумлением. Затем перевел взгляд на Луи, словно спрашивая: что, и в самом деле можно стать большим полицейским чином при таком росте?

— Майор Верховен, — представился Камиль. — Хотите взглянуть на мое удостоверение или поверите мне на слово?

Луи смаковал каждое слово, наслаждаясь ситуацией. Он примерно знал, каким будет продолжение. Свидетель пролепетал:

— Нет-нет, все в порядке… просто…

— Что — просто? — перебил Камиль.

Собеседник испуганно замер.

— Просто я не ожидал… что… э-э-э…

Вариантов дальнейшего развития событий было два: либо Камиль толкнет этого типа, заставив потерять равновесие, а затем, ухватив за шею, будет пригибать его голову все ниже к земле, пока тот не запросит пощады, — порой он проделывал этот жестокий трюк, — либо откажется от такого намерения. На сей раз Камиль отказался. Он расследовал похищение, и дело не терпело отлагательства.

Итак, свидетель выгуливал собаку. И увидел, как похищают женщину. Все происходило у него на глазах.

— Девять часов вечера, — повторил за ним Камиль. — Вы уверены в точном времени?

Подобно большинству людей, свидетель, говоря о чем бы то ни было, по сути говорил о самом себе.

— Абсолютно уверен, потому что в половине десятого я всегда смотрю «Дорожный патруль»… А собаку вывожу за полчаса до этого.

Камиль спросил о том, как выглядел похититель.

— Он чуть выше среднего роста… то есть не слишком высокий, но довольно крепкий… здоровяк, что называется…

Ему и вправду казалось, что он сообщает необыкновенно ценные сведения. Камиль смотрел на него, заранее чувствуя усталость. К допросу подключился Луи. Какого цвета волосы? Какой примерно возраст? Во что был одет? «Не разглядел», «сложно сказать», «ну, обычно, как все»… Да, негусто…

— Ну хорошо, — наконец произнес Луи наигранно-бодрым тоном. — А какая у него была машина?

— Белый фургончик. В таких ездят работники частных сервисных служб…

— Каких? — спросил Камиль.

— Ну, не знаю… ремонтники… и прочие в таком роде…

— Почему вы об этом подумали?

Чувствовалось, что Верховен уже поставил на нем крест как на свидетеле. Тип недоуменно приоткрыл рот.

— Ну, ремонтники… они всегда ездят примерно в таких же фургончиках, — наконец произнес он.

— Да, — терпеливо сказал Камиль, — и обычно они помещают на фургончиках название своей фирмы, логотип, адрес и номер телефона. Так сказать, разъездная бесплатная реклама. Так что, на том фургончике было что-то подобное?

— Ну… вот конкретно на нем, кажется, ничего такого не было… Во всяком случае, я ничего не видел.

Камиль достал из кармана блокнот:

— Значит, так и запишем. Незнакомую женщину… похитил неизвестный ремонтник… и увез ее в фургончике без опознавательных знаков. Я ничего не забыл?

Владельца собаки охватила паника. Его губы задрожали. Он обернулся к Луи с таким выражением лица, словно хотел сказать: «Вот и делай после этого добро людям!»

Камиль устало захлопнул блокнот и отвернулся. Луи пришлось брать дело в свои руки. Как-никак это единственный свидетель, и ничего другого, кроме тех немногочисленных данных, что он сообщил, у них не будет, — придется обходиться тем, что есть. Камиль, не оборачиваясь, слушал продолжение допроса. Марка фургончика («Возможно, „форд“… вы знаете, я в этом не очень хорошо разбираюсь, сам я давно не вожу машину…»), сведения о жертве («Это женщина, я совершенно уверен»), описание мужчины («Сложно что-то сказать… он был один, во всяком случае, я больше никого не видел…»). Образ действий похитителя. Как выяснилось — жесткий.

— Она кричала, отбивалась… тогда он изо всех сил ударил ее кулаком в живот. Страшный удар! В этот момент я закричал — ну, понимаете, чтобы его напугать…

Камиль, с трудом сдерживаясь, слушал эти невнятные объяснения. Все повторялось… Ирэн тоже видел какой-то торговец, когда ее похищали. И говорил потом примерно то же самое: точно не знаю, ничего толком не разглядел… Все как тогда. Он словно возвращался в прошлое по собственным следам.

— Где именно вы стояли в тот момент? — спросил он.

— Вон там… — Свидетель указал место.

Луи уставился в землю.

— Перейдите туда, — сказал Камиль.

Луи закрыл глаза. Он подумал о том же, о чем майор Верховен, — но то, что сделает шеф, сам он не сделает. Свидетель, таща за собой собаку, прошел в сопровождении двух полицейских несколько шагов и остановился.

— Примерно здесь…

Он огляделся по сторонам, прикидывая расстояние, потом на его лице промелькнуло некоторое сомнение, и он переместился поближе.

— Здесь? — переспросил Камиль. — Не дальше?

— Нет-нет, — уверенно отвечал свидетель.

Луи пришел к тому же заключению, что и Камиль.

— Знаете, он еще несколько раз ударил ее ногой… — добавил свидетель.

— Ну что ж, теперь у меня есть общая картина, — сухо произнес Камиль. — Итак, вы стояли… в скольких метрах от происходящего? — Он вопросительно взглянул на свидетеля, словно уточняя: — В сорока?

Да, согласился тот, примерно так.

— Вы видели, как мужчина напал на женщину, — продолжал Камиль, — с целью похищения, и вот, находясь в сорока метрах, вы проявили храбрость: вы закричали.

Он посмотрел свидетелю в глаза. Тот растерянно заморгал.

Не говоря больше ни слова, Камиль вздохнул и отошел, бросив последний взгляд на псину, у которой был столь же мужественный вид, как и у ее владельца. Чувствовалось, что она очень хочет вмешаться в разговор.

Камиль снова испытывал ощущение, для которого никак не мог подобрать слова, — отчаяние, но какое-то… наэлектризованное. Из-за Ирэн. Он обернулся, посмотрел на пустынную улицу. И тут наконец его буквально затрясло — от облегчения. Он понял. До этого момента он выполнял свою работу — профессионально, методично, организованно; он проявлял инициативу, которой от него ждали, — но только сейчас, впервые с момента прибытия, он четко осознал, что на этом месте, всего около часа назад, женщина, живое существо из плоти и крови, была похищена, на нее напали, она отбивалась, кричала, но ее силой затолкали в фургон и увезли; что сейчас она находится взаперти, обезумевшая от ужаса; что, возможно, ее подвергают пыткам; что дорога каждая минута, а он медлит, потому что хочет держаться от этого на расстоянии, защитить себя, — другими словами, не хочет делать работу, которую сам выбрал. И что он законсервировал себя после смерти Ирэн. Ты мог бы сделать по-другому, сказал он себе, но не сделал. В данный момент ты здесь, и твое присутствие будет оправданно только в том случае, если ты найдешь похищенную женщину.

Камиль почувствовал головокружение. Одной рукой он оперся о капот машины, другой ослабил узел галстука. Ситуация была неподходящей для того, чтобы демонстрировать слабость. К нему подошел Луи, еще кто-то спросил: «Все в порядке?» Луи остался молча стоять рядом, словно ожидая приказа, — терпеливо, но с тайным беспокойством.

Камиль пришел в себя. У него было ощущение сильной встряски. Он обратился к криминалистам, работавшим на месте преступления, в нескольких метрах от него:

— Ну, что у вас?

Затем приблизился к ним. Когда место преступления — улица, найти что-то существенное всегда проблематично: приходится подбирать все подряд, поскольку никогда не знаешь заранее, что окажется уликой.

Один из двух криминалистов, повыше ростом, поднял голову:

— Окурки, монета… — Он взглянул на пластиковые пакетики, разложенные на крышке его чемоданчика, и добавил: — Иностранного происхождения… билет на метро, чуть подальше — бумажный носовой платок, использованный, и пластмассовый колпачок от ручки.

Камиль взял пакетик с билетом на метро и приподнял его, чтобы рассмотреть на свету.

— Судя по всему, — добавил криминалист, — жертве сильно досталось.

В водосточном желобе виднелись следы рвоты, образцы которой второй эксперт тщательно соскреб стерильной ложечкой.

Возле ограждения появилась группка новоприбывших полицейских. Камиль сосчитал их. Ле-Гуэн прислал ему пятерых.

Луи знал, чем предстоит заняться. Создать три группы. Сообщить им все первичные сведения, распределить для проверки ближайших улиц (учитывая поздний час, в небольшом радиусе от места преступления), дать указания — все эти процедуры у Камиля отработаны до автоматизма. Один из полицейских поступит в распоряжение Луи, вдвоем они обойдут местных жильцов и попросят спуститься тех, кто смотрел в окна в момент похищения, — возможно, удастся узнать что-то дополнительно.


К одиннадцати вечера Луи Обольститель отыскал единственный на всей улице дом, в котором еще оставалась консьержка — большая редкость в Париже по нынешним временам. Совершенно покоренная элегантностью Луи, она охотно разрешила превратить привратницкую в штаб-квартиру полиции. При виде майора Верховена консьержка невольно переменилась в лице — физический недостаток этого человека ранил сердобольных женщин подобно увечью бездомного животного. Она негромко ахнула и пробормотала: «Боже мой, боже мой!..» — но тут же, поднеся руку ко рту, нервно прикусила костяшки пальцев. Всем своим видом она сострадала, терзалась, ужасалась — и наверняка упала бы в обморок, если бы это не создало всем, включая ее саму, лишних сложностей. Немного придя в себя, она продолжала бросать на майора взгляды украдкой, после чего закатывала глаза с таким видом, как если бы у него была открытая кровоточащая рана, а она, насколько могла, разделяла его страдания.

Наконец, отведя Луи в сторонку, она шепотом спросила:

— Может быть, мне поискать для вашего шефа низенький стульчик?

Еще не хватало — сидя на детском стульчике, шеф будет казаться совсем крошечным.

— Нет-нет, спасибо, — отвечал Луи Почтительный, прикрыв глаза, — все в порядке, вы и без того невероятно любезны, мадам.

С этими словами он адресовал ей самую обаятельную из своих улыбок. Консьержка окончательно растаяла и через некоторое время принесла огромный поднос с кофе и сладостями. В чашку Камиля она добавила ложечку тертого шоколада.

Полицейские группы выполняли задания, Камиль потягивал кофе под сострадательным взглядом консьержки. Луи погрузился в свои мысли. Это было самое привычное для него занятие. Он был интеллектуалом и постоянно о чем-то размышлял. Пытался понять те или иные закономерности.

— Выкуп?.. — наконец осторожно предположил он.

— Секс… — отозвался Камиль. — Мания…

Можно было перечислять одну за другой самые распространенные человеческие страсти: жажду разрушения, обладания, бунта, завоевания… Они оба сталкивались в своей жизни с подобными убийственными страстями — и вот теперь машинально перебирали их, сидя в комнате консьержки, — неподвижные… почти праздные.


