Детективы и Триллеры : Триллер : Винчестер, штат Виргиния : Уилл Лэвендер

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  5  10  15  20  25  30  35  40  45  50  55  60  65  70  75  80  85  90  95  100  105  110  115  120  125  130  135  140  145  150  155  160  163  164

вы читаете книгу




Винчестер, штат Виргиния

Наши дни

Осталось шесть недель…

1

Самым странным в Уильямсе было как раз то, что его никто никогда не видел. В справочнике по факультету имелась лишь серая клетка с надписью «Фото отсутствует». На коллективных снимках в университетских ежегодниках запечатлелись только рука или плечо Уильямса, хотя на подписях к фотографиям значилось его имя. На веб-сайте колледжа располагалось краткое резюме Уильямса — и ни единой фотографии. К полудню в понедельник, первый день осеннего семестра в университете Винчестера, поиски Уильямса — по крайней мере для некоторых студентов — превратились едва ли не в навязчивую идею.

Как будто Уильямс намеренно скрывался от них, дразнил. Традиционно до начала учебного года студенты Винчестера отыскивали фото своих будущих преподавателей; в таких случаях все полагали, что можно будет узнать профессора, едва он войдет в аудиторию. Опередив таким образом своих наставников, студенты пытались лишить их одного из драгоценных преимуществ.

Именно по этой причине поиски Уильямса превратились в «реальную тему». Некоторые слушатели Курса логики и мышления 204 были настолько разгневаны исчезновением Уильямса, что уже не сомневались: их водят за нос. Один студент — молодой республиканец, который всегда приходил на занятия с портфелем, — извлек потертый и истрепанный «Кодекс поведения», и пока он просматривал алфавитный указатель в поисках таких понятий, как «обман» и «педагогическое нарушение», большинство присутствовавших столпились вокруг.

И тут в аудиторию вошел Уильямс собственной персоной. В выцветших синих джинсах он выглядел весьма необычно для преподавателя Винчестера. В руках у профессора не было ничего, что вызывало еще большие подозрения, чем его внешний вид. Ни бумаг, ни манильских конвертов, ни чашки кофе. Заправленная за пояс фланелевая рубашка. Джинсы без ремня. Кроссовки. Профессор был гладко выбрит — еще одна аномалия в среде преподавателей, — а его моложавое лицо (и это у человека, разменявшего шестой десяток) с левой стороны оказалось изрыто рубцами от прыщей, которые по форме и цвету напоминали рассыпанные по рельсам центовые монеты. Тем не менее было в Уильямсе нечто привлекательное, а двигался он настолько тихо и легко, что создавалось впечатление какой-то чрезвычайной мягкости. Иногда он протягивал вперед руки, как будто шел на ощупь в темноте.

Профессор Уильямс занял свое место за кафедрой на возвышении. Перед ним оказалось пятнадцать студентов. Восемь девушек и семеро юношей. Чернокожие отсутствовали, что в Винчестере скорее правило, чем исключение. Все сидели разодетые в яркие шмотки, купленные родителями нынешним летом. Предмет Уильямса являлся обязательным для поступления на семинары по философии и английскому языку на третьем курсе. Поскольку большинство специализировалось в философии и литературе, в аудитории царила атмосфера неопределенности. Эти молодые люди получили хорошее общее образование, но еще не решили, куда двигаться дальше. «Смышленые ребята», — заметил однажды, криво усмехнувшись, один из профессоров философии.

Уильямс открыл было рот, но не успел произнести и слова, как зачирикал чей-то сотовый. Уильямс выждал, пока смущенная студентка рылась в сумочке, пытаясь отыскать надоедливый предмет. Казалось, профессор волновался еще больше, чем девушка: студентка яростно давила на клавиши, а лектор на подиуме, покраснев, опустил глаза. Кое-кто из преподавателей в такой ситуации взялся бы пристыдить девушку, заставив ее напеть мелодию рингтона, или ответить на звонок в присутствии всей группы, или совершить еще что-нибудь не менее унизительное.

Но Уильямс просто ждал. Когда телефон наконец удалось угомонить, профессор произнес мягко и в то же время повелительно:

— Произошло убийство.

Никто не знал, как реагировать на такое заявление. Какой-то молодой человек на заднем ряду рассмеялся.

Уильямс улыбнулся, еще раз посмотрел вниз со своего подиума и ладонью вытер что-то с кафедры.

— Ненастоящее убийство, — сказал он. — Нет: это убийство может произойти… — Уильямс замер и окинул взглядом аудиторию, сделав жест, как будто пытался выловить подходящее слово из воздуха.

— …гипотетически, — предложила девушка с переднего ряда.

— Точно! — кивнул Уильямс. Он был доволен, так как это слово вполне соответствовало тому, что он намеревался рассказать. — Гипотетически. Потенциальное убийство. Убийство в будущем времени. Как вы понимаете, многое должно случиться, прежде чем оно произойдет. И вы, если хватит ума, сможете его предотвратить.

Профессор умолк. Лекция проходила в Семинарском корпусе, старейшем здании университета. Сквозь высокие незанавешенные окна струился солнечный свет, и некоторые студенты от него прятались. Солнце стало сущим проклятием для всех, кто приходил в аудиторию под названием Восточный зал. «Этот долбаный свет», как его здесь нарекли, создавал столько проблем, что послеполуденные занятия, такие как Курс логики и мышления 204, нередко отменялись по причине нещадно палившего солнца, которое могло довести лектора или студентов до мигрени.

— Что именно должно произойти? — наконец спросил кто-то.

Уильямс повернулся к доске и осмотрел лоток в поисках пишущего средства, но учебный год едва начался, и преподаватели берегли свои запасы, а потому никто и не оставил там маркер. Вздохнув, Уильямс обернулся к студентам.

— Например, время, — сказал он. — Существует переменная времени. Если жертва и ее убийца или убийцы…

— Потенциальный убийца, — вставила девушка, предложившая слово «гипотетически». Она вошла во вкус. Пока Уильямс продолжал, девушка, возбужденно кивая, что-то помечала в лэптопе.

— Да. Если жертва и ее потенциальный убийца или убийцы не будут найдены в определенный срок, то жертва умрет.

— Какой срок? — спросил кто-то.

— Шесть недель, начиная со среды, — ответил профессор, и все вспомнили, что осенний семестр длится ровно шесть недель. После осеннего семестра наступал так называемый Винчестерский семестр — восьминедельный этап обучения, который все студенты проходили за границей. Курс логики и мышления 204 — впрочем, как и весь семестр, — обещал быть весьма напряженным, потому как многие стремились произвести впечатление на членов Европейского и Южноамериканского комитетов, чтобы получить желанное место в одном из иностранных университетов.

— Другие переменные, — продолжил Уильямс, — таковы: место, мотив и обстоятельства.

Несомненно, Уильямс написал бы эти слова на доске, будь у него маркер. Девушка с переднего ряда вывела на экран лэптопа четыре слова: «время», «место», «мотив», «обстоятельства». Жирным шрифтом.

— Ну что ж, — сказал Уильямс, — до среды.

Профессор повернулся к двери (она осталась открытой), чтобы покинуть Восточный зал. Занятие продлилось всего десять минут. Едва ощутимо по аудитории пробежала волна паники. Студенты никак не могли решиться: с одной стороны, хотелось уйти и насладиться вечером (послеполуденная лекция Уильямса была последней по расписанию), а с другой — все-таки выяснить, что имел в виду профессор.

— Подождите! — воскликнула наконец студентка с лэптопом.

Уильямс был уже за дверью, тем не менее, развернувшись на пороге, спросил:

— Что?

— Как нам предотвратить убийство? — поинтересовалась девушка.

Уильямс вернулся в аудиторию. На его лице возникло выражение настороженности, как будто он опасался за своих подопечных, таких молодых и невинных, угодивших в переплет.

— Есть еще вопросы по делу? — спросил он.

Девушка, казалось, была в замешательстве. Она поглядела на Уильямса поверх монитора. Студентка знала, что теперь придется быть поосторожней. Уже не в первый раз она не сумела справиться одновременно со стремлением завладеть инициативой в группе и желанием остаться незаметной настолько, чтобы лектор забыл о ней вовсе. Помогал лэптоп: девушка обнаружила, что стук клавиш производит нужное впечатление. Не требовалось что-либо говорить и действовать на нервы сокурсникам, высказывая свои идеи и предположения. На лекциях достаточно было всего лишь щелкать по клавиатуре, чтобы профессор знал: она трудится вместе со всеми. Уловка срабатывала. Студентка получала высокие оценки по всем предметам, но при этом вовсе не была занудой и среди парней пользовалась успехом настолько, насколько может пользоваться девушка из семьи среднего достатка, с вьющимися непослушными волосами, в очках с квадратными линзами (такие она заметила у Джоан Дидион по кабельному телевидению), в свободное время читающая Уиллу Катер. Она определенно попала. Как выразились бы ее знакомые из сестринства «Дельта», с которыми она водилась. Она и ее подруга Саммер Маккой называли себя «Свободными» — то есть девушками, которые достаточно комфортно чувствовали себя, отказавшись вступить в какой-либо женский клуб, но при этом общались с другими студентами достаточно близко, чтобы ходить на вечеринки в другие братства и сестринства. Девушка инстинктивно чувствовала, что быть свободной от всех — наиболее выгодное положение в Винчестере.

