Детективы и Триллеры : Триллер : Соборы пустоты Les cathédrales du vide : Анри Лёвенбрюк

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  5  10  15  20  25  30  35  40  45  50  55  60  65  70  75  80  85  90  95  100  105  110  115  120  125  130  135  140  145  150  155  160  162  163

вы читаете книгу




Серия таинственных происшествий, среди которых — исчезновение ученых и странные убийства, совершенные при помощи нейролептика, заставляет Ари Маккензи на свой страх и риск возобновить расследование, преждевременно закрытое по приказу сверху. На этот раз он идет по следу таинственного Вэлдона, мистика и оккультиста. В его логове в доме знаменитого средневекового алхимика Николя Фламеля Ари встречает молодую актрису Мари Линч, дочь пропавшего геолога Чарльза Линча…

Тайна жизни сводится к тому, что она лишена всякого смысла, хотя какой-то смысл придает ей каждый из нас. Чоран

Часть первая

Нигредо

01

Природа не терпит пустоты. Как и я.

Головокружение отражает наше непростое отношение к пустоте. Она вызывает у нас ненависть, как все враждебное, страх перед неизведанным и в то же время манит, как любая опасность. Испытывать головокружение — значит еще и смаковать возбуждение, которое порождает в нас зов бездны: того, кто, не чуя под собой ног, подходит к ее краю, может вдруг охватить неодолимое желание броситься в ее объятия. Зачем? Возможно, чтобы узнать тайное место, из которого мы вышли и куда однажды вернемся.

Завороженные пустотой, мы творим безумства.

02

Закрывая за собой тяжелую железную дверь, Чарльз Линч отчетливо сознавал, что у него только два выхода: свобода или смерть.

Выбраться из подземного лабиринта или сгинуть в нем навсегда.

Кровь стучала в груди и висках в тревожном ритме погребального барабана, а открывавшийся перед ним туннель напоминал коридор, ведущий к месту казни. Он постарался не поддаваться гнетущему впечатлению: отступать было поздно.

Глубоко вдохнув, он сжал кулаки и пошел вперед, сначала не торопясь, чтобы не шуметь, затем все быстрее. Нетерпение теперь взяло верх над осторожностью.

Эхо его шагов отражалось от серых бетонных стен. Всего несколько десятков метров отделяло его от двери, которая — в этом он был почти уверен — наконец выведет его наверх, наружу, на поверхность. Где именно? В каком городе? Регионе? Об этом он ничего не знал. Даже не был уверен, в какой стране окажется. Зато он наверняка выйдет на свет божий. Тот самый, которого не видел уже два месяца.

Раздираемый надеждой на скорое освобождение и страхом быть застигнутым у самого выхода, не сводя глаз с электронного замка на двери, он устремился вперед. Оставалось каких-то двадцать метров. Несколько рывков. Но ему уже давно не приходилась так бегать! Чарльзу Линчу стукнуло шестьдесят пять, спортсменом он никогда не был, и теперь ему не хватало дыхания. И все-таки он не замедлил бег: сейчас все зависело от этого последнего усилия.

Внезапно завыла тревожная сирена и на обоих концах коридора замигали лампочки, через равные промежутки заливая пол красным светом. Линч прибавил шагу.

Конечно, его побег уже обнаружили. Он так и знал — в конце концов охранники заметят, что он повредил камеры слежения. Теперь все зависело от времени. Возможно, от каких-то секунд.

Добравшись до конца туннеля, он бросился к циферблату рядом с замочной скважиной. Откинул прозрачную пластмассовую крышечку и потер потные ладони. Затем неуверенно начал вводить комбинацию. Сердце рвалось из груди. Руки тряслись. А если ему не удалось перепрограммировать код? Или охранники успели перезагрузить систему безопасности? Тогда все его старания, тщательно подготовленный план — все пойдет прахом…

Ну нет. Он обязан победить. Вернуться во внешний мир, с кем-то связаться, позвать на помощь. Большего ему и не надо. Ради себя, ради дочери и тех, кто остался внутри.

Уши раздирал вой сирены. Он стиснул зубы и в шестой раз нажал на кнопку, чтобы ввести последнюю цифру кода, который сам и изменил. 110184. Дата рождения его дочери.

Секунда тишины показалась ему вечностью. В замке что-то затрещало, и наконец послышался долгожданный щелчок: цилиндрические штырьки вышли из пазов.

Чарльз Линч потянул массивную ручку, и дверь с диким скрежетом распахнулась. За ней показались широкие ступени старой каменной лестницы, тонувшей во мраке.

Беглец нахмурился. Запах сырости, паутина, покрытый пылью пол… Все это совсем не походило на то, к чему он привык за эти два месяца, и совсем не то он ожидал увидеть. На самом деле он надеялся сразу же выйти на дневной свет, но, как видно, придется двигаться дальше. Главное, не сдаваться: наверняка, поднявшись наверх, он выберется на свободу. Он шагнул за дверь.

Ноги подгибались, грудь теснила тревога, но он осторожно начал подъем. Шероховатые бетонные стены подвала сменились неровной старинной кладкой. Опираясь правой рукой о грубые камни и стараясь не оступиться, он ускорил шаг. Но едва Чарльз одолел первые ступени, как позади в коридоре раздались яростные крики.

Охранники уже идут по его следам.

Сердце забилось сильнее. Он стиснул зубы. Еще не все потеряно.

Забыв обо всем, перепрыгивая через ступени, Линч ринулся наверх. Вскоре он различил в темноте трухлявую деревянную дверцу. Он преодолел последние метры и, не колеблясь, распахнул ее.

То, что он увидел, потрясло его. Раскрыв рот, Линч застыл на месте, словно завороженный неожиданной картиной.

Он оказался внутри величественного полуразрушенного собора.

Настоящего готического собора.

Контраст с современным подземным комплексом был разительным. И все же это не сон. Сквозь разбитые витражи, окрашиваясь в разные цвета, лился солнечный свет. Среди заросших развалин угадывались церковные скамьи, статуи, кадильницы, алтарь… Лианы, прямые, как и толстые каменные колонны, словно вторя им, делили пространство на квадраты, пересекая полосы тени и света. Пол был усеян камнями, целыми блоками, упавшими со свода и покрытыми липкой грязью. Повсюду валялись опрокинутые стулья и пюпитры…

Шум шагов за спиной вывел Чарльза Линча из оцепенения. Сейчас не время восхищаться архитектурой собора, охранники вот-вот настигнут его. Он бросился к большой двери в самом конце нефа. Дневной свет пробивался сквозь щели вокруг деревянных створок.

Перепрыгивая через обломки, Линч пробежал вдоль бокового нефа. Уже у самого выхода позади себя в полумраке трансепта он различил фигуры подоспевших охранников.

Он протиснулся между двумя огромными створками. И тут же отвернулся, моргая, чтобы привыкнуть к ослепительному солнечному свету, которого так давно не видел. Затем постепенно рассмотрел открывшийся ему невероятный пейзаж.

Это было подобно удару ножом в сердце. То, что предстало перед ним, ошеломило его не меньше, чем переход от подземелья к готическому собору. Голова закружилась, а плечи поникли, словно на них навалилось бремя всего человечества.

В густом, насыщенном влагой воздухе сплелись бесчисленные гигантские растения и деревья, одно зеленее другого. Лианы, папоротники, кедры, плодовые деревья… В гуще устремленных ввысь великанов раздавались пугающие крики невидимых животных.

В отчаянии Чарльз Линч осознал, что он затерян в самом сердце лесов Амазонии. От любого жилья, от надежды на помощь его отделяют тысячи километров. Одного он никак не мог понять: откуда посреди джунглей взялся готический собор?

Но пока думать об этом некогда. Сейчас важно одно: бежать.

Бежать и выжить.

03

Встав посреди клироса в лиловатом пятне света, главный охранник приказал остальным остановиться. Он снял с пояса небольшую рацию.

— Он ушел в джунгли, — сообщил охранник, удерживая кнопку вызова. — Что нам делать? Застрелить его? Прием.

Ему ответил гнусавый голос:

— Нет. Возвращайтесь. Далеко ему не уйти.

Охранник отключил рацию и снова прицепил ее к поясу. Оглядел необъятный каменный неф, древние стены, которые постепенно отвоевывала природа.

Вздохнув, он знаком приказал остальным следовать за ним. Они убрали оружие и молча повернули обратно.

И под горестный крик грифа, устроившегося на самом высоком шпиле, четыре фигуры скрылись в недрах заброшенного собора.

04

Чарльз Линч бежал уже несколько минут, когда его зрение вдруг помутилось. Лес на мгновение поплыл у него перед глазами. Мышцы оцепенели, ему не хватало воздуха. Перегнувшись пополам, он привалился к шершавому стволу гигантского дерева.

Постепенно дыхание восстановилось. Он выпрямился и оглянулся. Невообразимый собор уже давно скрылся за плотной завесой джунглей. Охранники потеряли его след. Во всяком случае, он не видел и не слышал их с тех пор, как выбрался из здания. Но радоваться пока рано. В конце концов, на что ему теперь надеяться?

Он совершенно не представлял себе, где находится. Ясно, что в амазонском лесу, но где именно? Очевидно, рядом с Тихим океаном. В Перу? Эквадоре? Колумбии? Как бы то ни было, судя по нетронутой буйной растительности, шансы обнаружить поблизости город или хотя бы деревню ничтожны. Сколько еще он протянет без воды и пищи? Измотанный бегством, он уже почти выбился из сил.

Но сдаваться нельзя. Такой глупости он не сделает. Раз уж ему удалось сбежать, он должен найти способ кого-то известить. Французские власти. Свою дочь, по крайней мере.

Линч сунул руку в карман и вытащил кожаный бумажник. Дрожащими пальцами вынул мятую фотографию, на которой она, такая красивая, с женственной улыбкой смотрела на фотографа. Где она сейчас? Разыскивает его? Беспокоится из-за его исчезновения?

Проглотив комок в горле, он положил фото обратно, убрал бумажник и снова пустился в путь. Неуверенно вступил в густые заросли. Но стоило ему сделать несколько шагов, как голова снова закружилась, а земля ушла из-под ног. Он потерял равновесие и рухнул.

С трудом Линч перевернулся на спину и напряг глаза. Сперва он решил, что все дело в усталости: после долгого бега его просто не держат ноги. Но вскоре зрение затуманилось еще сильнее. Джунгли слились с островками неба, которые проглядывали за раскачивающимися верхушками.

Он испустил яростный стон. Что это с ним? Усталость тут ни при чем. Здесь что-то другое. Все куда серьезнее. Он зажмурился и снова открыл глаза. Ничего не изменилось. Теперь он видел еще хуже. Затем дымка перед глазами сменилась галлюцинациями. Крики диких животных слились в неясный гул. Лианы вытягивались, шевелились, превращаясь в змей. На лбу выступили капли горячего пота. С нечеловеческим усилием он приподнял голову и уставился на свои руки, вцепившиеся в ляжки. Ему казалось, что руки меняют форму, пальцы вытягиваются, словно когти хищной птицы.

Он чувствовал, как постепенно паралич охватывает каждую часть тела — руки, плечи, туловище, — неумолимо подбираясь к сердцу. Громкое, словно мощные удары гонга, сердцебиение становилось все реже. Зрение ослабело настолько, что мир над ним внезапно превратился в расплывчатую палитру.

Затем сердце перестало биться. Совсем.

Перед тем как Чарльз Линч испустил последний вздох, ему привиделось лицо дочери в ореоле света. Ее большие черные глаза. Умоляющий взгляд. Губы девушки приоткрываются, ему кажется, что он слышит ее голос. Невнятные слова, которых он не может разобрать.

А потом он наконец умирает.

05

Стояло безумно жаркое лето — очередной знак свыше, еще одна гримаса планеты, обращенная против преступной халатности наглых захватчиков. В легкой дымке Париж будто плыл под слоями горячего воздуха, поднимавшегося от асфальта.

Те, кто знавал Маккензи всего пару месяцев назад, при виде мужчины, сидевшего за столиком у окна «Сансер», сказали бы, что от прежнего Ари осталась лишь тень. Но здесь, в самом центре квартала Абесс, другим его и не видели. Персонал этого модного бара уже привык, что ближе к вечеру к ним заходит плохо выбритый мужчина лет сорока с седеющей взлохмаченной шевелюрой. Под синими глазами залегли тени, а во взгляде притаилась горечь. В неизменных темных джинсах и белой рубашке с расстегнутым воротом он молча читал свежий выпуск «Либерасьон» или современный американский роман, потягивая односолодовый виски и черный кофе, покуда ночная тьма не окутает Монмартрский холм: тогда, пошатываясь, он отправлялся восвояси, к площади Эмиля Гудо.

— А вот и вы, Маккензи! Я-то думала, вы сегодня выходите на работу.

Бенедикт и Марион, неизменные официантки бара «Сансер», были одними из немногих в квартале, кто спустя несколько недель сумел найти общий язык с этим угрюмым, молчаливым посетителем, открывавшим рот лишь затем, чтобы заказать еще одну порцию виски.

Маккензи отложил газету и неторопливо поднял голову:

— Привет, Бене.

— Ну так что? Вы им больше не нужны?

— Доктор продлил мне больничный еще на две недели.

— Да ну?

— Угу. Я сказал ему, что не сдал табельное оружие и вчера вечером пытался им побриться.

— Хорошо сказано, но замечу: раз сегодня вы снова здесь, это доказывает хотя бы то…

— Что я все еще цепляюсь за жизнь?

— Ну да… Или что вы очень плохо бреетесь.

Маккензи хмыкнул. Бенедикт — одна из немногих, кто еще способен заставить его улыбнуться. Эта высокая брюнетка с короткими взъерошенными волосами, стройная и худощавая, словно бегунья на дальние дистанции, с тонкими чертами и продуманно-небрежным стилем обладала язвительным юмором и той долей трезвого цинизма, которые только и могли расшевелить такого разочарованного во всем старого медведя. Ему казалось, что они знакомы с незапамятных времен и она ему почти как сестра с этой ее восхитительной развязностью и речевыми тиками вроде «замечу», которое она вставляла кстати и некстати.

— Ну так что? Виски?

— What else?[1] — ответил Ари, которого, до того как он прибавил в весе, сравнивали с Джорджем Клуни, разве что пониже ростом…

— Полагаю, Аберлау?

— Хозяин все никак не сподобится заказать Каол Айла?

— Я же говорила, Ари, скорее я дождусь здесь прибавки к жалованью, чем вы получите свое Каол Айла.

— Ладно, тащите ваше Аберлау.

— Безо льда, со стаканом воды… Сию минуту.

Официантка развернулась и пошла за заказом. Ари проводил взглядом ее фигурку, обтянутую платьем из легкой серой шерсти, полюбовался упругой попкой и со вздохом вернулся к статье о подоплеке скачка цен на нефть. Вот уже несколько недель пресса только об этом и говорила, а цена барреля черного золота что ни день била новые рекорды.