Ближайшие улицы были проверены, жители опрошены, их показания записаны, личные мнения учтены. Полицейские заходили в квартиры возможных свидетелей, каждый раз надеясь узнать что-то ценное, но их надежды снова и снова рассыпались в прах. Так прошла часть ночи.

На данный момент не было известно почти ничего. Похищенная женщина, без сомнения, жила не в этом квартале. Во всяком случае, не в непосредственной близости от того места, где произошло похищение. Здесь никто ее не знал. Согласно трем свидетельствам, она могла оказаться одной из тех женщин, что на данный момент отсутствовали — были в отъезде или в отпуске.

Но это не давало Камилю серьезной пищи для размышлений.

3

Она очнулась от холода. И от тряски — поездка оказалась долгой, а она, будучи связанной, не могла ничего сделать, чтобы не перекатываться по полу фургона, ударяясь о стенки. Когда фургон наконец остановился, мужчина распахнул дверцы, набросил на нее тяжелое полотнище вроде брезентового и, завернув в него, обвязал веревкой. Затем взвалил на плечо. Это было ужасно — чувствовать себя низведенной до состояния неодушевленного груза. И столь же ужасно было сознавать, что полностью находишься во власти человека, которому ничего не стоит вот так просто взвалить тебя на плечо. Уже по одному этому легко предположить, на что еще он способен.

Войдя внутрь какого-то здания, он совершенно бесцеремонно швырнул ее на пол и потащил волоком. Даже когда ровная поверхность сменилась уходящими вниз ступеньками, он и не подумал проявить больше осторожности. Голова Алекс ударялась о каждую ступеньку, невозможно было никак от этого защититься. Она завопила, но человек продолжал ее тащить. От очередного удара затылком о ступеньку она потеряла сознание.

Сколько прошло времени, прежде чем она очнулась, Алекс не знала.

Сейчас вокруг было тихо, но жуткий холод полностью сковал ее руки и плечи. Ноги тоже оледенели. Широкая клейкая лента стянула ее тело так плотно, что кровь едва циркулировала. Алекс открыла глаза. По крайней мере, попыталась, но сделать это удалось лишь наполовину — левый глаз был заклеен широкой полосой скотча. О том, как ее связывали, уже перенеся сюда, Алекс не помнила. Значит, она все это время была без сознания.

Она лежала на полу скорчившись, руки у нее были связаны за спиной, щиколотки плотно примотаны друг к другу. Она чувствовала боль в бедре, на которое давила всей своей тяжестью. Мало-помалу приходя в себя, она постепенно начинала ощущать боль во всем теле, как после автокатастрофы. Пытаясь понять, где находится, Алекс осторожно перекатилась на спину, и тут же у нее резко заныли плечи. Глаз, не заклеенный клейкой лентой, наконец полностью открылся, но она ничего не увидела. Господи, я ослепла, в ужасе подумала Алекс. Через несколько секунд ей все же удалось различить расплывчатые очертания странного места, словно перенесенного сюда из какой-то параллельной реальности.

Она сделала глубокий вдох и выдох, затем попыталась собраться с мыслями. Это был какой-то ангар или склад. Огромное пустое помещение, терявшееся в полумраке. Слабый рассеянный свет едва сочился с потолка. Бетонный пол отсырел. Пахло застоявшейся водой. Скорее всего, от этого и было так холодно — от влажности. Это место насквозь пропитано влагой.

Первое, что всплыло в памяти Алекс из предшествующих забытью эпизодов, — это человек, который тащил ее, прижимая к себе. Она вспомнила сильный и резкий запах пота, в котором было что-то животное. В самые трагические моменты вы часто думаете о каких-то совсем незначительных вещах. Он схватил меня за волосы и выдрал огромный клок — вот что он прежде всего сделал. Представив свою голову с проплешиной на месте выдранной пряди, Алекс расплакалась. На самом деле, конечно, причиной было не это воображаемое уродство, а все сразу — похищение, усталость, боль. И страх. Она плакала, с заклеенным ртом это оказалось трудно, она начала задыхаться, закашлялась, кашлять тоже было трудно, она ощутила удушье, глаза переполнились слезами. К горлу подступила тошнота. Даже извергнуть рвоту наружу было бы невозможно… Ее рот заполнился чем-то вроде желчи, которую она заставила себя проглотить. Это удалось с огромным трудом. Ей снова стало дурно.

Делая над собой огромные усилия, Алекс старалась дышать, размышлять, осознавать. Несмотря на всю безнадежность ситуации, она стремилась обрести хоть немного спокойствия. Людям почти всегда недостает хладнокровия, но утратить его полностью значит обречь себя на гибель. Алекс пыталась успокоиться, хоть немного унять бешеный стук сердца. Понять, что произошло, что она здесь делает, почему здесь оказалась.

Размышлять… Помимо ломоты во всем теле этому начал мешать переполненный мочевой пузырь, все более настойчиво напоминая о себе. В таких случаях Алекс никогда не могла долго терпеть, и теперь ей не понадобилось и минуты, чтобы принять решение: она расслабила мышцы и стала мочиться под себя — это получилось не сразу и заняло некоторое время. Это не было постыдной слабостью — она сама приняла такое решение. Если бы она этого не сделала, то ей пришлось бы мучиться, возможно, несколько часов подряд, а закончилось бы скорее всего тем же самым. Оценивая ситуацию в целом, можно было с уверенностью сказать, что у нее гораздо более серьезные проблемы, чем вынужденная необходимость мочиться таким образом, — так что она предпочла не создавать себе дополнительных неудобств. Правда, спустя несколько минут она стала мерзнуть еще больше — о таком последствии своего поступка она не подумала. Алекс дрожала все сильнее, уже не сознавая, от холода или от страха. Она попеременно видела перед собой два образа: человека в метро, который улыбался ей, и его же — когда он набросился на нее, ударил и затащил в фургон. Боль от падения была такой сильной, что на некоторое время оглушила ее.

Внезапно где-то далеко грохнула металлическая дверь, и отзвуки этого удара несколько раз повторило эхо. Алекс мгновенно перестала плакать и вся обратилась в слух — напряженная до предела, на грани окончательного срыва. Судорожным рывком перевернувшись на бок, она пыталась принять такое положение, чтобы максимально смягчить удар, — она была уверена, что похититель будет ее избивать, что для этого он ее сюда и привез. Она почти перестала дышать от ужаса. Вслушивалась в приближающиеся шаги — размеренные и тяжелые. Наконец человек остановился перед ней. Сквозь ресницы она разглядела его обувь — огромные тяжелые ботинки, идеально вычищенные. Он ничего не говорил. Он неподвижно возвышался над ней, словно охранял ее забытье. Так продолжалось довольно долго. Наконец Алекс решилась, полностью открыла глаза и посмотрела вверх, прямо на него. Руки у него были сцеплены за спиной, лицо не выражало никаких особенных чувств. Казалось, он не собирается ничего предпринимать. Он просто разглядывал ее, слегка склонив голову, — так, как если бы перед ним была вещь. Снизу его голова казалась массивной, брови — необыкновенно черными и густыми, почти полностью скрывающими глаза. Но самым примечательным был его лоб, широкий и выпуклый, превышающий по размеру остальную часть лица. Он словно выпирал откуда-то из недр черепа. Это придавало человеку какой-то первобытный вид… Недоразвитый… Непрошибаемый… Алекс машинально искала нужное слово. И не находила.

Она попыталась заговорить, но ей мешала клейкая лента. Так или иначе, все, что ей удалось бы произнести, было бы: «Пожалуйста, прошу вас…» Она пыталась сообразить, что ему сказать, если он ее развяжет. Ей хотелось найти какие-то другие слова, кроме этих, жалких и умоляющих, но ничего другого не приходило на ум — ни вопроса, ни просьбы, только мольба. Слова не приходили — мозг словно застыл. Лишь смутно трепыхалось нечто вроде: он меня похитил, связал, запер здесь — что он собирается со мной делать?..

Не в силах сдержаться, Алекс снова заплакала. Человек отошел, так и не произнеся ни слова. Он остановился в углу помещения и резким жестом сдернул с какого-то непонятного предмета укрывавшее его широкое брезентовое полотнище. Все это время Алекс повторяла про себя, как заклинание: только бы он меня не убил.

Сейчас он стоял к ней спиной, наклонившись, и обеими руками тянул к себе что-то тяжелое (ящик?), скрежещущее по бетону. На нем были матерчатые темно-серые брюки и полосатый пуловер, сильно растянутый и далеко не новый.

Протащив непонятный предмет несколько метров, он прекратил пятиться и посмотрел вверх, словно прикидывая высоту. Выпрямившись, он какое-то время стоял, по-прежнему глядя вверх и уперев руки в бока, как будто обдумывал, как лучше взяться за дело. Наконец он обернулся и взглянул на Алекс. Затем подошел к ней и опустился на одно колено — оно оказалось у самого ее лица. Резким движением он вытянул руку и сорвал клейкую ленту, опутывавшую ее лодыжки. Потом его грубая ручища ухватила за край ленты, залепившей губы Алекс, и бесцеремонно рванула ее. Алекс вскрикнула от боли. Он выпрямился, одновременно подхватывая ее с пола одной рукой. Конечно, она не такая уж тяжелая, но все-таки… одной рукой! От такого резкого подъема у нее закружилась голова, и она едва удержалась на ногах — тем более что тело, долгое время остававшееся без движения, ее почти не слушалось. Пошатнувшись, она ткнулась головой в грудь незнакомца. Он с силой сжал ее плечо и развернул в противоположную от себя сторону. Прежде чем она успела произнести хоть слово, он разрезал путы на ее запястьях.

Тогда, набравшись храбрости, Алекс произнесла те слова, которые все это время вертелись у нее на языке, — даже не размышляя о том, какое будет продолжение:

— Пожалуйста… прошу вас…

Она не узнала свой собственный голос. К тому же она снова начала заикаться, как в детстве.

Сейчас они стояли друг к другу лицом, как на очной ставке. Алекс вдруг пришла в дикий ужас от одной мысли о том, что он может с ней сделать, и на мгновение ей захотелось умереть — вот прямо сейчас, ничего не требуя. Пусть он просто ее убьет… Чего она боялась сильнее всего — долгого ожидания, за время которого ее доконает собственное обезумевшее воображение, рисовавшее жуткие картины всего того, что он способен с ней сотворить. Она почти воочию видела собственное тело, словно уже не принадлежащее ей, неподвижно лежащее на полу в той же позе, в какой пребывало еще совсем недавно, покрытое ранами, кровоточащее, страдающее от невыносимой боли… Это была она и как бы уже не она. Алекс отчетливо видела себя мертвой.

Холод, запах мочи, страх и стыд… Что угодно, лишь бы он меня не убил… пусть только он меня не убивает…

— Раздевайся, — сказал человек.