Тем не менее Уильямс произнес: «Есть еще вопросы по делу?» — фразу, отметавшую любые дальнейшие расспросы, и девушка не знала, что сказать. Если она ответит, то разразятся настоящие дебаты, и обсуждение, вероятно, отклонится от темы и растянется на целый час. Если же промолчит, то Уильямс вполне может принять ее за пассивно-агрессивную подхалимку, которая только и знает, что щелкать по клавиатуре лэптопа.

— А кто жертва? — спросил студент с заднего ряда, избавив девушку от тяжкой дилеммы.

Это был тот самый парень, который ранее рассмеялся. Он часто вел себя так на лекциях. Почему-то слишком многое казалось ему абсолютно нелепым. Бессмысленным. Логика, к примеру. Он записался на курс Уильямса и сразу же усомнился, стоит ли тратить здесь время. Не было тут никакой логики, и он это знал. Требовалось лишь выбирать между какими-то абстракциями; размышлять над проблемами, но никак не решать их; занудно бубнить о всякой ерунде (ведь если удастся разрешить все эти вопросы, останется ли что обсуждать на следующий год?). Неужели неясно, сколько ни обсуждай, мир все равно останется таким же, каким и был: свихнувшимся напрочь.

Юношу звали Брайан Хаус. Подобно большинству людей, в Винчестере Брайан научился играть роль, казаться не тем, кто он есть на самом деле. Например, никто не знал о боли, которую он терпел последние десять месяцев. Никто не знал, что Брайан не слушал те группы — «Билт ту спил», «Спун», «Зе синс», — футболки с изображением которых он носил. Брайан вел обычную жизнь — учился, занимался внутренними делами братства, общался с его членами, как будто ему было интересно, хотя на самом деле все это ненавидел. Он уже подумывал вовсе не возвращаться в Винчестер после летних каникул, но как сообщить об этом родителям? После смерти старшего брата Брайана в их жизни образовалась пустота, и они отказывались понимать, почему он, выживший, должен понапрасну растрачивать свои возможности. Мать Брайана даже стала носить балахоны с университетской символикой и прилепила на бампер своего «вольво» наклейку с надписью: «Мой сын учится в Винчестере». Брайан не мог разочаровать ее, поведав страшную тайну: после смерти Марка ему все стало безразлично.

Брайан был высокого роста, почти долговязый, и брил голову, потому что такую прическу носил его брат. Девушки принимали его апатию за некое сопротивление сексу и нередко жаждали попасть к Брайану в комнату ночью, чтобы обменяться с ним мнениями. Дома, в Нью-Йорке, у него осталась подружка. Стоило ли Брайану упрекать себя за то, что он обманывал ее? И да, и нет. С одной стороны, его поступки были самой настоящей изменой. Однако нечто внутри его, та измученная и равнодушная часть души не позволяла Брайану почувствовать вину. В конце концов все сведется к тому, что какой-то девчонке будет обидно. Главное, что нет угрозы чьей-либо жизни.

— Это первый вопрос, — сказал теперь Уильямс. Похоже, наставник все же захотел дать некоторые ответы, но прежде всего нужно было задавать верные вопросы. — Кто жертва? Ее зовут Полли.

Некоторые студенты засмеялись.

— Дурацкое имя, — сказал кто-то.

— Да, дурацкое, — согласился Уильямс.

— «Полли хочет крекер, — процитировал Брайан, — но сначала мне нужно с нее слезть». Это песня Курта Кобейна.

Он нахмурился. Брайан терпеть не мог искусственности, в особенности заимствованной у современной культуры, и, возможно, по той причине, что собственное притворство — упорное стремление скрыть свои чувства и подстроиться под других — он ненавидел больше всего. Брайан решил, что с этой минуты, что бы ни произошло потом, предмет Уильямса ему не по нраву.

— Верно, — сказал Уильямс. — Есть еще вопросы?

— Сколько ей лет? — обратился кто-то с заднего ряда.

— Восемнадцать, — ответил профессор. Примерно в этом возрасте все поступали в Винчестер.

— Как она выглядит? — спросил еще кто-то.

— Она невысокая. Носит много бижутерии. Любит пирсинг: у нее проколот пупок и по нескольку дырок в каждом ухе. На копчике татуировка в виде китайского иероглифа. Она красит отдельные пряди в темно-рыжий цвет и стесняется своего роста. Ей хотелось бы быть повыше.

Словом, Полли почти не отличалась от большинства девушек.

— Где она? — спросил Брайан.

— Место, — сказал Уильямс.

— Как она туда попала? — недоумевал юноша.

— Обстоятельства. Последняя из выделенных переменных. Смысл: до нее мы еще не дошли.

— Херня какая-то, — пробормотал Брайан.

— Возможно, — сказал Уильямс. — Возможно, все это херня. Но Полли в опасности, и если за шесть недель вы не найдете ее, она умрет.

В аудитории вновь воцарилась тишина. Часы в Восточном зале продолжали тикать, а полоса солнечного света коснулась подиума, на котором стоял Уильямс.

— Какое это имеет отношение к логике? — спросил студент с портфелем. Он был самым практичным в группе и единственным, кто выбрал Курс логики и мышления 204 по собственному желанию, то есть сам себя наказал. Студент Винчестера во втором поколении, он специализировался в гуманитарных науках. В 1980-е, когда по стране прокатилась реформа образования, Винчестер получил статус университета. В то время этот небольшой колледж, расположенный в городке Дилейн, что в центральной части штата Индиана, всегда оставался в тени знаменитой католической школы, которая находится в ста пятидесяти милях к северо-западу. Такое положение дел оказалось не совсем уместным, принимая во внимание тот факт (непременно упоминавшийся во всех брошюрах), что среди выпускников Винчестера было больше стипендиатов Родса и Фулбрайта, чем в Нотр-Дам[2] и Международном университете Блумингтона, вместе взятых.

Когда Винчестер превратился в университет, программа обучения, как и ожидалось, стала более конкретной. Более специализированной. Спустя почти двадцать лет некое отчуждение среди преподавателей все еще сохранилось, а на фирменных бланках кое-кого из представителей «старой гвардии» по-прежнему красовалась надпись «Винчестерский колледж». Отец студента с портфелем окончил тогдашний Винчестер и теперь занимал пост профессора математики в Темпле. Его сын не блистал в обращении с цифрами, зато всегда выбирал кратчайший и наиболее простой путь к выходу из лабиринта.

Его звали Дэннис Флаэрти, но студенты в шутку окрестили его Дэннисом-бесенком,[3] что само по себе было высочайшей степенью иронии: Дэннис не мог никому досадить, даже если бы заслужил такое право. Его прагматизм в первую очередь использовался, чтобы избегать конфликтов, а благодаря своей способности искусно играть роль рьяного спорщика Дэннис снискал уважение в братстве «Фита-Каппа-Тау», членом которого некогда являлся его отец. Юноша жил на верхнем этаже в доме братства, в отдельной комнате, которая могла вместить десятерых. У него были черные курчавые волосы. Другие члены «Тау» недоумевали, как Дэннису удается покорять женщин без всяких усилий. То и дело к нему в комнату захаживали девушки, и согласно старой, но нередко нарушаемой традиции многих братств парни заглядывали в щель под дверью и видели на полу две пары ног. Спустя час дверь отпиралась, и в комнате раздавалась легкая музыка, что-нибудь из произведений Монка, Мингуса или Колтрейна. Ребята из «Тау» никак не могли понять, каким образом Дэннис ухитрился очаровать Саванну Клепперс, занимавшую девятое место в печально известной «Шкале Тау». Тем не менее почти каждый вечер она исчезала за дверью его комнаты.

А дело было просто в обаянии, и Дэннис обладал им в избытке. Он мог легко отговориться от любой лжи, любого проступка, и то же умение позволяло ему убедить кого угодно в чем угодно. Когда братство штрафовали, что нередко случается, на переговоры с руководством университета посылали именно Дэнниса. Если главой комитета была женщина, штраф неизбежно урезался или отменялся вовсе. Дэннис одевался по-иному (он носил костюмы фирмы «Брукс бразерс», туфли «Мефисто» и свой вездесущий портфель), говорил по-иному (часто употреблял в обычной речи такие слова, как «следовательно» и «вероятно») и вел себя тоже по-иному. Несомненно, Дэннис Флаэрти отличался от большинства молодых людей в университете и прекрасно знал это.

— Логика есть уничтожение заблуждений, — резко произнес Уильямс, отвечая на вопрос Дэнниса. — По сути, это индуктивный или дедуктивный процесс, который выстраивает заключение на основании набора абстрактных понятий.

Присутствующие сосредоточились. Некоторые достали из рюкзаков блокноты и защелкали ручками. Но Уильямс вернулся к теме убийства.

— Логика поможет вам отыскать девушку, — сказал он. И затем, как будто это была запоздалая мысль, добавил: — В свое время.

— Какие у нас есть подсказки? — спросила девушка с лэптопом.

— Первая подсказка придет к вам сегодня вечером по электронной почте, — ответил профессор.

Когда вопросы иссякли, Уильямс покинул аудиторию, не попрощавшись. Уходя, он не сказал ни слова. После занятий многие слушатели Курса логики и мышления 204, собравшись в уже опустевшем холле, обсуждали оригинальность прошедшей лекции. Некоторые студенты радовались тому, что на занятиях вообще не придется напрягаться. В Винчестере такие предметы называли «проходными» — чтобы сдать по ним экзамен, достаточно было просто посещать все лекции. Когда разговор зашел о том, что же могут содержать «подсказки» профессора, Брайан сказал, что не знает и что ему все равно, так как он даже не собирается их читать.