В разгар июля в три часа дня террасы всех кафе на улице Абесс даже в будни заполнялись до отказа. Туристов не так много, в основном здесь бывали завсегдатаи лет тридцати, которые за последние годы оккупировали этот квартал в двух шагах от Парижа «Амели».[2] Певцы, актеры, режиссеры, художники, независимые рекламщики, журналисты, пиарщики, модные парочки… прекрасная выборка «буржуазной богемы», как любят выражаться в глянцевых журналах. А еще тут обретались ставшие неотъемлемой частью этих мест старожилы Абесс, которых молодежь приняла в свой круг. Не желающие сдаваться вчерашние мелкие торговцы, старая проститутка с площади Пигаль в нарядах, вульгарность которых меркла на фоне возродившейся моды на китч, автор, чьи песни напевают повсюду, хотя никто не знает его в лицо, бывшая театральная актриса, щеголяющая в боа — трофее лучших времен, двое румынских музыкантов, чьи скрипка и аккордеон придают классическим народным песенкам нечто цыганское, высокий чернокожий акробат, водрузивший на голову банку с золотой рыбкой, и двое-трое бомжей, которым время от времени бросают монетку или угощают сигаретой…

В поисках покоя Ари всегда садился за один и тот же столик внутри кафе, подальше от уличного шума, и выходил только покурить. Часами он забавлялся, наблюдая за тем, как на террасе предаются флирту посетители в огромных солнечных очках, откровенных декольте, облегающих майках, с последними моделями мобильных, натужным хихиканьем, жаждущими внимания взглядами… Воплощение ужимок куртуазной любви, перенесенных в XXI век. Как ни странно, Ари вовсе не взирал на своих современников с презрением, какое там. Он испытывал к этому паноптикуму едва ли не братскую нежность, если не легкую зависть. По правде говоря, чтобы выйти на террасу и присоединиться к себе подобным, ему не хватало только одного человека. Одиночество Ари населяли воспоминания о женщине на десять лет его моложе. О Лоле. Единственной настоящей любви, которую он допустил в свою жизнь и так позорно исковеркал лишь потому, что не сумел полностью открыться, сбросить шкуру старого медведя, чтобы предложить женщине ту обычную жизнь, о которой она втайне мечтала. Не сумел, возможно, из страха перед слишком крутой переменой: попросту быть счастливым.

Ари приступил к третьей порции виски и чтению книжки, когда в бар вошел мужчина в черном костюме и направился прямиком к его столику. Ари его не замечал, пока незнакомец не сел рядом с ним.

— Вы знаете, что Чак Паланик, прежде чем его книги стали бестселлерами, работал механиком?

Маккензи приподнял бровь:

— Нет. А вы кто такой?

Лет сорока, в больших прямоугольных очках, с волнистой каштановой шевелюрой и легким бельгийским акцентом.

— Вилли Вламинк. Я работаю на SitCen…

— Как-как?

— SitCen: European Union Joint Situation Centre.[3] Ну же, вам наверняка случалось работать с нами, майор Маккензи.

Ари поморщился. Структура спецслужб ЕС была столь запутанной, что он не смог бы точно припомнить назначение данного подразделения, но, если подумать, название действительно кое о чем ему говорило.

За все годы руководства группой по борьбе с изуверскими сектами в недрах Аналитического отдела госбеза у Маккензи ни разу не возникло ни потребности, ни желания сотрудничать с европейскими спецслужбами. По правде сказать, он почти никогда не сотрудничал с какой бы то ни было службой, предпочитая работать в одиночку и, кроме того, заслужив такую скандальную репутацию, что никто и не пытался сделать первый шаг. Не зря майора Маккензи за глаза называли одиноким волком.

— Вот как. Потрясающе. Но сейчас я не у дел, — буркнул он, притворившись, что снова уткнулся в свой роман.

— Потому-то я и здесь.

— Вы мне мешаете.

— Ваш очередной больничный истекает через две недели, Маккензи. По возвращении вам придется войти в состав ЦУВБ.[4] До меня также дошли слухи, что вашу группу по борьбе с изуверскими сектами собираются упразднить, и вам предстоит присоединиться к какому-то другому отделу. Бог знает к какому. Между нами говоря, я прекрасно понимаю ваши колебания. В новой спецслужбе на прежних сотрудников госбеза смотрят косо…

Ари не сдержал ехидного смешка.

— Ушам своим не верю! — бросил он. — Европейская спецслужба лебезит передо мной! Я так понимаю, хотите подкинуть мне работенку?

Бельгиец пропустил колкость мимо ушей.

— После терактов в Мадриде[5] Европейский союз принял решение создать в Брюсселе спецслужбу, достойную этого названия. Наши возможности и полномочия непрерывно возрастают, равно как и наша численность… Как раз сейчас мы набираем сотрудников, и не стану скрывать, нам может понадобиться аналитик вашего уровня.

— Аналитик моего уровня? — хмыкнул Ари. — Вы хотите сказать, алкаш и самодур, не признающий дисциплины и с самой паршивой репутацией во всех разведслужбах, а то и во всей французской полиции? Да вы сама проницательность… Настоящий охотник за головами![6] Не обижайтесь, но, как говаривал Гручо Маркс, я ни за что не вступлю в клуб, который допускает в свои ряды типов моего уровня.

— Нам известен ваш послужной список, Маккензи. Ваше участие в девяносто втором году в миссии по демилитаризации в составе СООНО,[7] многочисленные сводки, которые вы подготовили для службы безопасности в рамках борьбы с изуверскими сектами, а также ваша роль в раскрытии дела с тетрадями Виллара из Онкура…[8]

— Да-да, хватит, я знаком со своей биографией, благодарю вас…

— Вы прекрасный аналитик и отличный практик — в наше время это редкость, как и ваши познания об эзотерических кругах. Да, ваши методы далеки от общепринятых, но нам в первую очередь важен результат…

— Но не мне. Единственное, что важно для меня, — это процесс получения односолодового виски в Шотландии. Но вы-то бельгиец и, конечно, ни черта не смыслите в Шотландии.

— Признаюсь, я гораздо лучше разбираюсь в пиве. Ладно, будет попусту трепать языком.

Голос и выражение лица Вламинка вдруг изменились, он отбросил официальный, почти протокольный тон, которым говорил прежде, и заговорил с Ари доверительно, дружески:

— Вы обожаете свою работу, Маккензи. Вы любите ее суть, но по горло сыты формой — структурой, на которую вам приходится вкалывать. А с тех пор как службы госбеза и контрразведки слились, стало еще хуже. Мы же предлагаем вам гораздо более гибкие условия. В ССЦ вы будете подчиняться только одному человеку: заместителю генерального секретаря Совета ЕС. Никаких посредников. Больше никакой запутанной иерархии и бюрократии.

— Ну и отстой эта ваша спецслужба, как я погляжу!

Бельгиец устало вздохнул:

— Маккензи, я знаю, почему вы отсиживаетесь в этом баре, глуша один бокал виски за другим.

— Да ну?

— Я читал заключение психоаналитика.

— Да здравствует профессиональная тайна!

— Только одно поможет вам выйти из депрессии — работа. Другого лекарства от ваших страданий не существует…

Самодовольство собеседника уже всерьез раздражало Ари.

— Моих страданий? Да что вы о них знаете?

— Куда больше, чем вы думаете…

— Неужели? Черт! Мне попался просто супершпион!

— Я знаю, что вы расстались с Долорес Азийане, продавщицей из книжного, которую вы зовете Лолой. Вы прожили вместе несколько месяцев после истории с тетрадями Виллара из Онкура. И мне известно, что вы переехали из квартала Бастилии сюда, в Абесс, только чтобы быть подальше от нее. Еще я знаю, почему она вас бросила, — вы так и не решились связать себя серьезными обязательствами: жениться, завести детишек, ну и прочая канитель… Вы легавый, Ари. Прежде всего легавый. Поверьте, я отлично знаю, что вы переживаете. Есть только одно средство: работа.

Ари отпил виски, не сводя глаз с бельгийца. Вот бы, не сходя с места, врезать агенту левой и приложить его головой об стол, но Ари привязался к этому бару, и ему не хотелось, чтобы его раз и навсегда выставили отсюда.

— Только не рассказывайте мне, Маккензи, что вы скорее займете формальную должность в управлении безопасности, чем пойдете в европейские спецслужбы, где у вас будет больше полномочий и свободы. Чем таким вы обязаны этим французским службам?

Аналитик допил виски, сунул в рот сигарету, взял книгу и поднялся:

— Месье, ваше предложение меня не интересует. Большое спасибо и до свидания. А, чуть не забыл: идите к чертовой бабушке.

Агент удержал Ари, схватив его за руку:

— Постойте, Маккензи. Мы не случайно выбрали именно вас.

Ари поднял глаза к потолку и опустил плечи, всем видом демонстрируя полное безразличие. Но бельгиец продолжал:

— Министерство внутренних дел Франции так и не позволило вам завершить расследование дела о тетрадях Виллара из Онкура. Осталось много неясного, но дело объявили государственной тайной. Мы же предлагаем вам довести его до конца. Неужели вас не мучит охотничий азарт?

06

Париж, 21 марта 1417 года


Меня зовут Николя Фламель, и всю жизнь я был книготорговцем и общественным писарем.

Быть может, любезный читатель, ты уже наслышан обо мне, ибо чего только про меня не рассказывают! Моя жизнь, не успев подойти к концу, уже превратилась в диковинную легенду, которую люди шепотом передают друг другу на улицах Парижа.

Так ты не знаешь? Тогда позволь в немногих словах поведать тебе историю, которую обо мне сложили.

Все началось весенней ночью 1358 года. Мне едва исполнилось двадцать лет, у меня лавчонка у северной стены церкви Святого Иакова Ла-Бушри, прямо посреди Писарской улицы. За лавку я плачу королевской казне два парижских соля, еще два жертвую церкви Святого Иакова. Жители большого города обращаются ко мне, чтобы я переписал или составил для них документы, завещания и всяческие письма. Словом, самая обычная жизнь. Но в ту ночь мне приснился необычный сон.

Во сне мне явился ангел с роскошной, переплетенной в тисненую кожу книгой в руках. На первой странице манускрипта, каким он мне представляется, стоит посвящение: «Авраам, еврей, князь, священник, левит, астролог и философ, приветствует еврейский народ, божьим гневом рассеянный среди галлов».

Ангел, окруженный божественным сиянием, обращается ко мне со следующими словами: «Фламелъ! Взгляни на эту непостижимую для тебя книгу: для многих она так и останется недоступной, но ты однажды увидишь в ней то, чего не дано увидеть никому другому». Ослепленный, я протянул руки, чтобы взять книгу, но в тот же миг ангел исчез, и лишь золотая пыль кружилась в том месте, где он стоял мгновение назад.

Смущенный этим сном, я все же вернулся к своей повседневной работе, но через несколько дней случайно нашел в соседней лавке точно такую книгу с тем же примечательным обращением Авраама Еврея. На кожаном переплете вытиснены те же письмена и аллегории, что привиделись мне во сне: три соединенные в пожатии руки — одна из них черная, бык в окружении двух ангелов, простертых перед крестом, и повсюду — еврейские, арабские и греческие буквы.

Приобретя за два флорина этот драгоценный манускрипт, повествующий о трансмутации металлов, именуемой алхимией, я неотступно стремлюсь проникнуть в его тайный смысл. Вот уже двадцать один год, как я тщетно пытаюсь расшифровать тексты и рисунки. Встречаюсь с величайшими алхимиками города Парижа, но ни один из них не направил меня на верный путь. Напротив, все они лишь путают меня своими невнятными толкованиями.

Утомленный, я наконец решился искать наставника, посвященного в тайны каббалы. Так как евреи по известным всем причинам изгнаны из Франции, мне пришлось тайно отправиться в Испанию. А поскольку всякое общение с евреями находится под запретом, я избрал предлогом паломничество в Компостелу, объявив во всеуслышание, что хочу поклониться могиле апостола Иакова Старшего в крипте Сантьягского собора.

Я предпочел не брать с собой весь манускрипт, опасаясь, что меня схватят, поэтому вынул первые семь страниц и зашил их в одежду. И вот, миновав плодородные красноземы Лангедока, я пересек Пиренеи вместе с богомольцами, с ракушкой святого Иакова,[9] посохом, котомкой, в широкополой шляпе.

После многих приключений на пути святого Иакова, пережив ненастье и нападение разбойников, прикинувшихся паломниками, я добрался до города Лиона. Там, на постоялом дворе, я встретил купца из Болоньи, который поведал мне о некоем Санчесе, еврейском враче, слывшем величайшим каббалистом и ученейшим алхимиком во всей Испании. Он-то и был мне нужен.

Так я обрел наставника, и листки из моей книги столь взволновали его, что он во что бы то ни стало захотел отправиться со мной в Париж, дабы помочь мне расшифровать весь манускрипт. Решимость его была такова, что он даже согласился обратиться в нашу веру, с тем чтобы проникнуть во французское королевство, вход в которое закрыт иудеям.

Следуя по пути святого Иакова, Санчес понемногу делился со мной своими познаниями. День за днем я все больше проникал в тайны еврейского учения, и смысл рисунков Авраама начал проясняться.

К несчастью, Санчес, сраженный тяжким недугом, умер в Орлеане, прежде чем я показал ему всю книгу целиком. После долгих слез и молитв я похоронил своего учителя в церкви Святого Креста и в одиночестве вернулся в Париж.

И даже несмотря на науку Санчеса, мне понадобилось еще три года, чтобы наконец постичь скрытый смысл книги.

Так, 17 января 1382 года мне впервые удалась проекция, то есть стадия альбедо.

А 21 апреля того же года я сумел преобразовать грубый металл в чистейшее золото.

Повсюду расползаются слухи. Овладев алхимией, я разбогател и стал владельцем домов в Париже, а также в Нейи, Нантере, Ла-Виллет и Обервилье. Я возвел несколько аркад на кладбище Невинных:[10] фрески, которыми они украшены, представляют собой аллегории Великого Делания… Едва я достиг невиданного возраста — семидесяти восьми лет, — как пошли разговоры, что благодаря книге мне удалось раскрыть секрет вечной жизни. Кое-кто пытается выведать мою тайну, но я не раскрываю ее ни единой живой душе — разве что моей верной супруге, даме Пернелле, почти двадцать лет назад унесшей ее с собой в могилу.

Вот, любезный читатель, самая известная история из тех, что обо мне рассказывают. Что ж, надеюсь, она тебя хотя бы позабавила, ведь, признаюсь, это самая настоящая сказка.

И все же, полагаю, ты будешь очень смеяться, как смеюсь сейчас я, когда я расскажу тебе правду. Ибо, видишь ли, друг мой, все, что я только что тебе поведал, — ложь. Сплошная ложь.

В жизни ноги моей не бывало в Испании. Никогда я в глаза не видел ту таинственную книгу Авраама Еврея и подозреваю, что ее и не существует. И наконец, я никоим образом не интересовался трансмутацией металлов: ведь это дело алхимика, а не писаря…

Теперь ты понимаешь, над чем я смеюсь?

Ну конечно, эти россказни не всегда казались мне забавными. Зависть и подозрительность современников отравили мне последние годы жизни и, возможно, ускорили кончину Пернеллы, которую эти слухи терзали еще больше, чем меня. Но теперь я стар, и так как, увы, мне не открылся секрет вечной жизни, я умру, как и все прочие, возможно, даже завтра.

Поэтому, если не возражаешь, позволь мне, пока не поздно, поведать тебе свою подлинную историю. Пусть даже в ней нет ни слова о трансмутации металлов и о таинственном еврейском наставнике — доверься мне, она не стала от этого менее удивительной…

07

Сандрина Мани закрыла кабинет, убедилась, что дверь заперта, спустилась с шестнадцатого этажа на лифте, в холле вежливо попрощалась с ночным охранником и вышла на главную магистраль делового квартала Женевы, зажав под мышкой толстую картонную папку.