Голос звучал бесстрастно и непреклонно. Это был приказ. Алекс открыла рот, но прежде чем она успела произнести хоть слово, человек отвесил ей оглушительную пощечину — такую сильную, что она пошатнулась и сделала шаг в сторону, потом, потеряв равновесие, еще один и упала на пол, сильно ударившись головой о бетон. Человек медленно приблизился к ней и схватил ее за волосы. Это было невыносимо больно. Он рванул ее вверх. Чувствуя, что еще немного — и он буквально сдерет с нее скальп, Алекс уцепилась обеими руками за его руку, пытаясь заставить ее разжаться. Затем, неожиданно для себя, нашла в себе силы рывком подняться на ноги. Когда на нее обрушилась вторая пощечина, человек все еще держал ее за волосы, так что она не упала — ее лишь с силой встряхнуло, и голова резко дернулась в сторону. Пощечина буквально оглушила ее — Алекс чувствовала лишь звон в ушах и вновь нахлынувшую боль.

— Раздевайся, — повторил человека. — Догола.

И отпустил ее. Алекс сделала неуверенный шаг, стараясь удержаться на ногах, но вместо этого рухнула на колени и снова застонала от боли. Он приблизился, склонился над ней. Прямо над ней оказалось его грубое лицо, тяжелая голова с выпирающим лбом, холодные серые глаза…

— Ты поняла?

И, словно в ожидании ответа, снова занес над головой руку с широко раскрытой ладонью. Алекс торопливо пробормотала несколько раз подряд «Да, да, да» и поспешно поднялась на ноги — все что угодно, лишь бы не получить еще один удар. Очень быстро, чтобы он понял, что она абсолютно и всецело готова ему повиноваться, Алекс стянула майку, сорвала лифчик и начала торопливо расстегивать пуговицы джинсов — как если бы всю ее одежду вдруг охватило пламя. Она хотела раздеться как можно быстрей, чтобы он снова ее не ударил. Наклоняясь, разгибаясь, она стягивала все, что на ней было, — все, все! — и вот наконец выпрямилась, опустив руки вдоль тела, и лишь в этот момент отчетливо поняла все, что только что потеряла и никогда больше не вернет. Ее поражение было абсолютным — раздеваясь так быстро, как только могла, она словно заранее соглашалась со всем, говорила «да» в ответ на все. В каком-то смысле она только что умерла. Ее ощущения были почти нереальными, как будто она существовала отдельно от своего тела. Возможно, поэтому она нашла в себе силы спросить:

— Чего вы… от меня хотите?

У него и в самом деле фактически не было губ. Даже когда он улыбался, получалось все что угодно, только не улыбка. Сейчас это скорее походило на скептическую гримасу.

— Да что ты можешь предложить, грязная шлюха?

Он задал вопрос тоном гурмана, словно и впрямь решил ее «снять». Для Алекс эти слова имели смысл. Для любой женщины они имеют смысл. Она судорожно проглотила слюну. Она подумала: он не собирается меня убивать. Все ее мысли теперь вращались вокруг этой уверенности, сплачиваясь в неодолимую преграду для противоположных доводов. Что-то говорило ей, что в конце концов он все-таки ее убьет, но круговой поток мыслей окутывал ее сознание все плотнее, плотнее, плотнее…

— Вы можете… со мной п-переспать… — пробормотала она.

Нет, не так. Она почувствовала, что нужно сказать это иначе… не в такой нейтральной манере.

— Можете меня оттрахать… — запинаясь, добавила она. — Можете делать все, что хотите…

Его улыбка застыла. Он сделал шаг назад и слегка откинулся назад, чтобы рассмотреть ее целиком, с головы до ног. Алекс слегка развела руки в стороны, словно предлагая себя: она хотела предстать перед ним полностью открытой, незащищенной, показать, что всецело отдана ему во власть, принадлежит ему душой и телом, — чтобы выиграть время, только выиграть время. В подобных обстоятельствах время — это жизнь.

Человек спокойно рассматривал ее. Его взгляд медленно скользнул сверху вниз и надолго остановился на промежности. Алекс стояла не шелохнувшись. Он слегка склонил голову набок, на его лице отразилось сомнение. Алекс испытывала жгучий стыд из-за того, что стояла перед ним вот так, полностью выставив себя напоказ. А что, если она ему не нравится, или ему недостаточно того, что она может дать? Что он тогда с ней сделает? Наконец он слегка кивнул с таким видом, словно был недоволен, разочарован: чем-то она ему не угодила. И, как будто для того, чтобы дать ей четко это понять, он сжал ее правый сосок большим и указательным пальцами и повернул его так резко и сильно, что Алекс буквально сложилась пополам, закричав от невыносимой боли.

Затем он разжал пальцы. Алекс схватилась за грудь. Глаза у нее вылезали из орбит, она с трудом переводила дыхание, переступая с ноги на ногу — боль ее буквально ослепила. Почти не замечая непроизвольно катившихся по щекам слез, она с трудом спросила:

— Что вы… собираетесь делать?

Человек улыбнулся и произнес таким тоном, словно речь шла о чем-то совершенно очевидном:

— Как что? Я хочу посмотреть, как ты сдохнешь, грязная шлюха.

Затем сделал шаг в сторону — с подчеркнутой торжественностью, словно актер на сцене.

И тогда Алекс увидела. За его спиной на полу лежала электродрель. Возле деревянного ящика. Не слишком большого. Как раз с нее.

4

Камиль скрупулезно изучал план Парижа. У входа в привратницкую стоял присланный из комиссариата полицейский в форме и терпеливо объяснял все новым любопытным, что им незачем здесь задерживаться — разве только у них есть что сообщить по поводу недавнего похищения. Похищение! Такое событие! Настоящая сенсация, сродни театральной. Правда, исполнительница главной роли отсутствовала, но это никого не смущало — в самих декорациях уже было что-то магическое. Целый вечер новость обсуждалась на все лады, как в деревне: а кто, а кого, не знаю, говорят, женщину, это-то я понял, а кого именно, ее тут кто-нибудь знает, а кто-нибудь ее знает? Слух летел все дальше, и вот уже дети спускались вниз в надежде что-нибудь увидеть, хотя им давно полагалось спать, но взрослые были слишком возбуждены, чтобы обращать на них внимание. Кто-то спрашивал, приедут ли с телевидения; вообще все раз за разом задавали одни и те же вопросы; полицейский, дежурящий у входа, чувствовал, что голова у него идет кругом, но по-прежнему терпеливо ждал, сам не зная чего, лишь стараясь оставаться в полной боевой готовности на случай, если что-нибудь произойдет — но ничего не происходило. Наконец возбужденный гул начал стихать, интерес понемногу ослабевал, темнота все сгущалась — еще пара часов, и настанет глухая ночь. Первоначальное возбуждение сменилось нарастающим раздражением — из окон все чаще доносились окрики, призывающие к молчанию. Люди уже хотели спать и требовали тишины.

— Пусть вызовут полицию, — сквозь зубы процедил Камиль.

Луи, как обычно, сохранял спокойствие.

На своем плане он отметил основные линии, сходящиеся в точку, где было совершено похищение. Получилось четыре маршрута, которыми, с наибольшей вероятностью, проследовала жертва: с площади Фальгьер или с бульвара Пастера, с улицы Виже-Лебрен или с противоположной ей улицы Котантен. Она также могла проехать на автобусе номер 88 или 95. Станций метро поблизости нет, но нельзя исключать, что женщина доехала до одной из них: «Пернети», «Плезанс», «Волонтер», «Вожирар»…

Если завтра они по-прежнему ничего не найдут, надо будет расширить периметр, прочесать все более отдаленные кварталы в поисках малейшего свидетельства… как будто дело может ждать до завтра, когда эти гребаные свидетели соизволят проснуться, как будто время терпит!

Похищение — одно из самых нерядовых преступлений: жертвы у вас перед глазами нет, как при расследовании убийства, и вам приходится многое домысливать. Что и пытался делать сейчас Камиль. Под его карандашом возникал силуэт женщины, идущей по улице. Затем он слегка отстранился и посмотрел на свое произведение критическим взглядом — женщина была подчеркнуто, даже преувеличенно элегантной, словно светская львица. Камиль, пожалуй, еще не так стар, чтобы рисовать подобных женщин. Он перечеркнул рисунок и, не обращая внимания на телефонные звонки, начал снова. Почему она представлялась ему такой юной? Потому что старух не похищают? Впервые он подумал о ней не как о «женщине», а как о «девушке». Итак, девушку похитили на улице Фальгьер. Он старательно рисовал ее: короткие волосы, джинсы, сумочка на ремешке через плечо. Нет, не так. Следующий рисунок: облегающая юбка, высокая грудь. Он опять раздраженно перечеркнул набросок. Мысленно он пытался разглядеть ее, но видел только, что она молода, — все остальное было смутно, как в тумане. А когда наконец увидел — это оказалась Ирэн.

В его жизни не было другой женщины. После одноразовых встреч, которые иногда посылал ему случай, — не чаще, чем мог на то рассчитывать мужчина такого роста, — он испытывал чувство вины, отвращение к себе и боязнь того, что придется регулярно возобновлять эти встречи для поддержания «нормальных отношений» — его сексуальные потребности зависели от стечения слишком многих обстоятельств, чтобы стать регулярными. Было лишь единственное исключение: с одной девушкой, которая однажды, что называется, оступилась, и он помог ей выпутаться из неприятностей. Закрыв кое на что глаза. Тогда он прочитал в ее взгляде облегчение, больше ничего. А потом встретил ее недалеко от своего дома — как будто случайно. Бокал вина на террасе «Ла Марин», ужин вдвоем… Они оба молчаливо соблюдали правила игры. Затем зашли к нему, чтобы выпить еще по стаканчику, а потом… Как правило, такие вещи неприемлемы для честного полицейского. Но это было трогательно и не вполне обычно — подобное выражение благодарности, совершенно искренней. Во всяком случае, так говорил себе Камиль всякий раз, когда испытывал укол вины. Конечно, два года, проведенные вовсе без женщин, — это уже само по себе вполне законное оправдание, однако все же недостаточное. Он чувствовал, что совершил не самый лучший поступок. Так или иначе, они провели приятный спокойный вечер, к тому же ему не пришлось притворяться, что он верит в ее чувства. Она знала его историю, поскольку ее вообще много кто знал: в свое время убийство жены майора Верховена было громким делом. Она говорила самые обычные вещи, затем непринужденно разделась, и они занялись любовью без всяких предварительных ласк. Все это время они смотрели друг на друга, и лишь в самом конце Камиль непроизвольно закрыл глаза — невозможно было поступить иначе. После этого они время от времени встречались на улице — она жила неподалеку. Анна, лет сорока. Выше его на пятнадцать сантиметров. Она повела себя тактично, не осталась на ночь, сказала, что вернется домой. Сразу поняла, что Камилю так будет легче. Когда они виделись, она делала вид, будто между ними ничего не произошло. В последнюю встречу вокруг было много народу, и она даже пожала ему руку. Почему он вспомнил о ней сейчас? Пытался понять, не относится ли она к тому типу женщин, которых мужчина может захотеть похитить?