А вот девушка с компьютером была заинтригована. Она стояла позади столпившихся студентов, прижимая к груди теплый лэптоп, думала о докторе Уильямсе и соображала, как «взломать код» его предмета. Так уж повелось в Винчестере и в той католической школе в Кентукки, которую она окончила. Всегда существовал какой-нибудь код, какая-нибудь схема, которую нужно было отгадать. Как только код взломан, сдать экзамен не составляет труда. Впрочем, что касается лекций Уильямса, казалось, никакого кода и вовсе не было. По крайней мере пока. И это привлекало девушку, так как впервые за два года учебы в Винчестере ей наконец предстояло столкнуться с настоящими трудностями, а именно разрешить загадку Уильямса и его странного предмета. Ни планов, ни учебников, ни записей. Никакого кода! Тут была какая-то новизна, и это ее заинтриговало. Но рассказать об этом, конечно же, девушка не могла никому. Когда Дэннис спросил о ее впечатлениях от лекции, она пробормотала нейтральное «нормально». Ему же, и она это заметила, урок очень понравился. А иначе и быть не могло, верно? Однако слово «нормально» не совсем отражало ее отношение к Уильямсу. В тот вечер, выходя из Семинарского корпуса, девушка чувствовала какое-то необычное возбуждение.

2

Девушку звали Мэри Батлер. Она училась на третьем курсе и специализировалась по английскому языку, как когда-то ее мать. Мэри жила в самом большом женском общежитии Винчестера под названием Браун-Холл, в одноместной комнате за самую высокую арендную плату. Она поселилась одна вовсе не потому, что не могла ужиться с соседками по комнате. Как раз наоборот: вместе с Саммер Маккой они прожили два года и крепко сдружились. Когда на втором курсе Саммер схватила воспаление гланд, именно Мэри ухаживала за ней и помогала выздороветь. Стоило Мэри порвать с Дэннисом Флаэрти, как Саммер стала проводить с подругой каждый вечер. Они баловались выпечкой и смотрели по видику фильмы по романам Агаты Кристи — обе считали, что в Пуаро есть нечто соблазнительное. Нет, Мэри жила одна лишь потому, что за последний год у нее возникла потребность увеличить жизненное пространство. Ей требовалось больше свободного места, чтобы поразмыслить; чтобы решить, куда идти дальше по жизни; чтобы успокоиться и не тревожить свои чувства. В конце концов, ее решение уединиться было вопросом «доверия» — это слово Мэри употребляла часто и без всяких преувеличений.

Хотя так было не всегда. Еще «до Дэнниса», как она называла то время, Мэри проявляла больше доверия к людям. Но «после Дэнниса» — после того как он ее бросил и связался с Саванной Клепперс — Мэри стала осторожнее в общении и начала подозревать, что «доверие» на самом деле совсем не то, чем казалось раньше.

Мэри всерьез влюбилась в Дэнниса. На первом курсе они встречались почти полгода. Их отношения были преисполнены вежливости и нежной неловкости. Дэннис приносил ей конфеты, открытки со стихами, цветы. Хотя в школе Мэри встречалась с одним парнем, все-таки она не имела достаточно опыта в амурных делах. Дэннис все понимал и оберегал ее точно драгоценность, как будто готовил Мэри к жизни во взрослом мире. Она такое отношение терпеть не могла и в то же время сильно нуждалась в нем, а спустя какое-то время — когда началась жизнь «после Дэнниса» — Мэри спрашивала себя: быть может, Дэннис с самого начала настраивал ее на измену? Ведь предать Мэри было так просто.

Она призналась Дэннису в любви. Высказала все вслух. Мэри никогда не поступала так раньше. И ей казалось — не без сомнений, конечно, — что он тоже любит ее. Но позже, «после Дэнниса», Мэри поймала себя на одной мысли: «Впредь никому». Впредь она никому не позволит относиться к себе как к чему-то само собой разумеющемуся. Мэри все еще многим нравилась, все еще пользовалась популярностью, сестры из «Дельты» все так же называли ее «милой», но в глубине души она постоянно ждала подвоха. «Там совсем другой мир, — как-то сказала ей по телефону мать. — Тебя будут принимать такой, какой ты себя покажешь». Выбросить все это из головы не составляло труда, ведь мама выезжала из Кентукки всего дважды и оба раза в отпуск. Но была в ее словах и крупица истины: Винчестер и вправду оказался совсем другим местом. Здесь случалось так много разочарований и возникало так много едва уловимых связей между людьми, что определить, когда говорить, а когда промолчать, было непросто.

Тем не менее дела шли не так уж плохо. Мэри чувствовала себя вполне комфортно в отдельной комнате в Браун-Холле, в тишине и покое. Ее окна выходили во двор университета, который сквозь стекло напоминал четырехугольную диораму, и, глядя в окно, Мэри всегда могла отвлечься от здешней жизни. Ей нравились вечеринки, студенты и то притворство, которым приходилось пользоваться, общаясь с людьми «там, снаружи». Но «после Дэнниса» Мэри вдруг поняла, что больше не в силах постоянно так себя вести. Здесь, наверху, ей не нужно было играть роль. В любой момент она могла отстраниться от всего и пожалеть девчонок, которые с головой окунались в студенческую жизнь.

Иногда, глядя в окно, Мэри думала о том, что делает в этот момент Дэннис. Временами ей казалось, что она заметила его курчавую шевелюру, что он стремительно шагает по двору внизу прямо под ней. И каждый раз сердце ее сжималось, а дыхание перехватывало. Долгое время Мэри всячески старалась избегать Дэнниса, но неминуемо продолжала сталкиваться с ним в университете. Вот и теперь они попали в одну группу. Мэри едва в обморок не упала, когда Дэннис вошел в Восточный зал. Едва заметив Мэри, он подмигнул ей — только Дэннис Флаэрти мог так запросто общаться с девушками — и сел за четыре места справа от нее. Впервые за два года они оказались так близко друг от друга.

Покуда Мэри прикидывала, как бы перевестись из этой группы, пока еще не поздно, в аудитории возник Уильямс.

Она сразу заметила в этом человеке нечто необычное. Его походка, манера речи — все было не как у «настоящего профессора». Едва Уильямс стал рассказывать о девушке по имени Полли, как Мэри и вовсе забыла про Дэнниса.

— Кто проф? — спросила Саммер, когда они встретились вечером в столовой.

— Уильямс, — ответила Мэри.

— Гм. Впервые слышу, — сказала Саммер.

Мэри тоже узнала о нем впервые, что было довольно странно, потому как она читала в Интернете по меньшей мере о десяти преподавателях. Кто-нибудь обязательно упомянул бы его в разговоре. Мэри непременно заметила бы этого человека на рождественской вечеринке или еще где-нибудь. Однако Уильямс отсутствовал не только в ее справочниках, но и в университетских ежегодниках. Профессор не упоминался ни в одной из публикаций студенческого журнала, о нем не нашлось ни единой заметки на веб-странице факультета, ни малейшей ссылки в последнем издании научного сборника. Ситуация казалась бессмысленной. Короче, какая-то, как любила повторять Саммер, лажа.

В тот вечер, пытаясь найти хоть что-то об Уильямсе, Мэри зашла на сайт Винчестера. Оказалось, Уильямс работал на факультете философии и числился адъюнкт-профессором.[4] Имелось и резюме: бакалавр гуманитарных наук в университете Индианы (1964 г.), там же получил степень магистра (1970 г.), стал доктором философии в луизианском университете Тулейна (1976 г.). И все. «Попробую-ка через „Гугл“», — подумала Мэри, но потом вспомнила, что не знает имени Уильямса. Единственная зацепка — один из его инициалов, указанных в расписании: «Л».

Немногим ранее она непрерывно обновляла страницу электронной почты, чтобы первой прочесть письмо с подсказкой. Но пробило уже восемь вечера, а от Уильямса так ничего и не пришло.

Мэри приняла душ. Кроме самой большой комнаты в общежитии, в ее распоряжении находились отдельная ванная и мини-кухня; некоторые девушки с третьего этажа даже нарекли комнату Мэри «Хайатт».[5] Они пытались отвлечь ее от мыслей об учебе, только вот получалось плохо. Девушка была слишком заинтригована профессором Л. Уильямсом и даже находила его сексуальным. Впрочем, с Мэри нередко такое случалось. В прошлом году у нее возникло какое-то стойкое болезненное влечение к доктору Каннингему. Что было бы вполне естественно, не будь профессор во всех отношениях странным человеком, начиная от шепелявости и заканчивая розовым десятискоростным велосипедом с корзиной, на котором он колесил по двору университета. Мэри ловила себя на том, что привлекательными ей казались лишь те преподаватели, которые никому не нравились. Многие студенты, посещавшие Курс логики и мышления 204, сочли Уильямса противным. После лекции они так и сказали в коридоре.

С мокрыми после душа волосами и полотенцем на бедрах (еще одно преимущество жизни в отдельной комнате — можно расхаживать голышом) Мэри открыла свою учетную запись на сервере Винчестера и вновь проверила почту.

Наконец-то письмо от Уильямса. Тема: «Подсказка первая».

Мэри открыла его и стала читать.

Время

В последний раз Полли видели на вечеринке в пятницу, первого августа. Это был прощальный вечер в честь Полли, организованный по случаю ее скорого отъезда в колледж. Пришли все ее друзья, включая и бывшего парня по имени Майк. Отношения у них не заладились — иногда Майк поднимал на нее руку.