Лет сорока, стройная и высокая, она, наверное, была выше большинства своих коллег-мужчин, и пожалуй, кое-кого из них это даже смущало. Элегантная, почти всегда в черном, брюнетка со стрижкой каре, точеным носом и продолговатым лицом, которому глубокие черные глаза придавали решительный вид.

Необычайно талантливая дочь часовщика стала политологом и вышла замуж за Антуана Мани, художника из Монтрёй с говорящей фамилией: намного старше Сандрины, он, по правде сказать, жил за ее счет. Это была странная пара: художник, признанный прессой и выставляющий свои работы во многих галереях Женевы и Лозанны, но без гроша за душой, и она — усердная, скромная труженица, несомненно, переживающая настоящую страстную любовь.

Впрочем, уже несколько недель она проводила с мужем меньше времени, чем ей бы хотелось, с головой уйдя в работу над самым большим за всю свою карьеру делом: отчетом, заказанным ООН.

Вот почему в последние дни, возвращаясь домой позже обычного, она тщетно пыталась прогнать дурацкое чувство вины. Но в тот вечер все было иначе. Чувство, которое испытывала Сандрина Мани, скорее походило на страх.

Время близилось к полуночи, и застекленные небоскребы тонули в полумраке, сквозь который пробивались оранжевые огни немногих освещенных окон. В деловом центре швейцарского города кое-кто засиживался за работой куда дольше ее. Ну а тротуары всю ночь напролет освещали вывески магазинов, где продавались шикарные часы. Логотипы самых престижных марок — «Брайтлинг», «Шопар», «Ролекс» — сопровождали ее, словно почетный караул.

Крепко сжимая картонную папку, она пересекла широкую улицу. Теперь-то собранных ею доказательств наверняка хватит, чтобы удовлетворить заказчиков. Вот уже несколько недель, как она расследует это дело и не сомневается, что по воле случая ей удалось раскопать материал, который приведет к международному скандалу, широкой огласке и, кроме того, здорово поможет ее карьере. Впрочем, Сандрина быстро сообразила: политические и финансовые ставки в этой игре настолько велики, что она может стать по-настоящему опасной. Сколько ни тверди себе, что ничем не рискуешь — ведь никто, кроме мужа и помощника, ничего не знает о цели ее поисков, — подавить растущую тревогу не получается. И вот теперь, когда Сандрина везла домой основные доказательства, чтобы в последний раз перечитать свой доклад, ей мерещилось самое страшное.

Войдя в трамвай, который шел до самого ее дома в восточной части Женевы, она невольно окинула пассажиров подозрительным взглядом.

Их было не больше десяти. Шумная компания юнцов, то ли возвращавшихся из бара, то ли как раз собиравшихся продолжить веселье, скрюченная старушка, у которой на коленях в сумке дрожал чихуахуа, элегантный мужчина, с важным видом опиравшийся на старомодную трость с серебряным набалдашником, молчаливая пожилая пара, наверняка туристы, и двое-трое клерков, которые, как и она, торопились вернуться домой после долгого и трудного дня. Сандрина попыталась отогнать одолевавшие ее дурацкие страхи и уселась на заднем сиденье, прижимая к груди папку с документами.

Но прежде чем двери трамвая закрылись, в него протиснулся еще один пассажир.

08

Ари и не подумал взять визитку у агента ССЦ и под удивленным взглядом Бенедикт молча вышел из «Сансер». Не в его привычках было уходить не попрощавшись, и официантка неприязненно покосилась на мужчину в черном костюме, сидевшего в глубине зала.

Ночь еще не наступила, и на улице последние солнечные лучи окрашивали стены в чудесный оранжевый цвет. Дети гоняли мяч между фонтанчиком Уоллеса[11] и каруселью на площади Абесс. Чуть дальше подростки, собравшиеся возле спортивной машины, болтали, затягиваясь сигаретами. Несколько туристов, спустившихся от церкви Сакре-Кёр, прогуливались, наслаждаясь мягким вечерним воздухом.

Маккензи сунул под мышку книгу и газету, втянул голову в плечи и, закурив «Честерфилд», быстрым шагом пошел вверх по улице Равиньян.

Покинуть квартиру на улице Рокетт, где он прожил пятнадцать лет, было не просто, Ари душой прикипел к кварталу Бастилии. Но боязнь столкнуться там с Лолой, продавщицей книг с улицы Турнель, которая по-прежнему работала в магазине «Пасс-Мюрай», придала ему решимости. И вот уже два месяца, как он поселился в самом центре квартала Абесс, неподалеку от улицы, где прошло его детство и где после кончины матери они несколько лет прожили с отцом.

Так что жизнь в Восемнадцатом округе стала для Ари возвращением к истокам, чьи приметы попадались здесь повсюду, но вот забыть ту, от которой он бежал, не получилось. Ари воссоздал свое прежнее жилище в двухкомнатной квартире, возвышавшейся над площадью Эмиля Гудо, разместив в ней свои книжные шкафы, гитары, гигантскую коллекцию DVD, развесив по стенам большие фотографии и, конечно, прихватив старого дворового кота, которого когда-то назвал Моррисоном за фальшивое мяуканье в спину.

Ари прошел мимо магазина промышленного антиквариата. На этот раз он не замер в восхищении перед витриной, где были выставлены огромные вокзальные часы, как поступал каждый день, превратив это в настоящий ритуал. Неожиданный визит агента ССЦ вывел его из себя. Хотя он, чтобы продлить бюллетень, сильно преувеличивал симптомы перед психотерапевтом, вызванная разрывом с Лолой депрессия была непритворной, и Ари не испытывал ни малейшего желания снова погружаться в мир спецслужб. Презирая систему в целом, он не находил в себе сил продолжать работать аналитиком и даже подумывал заняться чем-то совершенно другим. По вечерам, когда Ари сидел на балконе, развалившись в кресле-качалке, с бокалом шотландского виски и старым «Телекастером»,[12] и его пальцы пробегали по потертому грифу, ему случалось грезить о непритязательной карьере музыканта: найти кавер-группу и играть по барам, как в старые добрые времена. Переигрывать привычные блюзы и рок семидесятых, думая только о следующей партии, зажигать в глазах посетителей огонек ностальгии… С тех пор как Ари обосновался в этих краях, он уже два-три раза сыграл с безбашенными ребятами из рок-группы «Сурок-эксгибиционист», выступавшими в барах Абесс, с которыми свела его жизнь в одном квартале. В такие минуты ему удавалось забыть обо всем на свете, и желание подать в отставку, чтобы наконец целиком посвятить себя старому пристрастию, день ото дня донимало его все сильнее.

И все же приходится признать: стоило упомянуть о его незавершенном расследовании, как тотчас дали о себе знать призраки прошлого.

По непонятным причинам его последнее дело было преждевременно закрыто, и эта тайна отдавала горьким привкусом неразрешенной загадки. Впрочем, то, что его лишили возможности довести расследование до конца, только усилило отвращение, которое он отныне испытывал к работе всех секретных служб. Еще одна капля, переполнившая и без того налитую до краев чашу.

Несколько месяцев назад, идя по следу серийного убийцы Трепанатора, Ари разогнал тайное братство — общество «Врил», обвинявшееся в похищении шести страниц из загадочного манускрипта XIII века — тетрадей Виллара из Онкура. Соединенные в правильной последовательности, эти шесть страниц указали на заброшенный вход в подземелье, где Ари нашел старинные документы. Но как только он собрался исследовать таинственный туннель, военные объявили его «секретным объектом» и попросту запретили к нему приближаться. По сей день Маккензи — впрочем, как и широкая общественность, — так и не знал, что скрывается в чертовом подземелье. Каким образом туннель в самом центре Парижа, всего в сотне шагов от собора Парижской Богоматери, столько времени оставался незамеченным? А главное — куда он вел?

Упоминая об этом расследовании, агент ССЦ прекрасно знал, что разогреет любопытство аналитика. Но теперь Ари был уверен лишь в одном: он не может доверять ни одной спецслужбе, и если когда-нибудь и найдет решение этой загадки, то сделает это сам. Своими методами.

Ари заинтересовало другое: то, что встреча произошла в обход официальных каналов. С чего вдруг ССЦ не связался с ним через его начальство? И вообще, почему агент, пытаясь переманить Ари, вздумал чернить в его глазах французские спецслужбы и министерство внутренних дел? Это могло означать лишь одно: европейские спецслужбы заняты расследованием, о котором не спешат сообщать французам. Что странно само по себе, так как противоречит всем официальным договоренностям.

Подойдя к своему дому, Ари заметил на последнем этаже свет, падающий на балконную решетку. Маккензи нахмурился: он не из тех, кто, уходя, забывает погасить свет.

На террасе ресторана, расположенного на углу с улицей Труа-Фрер, посетители приступали к ужину. Ари поздоровался с официантом и проскользнул в ворота.

Он бросился наверх, уверенный, что ничего хорошего ждать не приходится. Оказавшись на своей лестничной площадке, растерянный Ари убедился, что его опасения не напрасны.

Дверь квартиры была распахнута настежь.

09

Когда незнакомец вошел в трамвай, Сандрина Мани невольно вздрогнула.

На вид не старше сорока, одет в темно-серый костюм, лицо с четкими чертами испещрено шрамами, в руке черный чемоданчик. Когда он наклонился, чтобы купить у водителя билет, голова скрылась в тени.

Трамвай тронулся, и незнакомец стал осторожно пробираться между креслами. Свободных мест было сколько угодно, но он направлялся к задним сиденьям.

Инстинктивно Сандрина Мани прижала папку к груди. Не удержавшись, она уставилась на него и вскоре поняла, что он тоже не сводит с нее глаз. Отвернувшись, она притворилась, будто разглядывает ночную Женеву.

Не станет же он садиться рядом со мной!

Человек со шрамами, двигаясь нарочито неторопливо, наконец устроился всего за два места до нее. Сев против движения, он оказался к ней лицом.

Несколько секунд она боролась с неодолимым желанием снова на него посмотреть: странно улыбаясь, он по-прежнему не сводил с нее глаз. Смущенная и раздраженная, она опустила голову.

Чего этому придурку от меня нужно?

Мужчина положил чемоданчик на колени и принялся барабанить по нему ладонями.

И что у него в этом чертовом чемоданчике?

В конце концов она убедила себя, что ее тревога просто смехотворна, и, вздохнув, отвернулась к окну.

Ну не идиотка ли? Возьми себя в руки, старушка. Бедолага не желает тебе зла. Просто какой-то пассажир, ничего особенного. Сейчас ты вернешься домой, примешь душ и прекратишь нервничать на пустом месте.

Уставившись на бегущий справа тротуар, она старалась не поднимать головы. Через несколько минут Сандрина почувствовала, что к пальцам перестала поступать кровь, — так крепко она вцепилась в свою картонную папку. Она ослабила хватку и отерла вспотевшие ладони о длинную черную юбку. Затем снова прижала папку к груди и, не удержавшись, бросила взгляд на человека со шрамами. Он по-прежнему пялился на нее. На этот раз она несколько мгновений смотрела ему прямо в глаза, надеясь, что в конце концов он отведет взгляд. Незнакомец даже не моргнул, и она решила, что у него коварный, вызывающий или даже хуже — угрожающий вид.

Это не простая случайность. Он наверняка что-то замышляет! И хотя она не может быть в этом уверена, зачем рисковать? Сандрине захотелось вскочить и поскорее покинуть трамвай. Но ей сходить только через три остановки, и в такое время ждать следующего трамвая придется долго. А что, если этот тип последует за ней? Тогда она останется с ним один на один посреди пустой улицы. Или лучше выйти с кем-нибудь из пассажиров? Например, с группой ребят в голове трамвая?

Она почувствовала, как по лбу скатилась капля пота. Мышцы напряглись. Сандрина едва не вскочила. Лишь бы справиться с нарастающей паникой…

Смех, да и только. У страха глаза велики. Хотя, наверное, все так говорят перед тем, как на них нападут. Мне нужно сойти. Этот тип с чемоданчиком, вошедший за мной в трамвай, здесь не случайно… Они всё узнали. Поняли, что у меня есть доказательства. И теперь Они готовы меня устранить.

Вдруг трамвай стал замедлять ход. До остановки уже рукой подать. С бешено бьющимся сердцем Сандрина Мани приготовилась встать. Но, едва она оперлась о сиденье, чтобы подняться, незнакомец вскочил. Она замерла и напряженно вжалась в спинку скамьи. Желудок свело судорогой, как бывает перед падением…

С пронзительным скрежетом вагон остановился. Вместо того чтобы повернуться и идти к выходу, человек со шрамами пошел прямо на нее.

В ужасе Сандрина стиснула кулаки. В голове замелькали картинки. Вот ее труп находят в глубине трамвая. Защищаться ей нечем, к тому же от страха она не могла шевельнуться.

Мужчина замер в нескольких сантиметрах от нее и наклонился вперед.

У нее поплыло в глазах, хотелось закричать, но из горла не выходило ни звука. И тут он прошептал ей на ухо:

— Разве родители вам не говорили, что невежливо вот так пялиться на людей?

Затем он осуждающе покачал головой, развернулся и, ничего не добавив, направился к выходу.

Сандрина Мани разинула рот и не сразу осознала, что ее так и не зарезали… Она не могла прийти в себя, пока мужчина не вышел наружу.

Испытывая разом облегчение и смущение, женщина глубоко вздохнула. Никогда еще ей не бывало так неловко! Все это время бедняга был уверен, что она разглядывает его шрамы!

В самом деле, пора взять себя в руки! Ее тревожность перешла все границы. Красная от стыда, она села обратно и больше не шевелилась.

Через две остановки она вышла и спокойно направилась домой.

Слишком спокойно, а потому и не заметив, как следом за ней вышел человек с тростью.

10

Моррисон, как он часто делал, когда бывал напуган, схоронился на книжном шкафу. Посреди хаоса разоренной квартиры Ари поднялся на цыпочки и взял старого кота на руки. Чтобы успокоить несчастное животное, он ласково почесал его под подбородком.

Первый, кто пришел ему на ум, был агент ССЦ. Но Ари тут же отбросил эту мысль. Пытаться его отвлечь, пока неизвестные перерывали квартиру, было бы непрофессионально… Конечно, Вламинк мог и выдавать себя за агента, но это вряд ли: бельгиец выглядел даже чересчур настоящим.

Обычное ограбление? Одним из козырей Ари в его профессии была исключительная способность мгновенно обрабатывать визуальную информацию и подлинно фотографическая память. Не похоже, чтобы из квартиры что-то пропало. Вещи разбросаны, перевернуты, шкафы в обеих комнатах перерыли, искали под кроватью, в ванной — повсюду, но на первый взгляд ничего не исчезло. Обе гитары — самое дорогое имущество Ари, телевизор, DVD-плеер, фильмы, старинные книги, фотографии — всё здесь…

Ари опустил кота на диван и вернулся в прихожую, чтобы заглянуть в обувной шкафчик. Табельное оружие на месте. В коробке у двери он со вздохом облегчения нашел ключи от своего старого кабриолета «MG-B» и от дома в Эро…

Получается, квартиру обыскали по всей форме. Кто-то приходил сюда за чем-то вполне определенным. Вот только за чем? Если обыск связан с профессией Ари, возможно, целью было содержимое его стенного шкафа, где он хранил папки, документы и диковинки, собранные им за долгие годы изысканий в области эзотеризма и мистицизма. Он вернулся в гостиную и порылся в шкафу. Все перевернуто, но как будто ничего не исчезло. Вещи, алхимические гравюры, масонские принадлежности и прочие реликвии свалены в кучи. Фарфоровая чашка в виде компаньона долга,[13] обтесывающего камень, разбилась. Из книг и энциклопедий тоже ничего не пропало. Кто-то в спешке заглядывал в его многочисленные картонные папки. Понадобится время, чтобы проверить все документы, но что-то подсказывало Ари: незваные гости здесь ничего не нашли.