Мысли Камиля обратились к похитителю. Убийства совершают тысячью способов и по тысяче причин — но все похищения похожи. И одно всегда можно сказать с уверенностью: для похищения нужен подготовительный этап, некий разбег. Конечно, можно совершить похищение под влиянием внезапного эмоционального порыва, например вспышки ярости, — но такие случаи весьма редки и к тому же заканчиваются быстрым разоблачением. В большинстве случаев преступник долго и тщательно готовится, продумывая все детали. Статистика не слишком утешительна: первые часы после похищения считаются решающими, затем шансы на спасение быстро сокращаются. Держать заложника слишком обременительно, и от него предпочитают поскорее избавиться. Тем или иным образом.

Луи повезло первому: он обзванивал все автобусные парки, выясняя, кто из водителей был за рулем между семью и половиной десятого вечера, и вот у него, словно у терпеливого рыбака, наконец клюнуло.

— Водитель восемьдесят восьмого автобуса совершал последний рейс, — негромко сообщил он Камилю, прикрыв трубку ладонью. — Около девяти он увидел девушку, которая бежала к остановке, чтобы успеть на автобус. А потом вдруг решила не садиться.

Камиль отложил карандаш и поднял голову:

— Какая остановка?

— «Институт Пастера».

Камиль ощутил холодок, пробежавший вдоль позвоночника.

— Почему он ее запомнил?

Луи повторил вопрос в трубку. Затем передал ответ:

— Она была хорошенькая.

— Вот как…

— Да, и он уверен насчет времени, — добавил Луи. — Он говорит, что помахал ей, она в ответ улыбнулась, он сказал, что это последний автобус на сегодня, но она все равно пошла пешком — по улице Фальгьер.

— В какую сторону?

— В сторону спуска, по правой стороне.

Так, направление совпадает…

— Приметы?

Луи начал задавать вопросы, но результаты оказались явно неудовлетворительные.

— Расплывчато. Очень расплывчато.

С красивыми девушками всегда так: очарованный внешностью в целом, мужчина не замечает отдельных черт. В лучшем случае запоминает глаза, губы, зад или даже все три эти детали, но вспомнить, во что она была одета, — уже непосильная задача. Таков изъян всех муж-чин-свидетелей, женщины гораздо более наблюдательны.

В этих раздумьях Камиль провел остаток ночи.


К половине третьего утра все, что можно сделать, было сделано. Теперь оставалось надеяться, что вскоре что-то произойдет, — какое-нибудь неожиданное событие, которое даст им в руки путеводную нить. Например, похититель потребует выкуп, и тогда в расследовании откроется новая перспектива. Или будет найден труп — что закроет любые перспективы вообще. Словом, какой-то знак, что-то, за что можно будет ухватиться.

Ключевой задачей на данный момент являлось установление личности жертвы. Но пока в полицию не поступило ни одного заявления об исчезновении женщины, которая соответствовала бы имеющимся данным.

Ничего примечательного не случилось и в прилегающих к месту преступления районах.

А между тем прошло уже шесть часов.

5

Ящик был сквозным — зазоры между досками достигали десяти-двенадцати сантиметров. Снаружи можно было прекрасно разглядеть все, что находилось внутри. Но сейчас ящик пустовал.

Человек схватил Алекс за плечо, сжал с невероятной силой и подтащил к ящику. Потом выпустил и, спокойно отвернувшись, как будто ее здесь больше не было, подобрал инструмент — это оказался электрический шуруповерт. Вооружившись им, человек отодрал одну доску в верхней части ящика, затем другую. Он стоял спиной к Алекс, слегка наклонившись. На его мощном покрасневшем загривке выступили капли пота. «Неандерталец» — такое слово неожиданно пришло на ум Алекс.

Она стояла прямо за ним, на небольшом расстоянии, обнаженная, одной рукой закрывая грудь, а сложенной лодочкой ладонью другой руки лобок. Она все еще испытывала стыд, даже в такой ситуации, хотя это выглядело нелепо. От холода она дрожала с ног до головы, но терпеливо ждала. Ее пассивность была абсолютной. Она могла попытаться сделать хоть что-нибудь: наброситься на него, ударить, убежать. Склад был пустым и огромным. Там, впереди, метрах в пятнадцати от них, зиял широкий проем — когда-то его, должно быть, закрывали раздвижные двери. Пока человек отдирал доски, Алекс тщетно пыталась сообразить, как ей лучше действовать. Убежать? Ударить его? Попытаться выхватить у него инструмент? Что он будет делать, когда полностью вскроет ящик? «Я хочу посмотреть, как ты сдохнешь», — сказал он; но как именно он хочет ее убить? Внезапно Алекс осознала пугающую нестабильность своего душевного настроя, всего за каких-то несколько часов капитально изменившегося: от «Я не хочу умирать!» к «Лишь бы он сделал это быстро». В тот момент, когда она это поняла, почти одновременно произошли две вещи. Первая: в ее голове молнией вспыхнула простая, но твердая и решительная мысль: не сдавайся, сопротивляйся, защищайся, сражайся! И почти одновременно — вторая: человек обернулся, положил шуруповерт на пол и протянул руку к плечу Алекс, собираясь ее схватить. Непонятно откуда взявшаяся решимость пронзила ее, словно шальная пуля, — и Алекс бросилась к дверному проему в противоположной стене огромного зала. Человек не успел среагировать вовремя — всего за доли секунды она перескочила через ящик и побежала, несмотря на закоченевшие босые ноги, со всей скоростью, на какую была способна. Холод исчез, страх испарился, осталось одно побуждение — бежать, выбраться отсюда. Бетонный пол был ледяным, жестким, скользким от сырости и выщербленным во многих местах, но она уже ничего не чувствовала, ее словно затянуло в поток собственного стремительного бега. Порой ее ноги взметали снопы брызг, случайно попадая в лужи гниловатой застоявшейся воды — очевидно, дождевой, натекшей сверху. Алекс не оборачивалась, лишь мысленно повторяла: «Беги, беги, беги!» Она даже не знала, преследует ли ее похититель. Ты быстрее. Это очевидно. Он старый, грузный. Ты молодая и легкая. Ты живая. Промчавшись сквозь проем, Алекс немного замедлила бег — как раз чтобы успеть заметить слева, в глубине зала, другой проем, очень похожий на этот. Залы тоже были одинаковыми. Где же выход? О том, что, выбежав из здания, она может оказаться голой посреди людной улицы, Алекс даже не подумала. Ее сердце колотилось с головокружительной быстротой. Она умирала от желания оглянуться, чтобы понять, насколько отстает от нее преследователь, но потребность выбраться отсюда пересиливала. Третий зал. На сей раз Алекс остановилась, с трудом переводя дыхание, и едва удержалась, чтобы не рухнуть прямо на месте — о нет, она не могла в это поверить! По инерции она побежала снова, но к глазам уже подступали слезы. И вот она стояла у наружной стены здания, перед дверным проемом, через который могла бы вырваться на свободу.

Если бы он не был замурован.

Его закрывали огромные красные кирпичи, между которыми виднелись потеки засохшего цементного раствора, нанесенного кое-как, явно наспех, лишь бы только возвести эту преграду. Словно не до конца веря своим глазам, Алекс ощупала кирпичи. Они тоже сочились сыростью. Заперта… В одно мгновение холод охватил ее с новой силой. Она обрушила кулаки на кирпичную кладку и завопила — то ли в надежде на то, что ее услышат снаружи, то ли просто потому, что говорить уже не могла. Выпустите меня! Я вас умоляю! Она колотила все сильнее, но наконец обессилела и замерла неподвижно, прижавшись к стене, как к дереву, словно хотела слиться с ней. Она больше не кричала, лишь умоляющий стон застрял где-то в горле, не в силах вырваться. Она беззвучно рыдала, почти приклеившись к стене, будто афиша. Затем внезапно замолчала, ощутив присутствие человека у себя за спиной, совсем рядом. Ничуть не торопясь, он спокойно шел следом за ней и вот уже почти приблизился. Его шаги звучали все громче. Алекс стояла не шелохнувшись. Шаги замерли. Ей казалось, что она слышит его дыхание, но скорее всего это была иллюзия, вызванная страхом. Не говоря ни слова, он схватил ее за волосы. Эта его манера стала для нее уже почти привычной; грубо вцепившись всей пятерней в самую гущу волос, он бесцеремонно рванул ее голову к себе. Алекс пошатнулась, запрокинулась всем телом назад и с полузадушенным стоном тяжело рухнула на пол. Она готова была поклясться, что ее парализовало. Не в силах удержаться, она стонала от боли, но он не оставлял ее в покое. Он изо всех сил пнул ее ногой по ребрам, а затем, поскольку она даже не нашла в себе сил пошевелиться, нанес еще один удар, еще более жестокий. «Шлюха», — процедил он. Алекс снова закричала. Она поняла, что это не прекратится, и собрала все силы, чтобы скорчиться и хоть как-то защититься от ударов. Это была неверная тактика — видя, что она не подчиняется, он ударил ее снова, на сей раз в крестец, мыском ботинка. Она завопила от боли и, опершись на локоть одной руки, подняла другую вверх умоляющим жестом, словно говоря: прекратите, я сделаю все, что вам угодно. Он больше не шевелился, он ждал. Алекс, пошатываясь, поднялась на ноги и попыталась идти — с трудом держась прямо, не слишком хорошо ориентируясь, едва не падая; то и дело ее заносило куда-то вбок, отчего она передвигалась зигзагами. Очевидно, он решил, что она идет слишком медленно, и пнул ее ботинком в зад, отчего она пролетела несколько метров и упала плашмя, но почти сразу же поднялась и, несмотря на ободранные до крови колени, продолжала идти, уже быстрее. Все кончено. Ему больше нет необходимости чего-то от нее требовать — Алекс сдалась. Она добралась до первого зала, вошла в проем. Теперь она была готова на все. И полностью обессилена. Приблизившись к ящику, она обернулась и взглянула на похитителя. Ее руки бессильно свисали вдоль тела — теперь ей уже все равно, она полностью утратила стыд. Человек стоял неподвижно. Что он сказал недавно?.. «Я хочу посмотреть, как ты сдохнешь, грязная шлюха».

Он взглянул на ящик. Алекс тоже. Она понимала, что это точка невозврата. То, что она собирается сделать, то, что она соглашается принять, будет необратимо. Непоправимо. Никогда уже она не сможет вернуться назад. Он ее изнасилует? Убьет? Если убьет, то до или после? Долго ли ей придется мучиться? Чего он хочет, ее молчаливый палач? Ответы на все эти вопросы она получит совсем скоро… Оставалась лишь одна-единственная загадка.

— Ска… жите… — умоляюще произнесла она, почти шепотом, словно просила оказать ей доверие. — Почему… почему я?