Однажды вечером, незадолго до их разрыва, Полли пришлось вызвать полицию. Но как только прибыли стражи порядка, девушка тут же отказалась от обвинений. После вечеринки Полли вернулась в дом к отцу на Дьюринг-стрит, где остановилась на лето. Когда она вошла в дом, отец еще не спал и смотрел передачу Дэвида Леттермана. Позже мужчина рассказал полицейским, что сидел и смотрел с дочерью телевизор, а когда девушка уснула, отнес ее в спальню, «совсем как во времена ее детства». С тех пор он ее больше не видел.

Согласно версии полиции, ранним утром второго августа Полли ушла из дома. Ее автомобиль, «хонда-цивик» красного цвета, был обнаружен неподалеку от Стрибблинг-роуд, примерно в двадцати милях от города. Естественно, на допросе Майк Рейнольдс, бывший приятель Полли, заявил, что после вечеринки они не встречались. Обвинить его в исчезновении девушки не позволяло одно обстоятельство: Майк остался на празднике до утра, и многие свидетели видели его спящим на диване. В машине Полли следователи не нашли ни единого признака, подтверждавшего, что девушка собиралась в дорогу: багажник был пуст, а на заднем сиденье не оказалось никакой сменной одежды. Единственные отпечатки пальцев, обнаруженные в автомобиле, принадлежали Полли. Никаких признаков борьбы также найдено не было.

В понедельник, четвертого августа, отцу Полли позвонила какая-то незнакомка. Женский голос доносился словно издалека, «как будто со дна колодца». Мужчине показалось, что он расслышал фразу «я здесь», но к тому времени, как отца девушки допросили, он в этом уже сомневался. Полиция отследила все звонки, поступившие на указанный номер четвертого августа, и среди прочих выделялся лишь один необычный звонок, раздавшийся в 19.13. К сожалению, определить номер не удалось.

Когда Мэри снова развернула окно почтового клиента, она увидела еще одно письмо от профессора Уильямса, озаглавленное «Конспект». Щелкнув по ссылке, подождала, пока загрузится изображение. На экране возникла фотография казненного на виселице. Мэри заметила, что лица у некоторых зрителей внизу затемнены. Изображение по краям снимка было расплывчатое, как будто снимали в тот момент, когда человек падает в люк. Висельник был в капюшоне, на который кто-то наложил некое изображение. Мэри увеличила картинку, чтобы разглядеть получше.

Там оказался вопросительный знак.

Он был едва различим, как тень. Как будто его вышили на ткани, подумала Мэри.

3

В среду Мэри заметила, что две или три девушки не пришли на лекцию. Ей стало любопытно: может, их напугала фотография казни? Интересно, станет кто-нибудь из них жаловаться на Уильямса и угодит ли профессор в неприятности за рассылку подобных снимков по электронной почте университета. Но больше всего Мэри размышляла о Полли, и ей не терпелось обсудить с преподавателем свои предположения. Почти всю ночь напролет она обдумывала различные теории, и, несмотря на то что утром у нее едва хватило сил пойти на лекцию по литературе доктора Кизли, к Мэри вновь вернулось то необычное возбуждение, которое она впервые ощутила в понедельник после занятий.

Когда Уильямс вошел в аудиторию (сегодня он был в тех же синих джинсах и фирменной футболке Винчестера), все заметили у него в руках маркер и несколько прозрачных листов для диапроектора. Лектор занял место на подиуме.

— Есть вопросы? — начал он без всяких приветствий.

Мэри попыталась сформулировать свою первую теорию, но не успела издать и звука, как позади нее заговорил Брайан Хаус:

— Мы хотим знать, что все это значит.

— Что именно? — мягко осведомился Уильямс.

— А все, — продолжал Брайан. — Тема занятий, Полли, эта… — Он никак не мог справиться со словом «фотография».

— Всего лишь Курс логики и мышления двести четыре, — ответил профессор. Некоторые студенты рассмеялись.

— Я о другом, и вы это знаете, — произнес Брайан. Он выпрямился на скамье и указывал пальцем на Уильямса, как будто обвиняя его в чем-то.

— Вы хотите сказать, мистер Хаус, что все это вранье? — Студенты заметили, что профессор впервые обратился к кому-то из них по имени.

— Ага. Точно. Именно так я и хотел сказать.

— А разве не все знания человечества — вранье? Разве наш разумный мир сам по себе не полон противоречий и уловок? Подвохов? Ложных представлений? Откуда вы знаете, что каждый раз, гуляя по двору, вы в действительности плывете через целое море монад? Вас так учили. А кто вам сказал, что «Гордость и предубеждение» — шедевр? Мы, преподаватели. Откуда вам известно, что некое доказательство объясняет природу света или скорость звука? Так написано в учебниках. А вдруг уравнение не такое уж точное? А что, если доказательство хромает? А что будет, если измерения окажутся ошибочными? Что произойдет, если все, во что вы верили, в один прекрасный день обернется, не дай Бог, ложью? Этот мир живет по определенному набору принципов, и большинство из них вам объясняют здесь, в этих стенах.

Уильямс поднял руки и жестом обвел стены, свет и плясавшую в воздухе пыль Восточного зала.

— То есть все, чему нас учат в университете, — ложь? — спросил кто-то.

— Нет, не все, — сказал профессор, — но кое-что. Суть в том, чтобы уметь отличить истину от обмана.

— Какое это имеет отношение к вашему курсу? — поинтересовался Брайан.

— А такое, — резко ответил Уильямс. — По-моему, лучший способ научиться мыслить логически — это решать головоломки. Исчезновение Полли как раз и представляет собой хитроумную головоломку. Некоторых из вас подобный подход задевает. Кое-кого мой метод преподавания загонит в тупик. Но вы научитесь думать, делать выводы и замечать все те заблуждения, недочеты и ложные ходы, которые неподвластны нерасторопному разуму. Только лучшие из вас найдут Полли, и только им я поставлю «отлично».

Брайан успокоился и принялся рассматривать свои обгрызенные ногти. Казалось, он остался доволен ответом профессора.

Наконец Мэри удалось сформулировать свою теорию.

— Полли похитил собственный отец, — выпалила она на одном дыхании.

— Каким образом? — спросил Уильямс.

— И почему? — вставил Дэннис Флаэрти, наклонился вперед и вопросительно посмотрел на Мэри.

— Это мотив, — сказал профессор, — а я хочу знать, как в похищении девушки может быть замешан ее отец.

— Ну… — начала Мэри, но никак не могла продолжить. Преподаватель вновь обращался к ней, и уже во второй раз она не знала, что сказать.

— Из-за Майка, — предположил Брайан.

— Ах, Майк, — произнес Уильямс. — Они с отцом Полли недолюбливали друг друга?

— Наверное, да, — ответил Брайан, возможно, по той причине, что сам когда-то пережил нечто подобное: строгий отец, привлекательная девушка, звонки с угрозами от отчаявшегося родителя.

— Правильно, — сказал профессор. — Они не нравятся друг другу. В действительности они друг друга ненавидят. Однажды отец Полли угрожал Майку, сказав, что убил бы его, окажись они наедине. Но это не ответ на вопрос, который подразумевает мисс Батлер. Почему именно отец? Зачем ему похищать дочь?

— Чтобы защитить ее! — воскликнула Мэри. Девушка почувствовала приятный холодок, знакомое чувство азарта, которое возникало каждый раз, когда она приближалась к очередной разгадке. Кровь бурлила. Ответ был где-то рядом.

— Любопытно, — тихо заметил Уильямс.

Взглянув на профессора, Мэри увидела, что он смотрит на нее с явным интересом. Вспыхнув, Мэри все-таки отвела глаза.

— Чтобы защитить ее, — продолжил Уильямс. — Итак, вы хотите сказать, что Майк представляет собой настолько большую опасность для девушки, что собственному отцу пришлось ее похитить, лгать полиции, прилюдно горевать о якобы пропавшей дочери и хранить тайну почти целый месяц? Неплохо для обыкновенного пожилого учителя, у которого не так уж много сбережений.

Теперь Мэри поняла, насколько смешно выглядит ее теория в устах профессора. Девушке ничего не оставалось, как уставиться на мигающий курсор лэптопа.

— Но если Майк и вправду опасен, — продолжил Дэннис, — если он психически болен, то, возможно, отец Полли решил, что дочь в опасности, и спрятал ее.

— И где же? — спросил Уильямс.

— У кого-нибудь из родственников, — ответил Дэннис. Мэри не знала, действительно он согласен с ее догадкой или попросту подхватил нить разговора, чтобы спасти ее от позора.

— Кто из вас в это верит? — обратился Уильямс к аудитории. К нему подбирался луч света из окна. Лекция подходила к концу.

Руки так никто и не поднял.

— Но в убийстве… — начал Брайан.

— В похищении, — поправил его профессор.

— …разве не отец главный подозреваемый? Ведь так всегда бывает. Девушка пропала, и виновен ее отец. А может, он извращенец?

— Отец Полли был под подозрением, — сказал Уильямс, и сердце Мэри забилось вновь. — Но совсем по другому мотиву, нежели предложила мисс Батлер. Итак, скажите, что неверно в теории мисс Батлер?

И снова Мэри со стыдом склонила голову к дисплею.

Девушка, сидевшая на одном ряду с ней, робко подняла руку.

— Полли должны убить, — сказала она, бросив в сторону Мэри виноватый взгляд.

— Вдумайтесь, — произнес профессор, впервые проявляя нетерпение. — Я же предупредил, что ее убьют. Это факт. Так зачем ему «спасать» дочь от Майка, если через шесть недель он — отец — собрался ее убить?