Он бережно снял с верхней полки голубую шкатулочку. Очевидно, незнакомцы приходили не за ней, и из нее наверняка ничего не пропало. Но помимо воли он открыл ее дрожащими пальцами.

Все на месте: кучка безделиц, аккуратно завернутых в папиросную бумагу. Разноцветная ручка, мятные леденцы, шоколадки, книжечка, посвященная провинциальным красотам, почтовые открытки с любовными признаниями, фотографии… Он тут же почувствовал сладковатый аромат духов, которыми Лола сбрызнула тонкую красную бумагу. Ее духи, полные воспоминаний… Она словно возникла перед ним со своими прелестными ребячествами, большими голубыми глазами и ангельской улыбкой. Ари вздрогнул, зажмурился, будто пытаясь прогнать видение, и поставил на место шкатулку, которую уже раз сто обещал себе выбросить. В эту минуту он осознал, что шкатулка с безделушками, которую подарила ему Лола, возможно, самая ценная для него вещь, и именно ее пропажи он бы не вынес.

Он повернулся и рухнул на диван. Нащупал в кармане пачку сигарет. И тут заметил на телефонном столике мигающий сигнал автоответчика. Поколебавшись, Ари поднялся и нажал на кнопку, чтобы прослушать оба сообщения.

Первое — от Ирис Мишот, коллеги по госбезопасности: в прошлом у них был роман, и она осталась ему другом, наверное, самым близким. Второе сообщение от Кшиштофа Залевски, телохранителя из СОВЛ,[14] — с ним Маккензи подружился, когда тот охранял его в ходе расследования, связанного с тетрадями Виллара из Онкура.

То, что эти двое оставили Ари сообщения в один и тот же день, было странно само по себе: с тех пор как он впал в депрессию, они общались гораздо меньше. Но самое удивительное то, что сообщения Ирис и Кшиштофа оказались практически одинаковыми: их квартиры обыскали, и он должен встретиться с ними как можно скорее.

11

Высокий худощавый мужчина в легком полотняном костюме и тонких перчатках из черной кожи элегантно отбивал шаг красивой деревянной тростью с фигурным серебряным набалдашником. С этой старомодной вещицей он казался выходцем из другой эпохи. Короткие седые волосы мешали угадать его возраст: ему могло быть и сорок, и на десять лет больше.

Не отводя взгляда, он уверенно двинулся за Сандриной Мани, держась от нее в каких-то пятнадцати метрах.

Уличные фонари отбрасывали на блестящий тротуар желтые круги, а укрывшаяся за облаками луна окрашивала небо голубоватыми отсветами. Уличный шум в это время уже смолк, и слышны были только шаги высокой стройной женщины, за которой он шел по пятам.

Издалека он любовался ее грациозной походкой. Еще в трамвае он успел оценить ее прекрасную фигуру, пышную грудь, тонкую талию и длинные, обтянутые черными колготками ноги, скрещенные под узкой юбкой. Даже в полутьме он различал ее округлый зад и упругие ляжки. Здесь, на пустынной сумрачной улице, ему хотелось обхватить ее бедра, ласкать спину и плечи…

Внезапно Сандрина Мани скрылась за углом здания. Мужчина спокойно дошел до перекрестка и в свою очередь углубился в узкий проход между особняками шикарного предместья. Он двигался в полумраке, не ускоряя шаг, словно старался сохранять одно и то же расстояние между собой и своей жертвой.

Где-то посреди улочки женщина, похоже, заметила его присутствие. Она украдкой оглянулась и пошла чуть быстрее.

Мужчина тут же перехватил тросточку за середину и в свою очередь ускорил шаг.

Ей от него не уйти.

12

— Неужели меня должны ограбить, чтобы ты соизволил мне позвонить, сукин ты сын!

Отношения Ари с Ирис Мишот всегда были как минимум сложными. Эта женщина, с которой он какое-то время встречался, когда только пришел в госбез, несомненно, знала Ари лучше, чем кто-либо другой, возможно, даже лучше Лолы, хотя с той его связывали куда более бурные отношения.

Аналитик никогда не признавался в этом открыто, но Ирис дарила ему ту материнскую заботу, которой он лишился на девятом году жизни из-за преждевременной смерти своей матери Анаид Маккензи. Мягкая и в то же время требовательная, Ирис всегда указывала ему на слабости, не прощала ошибок и в то же время умела поддержать его без навязчивости. И если сейчас ей не удавалось вытащить Ари из депрессии, в прошлом она делала это неоднократно.

Немало самоотверженности пришлось проявить этой женщине, в глубине души, возможно, все еще немного влюбленной в Ари, чтобы оставаться рядом и заботиться о нем в горе и радости, когда он предпочел делить их с Лолой.

— У тебя что-нибудь пропало?

— Нет, — ответила Ирис своим высоким голосом. — Это-то меня и удивило. Но в квартире такой бедлам, какой обычно бывает у тебя.

— Забавно. У меня и Кшиштофа та же история.

— Шутишь?

— Ничуть. Я только что говорил с ним по телефону. Сценарий тот же: все перевернули вверх дном, но ничего не взяли.

— Что им нужно?

Ари помолчал. Теперь, узнав, что все три квартиры обыскали одновременно, он догадывался, за чем приходили неизвестные. Это могло означать только одно.

— Есть идеи?

— Похоже, мы думаем об одном и том же?

— Да. Не хотелось бы говорить об этом по телефону, Ирис. Я назначил Кшиштофу встречу в двадцать три часа в баре. Присоединишься к нам?

— Постараюсь. Но не обещаю, что приду вовремя. Я попросила брата помочь починить входную дверь…

— Мы тебя дождемся.

13

Обернувшись, Сандрина Мани заметила, что идущий за ней мужчина прибавил шагу. На этот раз она не ошиблась — незнакомец ее преследовал. Сандрина не сомневалась, что видела его в трамвае: она узнала трость, которую он теперь держал обеими руками.

Ее охватила паника. С быстрого шага она перешла на бег.

Каблуки стучали по блестящему асфальту. До дома оставалось всего ничего, но силы были на исходе. Наверняка седовласый настигнет ее раньше. Да он уже ее догоняет, она слышит его шаги у себя за спиной. Сандрина попыталась бежать быстрее, но мешали каблуки, и она подвернула левую лодыжку. Вскрикнув от боли, она снова оглянулась. Незнакомец был всего в паре шагов от нее. Казалось, он коварно улыбается.

Не сбавляя скорости, Сандрина достала из кармана пиджака мобильный. Надо позвать на помощь Антуана. Но, пытаясь откинуть крышку телефона, она выронила папку, которую держала одной рукой. Та отскочила от ее коленки, пролетела вперед, заскользила по земле и застыла посреди улицы. Женщина выругалась. Она не может бросить ее здесь. В ней слишком важные документы. Преследователь дышал ей в затылок. Времени на раздумья не оставалось. Выбора нет. Она сделала рывок, наклонилась, чтобы подобрать папку. И тут случилось то, что должно было случиться.

Незнакомец набросился на нее и схватил за плечи. От толчка Сандрина Мани потеряла равновесие и полетела головой вперед прямо на середину дороги. Нападавший не дал ей времени вырваться или закричать: усевшись женщине на спину, он коленями прижал ее руки к земле, а правой рукой зажал ей рот.

Уткнувшись ртом в кожаную перчатку, она смогла издать только приглушенный хрип. Парализованная страхом, придавленная напавшим на нее мужчиной, она только и слышала, как он дышит ей в шею.

Тут она увидела, как на шероховатом асфальте возле ее лица выросла тень. А потом послышался низкий прерывистый шепот ее мучителя:

— Curiosity killed the cat.[15]

Сандрина ощутила на шее поцелуй. Все ее тело напряглось. Она представила самое страшное.

Но незнакомец, не торопясь, убрал руку в перчатке с ее рта. Она услышала, как он встает.

Она не осмеливалась ни шевельнуться, ни позвать на помощь. Только ее плечи поднимались и опускались в такт дыханию. Выпучив глаза, она уставилась в землю, не в силах двинуться с места.

И вдруг он убежал.

Не веря своим глазам, Сандрина замерла посреди улицы, прижавшись лицом к асфальту. Она силилась понять, что произошло. Незнакомец явно собирался ее убить, по крайней мере ранить, и она недоумевала, почему он ее так и не тронул. Испугался? Или это было всего лишь предупреждением?

Дрожа, она медленно перевернулась на бок и тут все поняла.

Папка исчезла.

14

После встречи с Маккензи агент ССЦ Вилли Вламинк вернулся в Брюссель поездом «Талис».[16] С момента возникновения террористической угрозы кризисный комитет почти каждый вечер собирался для подробного отчета в присутствии заместителя генерального секретаря Совета Европейского союза и избранных атташе министерств обороны и иностранных дел стран-участниц. Эти неформальные встречи до сих пор носили конфиденциальный характер, без протокола: слишком велика была опасность утечки. Кроме того, Францию следовало держать в неведении. По крайней мере, пока.

Десяток лиц, уполномоченных присутствовать на этих собраниях, были обязаны хранить военную тайну Европейского союза. Кроме заместителя генсека, ни один из присутствующих не знал, кто именно из президентов стран-участниц в курсе событий. Каждый отдавал себе отчет в исключительности происходящего, а принятые меры были настолько беспрецедентными, что даже внутри комитета царило взаимное недоверие. Каждый знал свои обязанности, но никто не представлял себе, чем в точности занимаются другие члены команды.

— Уговорить майора Маккензи будет непросто, — бросил Вламинк, занимая место за длинным овальным столом. — И если говорить начистоту, учитывая его состояние, невелика потеря…

— Не мелите чепухи, — сухо бросил замгенсека. — Даже в депрессии здесь, в Европе, он — самый подходящий человек для подобного расследования.

— Может, нам удастся заполучить Маккензи через его руководство?

— Нет. Ни в коем случае нельзя привлекать внимание французских спецслужб. Не забывайте, что любая утечка способна нанести нам непоправимый ущерб. Пока ни американцы, ни китайцы ничего не пронюхали, оно и к лучшему.

— Я по-прежнему считаю, что мы обошлись бы и без Маккензи, — настаивал Вламинк.

— Само собой, незаменимых не бывает, но его участие позволило бы нам выиграть драгоценное время. В любом случае после вашего с ним разговора поздно идти на попятный. Что именно вы ему рассказали?

— Что ССЦ хочет его завербовать. А в качестве приманки, как и договаривались, я намекнул на возможность возобновить расследование о парижском туннеле…

— Это разожжет в нем интерес к самостоятельному расследованию. Уверен, не такой он человек, чтобы упустить добычу. В это чертово подземелье спускался один Маккензи. Наверняка ему захочется узнать, что в конце туннеля.

— Через два дня я снова попытаюсь его убедить, но для этого мне понадобятся новые аргументы.

— Мы это обдумаем. Господа, полагаю, нет смысла повторять вам, что время работает против нас. Русские, американцы или китайцы в конце концов вступят в игру. Мы обязаны распутать это дело раньше. Вы знаете, что вам делать.

15

Протиснувшись сквозь шумную толпу, каждый вечер собиравшуюся на террасе «Сансера», и войдя внутрь, Ари увидел, что Залевски уже поджидает его там с неизменной лакрицей в зубах и зажатым в руке бокалом. В переполненном баре царила непринужденная атмосфера. Клиенты всех возрастов перемешались, а их разговоры тонули в причудливых звуках песни Бриджит Фонтейн, благодаря усилителям слышной даже на улице, где между изгнанными наружу курильщиками завязывались самые неожиданные связи.

Ари не виделся с поляком с тех пор, как расстался с Лолой. И если честно, он был только рад тому, что это тройное ограбление вынудило его вновь встретиться с Кшиштофом и Ирис. На самом деле ему не хватало друзей. Из самолюбия он постарался сдержать улыбку.

— Добрый вечер, майор Маккензи, — приветливо поздоровался с ним Залевски.

Прежде чем усесться на оранжевый кожаный диванчик, Ари крепко пожал телохранителю руку.

— Вижу, ты не стал меня дожидаться, негодник. Что это ты пьешь?

— Не поверишь, водку! — ответил поляк, не вынимая изо рта лакричную палочку. — Себя не переделаешь. Так вот где ты убиваешь время.

— Да, по большей части.

— Мило. Странно, но мне кажется, на тебя это не очень похоже.

— Правда? Почему же?

— Сам не знаю. Уж очень модное, шумное заведение… Тебе бы больше подошел старый грязноватый кабак, не такой людный. Что-нибудь настоящее.

— Кресла удобные, музыка сносная. К тому же здесь всегда кто-то толчется, так легче затеряться. Ирис еще не пришла?

— Сам видишь, пока нет.

Марион, официантка, работавшая по вечерам, подошла к их столику с подносом в руках. Столь же обаятельная, как Бенедикт, хоть и совершенно в другом стиле. Тонкие и гладкие черные волосы чуть ниже плеч и ямочки, придававшие еще больше очарования улыбке, которая, казалось, никогда не сходила с ее губ. Что-то славянское угадывалось в ее мягких чертах — какая-то непосредственность, делавшая ее милой и в то же время лукавой.

— Добрый вечер, Ари… Ходят слухи, что вы сегодня ушли отсюда в бешенстве. Неужели Бене вас обидела?

— Нет-нет… Ничего подобного. Просто достал один тип.

— Да как он мог! Вот подлец! — воскликнула она с показным пафосом, к которому прибегала нередко и с неподдельным талантом. — Отныне мы не допустим его в наше заведение. Никто не вправе досаждать моему любимому клиенту. Месье желает виски?

— Будьте любезны. Мой друг не стал меня ждать…

— Вам известны наши правила… Раз сел, заказывай.

— Мерзкая искусительница!

Состроив шаловливую гримаску в духе Мэрилин Монро, она направилась к бару. Марион, как и Бенедикт, жить не могла без насмешек и подначек и владела этим искусством в совершенстве, к величайшему удовольствию Маккензи, с одобрением наблюдавшего за ее игрой.

— Теперь понятно, почему ты пропадаешь здесь дни напролет, — прошептал Кшиштоф, таращась ей вслед. — Шикарная девочка.

— Да ничего себе…

— А что за Бене?

— Вторая официантка, та, что работает после обеда.

— Такая же хорошенькая?

— Брось, Залевски, они не для тебя.

— Все равно приятно, что ты опять способен заигрывать. Хотя тебя по-прежнему тянет к молоденьким…

Ари возвел глаза к потолку:

— Ничего я не заигрываю, мы просто друзья. А ведь я как раз собирался сказать, что рад тебя видеть, но сейчас я уже не так в этом уверен…

Поляк звучно расхохотался. У него был низкий голос, совершенно не вязавшийся с его хрупким телосложением. Залевски нисколько не соответствовал расхожим представлениям о телохранителях. Высокий, худой, с тонкими чертами и немного неуклюжими повадками, со светлыми, коротко остриженными волосами, синими глазами и длинным заостренным носом. Светлая кожа и румяные щеки делали его похожим на хрупкого мальчика из церковного хора, что совершенно противоречило его бурной военной карьере до вступления в СОВЛ. В прошлом заядлый курильщик, он вечно жевал залежалые, обгрызенные лакричные палочки.