Человек слегка нахмурился — как если бы плохо знал язык, на котором она говорила, и пытался уловить смысл ее вопроса. Алекс непроизвольно завела руку назад и провела пальцами по шероховатым доскам, из которых был сколочен ящик.

— Почему я? — повторила она.

Человек медленно улыбнулся. Это ужасное отсутствие губ…

— Да потому, что я хочу увидеть, как сдохнешь именно ты, паршивая шлюха.

Он произнес это таким тоном, словно речь шла о самой обычной и очевидной вещи — казалось, он даже немного удивлен тем, что приходится отвечать на такой глупый вопрос.

Алекс закрыла глаза. Слезы снова потекли по ее щекам. Ей захотелось вспомнить всю свою жизнь, но ничего не получалось. Пальцы уже не гладили деревянный ящик — теперь она прижала к нему раскрытую ладонь, словно для того, чтобы удержаться на ногах.

— Ну давай же!.. — произнес человек с ноткой раздражения в голосе.

И указал на ящик.

Алекс больше не была собой — когда она повернулась и вошла в ящик, уже ничего от нее не осталось в этом покорно съежившемся теле. Слегка раздвинув ноги, чтобы каждая подошва оказалась стоящей на одной из редких досок, она подтянула колени к груди и сжалась в комок, словно этот ящик был ее последним убежищем, а не гробом.

Человек приблизился и какое-то время разглядывал эту картину — женщину, скорчившуюся в деревянном ящике. Глаза его расширились, в них промелькнуло что-то похожее на восторг — так энтомолог мог наблюдать за каким-нибудь редким насекомым. Теперь он выглядел полностью удовлетворенным.

Наконец он снова поднял с пола шуруповерт.

6

Консьержка предоставила часть привратницкой в их распоряжение и улеглась спать. Вскоре она уже храпела, как мотор. Уходя, они оставили на столе деньги за кофе. Луи прибавил от себя записку со словами благодарности.

Было три часа ночи. Все сотрудники уже разъехались. Прошло шесть часов с момента похищения — а результат пока стоил немногим больше выеденного яйца.

Выйдя на улицу, Камиль и Луи договорились ненадолго разъехаться по домам и принять душ, после чего снова встретиться.

— Давай поезжай, — сказал Камиль, когда они подошли к стоянке такси.

Сам он ехать отказался:

— Я прогуляюсь немножко.

Они расстались.

Камиль сделал невероятное количество рисунков, изображающих похищенную женщину — такой, какой он ее себе представлял: идущей по тротуару, машущей водителю автобуса. Сделав очередной рисунок, он тут же принимался за следующий — вероятно, потому, что для него она по-прежнему оставалась «немного Ирэн». Невозможно избавиться от этого ощущения. Камиль почувствовал дурноту. Ускорил шаги. Эта женщина — не Ирэн. Другая. Он повторял себе это раз за разом.

А самое ужасное различие в том, что она жива.

Улица была пустынна, если не считать редко проезжающих автомобилей.

Камиль пытался найти в происшедшем какую-то логику С самого начала ему не давал покоя этот вопрос. Случайных людей не похищают. В абсолютном большинстве случаев похищают знакомых. Не обязательно близких — но, по крайней мере, достаточно близких, чтобы у похищения был конкретный мотив. Итак, он знал, где она живет. Камиль повторял это про себя уже целый час. Он еще ускорил шаг. Преступник не похитил жертву прямо из квартиры или у самого ее подъезда лишь потому, что это оказалось невозможно. Камиль не знал, почему именно невозможно, но был в этом уверен — иначе похититель не стал бы нападать на нее прямо посреди улицы, подвергая себя серьезному риску. Если он все же так сделал, значит, по-другому не получалось.

Мысли Камиля убыстрялись в такт шагам.

Два варианта: он следовал за ней или поджидал ее. Ехал за ней в фургоне? Нет. Она не села в автобус, она пошла пешком — а он медленно ехал за ней все то время, что… Нет, совершенно идиотская версия.

Итак, он ее подстерегал.

Он ее знал, знал ее маршрут, ему нужно было стоять в таком месте, откуда он мог бы заметить ее приближение издалека… и успеть подготовиться, прежде чем наброситься на нее. И это место, конечно, находилось перед тем, в котором он ее похитил, поскольку на этой улице одностороннее движение. Он увидел ее, она прошла мимо, он напал на нее, схватил и увез.

— Вот так мне это представляется.

Камиль нередко разговаривал сам с собой вслух. Он был вдовцом не так много времени, но привычки одинокого человека сложились у него очень быстро. Поэтому он и не просил Луи его сопровождать — он утратил навыки работы в команде. Он был слишком одинок и чересчур склонен к самокопанию — и в результате получилось так, что думал он только о себе. Но он с собой боролся. Ему не нравилось такое положение дел.

Несколько минут он шел, погруженный в свои мысли. Он искал. Он из тех людей, которые упорствуют в своих заблуждениях, пока убедительные факты их не опровергнут. В личных отношениях такое свойство — помеха, но для полицейского оно весьма ценно. Он прошел одну улицу, другую, но никаких полезных мыслей на ум не приходило. И вдруг у него в голове словно что-то щелкнуло.

Улица Легранден.

По сути, небольшой переулок, всего метров тридцать, — но достаточно широкий, чтобы парковать автомобили с двух сторон. На месте похитителя он оставил бы свой фургон именно здесь. Камиль прошел всю улицу до конца, затем развернулся и двинулся обратно.

У перекрестка стояло здание, на первом этаже которого располагалась аптека.

Он поднял голову.

Над входной дверью были размещены две камеры видеонаблюдения.


Белый фургон на видео нашелся довольно быстро. Месье Бертиньяк, хозяин аптеки, оказался вежливым до приторности. Образцовый типаж «честного коммерсанта, всегда готового помочь полиции». Такие люди всегда немного раздражали Камиля. Сейчас месье Бертиньяк сидел в комнатке позади прилавка за огромным компьютерным монитором. Внешностью он не слишком напоминал аптекаря, но вот манера держаться у него типично аптекарская. Камиль кое-что об этом знал: его отец был аптекарем. Когда он вышел на пенсию, то стал походить на аптекаря на пенсии. Он умер чуть меньше года назад. На похоронах Камиль не мог удержаться от мысли, что даже мертвым отец выглядит именно как мертвый аптекарь.

Итак, месье Бертиньяк помогал полиции. Поэтому он без колебаний встал с постели, открыл дверь майору Верховену и полностью предоставил себя в его распоряжение — и это в полчетвертого ночи.

Еще одним достоинством этого человека была беззлобность — даже несмотря на то, что его аптека пять раз подвергалась ограблению. По мере нарастания опасности, исходящей от наркоманов, он просто прибегал к помощи современных технологий — иначе говоря, после очередной кражи устанавливал новую камеру видеонаблюдения. Таким образом, на сегодняшний день их было пять: две снаружи, по разные стороны входа, направленные каждая на свой сектор тротуара, и еще три — в самой аптеке. Видеозаписи сохранялись в течение суток, после чего автоматически стирались. Месье Бертиньяку явно нравилось такое изобретение. Не дожидаясь официального запроса, он выразил готовность продемонстрировать видеозаписи, явно гордясь своим техническим оборудованием. Всего через несколько минут на экране монитора появилась часть улицы, находящаяся в диапазоне видимости одной из камер. По правде говоря, мало что было видно — в основном колеса припаркованных поблизости автомобилей. В двадцать пятнадцать появился тот самый белый фургончик. Он остановился в таком месте, откуда водитель мог просматривать соседнюю улицу Фальгьер насквозь. Камиль был доволен тем, что его теория подтвердилась (он обожал быть правым), хотя и предпочел бы, чтобы видимая часть фургончика не ограничивалась нижней частью кузова и передними колесами. Теперь он знал о том, как действовал преступник, знал, в какой промежуток времени произошло похищение, — но о самом похитителе по-прежнему ничего не знал. Тот не попал в кадр. Ни разу. Как будто нарочно этого избегал.

И все же Камиль не собирался сдаваться. Хотя, конечно, досадно, что преступник был практически перед носом — и остался незамеченным. Камера со столь же добросовестным, сколь тупым упорством фиксировала мелкие детали, не имевшие абсолютно никакого значения… В двадцать один час двадцать семь минут фургончик выехал из переулка. В этот момент Камиль кое-что заметил.

— Стоп!

Месье Бертиньяк тут же исполнил приказ. Обратная перемотка, увеличение изображения… Воистину незаменимый человек! Итак, когда фургончик немного отъехал, частично показались буквы, написанные на боку. Но прочитать их не представлялось возможным во первых, они были едва различимы, а во-вторых, по большей части обрезаны верхней границей кадра. Камиль попросил распечатать для него этот кадр на принтере, и месье Бертиньяк, сама любезность, не только его распечатал, но на всякий случай сохранил вместе с остальными на флэшке, которую и вручил своему визитеру. При максимальной контрастности видимая часть букв выглядела так:



Чем-то это напоминало азбуку Морзе.

Нижняя часть фургона в нескольких местах поцарапана. Кроме того, кое-где видны следы зеленой краски.

Ну что ж, этим займутся криминалисты.


Камиль наконец-то вернулся домой.

Сегодняшний вечер его здорово встряхнул. Как обычно, он поднялся к себе пешком. Он жил на пятом этаже, но никогда не пользовался лифтом — из принципа.

Они сделали все, что могли. Теперь оставалось самое ужасное — ждать. Пока никто не заявлял в полицию о пропавшей женщине. Может пройти день, два дня, еще больше… А за это время… Когда похитили Ирэн, она была найдена мертвой всего десять часов спустя. Сейчас прошло уже больше половины этого срока. Если бы криминалисты обнаружили какую-то важную улику, они бы уже об этом сообщили. Камиль знал эту песню — печальную и долгую. Сбор улик, обработка, бесконечные анализы, тщетные попытки быстрее добиться результатов, война на истощение, — все это отнимает огромное количество времени и нервов.

Он перебирал в памяти события этой нескончаемой ночи. Он был измотан. Но времени хватало только на то, чтобы принять душ и выпить пару чашек кофе.

Камиль не остался в квартире, где они жили вместе с Ирэн, — ему не хотелось вновь и вновь замечать повсюду следы ее былого присутствия. Это требовало немалой душевной стойкости, запас которой он предпочел сохранить для других ситуаций. Он спрашивал себя: продолжать жить после смерти Ирэн — это вопрос смелости, силы воли? Как выстоять одному, утратив все опоры? Ему нужно было как-то затормозить, замедлить собственное падение. Он чувствовал, что эта квартира погружает его в бездну отчаяния, но никак не мог набраться решимости ее покинуть. Он спросил совета у отца (его ответ был однозначным), потом у Луи, который выдал следующее: «Чтобы удержать, нужно отпустить». Кажется, это какой-то даосский афоризм. Камиль не был уверен, что правильно его понял.

— Ну или, если вам так больше нравится, вспомните басню про дуб и тростник: один ломается, другой гнется.