Уильямс зашуршал листами, щелкнул выключателем, и в Восточном зале стало настолько темно, насколько позволял проникавший в окна солнечный свет. Затем послышалось жужжание кодоскопа, и на северной стене образовался квадрат тусклого желтоватого свечения. Скользящим движением профессор снял со стопки верхний лист и закрепил в кодоскопе. Это была фотография девушки в летнем платье. Она стояла босиком на траве, вытянув руку ладонью вперед, как будто не хотела, чтобы ее снимали. Все сразу догадались: это Полли. Затем Уильямс поменял лист. На стене возникло изображение татуированного загорелого юноши с воспаленными глазами. Он изрядно набрался и сидел на диване без рубашки. Розовая кожа на плечах шелушилась. Какая-то невидимая девушка, не попавшая в кадр, обнимала парня за шею. Это был Майк. Третий снимок: полный мужчина, стоящий справа от школьного класса. Отец Полли. Глаза детей скрывались за широкими черными полосами. И наконец, четвертое фото: дом, обычный «кейп-код»[6] с вымершим огородом и развевающимся на крыше американским флагом. Дом Полли, где ее видели в последний раз.

— Ну что ж, — сказал Уильямс, оборачиваясь к доске. — Все это вам уже известно.

Он написал дату: «1 августа».

— В этот день Полли видели в последний раз. Вы также знаете, когда обнаружили ее машину.

Профессор написал: «2 августа».

— Вам известно, что весь вечер первого августа Майк провел в доме, где отмечали праздник. Вам известно, что ночью первого августа последним видел Полли ее отец, который смотрел с ней телевизор, пока девушка не уснула. И еще вам известно, что человек, похитивший Полли, и есть ее потенциальный убийца. Верно?

Никто в группе не произнес ни звука. Наверху, в Верхнем зале, студенты покидали аудиторию, и их парты мелодично поскрипывали.

Здесь есть что-то еще, подумала Мэри. Ей никак не удавалось сформулировать мысль, тем более высказать. Словно туман, идеи плыли совсем рядом, прямо перед ней.

— Ну ладно, — сказал профессор. Он собрал листы для проектора, оставил маркер в лотке в дар преподавателю, который придет сюда позже, и выключил кодоскоп. — Не забудьте: по пятницам у нас нет занятий.

Именно по этой причине многие стремились попасть на курс Уильямса. В пятницу после обеда лекции не ставились. Только теперь Мэри поняла, что раньше понедельника не сможет поговорить с профессором. Все, что пришло ей в голову, нужно было выкладывать немедленно, иначе другие студенты могли ее просто заклевать.

— Телефонный звонок, — все же произнесла Мэри. Ее сердце вновь ускорило ритм, а лицо запылало.

— Какой звонок? — спросил Уильямс.

— Тот странный звонок отцу Полли, когда голос в трубке сказал: «Я здесь». Как будто девушка находилась в колодце. Это была Полли. Ей как-то удалось добраться до телефона. Она…

— Обстоятельства, — сказал Брайан насмешливо, и задние ряды разразились смехом.

Уильямс взял маркер и вывел на доске: «4 августа».

Затем мягко произнес:

— «Я здесь, — сказала незнакомка, — я здесь». Это была Полли? А может, чья-то дурная шутка? И где это «здесь»?

Профессор не стал включать флуоресцентные лампы, и аудиторию пронизывали полосы желтого, почти золотистого света. Уильямс стоял позади солнечных лучей, едва различимый за завесой пыли.

— Итак, леди и джентльмены, — сказал лектор, громко щелкнув колпачком маркера, — теперь у вас чуть больше пяти недель, чтобы разыскать Полли, иначе ее убьют.

4

Территория Винчестера делится на две части: Нижний двор, где располагаются все учебные помещения и общежития младших курсов, и Верхний двор — там находятся дома студенческих братств и проживает большинство преподавателей. Легенда о великом сотворении университета восходит к пятидесятым годам, когда Нижний двор представлял собой женский колледж, а Верхний двор являлся малопосещаемым факультетом богословия. Именно на Нижнем дворе впервые в число студентов приняли представительницу национальных меньшинств, чернокожую девушку по имени Грейс Мерфи. Учащиеся с Верхнего двора не на шутку разгневались и даже восстали против «нижних». Ныне заклейменный позором полицейский Генри Родрам лично принимал участие в этих беспорядках. Говорят, дело было так: Родрам с несколькими студентами-богословами пронесли двадцать галлонов бензина на расстояние в полмили от Верхнего двора к Нижнему и разлили все вокруг фундамента Тригби-Холла, где жила Грейс Мерфи. Тригби-Холл и еще несколько близлежащих строений — Норрис, Флимонт и Грей-брик-билдинг — воспылали огнем. В ту ночь, 27 мая 1955 года, фактически сгорела большая часть зданий Нижнего двора. На следующий день Грейс Мерфи забрала документы, и лишь в середине шестидесятых (спустя год после того, как Винчестер стал гуманитарным колледжем с совместным обучением), «цветным» позволили поступать сюда.

Мелкая речушка, называемая Миллерс-Крик, делит территорию университета точно пополам, а виадук, соединяющий Верхний двор с Нижним, позволяет студентам переходить из одного полушария в другое. Именно здесь субботним вечером прогуливался Брайан Хаус. Виадук имел свою собственную историю: покушения на самоубийство, несчастные случаи, печально известная и совершенно неумелая попытка душевнобольного студента взорвать его в восьмидесятые. Во время войны во Вьетнаме учащиеся соорудили импровизированную баррикаду на одной стороне моста, чтобы преподаватели могли попасть на Нижний двор только по шоссе № 17, проходящему через самый центр Дилейна. Профессора были слишком гордые, чтобы совершать такой объезд, и поэтому на неделю все занятия либо отменились, либо проводились прямо на реке: лектор на одном берегу, а студенты, усевшись на грязную траву, — на другом. После шестидневной ничьей молодежь нехотя вернулась в аудитории.

Брайан уже немного выпил и к утру собирался надраться как следует. Сгустились сумерки. Дул холодный сентябрьский ветер. Вверху, в Норрис-Холле, несколько окон в комнатах первокурсников были распахнуты, и оттуда доносились звуки трансляции баскетбольного матча, эхом разлетавшиеся среди зданий на берегах Миллерс-Крик. Брайан стоял на середине моста и по привычке смотрел вниз, внимательно вслушиваясь в звучный плеск реки. Каждый раз, когда он приходил, все здесь напоминало ему о детстве, о звонком журчании далекого ручейка в лесу, о тех временах, когда он с отцом и братом уходил на долгие пешие прогулки по горам Катскилл. В одном из таких походов они заблудились, и тогда отец сказал им с Марком: «Останемся здесь. Если заблудились, никогда не паникуйте. На этих тропах всегда кто-нибудь есть». Они прождали на одном месте три часа, но никто так и не появился. Стало темнеть. Брайан заметил, что отец напуган или попросту замерз — он весь трясся, словно его колотили палкой. В конце концов, едва разбирая дорогу во тьме, они пошли. Значительно позже, примерно около полуночи, услышали гул шоссе. Выйдя на дорогу, на попутке добрались до города. Три дня отец Брайана не мог даже взглянуть на сыновей.

Речушка убегала к фиолетовой кромке леса и, обогнув Верхний двор, исчезала неподалеку от «Экономического центра Гири», впадая в реку Тэч примерно в двух милях от университетского городка. Иногда Брайан представлял себе, как прыгнет в воду и затеряется в потоке, а через милю его труп, развернувшись лицом вверх, поплывет домой.

В лицо Брайану дул прохладный ветер. Розовая поверхность Миллерс-Крик подрагивала. Брайан попробовал сконцентрироваться на самой далекой точке, где река скрывалась в лесу. Там, под сенью деревьев, еще на первом курсе он похоронил Вещь. Вся семья называла этот предмет именно так — «Вещь». Они даже не могли подобрать подходящего слова. Просто Вещь, как будто назвать означало поверить в его существование. Смириться. Они хотели спрятать предмет, укрыть от своих мыслей. Так его и стали называть — Вещь. Теперь Вещь представляла собой всего лишь участок взрытой почвы на дне реки и отметину от ногтей в земле на берегу. Каждый вечер Брайан приходил сюда, чтобы удостовериться, что Вещь никто не потревожил. Нет, все осталось по-прежнему. Грязь…

— Брайан?

Вздрогнув, он обернулся и увидел перед собой девушку. Кроме них, на виадуке не было ни души. Большинство студентов остались на Верхнем дворе, в доме одного из братств, и готовились к субботней ночи.

— Ты пытался?.. — спросила она.

— Нет, — сказал Брайан. — Я просто смотрел на воду… смотрел, как она…

Он не мог объяснить. Черт возьми, он и не должен ни перед кем отчитываться. И вообще, кто она такая?

— Я Мэри, — произнесла девушка, — мы с тобой в одной группе на Курсе логики.

— А-а. Курс этого чудика.

Мэри отвернулась, оскорбившись за профессора Уильямса.

— Он не так уж плох, — прошептала она.

— Ну и кто убийца? — спросил Брайан — он стоял спиной к девушке, облокотившись на бетонные поручни моста.

— Отец Полли, кто же еще, — ответила Мэри. Она колебалась, вставать ли рядом с ним? Может, таким жестом он приглашал присоединиться? Хочет ли он завязать долгий разговор или попросту ведет себя как обычно и лениво тянет время?

— И он собирался ее прикончить?

— Он думает, что защищает ее, — ответила Мэри.