— Когда выходишь на работу? — поинтересовался Кшиштоф, пока Марион несла Маккензи его виски.

— Я продлил бюллетень. И чем дальше, тем больше сомневаюсь, хочется ли мне вообще туда возвращаться.

— Да ладно тебе.

— Я больше в это не верю, Кшиштоф. Ты же знаешь, сколько лет я проработал в госбезе. Может, пришло время заняться чем-то другим. Поменять все в корне.

— Как знаешь, а я ни за что не поверю. У тебя это в крови, Ари.

— Ну, хочешь верь, хочешь нет…

— Что станешь делать?

Ари пожал плечами. Он не решился признаться, что мечтает заняться музыкой. Залевски поднял бы его на смех.

— Сам не знаю. Поживем — увидим.

— Ага. Поживем — увидим, — с недоверчивой усмешкой повторил поляк.

Они чокнулись и выпили.

— Ну а ты? Что на работе? — спросил Ари, чтобы сменить тему.

— Без перемен. Сопровождаю бывших министров на ярмарки скота, в таком все роде. Вдруг нарвешься на корову-террористку…

— Захватывающее занятие.

— А то. Давно уж мне не подворачивалось стоящее задание. Но в нашем деле без этого не обходится, случаются простои.

— Прости за любопытство, а что ты называешь стоящим заданием?

— Ну там спасение важных шишек из захваченного посольства, ненавязчивое участие в государственном перевороте, в общем, что-нибудь поживее!

— Так я и думал. Да ты просто маньяк!

Кшиштоф поднял голову:

— Смотри-ка, вот и твоя любимая сотрудница.

Ари оглянулся и увидел, как Ирис Мишот протискивается сквозь толпу у барной стойки. Круглолицая, рыжая, с короткой стрижкой в стиле «безумных лет»[17] и ранними морщинками в уголках глаз, делавшими ее взгляд улыбчивым. Но сегодня вечером это лицо, такое знакомое, показалось Маккензи встревоженным.

— Все в порядке? — спросил он, хватая ее за руку.

— Да-да… В порядке… Извините за опоздание. Мой брат…

Она не договорила, а Ари не стал настаивать. У нее были непростые отношения с братом. Ален Мишот, младше ее на восемь лет, не мог служить образцом для подражания. После смерти родителей ей пришлось взять на себя нелегкие обязанности матери. Ирис была склонна винить себя в вечных неудачах брата и постоянно беспокоилась за его будущее. Наверняка он и на этот раз что-нибудь выкинул.

Маккензи подвинулся, чтобы подруга могла сесть рядом. Едва Ирис опустилась на диван, как возникла Марион, чтобы принять заказ. Несмотря на толпу посетителей, она определенно выделяла столик Ари…

— Что желаете?

Ирис поколебалась:

— Что-нибудь покрепче…

Она взглянула на бокал Ари и со вздохом объявила:

— Мне то же, что и месье.

Ари нахмурился. Не в обычаях Ирис пить виски. Для них это в некотором роде стало камнем преткновения: она не раз упрекала Ари за его пристрастие к шотландскому односолодовому. Но, похоже, сегодняшний вечер был исключением из правила: как видно, братец довел ее до белого каления.

— А она ничего, новая подружка Ари? — пошутил Залевски, указав на официантку.

Ирис скривилась:

— Она твоя подружка?

— Да нет же! Ничего подобного…

— Недостаточно молода для тебя?

— Очень смешно… Может, лучше поговорим о том, из-за чего мы все здесь собрались?

— Ладно, — откликнулась Ирис. — Что скажешь? В чем тут дело? Это не простое совпадение. Кто мог организовать одновременное ограбление трех наших квартир?

— Понятия не имею. Скажу только, что сегодня во второй половине дня ко мне сюда приходил агент ССЦ и пытался меня завербовать.

— Так это и есть тот назойливый тип, о котором говорила твоя официантка?

— Ну да. Он добрых четверть часа приставал ко мне, убеждая перейти из госбеза в ССЦ, расхваливал европейские спецслужбы и выдавал дурацкие замечания о моей депрессии… Как раз в это время наши квартиры и обыскали.

— Думаешь, он нарочно тебя задерживал? — с сомнением спросила Ирис.

— Нет. Это было бы шито белыми нитками. Он не выглядел настолько глупым.

— Если только он и вправду агент Центра…

— Ну нет, он наш коллега. Я таких нюхом чую.

— Тогда как ты все это объяснишь?

Ари поколебался, прежде чем ответить.

— То, что наши квартиры обыскали, может означать только одно: кто-то ищет сундук, который мы откопали в колодце, ведущем в тот проклятый туннель… Только это нас троих и связывает.

— Это первое, о чем я подумала, обнаружив, что у меня ничего не пропало, — согласилась Ирис.

— Как и я, — кивнул Кшиштоф.

— Это самое логичное объяснение. Пресловутый сундучок, скрытый в парижском подземелье в пятнадцатом веке. Все мы знаем, что не прошло и суток после того, как мы забрались в колодец, когда управление военной разведкой опечатало его и объявило секретным объектом. Список людей, которым хотелось бы выведать, что мы там нашли, наверняка очень длинный. Похоже, какое-то новое обстоятельство подогрело их любопытство. И вот, с одной стороны, ССЦ заигрывает со мной, суля возобновить расследование, а с другой — какие-то люди обыскивают наши квартиры. По-моему, это самое разумное объяснение.

— Да что уж такое было в этом сундуке? С чего бы его содержимое заинтересовало этих типов? — спросила Ирис. — И между прочим, куда вы его засунули?

— Он у Кшиштофа.

— Так оно и есть. Сундук у меня в сейфе. Либо грабители его не нашли, либо им не удалось взломать сейф.

— Надо перепрятать сундук, Кшиштоф. Теперь слишком рискованно оставлять его у тебя. Если грабители видели сейф, они вернутся.

— Да, я подыщу местечко понадежнее.

— Что же, по-вашему, уж так их заинтересовало в этом сундуке? Насколько я помню, там были только старые бумаги и несколько не слишком ценных старинных монет?

— Надо будет в этом разобраться, — заметил Залевски. — Может, мы что-то упустили. Хотите, двинем ко мне и посмотрим?

Ари помрачнел:

— Нет, все это без толку. Уверен, там нет ничего особенного. Просто документы, спрятанные Манселем в пятнадцатом веке. Благодаря тетрадям Виллара он обнаружил этот таинственный туннель и укрыл в нем кое-какие деньги и документы на владение землей. Короче, само по себе содержимое сундука не представляет никакого интереса. Он понадобился для отвода глаз.

Ирис казалась удивленной.

— Послушай, Ари! Это хоть какая-то зацепка! Разве тебе самому не интересно?

— Нет. Мне плевать.

— Ты что, издеваешься? Это тебе-то плевать? Не пори чушь. Уверена, тебе не терпится возобновить расследование!

— С чего бы? Напомню тебе, что начальство категорически нам это запретило.

— Не припомню, чтобы подобные мелочи когда-нибудь тебя останавливали.

— Мне не хочется возобновлять расследование, и точка. Вы делайте, что хотите. А для меня игра в детектива окончена.

— Тогда зачем ты нас сюда позвал?

— Сам не знаю… Разве ты не рада меня видеть? — усмехнулся Маккензи.

Ирис огорченно покачала головой:

— Ты совсем одурел от своей так называемой депрессии! Кто знает, что теперь с нами будет? Если они обыскали наши квартиры, одному Богу известно, на что еще они способны. Твою мать, не станем же мы сидеть сложа руки!

Ари вгляделся ей в лицо. Слишком уж она горячится. Уж не надеялась ли она воспользоваться этой возможностью вытащить его из депрессии и была разочарована его равнодушием? Вряд ли он вправе ее в этом упрекать. Очевидно, она не знает, что у страдающих депрессией все желания подавлены.

— Грубость тебе не к лицу, — ответил он спокойно. — Ирис, если тебе охота устроить крестовый поход против невидимок, в добрый час. А меня все это достало.

Кшиштоф, который до сих пор не вмешивался, накрыл руку Ирис своей, словно желая ее успокоить.

— Слушайте, — предложил он, — для начала я перепрячу сундучок, и мы какое-то время переждем, идет? Посмотрим, что будет.

— Отличная мысль, — ответил Маккензи.

— Обратимся в полицию?

— Нет. Пусть пока все остается между нами.

Неожиданно Ирис залпом выпила виски и вскочила.

— О’кей. Если вам лень оторвать свои задницы, дело ваше. Сожалею, но в мою квартиру вломились какие-то типы, и я хочу выяснить, какого черта тут происходит. Если надо, я справлюсь сама.

Она швырнула на столик купюру в десять евро, развернулась и направилась к выходу.

— Ирис! — окликнул ее поляк.

Но она уже растворилась в толпе.

— Оставь. У нее это пройдет, — пробормотал Ари, глотнув виски.

— Извини, Ари, но ее можно понять. Совсем на тебя не похоже даже не пытаться разобраться в происходящем…

— Меня достали ваши разговоры о том, что на меня похоже и что не похоже… По-моему, это мое право — перестать играться в копа?

— Твои друзья вправе за тебя беспокоиться. После разрыва с Лолой ты сам не свой. Я не так давно тебя знаю, Ари, но с Ирис вы старые друзья, еще бы она за тебя не волновалась. Дело не в том, хочешь ли ты вернуться на работу, а в том, хочешь ли ты вернуться к нормальной жизни или и дальше будешь прозябать в этом баре…

— Отличный бар. И придурков здесь толчется куда меньше, чем в коридорах госбеза, поверь.

— Слушай, я не собираюсь читать тебе мораль. Но помни, если надо, ты знаешь, где меня найти. Сундучок я перенесу в надежное место. Если он тебе понадобится, обращайся. А теперь счастливо оставаться, попробую нагнать Ирис.

Не дожидаясь ответа, поляк встал, дружески хлопнул Ари по плечу и вышел из бара.

Подавленный Маккензи несколько минут сидел, уставившись в пустоту. Он уже пожалел, что так резко говорил с Ирис. Его друзья наверняка правы. Но у него просто не было сил, чтобы заниматься этой историей.

В тридцать семь лет он остался у разбитого корыта. Вступив в полицию по воле случая или, скорее, чтобы угодить отцу — вдовцу, бывшему полицейскому, ставшему инвалидом из-за ранения, полученного на задании, — он чувствовал, что с профессиональной точки зрения ничего не добился. Конечно, он хороший агент, а некоторые даже считают его блестящим аналитиком, но своеволие и врожденная наглость так и не позволили ему найти свое место в жестких рамках госбеза, и теперь он чувствовал себя неудачником. Практически его работа сводилась к череде ежедневных сводок, а два крупнейших в его жизни дела ни к чему не привели. Предпринятая несколько лет назад попытка покончить с засильем Церкви сайентологии во Франции была сорвана неожиданной сменой правительственного курса в отношении «приоритетов» в работе разведслужб. Растиражированного СМИ рукопожатия министра внутренних дел и голливудского актера-сайентолога оказалось достаточно, чтобы Центральное управление вежливо попросило Ари заняться чем-нибудь другим. А дело о тетрадях Виллара из Онкура было преждевременно закрыто.

С Лолой он на несколько месяцев поверил, что сможет преодолеть порожденное этой пустотой головокружение. Молодая женщина, такая свободная, радостная, полная жизни, сумела передать свой пыл Ари. Заполнить пустоту. В ее объятиях ему казалось, что все возможно. Но со временем вновь дали о себе знать разница в возрасте, невысказанное желание Лолы иметь ребенка, профессия Ари, его тяжелый характер… Как он жалел теперь, что не сделал все возможное, лишь бы удержать ее! Он спрашивал себя, не совершил ли он на этом повороте своей судьбы самую большую в жизни ошибку, избрав путь, который их разлучил. Оглядываясь на свое прошлое, мы представляем эти повороты как разветвления дороги с односторонним движением. В прошлое не вернешься, но мы можем угадывать или воображать, какой бы была наша жизнь, если бы…

Ари вздохнул и тут заметил Марион, которая, похоже, уже какое-то время наблюдала за ним.

— Что-то не так, Маккензи? — спросила она, подходя к его столику.

Он через силу улыбнулся:

— Ерунда, просто сегодня не мой день. Ничего страшного…

Официантка взглянула на барную стойку. Хозяин уже ушел, а посетителей стало поменьше. Она пожала плечами и села напротив Ари.

— Ваши коллеги будут ругаться, — заметил Маккензи.

— Переживу! Ну так что стряслось?

— Милая Марион, это слишком длинная история.

— Все ясно. Здесь без любви не обошлось.

Аналитик промолчал, но не сдержал улыбку.

— Ах! Любовь! — прошептала Марион с самым умильным видом. — «Нет ничего хуже любви, разве что ее отсутствие».

— Э-э-э… Саша Гитри?

— Нет, Жан-Жак Гольдман.

Ари расхохотался:

— Да вы просто кладезь премудрости!

— А вы как думали? Я, месье, закончила филфак! А теперь я официантка в баре, и моя работа о языке боли у Маргерит Дюрас мне так и не пригодилась.

— Об этом, Марион, вас должны были предупредить еще в университете: мы во Франции, а в этой стране между учебой и профессиональной деятельностью — дистанция огромного размера… Это придает особый шарм нашему университету. Там рядятся в прекрасные костюмы, чтобы сотрясать воздух. Хотя официантка — вовсе не постыдное ремесло, скорее наоборот! Оно больше похоже на занятия благотворительностью. А вас с Бене вообще следовало бы причислить к лику блаженных.

— Вполне хватило бы и небольшой прибавки к жалованью… Все равно я не собираюсь заниматься этим всю жизнь.

— А что бы вы хотели делать?

— Ну, не знаю… Работать в полиции, как вы. Похоже, у вас остается куча времени, чтобы надираться.

— Очень смешно. Ну а если серьезно?

— Поначалу я хотела работать с книгами…

При этих словах лицо Ари так явно напряглось, что это не укрылось от молодой женщины.

— В чем дело? Я сказала что-то не то? — спросила Марион.

— Нет-нет, пустяки…

— Ага! Это из-за вашей любовной истории? Дайте догадаюсь: она работает с книгами?

— Она их продает.

— Ясно. Мне очень жаль. Я ведь не знала…

— Пустяки.

— Хотя меня привлекала не книготорговля, а скорее книгоиздание. В прошлом году в одном издательстве в Бретани мне предлагали место, которое мне очень нравилось…

— И что же? Вы туда не поехали?

— Нет. У моего парня была работа в Париже. Я никуда не поехала из-за него. Теперь этот подонок бросил меня и вернулся к своей бывшей, а то место в Бретани уже занято. Короче, я осталась здесь из-за придурка, и вот я — одинокая официантка…

— Благослови господи придурка, из-за которого вы остались в Париже. Если бы не он, вы бы не были моей официанткой…

— Это мило с вашей стороны. Только не обижайтесь, но лично я предпочла бы работать в издательстве, а не подавать выпивку здесь, пусть даже милым людям.

— Ну а я мечтал стать рок-гитаристом, а стал легавым. По-вашему, это лучше?

Марион улыбнулась:

— Кстати, о роке, сегодня вечером группа «Келкс» выступает на Монмартрском холме. У меня есть приглашение. Я иду туда после работы. Присоединитесь?