Да, это ему больше нравилось.

Набравшись решимости, он продал квартиру. И вот уж третий год жил в другой, на набережной Вальми.

Он переступил порог. Тут же появилась Душечка. Ах да, теперь у него была еще Душечка — маленькая полосатая кошка.

— Вдовец с кошкой — это ведь, кажется, такой расхожий штамп? — однажды спросил он у Луи. — Может, я с этим переборщил?

— Зависит от кошки, — отвечал тот.

И попал в самую точку. То ли из любви к хозяину, то ли из внутреннего стремления к гармонии, то ли из желания подражать, то ли из застенчивости — но, так или иначе, Душечка оставалась на удивление маленькой для своего возраста. У нее была очаровательная мордочка, кривые, как ноги ковбоя, лапки — и плюс к этому она невероятно миниатюрна. На этот счет даже у Луи не нашлось никаких правдоподобных гипотез — а уж это означает, что загадка и впрямь неразрешима.

«Может, она тоже перебарщивает со штампами?» — думал Камиль.

Даже ветеринар, к которому он принес кошку и задал все тот же вопрос о ее росте, воззрился на обоих в немом изумлении.

В сколь бы позднем часу хозяин ни появлялся дома, Душечка всегда просыпалась, вставала и выходила ему навстречу. Однако сегодня ночью — точнее, утром, — Камиль ограничился лишь тем, что слегка погладил ее по спинке. Он был не очень расположен к нежностям. Слишком много всего за один-единственный день…

Сначала — похищение женщины.

Затем — неожиданная встреча с Луи, при таких обстоятельствах, что невольно закрадывалось подозрение — а уж не нарочно ли Ле-Гуэн…

Камиль резко остановился.

— Вот мерзавец, а!..

7

Согнувшись, скорчившись, Алекс сидела в ящике.

Человек закрыл его сверху крышкой, привинтил ее с помощью шуруповерта и отошел, чтобы полюбоваться своей работой.

От недавних побоев у Алекс ныло все тело, от холода она дрожала с ног до головы. Невероятно, но факт: внутри ящика она чувствовала себя немного увереннее, чем снаружи. Словно в убежище. На протяжении последних часов она не переставая думала о том, что он с ней сделает, но, если не считать побоев и пощечин… хотя их трудно не считать, — ничего не происходило. От пощечин у нее по-прежнему звенело в ушах — настолько они были сильными. Но вот она сидит в деревянном ящике, по-прежнему живая и относительно невредимая. Похититель ее не изнасиловал. Не убил. Что-то подсказывало ей: «пока еще не» — но она всячески заглушала этот голос, убеждая себя, что каждая выигранная секунда уже навсегда на ее счету, а каждый миг, который должен настать, еще не настал. Она пыталась дышать как можно глубже. Человек по-прежнему стоял неподвижно, она видела его грубые рабочие ботинки и кромку брюк. Он смотрел на нее. «Я хочу увидеть, как ты будешь подыхать…» — так он сказал. В сущности, это единственное, что он вообще произнес. Так что же, он хочет довести ее до смерти? И наблюдать за тем, как она будет умирать? Но каким способом он ее убьет? Алекс уже не спрашивала себя почему. Она спрашивала только когда и как.

Почему он до такой степени ненавидит женщин? Что должно было произойти в жизни этого типа, чтобы заставить его решиться на подобное дело? Отчего он избивал ее с такой жестокостью?

Здесь было не слишком холодно, но побои, усталость и страх сыграли свою роль — Алекс почти совсем закоченела. Она попыталась сменить положение, но это оказалось нелегко. Она сидела согнув спину и положив скрещенные руки на колени, а голову — на руки. Когда она попыталась хоть немного выпрямиться, чтобы повернуться, то почти тут же вскрикнула: в руку чуть пониже плеча впилась длинная заноза, которую пришлось вытаскивать зубами. Ящик был ужасно тесным, доски — грубыми и неотшлифованными. Как же ей повернуться, опираясь на руки? Переместить таз? Вначале она попыталась переставить ноги. Внутри у нее нарастала паника. Не выдержав, она снова заплакала, одновременно пытаясь повернуться то в одну, то в другую сторону, несмотря на боязнь пораниться об одну из этих шероховатых, необструганных досок. Ей хотелось двигаться, это превратилось почти в навязчивую идею. Она делала беспорядочные жесты, но все, чего ей в итоге удалось добиться, — получить несколько свободных сантиметров. Ее охватило отчаяние.

И тут в ее поле зрения появилась огромная голова человека.

Это было так неожиданно, что Алекс инстинктивно отшатнулась и ударилась затылком о стенку ящика. Человек наклонился, чтобы разглядеть ее. И широко улыбнулся почти отсутствующими губами. Улыбка была безрадостной, скорее мрачно-торжественной — это могло бы показаться смешным, если бы не выглядело угрожающим. Из горла Алекс вырвался звук, похожий на жалобное блеяние ягненка. Человек, по-прежнему не произнося ни слова, кивнул с таким видом, словно хотел сказать: «Ну, теперь-то до тебя дошло?»

— Вы… — начала было Алекс, но она сама не знала, что собирается ему сказать, о чем попросить.

Он снова кивнул, все с той же дурацкой улыбкой. Он сумасшедший, сказала себе Алекс.

— Вы н-ненормальный…

Но не успела она договорить, как человек развернулся и отошел. Теперь она его больше не видела. Дрожь Алекс усилилась. С того момента, как он исчез, ее охватила тревога. Что он делает? Она изогнула шею, пытаясь разглядеть его сквозь щели между досками, но это ей не удалось. Она слышала только какие-то отдаленные шорохи, усиленные эхом, обитающим под сводами этого огромного пустого зала. Вдруг ей показалось, что ящик едва заметно трясется — сам по себе, а не оттого, что она дрожит. Доски слегка поскрипывали. Изогнувшись почти на пределе своих физических возможностей, она краем глаза смогла увидеть у себя над головой веревку. Кажется, раньше ее не было. Она была привязана к крышке ящика. Алекс осторожно вытянула руку и, просунув кончики пальцев в щель, нащупала железное кольцо и узел веревки — толстой, очень прочной.

Туго натянутая веревка дрожала, доски жалобно постанывали. Ящик приподнялся над полом и начал медленно раскачиваться, одновременно вращаясь вокруг своей оси. Человек снова появился в поле зрения Алекс — он был в семи-восьми метрах от нее, у стены. Он ритмичными рывками тянул к себе веревку, соединенную с двумя подъемными блоками. Ящик поднимался почти незаметно, создавая ощущение невесомости, от которого кружилась голова. Алекс не шевелилась. Человек смотрел на нее. Когда она оказалась примерно в полутора метрах над полом, он прекратил тянуть веревку, закрепил ее и отошел в противоположный конец зала, где у входа были свалены в кучу какие-то предметы. Порывшись в них, он вернулся.

Теперь его лицо оказалось на одном уровне с лицом Алекс, и они могли смотреть друг другу прямо в глаза. Человек вынул из кармана мобильный телефон. Он собирался ее сфотографировать. В поисках подходящего ракурса он приближался, снова отходил, иногда останавливался и делал снимок — один, другой, третий… Затем он просмотрел снимки и стер те, которые, по его мнению, не удались. После этого вернулся к стене и с помощью подъемного механизма еще немного приподнял ящик. Теперь до пола было около двух метров.

Человек закрепил веревку. Он явно гордился собой.

Затем натянул куртку и пошарил по карманам, чтобы удостовериться, что ничего здесь не оставил. Казалось, Алекс перестала для него существовать. Уходя, он лишь мельком взглянул на созданную им конструкцию. Словно уходил из квартиры, чтобы отправиться на работу.

И вот он исчез.

Наступила тишина.

Ящик едва заметно покачивался. Потоки холодного воздуха то и дело окутывали и без того почти застывшее тело Алекс.

Она была одна. Голая, запертая в ящике.

И вдруг она поняла.

Это не ящик.

Это клетка.

8

— Вот мерзавец, а!..

«Сразу ругаться…», «Не забывай, что я твой шеф!», «А ты бы что сделал на моем месте?», «Тебе надо расширять словарный запас, ты повторяешься». Чего только не перепробовал комиссар Ле-Гуэн для вразумления своего строптивого подчиненного за много лет совместной работы… Чем твердить одно и то же, теперь он предпочитал вообще никак не реагировать. Этим он мгновенно обезоруживал Камиля, когда тот без стука входил в кабинет шефа и вставал перед его столом. Ле-Гуэн, как правило, всего лишь обреченно пожимал плечами и вздыхал, ну или в крайнем случае хмурился с притворным раздражением. Они обходились без слов, как пожилые супруги, а ведь оба на пятом десятке вели одинокую жизнь: Камиль — вдовец, Ле-Гуэн в прошлом году развелся в четвертый раз. «Забавно, ты каждый раз женишься фактически на одной и той же женщине», — говорил Камиль. «А что ты хочешь — привычка, — отвечал Ле-Гуэн. — Если ты заметил, у меня и свидетель на свадьбе всегда один и тот же — это ты». И ворчливо добавлял: «И потом, сколько женщин ни меняй, в итоге все равно получишь одну и ту же», — тем самым показывая, что не только в искусстве завоевывать женщин, но и в искусстве смиряться с неизбежным он не имеет себе равных.

Именно потому, что у них не было необходимости произносить какие-то вещи вслух, чтобы понимать друг друга, Камиль и не набросился на Ле-Гуэна сегодня утром. Вместо этого он попытался не думать о том, что комиссар мог поручить дело о похищении кому угодно, однако предпочел сделать вид, что у него, как назло, никого не оказалось под рукой. Больше всего Камиля поражало то, что такая простая мысль должна была бы прийти ему в голову сразу же — но почему-то не пришла. Это выглядело странно и, по правде говоря, подозрительно. К тому же Камиль вообще не спал в эту ночь и был слишком вымотан, чтобы тратить силы на препирательства, — тем более что предстояло выдержать еще целый день, пока его не сменит Морель.

Было полвосьмого утра. Усталые сотрудники носились из кабинета в кабинет, переговариваясь на бегу, то и дело хлопали двери, слышались оклики, в коридорах толпились раздраженные посетители — словом, в родной конторе заканчивалась очередная бессонная ночь.

Появился Луи. Он тоже, судя по всему, не спал. Камиль быстро оглядел его — костюм от братьев Брукс, галстук от Луи Виттона, ботинки «Финсбери»; как всегда, сдержанно-элегантный стиль. Насчет марки носков Камиль не мог ничего сказать, да и в любом случае он в этом не разбирался. Впрочем, несмотря на всю свою элегантность и всегда идеально выбритые щеки и подбородок, Луи ничем особенно не выделялся на фоне окружающих — внешность у него была довольно заурядная.