— Но Уильямс ведь сказал «убийство». Что это за защита такая?

— Ты никогда не задумывался, а вдруг Уильямс не говорит всей правды?

— Да кончай ты. Он всю дорогу нас запутывает. Это и так ясно. Но есть же правила, и это одно из них. Какой смысл в игре, если в ней нет правил? Уильямс сам сказал, что девушку убьет похититель.

— Наверное, — вздохнула Мэри разочарованно.

— В любом случае вся эта теория выеденного яйца не стоит, — сказал Брайан, все еще глядя на деревья. — Убийца Майк.

— Майк? — переспросила Мэри шутливо. Впервые она дискутировала о загадке Уильямса с кем-то вне стен университета, и ей это нравилось. Мэри должна была встретиться с Саммер и девчонками из «Дельты» только через час. Она вышла на улицу подышать свежим воздухом и — нужно признать — не переставала думать о Полли и профессоре.

— Да, Майк, — повторил Брайан. — Этот парень сказал всем на вечеринке, что завалится спать, а когда никто уже не обращал на него внимания, он смотался в дом Полли. Вломился к ней в комнату, забрал ее и где-то спрятал. Ты ведь знаешь, как оно бывает: по пьяни все равно никто ничего не помнит. Им показалось, будто они видели Майка на диване, но Майк ли это был?

— Ну-у, — произнесла Мэри.

— Ага. Точно.

Он продолжал вглядываться в ту же точку вдали.

Так они и стояли на ветру, а вокруг опускалась ночь. Вдоль Монтгомери-стрит зажглось несколько фонарей, залив виадук наполовину бледно-белым цветом.

— Мне пора. Пойду в общагу и нажрусь, — сказал наконец Брайан.

— Ах да, — застенчиво отозвалась девушка, — мне тоже пора.

Брайан обернулся к ней. Мэри заметила, какие красные у него глаза, какие беспокойные. Зрачки походили на разбитую тарелку, состоявшую из тысяч отдельных осколков. В его глазах что-то скрывалось. Разочарование или, может быть, обида. Брайан отвернулся.

— Так тебе нравятся «Шайнс»? — осведомилась Мэри, заметив его футболку.

— Да, — сказал он, — а что?

— Какая у тебя любимая песня?

Брайан вновь отвернулся. Он и вправду не помнил ни одного названия. У соседей по комнате была запись, и Брайан знал, что тоже должен слушать эту группу, так как почти всем с его курса она нравится, хотя ему самому такая музыка казалась сплошным шумом.

— Ну, которая с первого альбома.

— «Нью слэнг», — догадалась Мэри. — Классная тема.

— Да без разницы, — отозвался Брайан, уходя. Он уже шагал в кривых отблесках бледного света, долетавшего с Монтгомери-стрит, когда Мэри крикнула: «До понедельника!», но Брайан, должно быть, не расслышал и потому не попрощался.

5

Как же он ненавидел все эти мероприятия по сбору средств. Терпеть не мог. Все светила науки столпятся у стены и будут потягивать скотч, оставив жен танцевать со студентами. Сама ситуация напоминала некое подобие феодализма: господа в отдалении ведут беседы о деньгах, а слуги занимаются хозяйством. Дэннис Флаэрти стоял в углу, периодически отпивая имбирное пиво из пластикового стаканчика, и думал о… том, о чем только и мог думать последнее время.

О ней. Элизабет Орман, жене ректора.

Дэннис познакомился с ней в библиотеке, названной в честь ее мужа. Сперва он решил, что Элизабет там работает, потому что она была старой — «старше», как она его обычно поправляла, когда они шутили на эту тему, — и, казалось, знала там все. Дэннис писал курсовую об Альфреде Адлере, и когда полюбопытствовал, где можно найти книгу «Постижение человеческой природы», Элизабет спросила, что именно его интересует.

Она оказалась докторантом и знала немало об Адлере. После беседы с ней Дэннису даже не потребовалось заглядывать в книгу. Они сидели подле окна с восточной стороны, и он записывал за Элизабет. «Вы знали, — говорила она, — что прежде чем стать социологом, Адлер изучал неврологию? Он интересовался тем, как функционируют глаза, как мы видим мир с их помощью. Все свои выводы о человеческом зрении Адлер позже использовал в теории о комплексе неполноценности. Только в этой гипотезе речь шла о том, как мы видим себя, а не других. О зрении, обращенном внутрь, о духовном оке».

И так далее, и тому подобное. Элизабет рассказывала, а Дэннис записывал. До самого вечера. Неделю спустя он случайно встретил ее там же, и они снова разговорились, но на сей раз беседовали об обычных вещах: о политике, музыке (как оказалось, ей очень нравился Мингус). Во время второй встречи Дэннис впервые увидел в Элизабет женщину. Несомненно, она была старой — «старше», поправил он себя. Ей, должно быть, уже под сорок. Но после их первой встречи в ней что-то изменилось. Как будто она готовилась к свиданию, подумал Дэннис. Элизабет расстегнула верхнюю пуговицу кофточки и зачесала рыжие волосы набок, открыв лицо. Вид потрепанной докторантки пропал совершенно. Ей явно было не все равно.

Элизабет стала называть Дэнниса своим «приятелем». В этом чувствовалось некое сексуальное напряжение, но, нужно признать, довольно легкое. Оно то неожиданно усиливалось, то совсем пропадало. А позже Дэннис уже сомневался, не показалось ли ему.

Лишь на третий или четвертый вечер в библиотеке Дэннис узнал, кто она такая. Все произошло совершенно случайно.

— Миссис Орман, — прошептала библиотекарь, заглянув в читальный зал, где сидели они с Элизабет. — Вас к телефону.

— Черт! Прости, — сказала она. — Придется ответить.

Орман, подумал Дэннис. Ну конечно! Именно. Вот почему в библиотеке к ней относились с таким уважением, улыбались, уступали дорогу, интересовались, не нужно ли ей что-нибудь. Элизабет была женой самого ректора.

Когда женщина вернулась, Дэннис впервые заметил ее обручальное кольцо.

— Итак, — сказала она. Стыдно ли ей хоть немного?

— Ну что ж… Элизабет Орман, — произнес Дэннис.

Она промолчала.

— Я не… — начал он.

— Надо было тебе сказать, — прервала Элизабет мягко.

Дэннис хотел вымолвить: «Конечно, нет, Элизабет. Я думаю, ты бы сразу об этом упомянула, но раз так вышло, то ничего страшного, что ты замужем за самым влиятельным человеком в университете». Ничего подобного он не произнес, а сказал только:

— Все нормально.

— Нет.

— Ладно, — согласился Дэннис. — Ненормально.

Это задело Элизабет. Она отвернулась к окну и глубоко задышала, собираясь с силами.

— Как феминистка, — начала она, — я никогда не представляюсь женой ректора. Ты ведь не разгуливаешь по двору со словами: «Здрасьте. Я Дэннис Флаэрти, парень Саванны»?

Интересно, откуда она узнала про Саванну, подумал Дэннис. Очень интересно.

Он остался на лето в Дилейне и работал стажером у одного конгрессмена-республиканца в Кейле. В течение нескольких месяцев Дэннис виделся с Элизабет лишь время от времени, но даже в такие моменты он не мог не признать, что нечто изменилось. Их разговоры утратили привычную интимность и стали еще более нейтральными. После того как Дэннис узнал, кто она, Элизабет превратилась в абсолютно другого человека. Точнее, когда он узнал, кто ее муж.

В сентябре все изменилось к худшему. Элизабет отдалилась и вечно была занята. Возможно, стыдилась. Когда Дэннис зашел в библиотеку в последний раз, ее там не оказалось. Однажды он догнал Элизабет в коридоре Грей-брик-билдинг и спросил:

— Ты сердишься на меня?

— Конечно, нет, — усмехнулась она, оттолкнув студента. И исчезла на лестнице.

Но в ее голосе явно чувствовался гнев. Тем не менее Дэннис не сомневался, что она злится не на него, а на себя, потому что обманывала его на протяжении тех нескольких встреч, которые запали Дэннису в память. Элизабет знала об этом. Знала и жалела о своем поступке.

Вечер по сбору средств представлял собой официальное мероприятие, которое члены братства «Тау» проводили для Американского общества больных раком в «Карнеги-Холле», административном здании Винчестера и старейшем на территории университета. Обычно Дэннис легко переносил подобные вечера: улыбался и ворчал, пока старики травили свои байки, но сегодня он особенно сильно почувствовал себя лишним. Хотелось уйти, но куда? Что ему делать? Стоя здесь, в «Карнеги», Дэннис размышлял над этими вопросами. Он прикидывал в уме возможности вообще покинуть Винчестер. Перебраться в Темпл, поближе к отцу. Вероятно, стоит…

И вдруг на другой стороне зала Дэннис увидел Элизабет. Она смотрела на него так, как уже много раз глядела поверх столов в библиотеке: пассивно, с некоторым недоумением, как будто никак не могла чего-то в нем понять. Элизабет вышла на танцевальную площадку. Она улыбнулась, и Дэннис улыбнулся в ответ — единственный жест, который показался ему уместным. Улыбка получилась вымученной, кривой. Затем они танцевали под какую-то песню, какой-то медленный вальс, и Элизабет сказала:

— Дэннис, я хочу с тобой переспать.

— Да, — сказал он глупо. Совсем как мальчишка.

— Мне жаль, что так вышло. Нужно было тебе рассказать. Но я подумала, ты… испугаешься.

— Чего?