Ари ответил не сразу. Ему пришло в голову, что официантка с ним заигрывает… Да нет, вряд ли. К тому же ему не до того. Во всяком случае, он отказывался верить, что ему может быть до того.

На самом деле он думал: а не сводится ли его проблема к дистанции, существующей между тем, что он хочет чувствовать, и тем, что чувствует в реальности. Какая-то его часть — этого он не мог отрицать — упивается своим горем. Конечно, ему хочется оплакивать свою утраченную любовь… но так ли велика его печаль, как он себе внушает? Искренне ли его горе, или виски лишь уловка, позволяющая ему притворяться несчастным? Не разыгрывает ли он из себя влюбленного еще более несчастного, чем на самом деле, просто чтобы сделать свою тоску более значимой?

Или даже хуже… Что, если когда-то он захотел испытывать к Лоле любовь более сильную, чем был способен? Любил ли он ее так, как думал? Сегодня ему трудно отличить свои подлинные чувства от воображаемых. Когда лжешь самому себе, тяжелее всего осознавать это и быть не в силах себя перебороть.

— Нет. Это очень мило с вашей стороны, Марион, но сегодня вечером мне надо навестить отца. Я… Я вас покидаю. Хорошо повеселиться!

16

Несмотря на сковавший ее страх, в конце концов Сандрина Мани нашла в себе силы, чтобы подняться. Для этого ей потребовалось нечеловеческое усилие — так она была потрясена и напряжена. И даже когда ей удалось встать, ноги были как деревянные и никак не получалось унять дрожь в руках. Тело словно отказывалось ей подчиняться. Место на спине, куда упирались колени человека с тростью, все еще болело.

Она не могла сдержать бежавшие по щекам слезы. Сандрина попыталась взять себя в руки: ведь она жива. Жива. Это само по себе чудо. Теперь надо вернуться домой, увидеть Антуана. Обрести в его объятиях поддержку, которая ей необходима. Она так испугалась. Потом позвонить в полицию. А что дальше? Там видно будет. Одно уже ясно: о ее расследовании прознали те, кого она собиралась разоблачить.

Сандрина осмотрелась, чтобы еще раз убедиться в том, что знала и так: папка исчезла. При свете уличного фонаря она разглядела только свой разбившийся вдребезги мобильный. С трудом она наклонилась и подобрала обломки. Потом сглотнула слюну и попыталась идти.

Но ноги упорно отказывались передвигаться. Нервный шок парализовал ее. Она почувствовала, как ее охватывает гнев. Да это просто смешно! Не торчать же ей здесь, посреди улицы! Надо двигаться дальше. Дом всего в нескольких шагах отсюда. Надо сделать последнее усилие.

Глубоко вдохнув, она сосредоточилась и попыталась пошевелить правой ногой. Наконец ступня медленно оторвалась от земли. Она сделала первый шаг. Затем второй. И тут ей показалось, что чувствительность понемногу возвращается. Все дело в голове. Но, делая третий шаг, она потеряла равновесие и рухнула, не в силах выдержать собственный вес.

Сандрина поморщилась и перевернулась на спину. Зрение вдруг помутилось. Отсвет фонаря словно раздвоился. Потом настала очередь домов. Должно быть, она ударилась головой об асфальт. Сандрина закрыла и снова открыла глаза. Это не помогло, стало только хуже.

Что происходит? Она ведь просто упала! Почему тело ей не повинуется?

Охваченная паникой, Сандрина Мани попыталась выпрямиться, но теперь и руки ее не слушались. От локтей к плечам побежали мурашки, затем захватили и грудь. Дыхание участилось. Легким все труднее было наполняться, и вдруг она ощутила, что больше не может дышать. Чудовищная боль вгрызлась в череп, затем тысячи красок заполонили зрение. Темная улица обернулась сценой светящихся галлюцинаций, танцем шевелящихся щупалец, сверкавших, словно разноцветные неоновые огни.

В этот момент Сандрина Мани попыталась закричать. Но в ее теле не осталось ни единого мускула, способного шевелиться.

Даже самого главного.

Вот уже несколько мгновений, как ее предсердия прекратили сокращаться. Скоро не осталось и крови, чтобы наполнять желудочки. Наступила смерть, внезапная и молчаливая, словно взмах ресниц. Так и не поняв, что с ней произошло, молодая женщина угасла за несколько секунд, одна посреди пустынной улицы в предместье Женевы, в ласковой вечерней тиши.

17

Как ты уже знаешь, сложенная обо мне легенда повествует о золоте и таинственном манускрипте. Пусть я вовсе не алхимик, каким меня считают, любезный читатель, это еще не значит, что золото не играло никакой роли в моей жизни и что на моем пути не встретился таинственный манускрипт. И то и другое действительно существовало.

Если позволишь, я расскажу тебе, как это произошло…

Я родился в Понтуазе семнадцатого апреля в год 1340-й, так что сегодня мне семьдесят шесть, а меньше чем через месяц исполнится семьдесят семь лет. Мало кто в Париже достигал столь почтенного возраста, и, как ты догадываешься, это чудо питает домыслы тех, кто называет меня колдуном.

И конечно, все толкуют о том, что я пережил чуму 1348 года, уцелел в бесконечной войне с англичанами, которая тянется с незапамятных времен; меня не сгубило и позорное поражение при Пуатье в 1356-м, и парижская смута, продлившаяся немалую часть моей жизни из-за вражды арманьяков и бургиньонов…[18] Но в конечном счете я достиг столь преклонного возраста, поскольку вел здоровую, счастливую и относительно спокойную жизнь, вот и весь секрет.

Вслед за старшим братом я получил образование в Париже и начал с того, что открыл скромную лавочку на улице, которую называют Писарской… На нашей улице было много таких, как я, — книготорговцев и общественных писарей, и вывески моих добрых друзей Жана Аранжье и Анселя Шардона соседствовали с моей, но в ту пору в столице хватало работы для целой толпы таких, как мы. Мы живем во времена, когда люди не тратят времени и сил на то, чтобы обучиться грамоте, это меня и обогащает, и печалит…

В течение двух лет я брал уроки у учителя трудного искусства каллиграфии, и вместе с моей репутацией постоянно росло число моих заказчиков. К моим услугам прибегали все более состоятельные люди, среди которых было немало дворян, таких как славный Жан, герцог Беррийский, а заказы становились все сложнее и богаче. Качество моих работ и связи с королевской семьей помогли мне получить в 1368 году место присяжного книготорговца при Парижском университете. Отныне я подчинялся не прево, а университету и был освобожден от податей и участия в городском дозоре. Очень скоро я смог купить дом всего в двух шагах от своей лавочки на углу улиц Мариво и Писарской, где и по сей день я иногда живу. Там я построил особую мастерскую для изготовления иллюминированных рукописей, набрал помощников и подмастерьев, которых обучал искусству выделки тонких пергаментов, чернил и красок, умению переписывать текст, украшать его буквицами и миниатюрами, переплетать книги…

Ты начинаешь понимать, почтенный читатель, как золото приобрело большое значение в моей жизни. Ибо для моего ремесла этот драгоценный металл был необходим в немалых количествах. Мне уже не счесть число золотых застежек для книг, которые я изготовил за эти годы, или золотых букв, которые вывел собственной рукой…

Однако я никогда не добывал золото чудесным образом или с помощью какого-либо алхимического действа. Ничего подобного. Мне приходилось просто-напросто покупать это золото на улице Кинанпуа, которую называют улицей золотых дел мастеров.

Ты, конечно, как и мои хулители, задаешься вопросом, как же я покупал столько золота и откуда взял столько денег?

Будь терпелив, читатель, скоро я поведаю тебе об этом, и ты убедишься, что и здесь алхимия ни при чем. А потом я расскажу тебе о том таинственном манускрипте и невероятном открытии, которым я ему обязан… И только тогда ты сможешь утверждать, что тебе ведома подлинная история Николя Фламеля.

18

Как всегда, у Маккензи засосало под ложечкой, едва он позвонил в квартиру в специализированном заведении у Порт-де-Баньоле, которую его отец снимал на свою пенсию по инвалидности. Ари не мог избавиться от мысли, что, быть может, пришел тот день, когда старик ему не откроет. Он уже воображал себе сочувственный взгляд медбрата, которому поручили сообщить сыну печальную новость, письма родне, похороны, где почти никого не будет, бюрократические проволочки, разбор вещей, а затем — полное одиночество.

Но дверь наконец открылась, и в полутемной прихожей показалось морщинистое лицо Джека Маккензи. Со своими запавшими глазами и поросшими седой щетиной щеками он смахивал на старого советского диссидента.

— Добрый вечер, папа, как ты?

Бывший полицейский пожал плечами, словно ответ представлялся ему очевидным, развернулся, не закрыв дверь, и, волоча ноги, направился обратно в гостиную.

— Когда все понимаешь, — пробормотал он, — то впадаешь в депрессию. Все оттого, что трезво смотришь на вещи.

Ари прикрыл за ним дверь.

С тех пор как на задании в него угодила пуля, Джек Маккензи страдал ранним слабоумием, и его речи, как правило, были совершенно бессвязны. По крайней мере, лишь редко удавалось проникнуть в их тайный смысл. Но сыну в конце концов удалось с этим свыкнуться: их с отцом объединяла крепкая любовь, обходившаяся без слов. Для общения им хватало взглядов и безграничной привязанности.

Впрочем, после истории с тетрадями Виллара из Онкура все несколько осложнилось. Ари открылась целая страница из прошлого отца, о которой он до тех пор ничего не знал. Джек оказался человеком куда более загадочным и неоднозначным, чем его сын мог себе представить. Бывало, что к Ари возвращались детские воспоминания, погребенные глубоко в памяти: всплывали смутные образы, какие-то странные люди, навещавшие его родителей, невнятные разговоры, целая лавина секретов, смысл которых в то время ускользнул от беззаботного подростка… Отец, слишком рано ставший инвалидом, так и не смог раскрыть ему все эти тайны. Ну а теперь уже слишком поздно.

Одно Ари знал наверняка: дело о тетрадях Виллара из Онкура попалось ему не случайно. Отец был с ним тесно связан. Какие-то ответы, возможно, все еще таились в затуманенных уголках его больного мозга.

Ари подошел к окну. Нечасто ему доводилось видеть эту квартиру в таком беспорядке. У отца был плохой период: к несчастью, такое случалось с ним все чаще и чаще. Скоро придется сообщить об этом персоналу, попросить получше присматривать за стариком.

— Скажи, папа, давно ты открывал окно? Здесь до того спертый воздух!

— Я называю это законной самообороной, — пояснил старик, усаживаясь в свое кресло.

— Хочешь, включу тебе телевизор? Пойду-ка я помою посуду.

— Нет, спасибо. Я больше себе не готовлю. Жрать дерьмо уже не модно.

Ари ласково погладил отца по голове и вышел в соседнюю комнату. Навещая отца, он мог хоть ненадолго забыть о собственном состоянии. Заботясь о старике, он невольно осознавал ничтожность собственных бед. Продолжалось это недолго, но такие минуты служили ему напоминанием, позволявшим не замыкаться в собственном горе.

Он перемыл сваленные в раковине приборы, прошелся губкой по пластиковой мебели, выкинул испорченные продукты, скопившиеся в холодильнике, затем вернулся в гостиную и уселся рядом с отцом. Это был устоявшийся ритуал, как и их прогулки. Но в последнее время, несмотря на летнее тепло, Джек больше не выражал желания пойти погулять.

— Как там твоя работа, Ари?

Аналитик не сумел скрыть удивления. Отец все реже бывал способен задавать осмысленные вопросы или поддерживать беседу.

— Я все еще на бюллетене, папа.

— Неужели? Ты — на бюллетене?

— Да. Ты же знаешь, я тебе уже сто раз говорил.

Старик поморщился, словно это сообщение его огорчило.

— А что с тобой? Ты не выглядишь больным.

— Ничего страшного.

Джек на мгновение замер с неуверенной гримасой на лице. Потом, нахмурившись, повернулся к сыну. Казалось, он играет какую-то роль.

— Ты думаешь, я впал в детство, Ари? Но ты ошибаешься, я безумный, а не слабоумный. Понимаешь разницу?

— Ты не безумный и не слабоумный, папа.

— Все дело в твоей продавщице книг, верно? Из-за нее ты больше не ходишь на работу? Как там зовут эту хорошенькую продавщицу?

— Да нет же, она тут ни при чем.

— Так как ее зовут? — настаивал старик.

— Лола.

— Вот видишь, все дело в ней.

— Папа.

Джек с довольной улыбкой устроился в кресле поудобнее.

— Ах, бедный мой Ари. Правда, это нелегко? А хуже всего то, что не заблуждаешься насчет вещей, от которых приходится отказываться. Как звать этого ведущего?

Старик указывал на темный экран телевизора.

— Там нет никакого ведущего, папа. Это твое отражение. Телевизор выключен.

— По-моему, ты чем-то обеспокоен, Ари.

— Пустяки. Мою квартиру перерыли… Мне кажется, это как-то связано с расследованием, которым я занимался несколько месяцев назад.

— Поль Казо умер.

Ари вздрогнул. Это имя болью отозвалось в его мозгу. С жуткого убийства Поля Казо и началось расследование дела о тетрадях Виллара из Онкура. Казо был самым старым другом Джека Маккензи, и оба они входили в тайную ложу компаньонов долга, призванную защищать пресловутые тетради. Тогда-то потрясенный Ари узнал, что его отец до несчастного случая вел двойную жизнь, полную тайн. Но больше ему ничего выяснить не удалось, так как все остальные члены ложи погибли, а Джек замкнулся в более-менее добровольном молчании своего преждевременного слабоумия. С тех пор как расследование было прекращено, старик впервые произнес имя, связанное с этим делом. Ари почувствовал, как учащенно забилось сердце.

— Почему ты вдруг заговорил о Поле, папа?

— Если ты плохо себя чувствуешь, тебе надо пойти к доктору.

Ари вздохнул:

— Я уже ходил, папа, и мне дали бюллетень. Но почему ты вспомнил Поля Казо? Может, ты хочешь рассказать мне что-то об этом деле? Почему ты скрыл, что входил в ту ложу?

— Поль Казо умер, Ари. А тебе надо пойти к доктору.

— Почему Поль умер, папа? Какую тайну он пытался сохранить? И что за тайну хотела сохранить эта ваша ложа, папа? Почему ты не хочешь рассказать мне об этом?

Джек молчал.

— Что там, в этом чертовом туннеле? — твердил Ари, схватив отца за плечо. — Я ведь туда спускался, папа. Я ничего не видел. Я… Мне не удалось дойти до конца туннеля. Почему ты не говоришь мне об этом?

— Порядочных людей больше, чем придурков. Но придурки лучше организованы, — прошептал старик, уставившись в пустоту.

Ари выпустил его плечо и откинулся в кресле.

— Папа…

— Я точно помню, что телевизор был включен. Это ты его выключил?

Огорченный аналитик покачал головой. Он знал, что настаивать бесполезно. Проблеск сознания угас. Если уж отцу вздумалось вновь замкнуться в себе, от него больше ничего не добьешься.

Смирившись, Ари поднялся, убрал на место кое-какие вещи. Он пробыл с отцом еще около часа, прежде чем решился идти домой. Джек Маккензи проводил его до дверей. Отец с сыном крепко обнялись.

Прежде чем захлопнуть дверь, Джек просунул голову в щель и повторил еще раз:

— Тебе надо сходить к доктору.