Они пожали друг другу руки в самой обычной манере, словно никогда не прекращали работать вместе. С тех пор как они неожиданно встретились вчера вечером, у них даже не было времени толком поговорить. Ни один из них не знал, как другой провел эти четыре года. Не то чтобы они делали из этого тайну, вовсе нет, но, во-первых, в жизни полицейского не так много радостей, а делиться проблемами им не особенно хотелось, а во-вторых — ну что можно сказать друг другу, встретившись в подобных обстоятельствах? Луи и Ирэн всегда очень хорошо относились друг к другу. Камиль думал про себя, что Луи тоже испытывает чувство вины из-за того, что не смог предотвратить ее убийство. Конечно, для него это не стало такой трагедией, как для Камиля, но, безусловно, отразилось на нем. Они никогда не затрагивали эту тему, и недоговоренность ощущалась обоими как некая физическая преграда, затрудняющая общение. По сути, их обоих сокрушило одно и то же несчастье, обрекшее их на молчание. Впрочем, тогда многие были потрясены; но им двоим все же стоило бы об этом поговорить. Сделать это так и не получилось, но они не переставали думать друг о друге все то время, что не виделись.

Первые заключения отдела криминалистики представлялись не слишком многообещающими. Камиль быстро пролистал отчет, передавая Луи страницу за страницей по мере того, как знакомился с их содержанием сам. Судя по отпечаткам шин, марка была одной из самых распространенных — такие могли оказаться у миллионов автомобилей. Фургон тоже самый заурядный. Последний обед жертвы не включал в себя ничего особенного: фруктово-овощной салат, мясо с зеленой фасолью, белое вино, кофе — вот и все.

Они стояли перед огромным планом Парижа в кабинете Камиля, когда зазвонил телефон.

— А, Жан, — сказал Камиль, услышав в трубке голос шефа, — ты как раз вовремя.

— И тебя с добрым утром, — отозвался Ле-Гуэн.

— Мне нужно человек пятнадцать.

— Абсолютно невозможно.

— И желательно, чтобы большая часть из них были женщины, — продолжал Камиль, будто не слыша. Подумав еще несколько секунд, он добавил: — Они понадобятся мне по меньшей мере на два дня. Или, если мы не найдем похищенную женщину до тех пор, даже на три. Еще мне нужен дополнительный автомобиль. Нет, два.

— Послушай…

— Да, и еще мне нужен Арман.

— Вот это пожалуйста. Пришлю его тебе прямо сейчас.

— Спасибо тебе за все, Жан, — ответил Камиль и повесил трубку.

Затем снова повернулся к плану.

— Что мы получим? — спросил Луи.

— Половину того, что нужно. И Армана в придачу.

Камиль не отрывал глаз от плана. Даже вытянув руки вверх, он едва мог коснуться Шестого округа. Для того чтобы добраться до Девятнадцатого, ему пришлось бы подставить стул. Или взять указку. Но с указкой он выглядел бы как учитель начальных классов. За много лет работы чего только он не придумывал с этими планами — вешал их на стену как можно ниже, или клал прямо на пол, или разрезал на отдельные участки, которые располагал в одну линию… Но любой из этих способов решал лишь его проблему, а для всех остальных создавал неудобства. Поэтому Камиль и дома, и в своем рабочем кабинете, и в других местах — например в Институте судебной медицины, — использовал различные приспособления. По части стульев, табуреток, стремянок, подножных скамеечек он был настоящим экспертом. У себя в кабинете, когда требовалось достать с верхней полки папку либо что-нибудь из архивов или из технической документации, он использовал легкую алюминиевую стремянку — узенькую и не слишком высокую, — а для того, чтобы как следует разглядеть план Парижа, — специальный библиотечный табурет на колесиках, который легко передвигать и при необходимости закреплять в неподвижном положении. Сейчас он подкатил к себе этот табурет, взобрался на него и стал пристально изучать улицы, сходящиеся в точке, где произошло похищение. Нужно будет создать несколько рабочих групп, чтобы тщательно изучили каждый прилегающий сектор. Задача заключается в том, чтобы четко ограничить периметр действия. Камиль обозначил основной район поисков, затем вдруг перевел взгляд на свои ноги, немного поразмыслил, после чего повернулся к Луи и спросил:

— Тебе не кажется, что я похож на придурочного генерала?

— В вашем представлении, я полагаю, все генералы придурочные…

Они пытались шутить, хотя на самом деле почти не слышали друг друга. Каждый оставался погруженным в собственные размышления.

— И все-таки… — задумчиво произнес Луи. — Ни один фургон похожей модели в последнее время не был украден. Разве что наш похититель готовился к преступлению очень давно, по меньшей мере несколько месяцев… Иначе получается, что он увез жертву в своем собственном фургоне, а это куда больший риск. Так его гораздо проще вычислить.

— А может, он дурак, — послышалось от двери.

Камиль и Луи обернулись. Это был Арман.

— Если он дурак, дело и вовсе плохо, — тогда его действия совершенно непредсказуемы, — со вздохом ответил Камиль. — Это только усложняет ситуацию.

Они обменялись рукопожатиями. Арман работал с Камилем больше десяти лет, девять с половиной из которых — под его непосредственным руководством. Это был невероятно тощий человек с грустным выражением лица. Одной из самых примечательных черт его натуры была невероятная, патологическая скупость — она, словно гангрена, поражала всю его жизнь. Он боялся потратить лишний грош и экономил на всем подряд. По теории Камиля, это было вызвано подспудным страхом смерти. Луи, который, помимо всего прочего, изучал и психоанализ, подтвердил его правоту с научной точки зрения. Камиль возгордился, неожиданно выяснив, что разбирается в таких тонких материях, которыми к тому же никогда специально не занимался. Однако в профессиональном плане Арман был незаменим — настоящий трудоголик, неутомимый как муравей. Если ему выдать телефонный справочник любого города и поручить проверить номера всех абонентов, после чего оставить его в покое на год, по истечении этого срока выяснится, что работа выполнена со всей добросовестностью.

Арман всегда испытывал по отношению к Камилю беспримесное восхищение. Когда он узнал, что мать Камиля — знаменитая художница, это восхищение превратилось в поклонение Он коллекционировал газетные вырезки, посвященные ей. Он хранил в своем компьютере все репродукции ее работ, которые ему удалось найти в Интернете. Когда выяснилось, что ее непрерывное курение во время беременности послужило причиной физического изъяна Камиля — его маленького роста, для Армана это стало настоящим ударом. Он пытался примирить противоречивые чувства — восхищение ее творчеством, в котором он мало что понимал, но которое принесло ей славу (что само по себе было поводом к восхищению), и горечь оттого, что эта талантливая женщина оказалась настолько эгоистичной. Но такая двойственность вызывала у него душевный дискомфорт, и он стремился как-то снять это противоречие. Дать своему кумиру шанс, если можно так выразиться. До сих пор, когда Арман встречал где-то упоминание о Мод Верховен или о ее творчестве, он ничего не мог с собой поделать — его вновь охватывал восторг. Это было сильнее его.

— Тебе, а не мне стоило бы родиться ее сыном, — заметил однажды Камиль.

— Это было бы низко, — пробормотал в ответ Арман, не лишенный чувства юмора.

Когда Камиль оставил работу, Арман, как и другие сослуживцы, навещал его в клинике. Он обычно ждал, пока кто-нибудь его подвезет, чтобы не платить за проезд, и всегда являлся с пустыми руками, объясняя это сотнями разнообразных причин. Такой уж он был, Арман. Однако то, что случилось с Камилем, потрясло его не на шутку. Его сострадание было совершенно искренним. Так почти всегда бывает — вы годами работаете с одними и теми же людьми, а потом выясняется, что вы их почти не знаете. Когда неожиданно происходит какой-то несчастный случай, семейная драма, болезнь, смерть — вы понимаете, что ваши представления об этих людях по большей части сложились из каких-то случайных обрывков информации. Арман обладал душевной щедростью, пусть даже поначалу это открытие казалось нелепостью, почти безумием. Конечно, это проявлялось не в денежных затратах и ничего ему не стоило, но у него было большое сердце. В отделе, разумеется, никто в это не поверил бы — если бы Камиль поделился своим неожиданным открытием с сослуживцами, над ним хохотали бы все, у кого Арман то и дело одалживался по мелочам — или, говоря короче, попросту все.

Когда Арман навещал его в клинике и Камиль давал ему денег, чтобы он принес газету, журнал или пару стаканчиков кофе из автомата, тот оставлял себе сдачу. А когда он уходил, Камиль видел в окно, как он стоит на парковке и терпеливо дожидается, чтобы кто-нибудь подвез его до такого места, откуда можно будет дойти до дома пешком.

А все-таки встреча после четырехлетней разлуки причиняла ему боль. Хотя с этого момента, в сущности, почти вся изначальная команда была в сборе, не хватало лишь Мальваля. Выгнанного из полиции после долгого служебного расследования, тянувшегося несколько месяцев. Что-то теперь с ним стало… Камиль предполагал, что Луи и Арман видятся с ним время от времени. Но сам он не мог.

И вот они втроем стояли перед огромным планом Парижа, не говоря ни слова, — можно было подумать, что они собрались здесь для безмолвной общей молитвы. Наконец Камиль, сбросив оцепенение, указал на план.

— Ладно. Луи, действуем как договорились. Ты займешься поисковыми группами. Прочешите все мелким гребнем.

Затем повернулся к Арману:

— А тебе, Арман, остается белый фургончик самого обычного вида, с самыми обычными шинами, и обычный ресторан, где подают ничем не примечательную еду, — там в последний раз ужинала жертва… Да, и еще билетик на метро… Как видишь, у тебя большой выбор.

Арман невозмутимо кивнул.

Итак, ключевые задачи были распределены.

Осталось продержаться один день до возвращения Мореля.

9

В первый раз, когда он вернулся, сердце подскочило у Алекс в груди. Она услышала его, хотя не нашла в себе сил повернуться и посмотреть. Шаги у него были тяжелые и разносились эхом, словно сигналы приближающейся угрозы. Алекс представляла себе его появление вот уже много часов. Она видела себя истерзанной, изнасилованной, убитой. Она почти воочию видела, как клетка опускается, чувствовала, как человек хватает ее за плечо, вытаскивает наружу, хлещет по щекам, избивает, овладевает ею, подвергает пыткам и наконец убивает. Как и обещал. «Я хочу посмотреть, как ты будешь подыхать, грязная шлюха». Когда женщину называют грязной шлюхой, это означает, что ее хотят убить, разве нет?..

Этого еще не произошло. Он ее пока не тронул — но, возможно, только потому, что хотел сначала изнурить ее ожиданием. Помещение в клетку означало дополнительное унижение, низведение до уровня животного, четкую демонстрацию того, кто здесь хозяин. Поэтому он и бил ее с такой жестокостью… Эти мысли и еще сотни других, не менее ужасных, неотвязно преследовали ее. Смерть была не самым страшным. Но вот ожидание смерти…

Алекс несколько раз обещала себе запоминать, в какие моменты он появлялся и что обычно этому предшествовало, но все признаки быстро путались у нее в голове. Утро, день, вечер, ночь превратились в единый непрерывный временной поток, в котором ей было все труднее отслеживать какие-то изменения.