— Эда. Что нас застукают. Что случится, если про нас узнают.

— Элизабет, мы ведь просто разговаривали. Не больше. Альфред Адлер и все в таком духе.

— Прекрати, Дэннис. Ты знаешь, что это не все.

— Знаю? — Он едва не подавился этим словом. Сердце Дэнниса быстро забилось, барабаня в груди. Лицо вспыхнуло, а на груди он ощутил струйки холодного пота.

— Ты ведь знаешь, что хочешь меня трахнуть.

— Нет, — солгал он. — Ни в коем случае.

Теперь Элизабет разозлилась. Дэннис почувствовал, как она напряглась, отстранилась от него.

— Почему ты не приходила в библиотеку последние две недели?

— Дела были, Дэннис. Я ходила туда не ради тебя одного. У меня ведь тоже есть работа. Я пишу диссертацию, если помнишь.

Через плечо Элизабет Дэннис заметил человека, который наблюдал за ним. Несравненный ректор Орман. Лет на тридцать старше жены, заслуженный профессор Винчестера в отставке Орман являлся одним из наиболее авторитетных членов факультета психологии и славился своими захватывающими лекциями, хотя иногда мямлил и терял нить повествования. В шестидесятые он учился в Йельском университете вместе со Стэнли Милгрэмом. Поговаривали, что Орман взялся писать книгу о Милгрэме, которая изменит представления об этом человеке.

Наконец вальс кончился. Дэннис освободился от объятий Элизабет и вернулся в ту часть зала, где ждали остальные члены «Тау».

— Так ты отдрючишь ее или нет? — спросил Джереми Прайс. Он был одет в строгие брюки и футболку, на которой аэрографом были нарисованы жилетка, широкая лента-пояс и галстук-бабочка.

Дэннис промолчал. Он хотел знать, много ли известно Прайсу, если он и вправду подслушивал их разговор.

— Вот как надо сделать, — сказал Прайс. Он наклонился к Дэннису, повернувшись спиной к танцующим, и отодвинул кого-то в сторону за лацканы пиджака. — Поймаешь ее одну и просто отымеешь. Жестко, как отбойным молотком. Чтоб сам кайфанул, а она перепугалась. Ха! Со спущенными штанами. И все пуговицы по полу. Сделай ей больно.

— Дэннис?

Ректор Орман. Позади Прайса, прямо у того за плечами. Дэннис и понятия не имел, как долго Орман там простоял.

— Э… здравствуйте, доктор Орман, — сказал Дэннис. Он встречал профессора всего два или три раза на таких же вечерах по сбору средств и по неизвестной причине всегда нервничал в присутствии этого старика. Орман был знаком с отцом Дэнниса и однажды назвал его «пионером в своей области». Дэннис подозревал, что только из-за его отца ректор разрешил братству «Тау» провести вечер в «Карнеги».

— Что ж, нам пора.

— Да, конечно, — догадался отреагировать Дэннис. — Могу я что-нибудь сделать для вас?

— Нет, — начал ректор. Казалось, он хотел сказать что-то еще, но не смог.

Прайс украдкой исчез куда-то в темный угол, оставив Дэнниса наедине со стариком.

Орман работал в Винчестере со времен основания, когда еще существовало разделение на две территории. Он стал первым ректором колледжа. В семидесятые даже тренировал студенческую команду по теннису. На его глазах колледж горел, а сам Орман пережил правление шести президентов. Говорили, что любая дискуссия об истории Винчестера начиналась и заканчивалась его словами.

Но история жизни самого Ормана была неразрывно связана с женитьбой на аспирантке Винчестера почти вдвое моложе его, с которой он познакомился во время путешествия в Марокко. Дэннис, конечно, слышал об этой истории, но имени жены ректора не знал. И теперь его поймали, застукали в какой-то интрижке с Элизабет. И Дэннис не сомневался, что это была именно интрижка. Для чего еще ей потребовалось прятать обручальное кольцо? Почему она скрыла свою фамилию? Элизабет хотела узнать, как далеко мог зайти Дэннис, в надежде, что он переступит грань, за которой пути назад не будет.

Сегодня Дэннис перешел эту грань.

— Какие предметы у тебя в этом семестре? — спросил ректор. Начался другой вальс, и Дэннис заметил, что Элизабет танцует с кем-то еще. Но смотреть она продолжала на него.

— Экономика и финансы. Курс философии Западной цивилизации с Дугласом. Еще логика и мышление.

— Логика и мышление, — повторил Орман. — А кто читает?

— Уильямс.

И тут во взгляде ректора что-то изменилось. Он сосредоточенно посмотрел на Дэнниса.

— И как? — Голос ректора изменился, стал более сдержанным.

— Курс… интересный, — пробормотал Дэннис.

— Уильямс, — задумчиво произнес ректор, как будто говорил сам с собой. — Забавный человек этот Уильямс. Я помню, какой скандал тогда разразился вокруг его книги. Сколько неприятностей было.

Дэннис хотел узнать еще. На самом деле он жаждал выяснить побольше не только потому, что это отвлекало его от мыслей об Элизабет, но и по той причине, что Уильямс и его предмет заинтересовали Дэнниса. Все казалось таким…

Вдруг рядом возникла Элизабет и взяла мужа за плечо.

— Пошли, Эд, — лаконично сказала она, глядя на Дэнниса, который так и не сумел прочесть ее взгляд.

— Увидимся, Дэннис, — кивнул ректор. Он потерял ход мыслей, что случалось с ним не так уж редко. Некоторые полагали, что у Ормана появились первые признаки старческого слабоумия; большую часть времени он сидел, запершись, в «Карнеги» и никого не принимал.

Позже, когда розовые лучи восхода, разметавшись по небу, упали на Верхний двор, Дэннис вернулся резиденцию «Тау» и неожиданно вспомнил, что именно сказал Орман о профессоре. Несмотря на то что было уже раннее утро, а Дэннис не спал почти сутки, как ни пытался, уснуть он так и не смог.

6

К воскресенью Мэри наконец удалось отвлечься от Уильямса и Полли. Вместе с Саммер Маккой они ходили за покупками в галерею Уотермилл и пообедали в итальянском ресторане под названием «Адиже». А когда поздно вечером они разошлись по общежитиям, мысли Мэри были весьма далеки от Курса логики, точнее, от личности самого профессора.

Но теперь, два часа спустя, она снова думала об Уильямсе. Например, о том, чем он мог заниматься в этот момент. Преподаватель был таким… загадочным. Ни приемных часов, ни биографии на веб-сайте. Словно, как и в случае с Полли, он не мог обойтись без целого набора подсказок. Мэри открыла роман Пола Остера «Стеклянный город», который читала по второму и единственному предмету в этом семестре под названием «Литература постмодернизма и новый экзистенциализм». Мэри его ненавидела. Она проходила так называемый «бродячий семестр», то есть ей требовалось учиться не более шести академических часов в неделю. Само название возникло оттого, что вместо занятий вполне можно было прогуливаться по двору университета и — как когда-то его основатели — черпать глубокие и обширные знания у самой природы. (Мэри заметила, что большинство студентов, находящихся на «бродячем семестре», обогащали свою личность, распивая пиво и незаконно скачивая музыку из Интернета.)

Мэри легла на кровать, подперев книгу коленями, и попыталась забыть о Полли и ее создателе. Но слова романа никак не шли на ум. Через каждое предложение она то и дело прерывалась, мысли разбредались, и Мэри вновь представляла себе Уильямса. Она воображала профессора в домашней обстановке: как он, облаченный в пижаму, расхаживает босиком по деревянному полу, пристально смотрит в окно и пьет кофе из треснувшей кружки. Нужно признать, Уильямс ее очаровал. Ей нравилось все: как профессор отказался давать им хоть сколько-нибудь существенную информацию для работы, как вел их от вопроса к вопросу. Во всем чувствовалась некая опасность, но это была именно та опасность, то приключение, которого Мэри так не хватало после разрыва с Дэннисом.

«Исчезновение Полли как раз представляет собой хитроумную головоломку», — сказал тогда Уильямс.

Полли. Профессор попытался придать ей реалистичности, показав студентам странные фотографии. Мэри вспомнила Полли на снимке — веселую улыбающуюся девушку в летнем платье, на траве, закрывающуюся от камеры. Где растет эта трава? Кто эта девушка на самом деле? Кто-то из знакомых профессора? Его дочь? А красноглазый Майк? Мэри показалось, что она уже где-то видела тот диван, но не могла вспомнить, где именно. Учится ли Майк в Винчестере? Может, Уильямс использовал снимки, не предупредив этих людей о своей цели?

Сев за компьютер, Мэри запустила поисковую систему. Написала «профессор Л. Уильямс» и получила более тысячи совпадений. Преподаватели с таким именем работали в университете Южного Орегона, университете Де Пола, Восточной Каролины, в колледже Бард. Мэри сократила поиск: «профессор Л. Уильямс, университет Винчестера». Сорок совпадений. Вновь она увидела его биографию — совершенно бесполезную, никчемную ссылку. Ей попалась пара информационных бюллетеней, в которых профессор упоминался как «доктор Уильямс».

Было уже поздно, одиннадцатый час. Рано утром в понедельник у Мэри намечалась лекция, и она знала, что если скоро не ляжет спать, то на следующий день пожалеет об этом. Она открыла еще несколько ссылок, в которых Уильямса лишь смутно упоминали, указывая его ученую степень, но никак не имя. Мэри захотелось узнать его. Она не знала причины, но почему-то это было необходимо. Мэри не сомневалась, что имя профессора как-то поможет разобраться в деле Полли.