Ари кивнул, попрощался с отцом и начал спускаться по лестнице. Но на середине лестничного пролета он замер.

Да. Ну конечно! Это же очевидно!

Он медленно улыбнулся.

В это мгновение он понял, что расследование можно возобновить.

19

Смертельно побледнев, Стефан Друэн поставил телефонную трубку на базу. Он протер глаза. На будильнике на его ночном столике горели красные цифры: 23:50.

Еще не оправившись от потрясения, он не мог собраться с силами, чтобы сесть в кровати. С растерянным видом пытался осознать, что только что услышал. Директор научно-исследовательского центра объяснил ему, что Сандрина Мани скончалась от инсульта прямо на улице, но это не могло быть простым совпадением. Так не бывает.

Он надолго замер в постели, судорожно обхватив себя руками. Слова раздавались у него в голове, словно мозг повторял их снова и снова, заставляя его поверить в немыслимое. Сандрина умерла. Сандрина Мани умерла.

Теперь он оказался в трудном положении: ему предстояло самому решить, следует ли сообщить полиции то, что ему известно. Единственный человек, способный подсказать, что он должен делать, — умер. И он даже не был уверен, что, будь Сандрина Мани жива, она бы посоветовала ему нарушить молчание. Увы, то, что случилось, подтверждало, насколько важным было их открытие.

Он был уверен, что ее убили. А если это так, то он тем более не сомневался, что он — следующий в списке.

Наконец, справившись с растерянностью, молодой человек встал с кровати и оделся. Он все еще не знал, стоит ли ему обращаться в полицию, но кое-что откладывать нельзя. То, что не может ждать. Это опасно, но выбора у него нет. Возможно, что уже слишком поздно.

Собравшись с духом, Стефан Друэн бросился к двери, надел пиджак и торопливо вышел на улицу. Словно репетируя театральную сцену, он старался сосредоточиться на простых движениях, которые ему предстоит выполнить, когда он будет на месте.

В темноте он подошел к краю мостовой, снял цепь с колеса своего скутера, надел шлем и рванул по женевским улицам.

И пока мимо него проносились здания, он припоминал последние минуты, которые провел со своей коллегой несколько часов назад. Возбуждение, которое она не могла скрыть, знакомя его с результатами расследования, и явный страх, мучивший ее при мысли, что она разворошила осиное гнездо. «У меня есть все доказательства, Стефан. Завтра я передам досье заказчикам из ООН. Это будет настоящая бомба». Он спросил, почему она сразу не послала им все через интернет, чтобы раз и навсегда избавиться от этих опасных материалов. Но она хотела забрать их домой, чтобы перечитать напоследок и убедиться, что ничего не упустила. Он не решился ей сказать, что считает это неосторожным. Она знала это не хуже его. Оба осознавали, что уже давно подвергают себя опасности.

Расследование, которое они вели, представляло собой серьезную угрозу. Но до сих пор она казалась абстрактной. Безликой, бесплотной угрозой, о которой они думали не раз, не слишком в нее веря. Но теперь, когда Сандрина мертва, все выглядело куда более конкретным. Так или иначе, им удалось ее вычислить и убить прямо посреди улицы. К тому же они наверняка забрали папку. А теперь придут за ним.

Нельзя терять ни минуты.

Подъехав к большому стеклянному зданию, Стефан Друэн припарковал перед входом свой скутер и даже не потрудился его пристегнуть. Он снял шлем и поспешил в холл. Показав ночному охраннику свой пропуск, он вошел в лифт.

20

Поносят меня, восхищаются или злословят — все это мне равно безразлично: так или иначе, пишу я не то, чего хотелось бы мне самому.

Всю жизнь я писал для других и никогда для себя. Хочу попробовать прежде, чем меня не станет. Возможно, уже скоро. Занимаясь лишь своим ремеслом, в точности выполняя то, чего требовали от меня заказчики, я упустил из виду то, к чему стремился сам. Я даже не уверен, что когда-то знал, к чему меня влечет. И видимо, лишь теперь, когда уже слишком поздно, я начинаю понимать, что мною движет в действительности. Что всегда мною двигало.

Ведь я всего лишь переписчик, пусть даже один из самых прославленных, тогда как мне хотелось бы быть писателем, выразить сокровеннейшую связь, объединяющую нас всех, облечь в слова гармонию наших различий, ту гармонию, которая есть удел человеческий. Мне хотелось бы быть подобным Кретьену де Труа или Кристине Пизанской. Он, этот прорицатель, который в новой и многообещающей форме показал, что даже самые волшебные легенды суть точное отражение наших убогих жизней; и она, ученая дама, доказавшая мужчинам, насколько они ошибаются, полагая, что у женщин нет души, по меньшей мере равной нашей…

И тот, и другая оставят нам многое.

А я? Что оставлю вам я? То, что не облечено в слова, утрачено. Именно страх перед этой утратой заставляет нас всех писать, словно мы стремимся передать другим некую изначальную истину, которую способно разрушить лишь наше молчание.

Скоро и я исполню свой долг — скажу свое слово.

21

Похоже, охранники в приемной удивились при виде Ари, явившегося в Левалуа с утра пораньше. Вот уже несколько недель нога Маккензи не ступала на территорию того, что теперь следовало величать ЦУВБ — Центральным управлением внутренней безопасности. Внутри уже были заметны перемены, вызванные слиянием контрразведки и госбеза. Здание гудело, как растревоженный улей, а в глазах сотрудников раздражение сменялось возбуждением.

Ари поздоровался с охранниками и прошел через рамку металлоискателя. В лифте пара коллег вежливо ему кивнули, но не стали задавать вопросов о здоровье или почему он так рано вышел на работу. Он не стал останавливаться на шестом этаже, чтобы зайти к Ирис и извиниться за свое вчерашнее поведение, а прямиком направился к себе в кабинет в конце восьмого этажа. Пока он мог думать лишь об одном, не терпевшем отлагательств, деле.

Идя по коридору, он поймал на себе несколько удивленных взглядов из-за стеклянных перегородок, но и только. Добравшись до своего кабинета, он с облегчением вздохнул. Всю ночь Ари опасался, что за время долгой болезни его могли переселить, даже не предупредив. Слава богу, все осталось на своих местах.

Ари медленно открыл стеклянную дверь и постоял на пороге, словно возвращение сюда, в место, олицетворявшее для него осточертевшую работу, стоило ему огромных усилий. Потом он сел за свой стол. Окинул бессильным взглядом конверты, накопившиеся возле компьютера, который он почти никогда не включал. Ари не переваривал ни компьютеров, ни бумажных писем. Он пожал плечами. Впрочем, он здесь не за этим. По идее, его здесь вообще не должно быть.

Развернувшись вместе с креслом, он подкатил к стенному шкафу у себя за спиной. Открыл раздвижные дверцы и не задумываясь выхватил одну из папок. Ему не требовалось смотреть на этикетку. Он и так знал, что это та самая. Папка с делом о тетрадях Виллара из Онкура.

Вернувшись за письменный стол, он просмотрел ее содержимое. Окинул загоревшимся взглядом лежавшие перед ним фотографии, наброски, заметки.

В это мгновение зазвонил телефон. Он поднял глаза и узнал номер Жиля Дюбуа, своего непосредственного начальника, возглавлявшего ныне упраздненный Аналитический отдел. Интересно, какой пост получил он в новой структуре. Поморщившись, Ари решил не отвечать, в конце концов он ведь на бюллетене. А Дюбуа пусть катится ко всем чертям.

Маккензи вновь погрузился в документы. Со вчерашнего дня что-то не давало ему покоя. В голове все еще звучали слова, которые твердил его отец: тебе надо пойти к доктору.

Одну за другой он перечитал записи, которые вел в ходе расследования. Сначала убийство Поля Казо. Потом пяти других членов ложи Виллара из Онкура. Разгон братства «Врил», тайного общества неонацистов-мистиков, заказавшего убийства, а затем и обнаружение вожделенной цели их поисков: шести исчезнувших страниц из тетрадей Виллара из Онкура. И наконец, решение загадки, зашифрованной на страницах этого манускрипта…

Один за другим он восстанавливал в памяти этапы расследования. Но не за этим он сюда пришел. Нет. То, что ему нужно, не лежит на поверхности. Дело в том, что Ари стал свидетелем чего-то странного сразу после того, как расследование было закрыто, и он практически не сомневался, что отец почти напрямую подсказал ему: сейчас ему лучшего следа не найти.

Собравшись перечитать последнюю запись, Ари вдруг подскочил, услышав, как открывается дверь в его кабинет.

— Что вы тут забыли, Маккензи? Почему не отвечаете на мои звонки?

На жестком, мрачном лице дивизионного комиссара Жиля Дюбуа, коротышки лет пятидесяти с черными волосами, коротко подстриженными «под римлянина», казалось, навеки запечатлелась его хроническая неприязнь к Ари.

— Вы ведь на бюллетене, черт возьми! Здесь вам делать нечего! Если с вами что-то случится, страховка этого не покроет.

— Я тоже очень рад встрече, шеф, — съязвил Маккензи. — Охотно бы поболтал с вами, но, увы, мне надо всего лишь забрать кое-какие вещи. Я уже ухожу…

Дюбуа покачал головой:

— Что вы за человек, Маккензи! Даже на бюллетене умудряетесь меня достать.

— Вы мне льстите…

Лицо дивизионного комиссара понемногу менялось, на губах появилась циничная улыбка.

— Вы у меня еще попляшете, Маккензи… Жду не дождусь вашего возвращения. Я тут приготовил для вас тепленькое местечко.

Бывший заведующий отделом с довольным видом вышел из кабинета. Возможно, он полагал, что сумел напугать Маккензи. Но Ари меньше всего заботила его будущая карьера в ЦУВБ. Сейчас у него были дела поважнее.

Проводив взглядом Дюбуа, он вновь погрузился в свое досье.

Ему попалась сделанная от руки запись, озаглавленная лишь фамилией «Вэлдон».

Он перечитал собственные заметки.

Через несколько дней после того, как дело было закрыто, Маккензи случайно узнал из теленовостей, что косвенным образом его унаследовал Вэлдон, темная личность, очевидно, пользовавшаяся расположением министерства внутренних дел… Это было тем более странно, что Вэлдон, чье имя не раз попадалось Ари в прошлом, был чем-то вроде ясновидца, сомнительным типом из парижских эзотерических кругов, заигрывавшим с различными сектантскими и оккультными силами и жившим на полулегальном положении. Когда Ари потребовал у начальства объяснений, с какой стати дело передали этому, по всей видимости штатскому, человеку, он не добился никакого ответа, а все двери перед ним захлопнулись. Ему предложили быть пай-мальчиком, вернуться в свой отдел по борьбе с сектами и заняться сводками.

Вчера речи отца привлекли его внимание к этому типу. Тебе надо пойти к доктору. В эзотерических кругах Вэлдона как раз и называли Доктором.

Именно с этого следует начать, если Ари вздумается тайно продолжить расследование дела о тетрадях Виллара из Онкура. Несомненно, отец указал ему на единственно стоящий след.

Закрыв папку, он сунул ее под мышку и поспешно покинул кабинет. Вошел в лифт, но на этот раз вышел на шестом этаже. Увидев сквозь стеклянную перегородку круглое лицо Ирис Мишот, он постучал и вошел, не дожидаясь ответа.

— Как, ты здесь? — удивленно спросила она слегка обиженным голосом.

— Угу. Еще сердишься за вчерашнее?

— Что ты тут забыл?

— Подумал, что ты была права…

— В смысле?

— Давай все-таки доведем до конца это расследование.

Ирис вытаращила глаза. Не в обычаях Маккензи было признавать свои ошибки.

— Ты пришел ко мне за этим? Тебе требуется помощь?

Ари смущенно ей улыбнулся:

— Не будь такой злопамятной. Ты прекрасно знаешь, что мне без тебя не обойтись. Ты, как никто, умеешь узнавать о людях всю их подноготную.

— Так мы и впрямь возобновляем расследование?

— Да.

— Честно-честно?

— Честно-честно. Ты соберешь информацию, если я назову тебе одну фамилию?

— Говори.

— Вэлдон. Но имей в виду, это скорее всего не настоящее его имя. Я пару раз сталкивался с этим типом в парижских эзотерических кругах. Он там что-то вроде серого кардинала.

— И это все, что ты можешь о нем сообщить? Псевдоним?

— Сожалею, но мне мало что известно. Он высокий, худой, лохматый, с ввалившимися щеками, немного похож на Распутина. Через несколько дней после того, как закрыли дело о тетрадях Виллара из Онкура, я видел его по телевизору, он словно случайно оказался рядом с министром внутренних дел и прокурором. Если помнишь, имя Вэлдон попадалось нам несколько раз во время расследования. Я уверен, что это тот самый человек. Мистик. «Посвященный», который также называет себя Доктором. Мне так и не удалось выяснить, что он собой представляет. Знаю только, что у него определенно длинные руки и он использует несколько псевдонимов, один чуднее другого. Например, Белламар, Ракоци… и разумеется, Вэлдон или даже, кажется, шевалье Вэлдон. Должно быть, принимает себя за воскресшего графа де Сен-Жермена…[19]

— Могу себе представить. Я посмотрю, что тут можно сделать.

— Предел мечтаний, если тебе удастся узнать его настоящее имя.

— Посмотрю, что тут можно сделать, — повторила Ирис.

— Тут тебе нет равных.

— Знаешь, если бы ты однажды наконец решился воспользоваться компьютером, ты бы и сам прекрасно справился…

— Возможно. Но тогда бы я обошелся без тебя. Признайся, тебе бы меня не хватало?

— Ну…

— К тому же ты отлично знаешь, что я никогда не стану пользоваться этими чертовыми машинами. Я бумажный, книжный червь. В книгах никогда не бывает системных сбоев, им всегда хватает памяти, да и вирусы им не страшны.

— Ты просто ретроград.

— Я пошел, а то у меня Дюбуа на хвосте. Поеду домой, позвонишь мне, если что-то узнаешь.

Ирис кивнула. Ари поцеловал ее в лоб и направился к выходу.

22

Привалившись спиной к каменной колонне и зажав рукой в перчатке сигарету, Вилли Вламинк ждал на холоде перед расположенным на окраине Брюсселя зданием имени Юста Липсия — штаб-квартирой Совета Европейского союза.

Было около восьми часов вечера, уже совсем стемнело. Заместитель генсека имел привычку назначать ему встречи в последнюю секунду и не в офисе Совета, не желая придавать их разговорам официальный характер.

Дрожа от холода, агент ССЦ раздавил сигарету каблуком и потер ладони.

Но вот стеклянная дверь обширного здания открылась и в бледном свете холла возникла фигура заместителя генсека. В черной шляпе и длинном фетровом пальто, сунув руки глубоко в карманы и втянув голову в плечи, он двинулся к Вламинку.

— Пойдем со мной, — на ходу бросил он агенту ССЦ.

Вламинк занял место справа от него, и они быстро зашагали по асфальтированной дороге, петляющей между корпусами гигантского комплекса.

— Маккензи ездил сегодня в ЦУВБ, — глядя прямо перед собой, сообщил замгенсека.

Изо рта у обоих вырывались облачка белесого пара.

— Да, я прочел сообщение.

— Вы знаете, что это значит?

— Похоже, он решил продолжить расследование…

— И я так думаю. Само по себе это не страшно. Жаль только, что он не согласился вести расследование в ССЦ вместе с вами.