Когда он приходил, то сначала обычно останавливался прямо перед ней, сунув руки в карманы, и долго смотрел на нее. Потом сбрасывал кожаную куртку на пол, подходил к подъемному механизму и опускал клетку настолько, чтобы его лицо оказалось примерно на одном уровне с лицом пленницы. После этого доставал мобильный телефон и фотографировал ее. Затем отходил на несколько метров, туда, где оставил свою куртку (там же стояло несколько бутылок с водой, валялись какие-то пакеты и одежда Алекс — ей было мучительно видеть свои вещи совсем рядом и в то же время в полной недосягаемости), и садился. Больше ничего не происходило — он снова просто на нее смотрел. Казалось, он чего-то ждет. Но чего именно, он не говорил.

Потом, всегда резко и внезапно, отчего никак нельзя было догадаться, в какой момент это произойдет, он поднимался, хлопал себя по бедрам, словно для того, чтобы подбодрить, затем поднимал клетку на прежнюю высоту и, в последней раз взглянув на пленницу, уходил.

За все это время он не произносил ни слова. Сначала Алекс задавала ему вопросы, но быстро перестала это делать, потому что он каждый раз приходил от этого в ярость. Он ответил ей один-единственный раз, а после не только ничего не говорил, но, казалось, даже ни о чем не думал — только смотрел. Кроме того, его ответ был неутешительным: «Я хочу посмотреть, как ты будешь подыхать».

Таким образом, положение Алекс представлялось весьма шатким — во всех смыслах этого слова.

Она не могла встать в полный рост и даже нормально сидеть — клетка была недостаточно высокой. Не могла вытянуться — оттого что та была недостаточно длинной. Алекс приходилось постоянно сидеть скорчившись, почти сжавшись в комок. Боль во всем теле вскоре сделалась невыносимой. Мускулы сводило судорогой, связки словно утратили гибкость, все органы казались заблокированными — и это не считая холода. Он сковал ее настолько, что кровообращение замедлилось. К постоянной боли добавилось онемение — невозможность пошевелить затекшими конечностями. Ей вспоминались рисунки и схемы из учебников, которые она осваивала, готовясь стать медсестрой, — атрофированные мускулы, ослабевшие связки, склерозные бляшки… Иногда ей казалось, что она отчетливо видит, как замирают все жизненные процессы у нее внутри — как будто она рентгенолог и наблюдает со стороны за собственным телом, просвеченным насквозь. Она словно раздвоилась: какая-то часть ее сознания еще оставалась здесь, запертая в клетке вместе с телом, но другая витала где-то далеко. Она опасалась, что это начало безумия, наступающего в результате чисто физиологических изменений в ее организме, вызванных, в свою очередь, тем ужасным, нечеловеческим состоянием, в котором она находилась.

Она много плакала, но наконец у нее больше не осталось слез. Она мало спала, и сон был совсем недолгим — мучительно ноющие мышцы постоянно напоминали о себе. Первые по-настоящему болезненные судороги начались прошлой ночью, и она с криком пробудилась — ее ногу буквально скрутило сверху донизу. Чтобы прекратить судорогу, Алекс принялась изо всех сил колотить ногой о доски клетки, словно надеясь их выломать. Мало-помалу боль стихла, но Алекс знала, что ее усилия тут ни при чем. Судороги могут начаться снова, так же неожиданно, как в прошлый раз. Единственным результатом ее действий было то, что клетка стала раскачиваться. Это продолжалось довольно долго, пока она вновь не вернулась в неподвижное состояние. Качка вызвала у Алекс тошноту. Потом она долгое время не могла заснуть, опасаясь новых судорог. Она пыталась контролировать каждую клеточку своего тела, но чем больше об этом думала, тем больше страдала.

В те редкие периоды, когда заснуть все же удавалось, она видела во сне, что ее бросают в тюрьму, или хоронят заживо, или топят. Если не судороги, то холод, страх и эти повторяющиеся кошмары вскоре ее будили. После того как она много часов подряд провела почти без движения, Алекс просыпалась рывком — от рефлекторных спазмов, с которыми не могла ничего поделать: мышцы словно имитировали движения, которые не имели возможности совершать на самом деле. Ее конечности непроизвольно дергались, ударяясь о доски, и она кричала от боли и ужаса.

Она продала бы душу за то, чтобы полностью выпрямиться и полежать, вытянувшись в полный рост, хоть один час.

Во время очередного визита похититель с помощью другой веревки поднял на уровень ее клетки плетеную корзину, которая долго раскачивалась, прежде чем остановиться. Хотя она была совсем рядом, Алекс пришлось собрать все силы, душевные и физические, чтобы кое-как просунуть руку между досками и достать из корзины часть ее содержимого — бутылку воды и сухой корм то ли для собак, то ли для кошек. Даже не пытаясь выяснить наверняка, Алекс без размышлений набросилась на еду. Затем одним махом осушила бутылку почти до дна и лишь после спохватилась — а вдруг в виду что-то подмешано? Она снова начала дрожать. Теперь уже невозможно было понять отчего: от холода, от истощения, от страха… Сухой корм не насытил ее, лишь вызвал новый приступ жажды. Она старалась есть его как можно меньше, только когда голод становился уже совсем невыносимым. Она знала, что потом ей придется справлять нужду прямо в клетке. Ей было стыдно, но что оставалось делать?.. Испражнения шлепались на пол сквозь щели клетки, словно помет гигантской птицы. Стыд быстро прошел — это было почти ничто по сравнению с болью и вовсе ничто по сравнению с волей к жизни, пусть даже такой — в муках, без движения, в полном неведении о времени и об истинных намерениях своего мучителя: действительно ли он хочет убить ее вот таким образом, заперев в клетку?

Сколько же будет продолжаться это медленное умирание?..

Во время его первых визитов она молила о пощаде, просила прощения, сама не зная за что, и однажды, не выдержав, почти неожиданно для самой себя попросила убить ее. Она не спала вот уже много часов, ее измучила жажда, желудок извергал наружу сухой корм, несмотря на то что она тщательно его пережевывала, от нее пахло мочой и рвотой, полная неподвижность сводила ее с ума, — и в какой-то момент смерть показалась ей наилучшим выходом. Она тут же пожалела о том, что сказала, — она не хотела умирать, нет, ни в коем случае, не сейчас, вовсе не таким она представляла себе конец своей жизни. Ей столько всего нужно еще сделать!.. Но, что бы она ни говорила, о чем бы ни просила, — человек никогда не отвечал.

Кроме одного раза.

Алекс плакала не переставая, она была совсем без сил и чувствовала, что ее рассудок начинает мутиться, превращаясь в некое подобие свободного электрона, лишаясь всякого управления, всяких связей, всяких законов. Человек опустил клетку, чтобы сделать очередной фотоснимок. И вот, уже, наверное, в сотый раз, Алекс задала все тот же безнадежный вопрос:

— Почему я?

Человек поднял голову с таким видом, словно никогда не задумывался над ответом. Потом приблизился. Его лицо, почти вплотную прижавшееся к боковым доскам клетки, оказалось всего в нескольких сантиметрах от лица Алекс.

— Потому что… потому что это ты.

Этот ответ совершенно потряс ее. Как будто все разом остановилось, как будто Бог включил связь с ней одним нажатием кнопки. Она больше ничего не чувствовала — ни судорог, ни жажды, ни боли в желудке, ни продрогшего до костей тела. Всем своим существом она устремилась к тайному смыслу, заключавшемуся в этих словах.

— Кто вы?

В ответ он только улыбнулся. Возможно, он вообще не привык много говорить и даже одна-единственная фраза истощила его силы. Он быстро поднял клетку на прежний уровень, подобрал с пола куртку и вышел, даже не взглянув на Алекс. Казалось, он разозлился из-за того, что сказал больше, чем хотел.

На сей раз она даже не притронулась к корму, хотя он выдал ей новую порцию в придачу к тому, что еще осталось. Она взяла из корзины только бутылку воды и сделала всего несколько глотков, решив сохранить остаток как можно дольше. Затем попыталась обдумать услышанные недавно слова, но ничего не получалось, — когда испытываешь физические мучения, возможно ли думать о чем-то еще?

Вытянув руку вверх, она просовывала пальцы сквозь щель и подолгу гладила огромный узел, с помощью которого клетка держалась на весу. Он был размером с ее кулак. И затянут невероятно туго.

На следующую ночь Алекс впала в состояние, напоминающее кому. Ее рассудок не мог ни на чем сосредоточиться, ей казалось, что все ее тело медленно тает, и вот уже от нее остаются только кости, а скоро не останется ничего, кроме тотального онемения, как если бы она вся, с головы до ног, превратилась в одну сплошную судорогу. До этого момента ей удавалось хоть как-то поддерживать самодисциплину — например, она старалась регулярно совершать пусть даже незначительные движения: сначала шевелила пальцами ног, затем вытягивала лодыжки и вращала их три раза по часовой стрелке и три раза против, затем напрягала и расслабляла икры, потом вытягивала правую ногу как можно дальше, снова сгибала, повторяла это трижды, затем проделывала то же самое с левой ногой — и так далее. Но сейчас она уже не понимала, выполняет ли все эти упражнения на самом деле или это ей только снится. Ее заставили очнуться собственные стоны. В первый миг Алекс подумала, что стонет кто-то другой, — она не сразу поняла, что сама издает эти хриплые отрывистые звуки, поднимающиеся откуда-то из самых глубин ее существа.

Но даже когда она полностью пришла в себя, она не смогла прекратить стоны —


Содержание:
 0  вы читаете: Алекс Alex : Пьер Леметр  1  1 : Пьер Леметр
 3  3 : Пьер Леметр  6  6 : Пьер Леметр
 9  9 : Пьер Леметр  12  12 : Пьер Леметр
 15  15 : Пьер Леметр  18  18 : Пьер Леметр
 21  21 : Пьер Леметр  24  24 : Пьер Леметр
 27  27 : Пьер Леметр  30  30 : Пьер Леметр
 33  33 : Пьер Леметр  36  36 : Пьер Леметр
 39  39 : Пьер Леметр  42  43 : Пьер Леметр
 45  46 : Пьер Леметр  48  50 : Пьер Леметр
 51  28 : Пьер Леметр  54  31 : Пьер Леметр
 57  34 : Пьер Леметр  60  37 : Пьер Леметр
 63  40 : Пьер Леметр  66  44 : Пьер Леметр
 69  47 : Пьер Леметр  72  Часть III : Пьер Леметр
 75  54 : Пьер Леметр  78  57 : Пьер Леметр
 81  60 : Пьер Леметр  84  51 : Пьер Леметр
 87  54 : Пьер Леметр  90  57 : Пьер Леметр
 93  60 : Пьер Леметр  95  62 : Пьер Леметр
 96  Использовалась литература : Алекс Alex    



 




sitemap