На третьей странице результатов поиска Мэри увидела то, что искала.

Перед ней оказался пресс-релиз к статье профессора, написанной в 1998 году. Статья называлась «Состав преступления», и автором значился Леонард Уильямс.

Леонард. Мэри произнесла имя вслух, пробуя слово на вкус. Она едва не рассмеялась. Профессор Уильямс никак не походил на человека, которого могли звать Леонард, тем не менее так было сказано в пресс-релизе. Неоспоримый факт. Из тысячи попыток Мэри ни за что бы не угадала, что профессора зовут именно Леонард.

Она вернулась к поисковику «Гугл» и указала более полную формулировку: «профессор Леонард Уильямс из университета Винчестера».

На этот раз сорок пять совпадений. Сердце Мэри едва не остановилось, когда она прочла название первой же ссылки: «Известный профессор Винчестера обвинен в плагиате».

Зазвонил телефон.

Еле дыша, Мэри сняла трубку:

— Алло? — услышала она собственный голос.

— Мэри?

Звонила ее мать из Кентукки. На расстоянии многих миль звук, как обычно, доносился сквозь треск и шипение. Мэри не переставала удивляться: быть может, где-то там вечно бушует гроза, которая постоянно прерывает любвеобильные фразы родителей. И тут ее посетила странная мысль: «Колодец». Голос звонившей раздавался как будто со дна колодца.

«Я здесь».

Закрыв глаза, девушка по привычке опустила голову на край стола, как всегда, когда волновалась.

— Да, мам. Вы уже дома? — выдавила из себя Мэри.

— Кто это?

— Я, — сказала она, — это я, мам.

— Этот голос… совсем не похож на твой. Как будто… как будто ты где-то совсем далеко.

«На дне колодца».

— Я здесь, мам, — ответила Мэри, сильно прижавшись лбом к столу и ощутив, как боль растекается по всей голове. Она не хотела смотреть на монитор, не хотела сталкиваться с правдой лицом к лицу. Мэри боялась того, что высветилось на экране.

— Ладно, — сказала ее мать обыденным тоном. — Мы с твоим отцом дома. Только что вернулись. Все… прошло… просто великолепно. Мэри, тебе надо было поехать с нами. В сентябре Ки-Уэст необыкновенно красив. Слава Богу, не было этой бешеной детворы. Мы посетили форт Захари Тейлора и провели там целый день. Видели дом Хемингуэя и его шестипалых кошек. В любом случае скоро получишь открытку.

— М-м-м, — простонала Мэри с закрытыми глазами, все еще опустив голову.

— Рассказывай.

— Что?

— Выкладывай, что там у тебя.

— Ничего. Мам, правда. Серьезно. Все в порядке.

— Я по голосу слышу. Что-то случилось.

— Просто… — Дэннис, подумала Мэри. Лучше соврать. — Просто я виделась с Дэннисом.

— Он что, позвонил тебе? Он снова пригласил тебя на свидание?

— Да нет же. Я с ним с первого курса ни разу не разговаривала. Ну… он… — Мэри замолкла на полуслове. Она не хотела рассказывать матери о профессоре и его странном предмете, который никак не могла выбросить из головы.

Монитор погас в энергосберегающем режиме, заставив Мэри вздрогнуть.

— И что дальше? Расскажи мне.

Мэри знала, что отмалчиваться бесполезно. Ее мать чем-то напоминала некую информационную пиявку, которая ходит, треплется и готовит сыворотку правды.

— Просто мы с ним в одной группе, — мягко сказала Мэри.

— Вот оно что! — воскликнула женщина. Она ничего так не любила, как любовные тайны. Взлом кодов. И в этом смысле ничуть не отличалась от дочери. Она выискивала различные намеки в вашей речи, вытягивала из вас подробности, прерывала на середине повествования.

— Вот оно что! Так я и думала. Гарольд!

Она звала отца Мэри, как обычно, засевшего где-то в доме, разбираясь с каким-нибудь делом, которое наверняка не успел закончить до отъезда в Ки-Уэст: будь то починка газонокосилки или настройка сломанного компьютера, выброшенного соседями.

— Гарольд, Дэннис в одной группе с Мэри!

А затем:

— Дорогая, я так рада за вас! Ты ведь знаешь, мне очень нравится Дэннис, хоть твой отец ему и не доверял. Передай ему… Передай, что я не виню его за то, что он сделал. Так обычно все мальчики поступают, когда им становится скучно. Скажешь ему, хорошо?

— Скажу, мам.

— Ладно. Мне пора. Нужно еще вещи распаковать и прочее. Солнышко, послушай. Если тебе вдруг что-нибудь понадобится, я хочу, чтобы ты тут же звонила. Прошу тебя.

В трубке повисла пауза, заполнившаяся треском, хрустом и какими-то щелчками, как будто на том конце провода кто-то включил заезженную пластинку.

— Хорошо, — наконец произнесла Мэри, все еще глядя в пол. Под столом она увидела целые ворохи пыли, комки волос и грязи.

— До скорого, дорогая, — сказала ее мать.

— Пока, мам.

Еще несколько минут Мэри никак не решалась взглянуть на монитор. Затем сердце девушки бешено заколотилось в груди, и она, не торопясь, прочла короткую статью о преступлении Леонарда Уильямса.

Известный профессор Винчестера обвинен в плагиате

Один из профессоров Винчестера после четырнадцати лет работы в университете обвинен в плагиате. Адъюнкт-профессор Леонард Уильямс подозревается в заимствовании большого количества отрывков из знаменитой книги Джона Доу Брауна «Подсознательный разум» (1971 г.) и почти дословном использовании в собственной диссертации «Трагедия и материя: логика как метод познания мира», опубликованной в 1986 году. Джон Доу Браун является автором более двадцати книг по философии. С начала шестидесятых он преподавал в Йельском университете в течение тридцати пяти лет и недавно скончался от рака кишечника. Жена профессора, Лоретта Хокс-Браун, никак не прокомментировала случай плагиата. Университет временно отстранил профессора Уильямса от работы с сохранением жалованья, пока специальная комиссия факультета окончательно не расследует данный инцидент.

В конце концов Мэри пришла в себя, почувствовала почву под ногами и смогла мыслить, но лишь настолько, чтобы добраться до постели. К тому моменту как она легла в кровать, было уже за полночь, и несколько глав «Стеклянного города» к завтрашней лекции так и остались непрочитанными.

Что же это могло значить? Возможно, ничего. Еще на первом курсе профессор гуманитарных наук сказал ей, что если ничего не заимствуешь, то и не работаешь вовсе. Именно так он и сказал: «заимствуешь». Но Мэри знала разницу между заимствованием и поступком Уильямса. Он «украл» — как говорилось в статье, «подозревается в заимствовании большого количества отрывков и почти дословном использовании» — целые куски текста. Мэри представила, как он сидел за столом с раскрытой книгой Брауна в руке и размышлял: «Решиться или нет?» А может, и не было никаких угрызений совести? Или Уильямс действовал импульсивно, совсем как отец Полли в теории Мэри, и желанная награда казалась ему тогда важнее возможного риска? Когда же он открыл эту старую книгу и расположил перед собой, зажав двумя пресс-папье — вероятно, по обеим сторонам от корешка, чтобы было удобно одновременно читать и печатать, — осознавал ли он, что совершает?

Теперь она знает про Уильямса хоть что-то. Но хорошо это или плохо? Быть может, это означает, что он способен на все, и его история о Полли является признаком некой скрытой жестокости? Вероятно, профессор не в себе и потому использует студентов для своих извращенных игр. А может, все это вообще ничего не значит. Инцидент с плагиатом вполне мог оказаться ошибкой, которую он еще долго потом исправлял, а затем и вовсе позабыл.

Чуть позже именно эти мысли погрузили Мэри в беспокойный сон без сновидений.


Содержание:
 0  Тест для убийцы Obedience : Уилл Лэвендер  1  вы читаете: Винчестер, штат Виргиния : Уилл Лэвендер
 2  1 : Уилл Лэвендер  5  4 : Уилл Лэвендер
 10  8 : Уилл Лэвендер  15  12 : Уилл Лэвендер
 20  16 : Уилл Лэвендер  25  20 : Уилл Лэвендер
 30  25 : Уилл Лэвендер  35  4 : Уилл Лэвендер
 40  3 : Уилл Лэвендер  45  8 : Уилл Лэвендер
 50  8 : Уилл Лэвендер  55  13 : Уилл Лэвендер
 60  14 : Уилл Лэвендер  65  19 : Уилл Лэвендер
 70  Осталось две недели… : Уилл Лэвендер  75  25 : Уилл Лэвендер
 80  23 : Уилл Лэвендер  85  28 : Уилл Лэвендер
 90  33 : Уилл Лэвендер  95  38 : Уилл Лэвендер
 100  31 : Уилл Лэвендер  105  36 : Уилл Лэвендер
 110  29 : Уилл Лэвендер  115  34 : Уилл Лэвендер
 120  39 : Уилл Лэвендер  125  42 : Уилл Лэвендер
 130  47 : Уилл Лэвендер  135  58 : Уилл Лэвендер
 140  43 : Уилл Лэвендер  145  45 : Уилл Лэвендер
 150  53 : Уилл Лэвендер  155  48 : Уилл Лэвендер
 160  Два месяца спустя : Уилл Лэвендер  163  7 августа 1961 года : Уилл Лэвендер
 164  Использовалась литература : Тест для убийцы Obedience    



 




sitemap