— Можно снова попробовать его уговорить.

— По-моему, это пустая трата времени, Вламинк. Но мы могли бы поступить иначе. Для нас важно выяснить, что ему известно. Маккензи как никто другой подходит для этого расследования: он владеет всей информацией по делу, к тому же у него превосходный нюх.

— Да и мы не так уж плохи, — возразил задетый за живое Вламинк.

— Вы ему и в подметки не годитесь. Нам надо найти способ отслеживать каждый его шаг. Мы должны быть в курсе всего, что ему удастся нарыть.

— Я что-нибудь придумаю.

Замгенсека остановился и серьезно посмотрел на агента:

— Я полагаюсь на вас, Вламинк. Нам нельзя терять лидерство в этом деле. Придумайте, как подкинуть Маккензи подсказку так, чтобы он не знал, что она исходит от нас. Подбросьте ему парочку улик и приставьте к нему кого-нибудь. Хочешь не хочешь, а придурок будет работать на нас.

— Будет сделано.

— Поторопитесь.

23

Осторожно толкнув приоткрытую дверь кабинета, который он делил с Сандриной Мани, Стефан Друэн почувствовал, как бешено заколотилось его сердце. Конечно, не исключено, что его сотрудница, уходя, не заперла дверь, и все же это странно. В данных обстоятельствах он невольно представил себе, что кто-то поджидает его внутри, укрывшись в потемках, возможно, с оружием в руках…

Задержав дыхание, он снова толкнул створку двери. Слабый свет из коридора проник в кабинет. На первый взгляд в комнате никого не было и все лежало на своих местах. Стиснув зубы, он сделал шаг вперед и протянул руку к выключателю.

Свет залил кабинет до самых темных углов. Пусто. Может, еще не слишком поздно. Молодой человек выглянул в коридор, собрался с духом и направился к компьютеру своей коллеги.

Он уселся в кресло и включил компьютер. Пока тот загружался, Друэн беспокойно оглядывался по сторонам, словно ожидая, что вот-вот кто-то ворвется в комнату. Монотонное жужжание кулера лишь накаляло атмосферу.

— Ну же! Давай! — прошептал он, нервно хлопая по краю стола.

На экране наконец появилась стартовая страница операционной системы. Склонившись над клавиатурой, Друэн приступил к поиску. Стефан не был уверен, что точно знает, где искать, но в одном он не сомневался: то, что ему нужно, находится в запароленной папке, к которой нет доступа через интернет. Сандрина наверняка защитила свои документы. Он прошел по всей директории жесткого диска, проглядел все папки, открыл те, в которых содержались подпапки. Ничего. Он запустил автоматический поиск, пробуя все ключевые слова, которые приходили ему в голову. По-прежнему ничего.

Огорченно вздохнув, он задумался. В конце концов, ничего удивительного, Сандрина наверняка приняла меры предосторожности.

Он открыл панель управления компьютером, щелкнул на папку «администрирование» и запустил управление жесткими дисками. И тут программа выявила скрытый объект, который был записан не в формате операционный системы, а значит, не читался ею. Рядом с объектом Стефан тут же узнал иконку пингвина. Молодой человек улыбнулся. На жестком диске Сандрины Мани был объект, созданный в операционной системе Линукс.

Он торопливо порылся в ящиках в поисках загрузочного диска и наконец нашел один в подложке на столе. Снова запустил компьютер, уже с Линуксом. Наконец появился скрытый объект на жестком диске. Он тут же просмотрел содержимое папки, название которой не оставляло сомнений. «Проект Рубедо». То, что ему нужно. Но радость была недолгой: папка оказалась пустой.

Раздосадованный Стефан стукнул по столу кулаком. Выходит, все его усилия были напрасны.

Возможны два варианта: либо Сандрина сама все стерла перед уходом домой, чтобы не оставлять в компьютере никаких следов, либо кто-то опередил его и похитил документы.

Как бы то ни было, ему больше нечего здесь делать.

Молодой человек поднялся. Может быть, чересчур резко. На какой-то миг у него слегка закружилась голова.

Вцепившись в стол, Стефан подождал, пока его отпустит, и подошел к шкафу Сандрины. Он пересмотрел груды папок, перечитал все корешки коробок с дисками, но пресловутая папка нигде не упоминалась. Делать нечего. В кабинете больше ничего нет. Настало время уходить.

Но, когда он собирался закрыть шкаф, опять закружилась голова. На секунду помутилось в глазах, и он едва не потерял равновесие. Выругавшись, он схватился за шкаф. Что это с ним?

Решив, что уже может двигаться, он было попробовал подойти к двери и тут же понял, что головокружение только усилилось. Будто он принял анестетик. Руки и ноги словно налились свинцом, в висках стучало. Может, ему просто надо выйти на воздух.

Выйдя из кабинета, он, спотыкаясь, пошел к лифту. Оказавшись в кабине, он с трудом сумел нажать на кнопку первого этажа. Чем дальше, тем хуже он видел, малейшее движение давалось ему с трудом.

Когда лифт наконец открылся перед просторным холлом, Стефан Друэн двинулся к выходу, борясь с усиливающимся головокружением. Все вокруг бешено вертелось.

Ночной охранник, заметив, как его шатает, поднялся со стула:

— Месье Друэн, с вами все в порядке?

Но молодой человек едва расслышал его голос. Теперь уже его легкие отказывались впускать в себя воздух. Голова, казалось, вот-вот взорвется. Выйти. Внутри кричал голос, приказывая ему выйти. Словно одеревеневший, он преодолел последние метры, отделявшие его от стеклянной двери, и тут под ним подломились ноги. Он упал на колени, не в силах продолжать борьбу.

Он никак не мог понять, что с ним происходит. Это не простое головокружение. Причина не в том, что он слишком переволновался. Нет. Все куда серьезнее. Значительно серьезнее. В чем же дело?

Из последних сил он приподнял голову. За стеклом ему померещилась фигура мужчины, опиравшегося на трость. Почему-то он понял, что мужчина следит за ним. Потом все поле зрения заполонили мельтешащие цветные пятна.

Стефан Друэн подумал о своей коллеге, о том, что они вдвоем раскопали. Удастся ли когда-нибудь предать всю правду гласности? Потому что он тоже сейчас умрет. Это очевидно.

Сердце вдруг перестало биться, и Стефан тяжело повалился на большую стеклянную дверь. Он со всей силы ударился о нее лицом, так что нос с сухим треском сломался. Тело медленно сползло на пол и застыло. Над ним, петляя, словно речка, по прозрачной поверхности стекала струйка крови.

24

Будучи человеком предусмотрительным, я всегда старался тратить деньги бережливо и с толком. Переписывая для своих заказчиков векселя и документы на владение, я быстро понял значение недвижимости, ценность камня. И вот, как только у меня завелись деньги, я прикупил несколько домов, сперва небольших, а затем и побольше, чтобы привести их в порядок и извлекать из них выгоду. С годами я приобрел много строений, с некоторыми из них я вдобавок получил прекрасные виноградники. Эти-то вложения и стали источником моего якобы необъяснимого богатства, которому столь многие завидуют.

В 1370 году я женился на даме Пернелле, которая овдовела во второй раз и тоже имела кое-какой достаток. Так у нас двоих собралось немало земных благ, и не правы те, кто все еще смотрит на них с подозрением.

Мои завистники часто забывают о том, что это состояние также позволило мне заниматься благотворительностью. Пернелла, любимая мною больше всего на свете, разделяла со мною эту склонность к добрым делам, и мы немало роздали церквям и беднякам. Когда двадцать лет назад она скончалась, все ее имущество отошло к церкви, и я никогда и не помышлял претендовать хоть на малую его часть. Когда наступит мой черед, а это случится очень скоро, моя славная горничная Марго Кенель унаследует большую часть моего добра, что позволит ей воспитать свою дочь Колетту, которая была так добра ко мне.

Дома не только принесли мне достаток, но и позволили дать кров самым обездоленным. И сейчас, когда я обращаюсь к тебе, читатель, я укрылся в Париже, в подвале своего прекрасного дома на улице Монморанси. В этом доме я поселил четыре нуждающиеся семьи. И признаюсь, что их счастье радует меня больше, чем все золото мира.

25

К вечеру Ари добрался до улицы Монморанси.

Пока Ирис не удалось узнать настоящее имя таинственного Вэлдона, но один след она уже нашла: адрес, по которому этот загадочный человек жил сейчас или прежде… Когда она назвала улицу и номер дома, Маккензи сперва подумал, что это шутка.

Если верить источникам Ирис, Доктор жил в доме 51 по улице Монморанси. Адрес был прекрасно известен Ари, как и всякому, кто хоть скольконибудь интересуется эзотеризмом. Это здание не только одно из самых старинных в Париже, дом также известен тем, что некогда принадлежал Николя Фламелю, переписчику, жившему в XIV веке и, по легенде, проникшему в тайну алхимической трансмутации.

Не приходится удивляться тому, что «посвященный» Вэлдон выбрал для себя такое жилище. В лучшем случае это смехотворно. Пусть Ирис и не отвечала за достоверность этих сведений, но они выглядели правдоподобно, и Ари решил проверить их лично.

Машинально подняв воротник рубашки, аналитик энергичным шагом поднялся вверх по улице и подошел к старому парижскому дому.

Это было удивительное средневековое здание — каменное, довольно узкое, трехэтажное, оно будто бросало вызов современным столичным постройкам. На двух боковых опорах сохранились старинные скульптуры и до сих пор были видны медальоны и надписи, заказанные Фламелем в самом начале XV века. В барельефах угадывались каменные ангелы и другие персонажи, один из которых, по-видимому, изображал самого домовладельца. Из букв, вырезанных над дверью, складывалась фраза, которую легко разобрал Ари: DEO GRATIAS.[20] Наконец, нельзя было не заметить изящно выгравированные на камне инициалы Н и Ф.

Увы, спустя несколько веков после смерти прославленного парижанина кому-то взбрело в голову вырезать на фронтоне безвкусную надпись «Таверна Николя Фламеля». Сквозь решетку на окне видны были столы и стулья обосновавшегося здесь ресторана, в это время дня еще закрытого.

Маловероятно, чтобы Доктор жил в таверне, поэтому Ари выбрал дверь поменьше, справа от главной.

Вход был защищен старомодным кодовым замком, но дверь оказалась незапертой. Ари толкнул деревянную створку и вошел внутрь. Он попал в узкий темный коридор, более или менее прямой, ведущий в глубь здания. Глинобитный пол, похоже, не чинили со времен Средневековья, а воздух пропитался запахом отсыревшего дерева, исходившим от балок на правой стене.

Ари сделал в темноте несколько шагов и, так и не найдя выключатель, достал из кармана мобильный, чтобы посветить себе с помощью дисплея. Теперь он видел в нескольких метрах от себя одну-единственную дверь, к которой вел коридор, старую, трухлявую и плохо пригнанную. Ари разобрал надпись под звонком. Инициалы «Ж. Л.» не соответствовали ни одному из известных ему псевдонимов Доктора, но он их запомнил.

Стоя перед дверью, он помедлил и коснулся кобуры под плащом, словно проверяя, что револьвер никуда не делся. Потом нажал на звонок и стал ждать. Нажал еще раз. Но никто так и не ответил. Он оглянулся. Никого. На потолке ни следа камеры слежения или сигнализации.

Взломать эту рухлядь будет проще простого. Но такое решение не принимают сгоряча. Пока Ари мало что известно о Вэлдоне, а главное, он даже не уверен, что тот действительно здесь живет. К тому же официально Маккензи на бюллетене, так что начальство спросит с него по полной.

Он вздохнул. Ожидание явно затянулось. Ари пообещал Ирис продолжить расследование во что бы то ни стало. Возможно, ему следовало взломать эту дверь еще несколько месяцев назад.

Да пошло оно все…

Он пожал плечами, отступил на шаг и со всей силы ударил ногой в дверь. Замок с треском поддался, во все стороны полетели гнилые щепки.

Старая лестница с истертыми ступенями вела вниз, во тьму. Освещая себе путь мобильным, Ари двинулся навстречу мраку. По мере того как он спускался в подвал, воздух становился более свежим и сырым. Через несколько метров Ари наткнулся на еще одну деревянную дверь, на вид покрепче предыдущей.

На всякий случай Ари трижды постучал, но тут же сообразил, насколько это глупо. Здравствуйте, я только что выбил ногой вашу дверь наверху… Я вам не помешаю?

Из-за двери не доносилось ни шороха. Ари повернул ручку: закрыто. На этот раз он, не раздумывая, нанес удар каблуком. Но без результата. Ари поморщился. Бесполезно повторять попытку: судя по тому, как крепко держалась дверь, это ничего не даст. Так легко ему не справиться.

Теперь уже поздно отступать. Выломав первую дверь, Ари вышел за рамки закона. Он извлек из кобуры свой «магнум-манурин» и прицелился. Прогремел выстрел. Остается надеяться, что глубина приглушила звук и в ресторане ничего не услышали.

Ари не опускал револьвер. Дерево буквально взорвалось, и едва он толкнул дверь ногой, как она с пронзительным скрежетом распахнулась настежь. Внутри царила непроглядная тьма.

На стене слева от себя Ари нащупал выключатель. Четыре неприметных стенных светильника загорелись, разлив приглушенный свет в помещении, которое оказалось просторным сводчатым подвалом. Комната, загроможденная старинными книгами и безделушками, напоминала сразу и кабинет, и библиотеку, и тайное убежище. На криво прибитых полках громоздились книги в кожаных переплетах и пыльные стопки старых журналов. Повсюду были как попало развешаны символические гравюры и картины. Восточные статуэтки, странного вида предметы из дерева или металла усеивали пол и мебель, а с


Содержание:
 0  вы читаете: Соборы пустоты Les cathédrales du vide : Анри Лёвенбрюк  1  02 : Анри Лёвенбрюк
 5  07 : Анри Лёвенбрюк  10  13 : Анри Лёвенбрюк
 15  18 : Анри Лёвенбрюк  20  25 : Анри Лёвенбрюк
 25  30 : Анри Лёвенбрюк  30  35 : Анри Лёвенбрюк
 35  41 : Анри Лёвенбрюк  40  46 : Анри Лёвенбрюк
 45  52 : Анри Лёвенбрюк  50  58 : Анри Лёвенбрюк
 55  63 : Анри Лёвенбрюк  60  69 : Анри Лёвенбрюк
 65  75 : Анри Лёвенбрюк  70  43 : Анри Лёвенбрюк
 75  48 : Анри Лёвенбрюк  80  55 : Анри Лёвенбрюк
 85  60 : Анри Лёвенбрюк  90  65 : Анри Лёвенбрюк
 95  71 : Анри Лёвенбрюк  100  78 : Анри Лёвенбрюк
 105  83 : Анри Лёвенбрюк  110  89 : Анри Лёвенбрюк
 115  95 : Анри Лёвенбрюк  120  102 : Анри Лёвенбрюк
 125  111 : Анри Лёвенбрюк  130  80 : Анри Лёвенбрюк
 135  85 : Анри Лёвенбрюк  140  91 : Анри Лёвенбрюк
 145  98 : Анри Лёвенбрюк  150  105 : Анри Лёвенбрюк
 155  Эпилог Алкахест : Анри Лёвенбрюк  160  114 : Анри Лёвенбрюк
 162  116 : Анри Лёвенбрюк  163  Использовалась литература : Соборы пустоты Les cathédrales du vide



 




sitemap