Детективы и Триллеры : Триллер : Часовые свободы : Эд Макбейн

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27

вы читаете книгу




Жители городка Охо-Пуэртос оказываются заложниками боевиков ультраправой организации «Американцы за Америку». Но это лишь первыйэтап операции экстремистов по переустройству мира.

Во времена, когда одно только бряцание оружием способно мгновенно ввергнуть мир в атомную катастрофу, склонность верховной власти перепоручить важнейшую задачу проникновения в замыслы противника добровольным помощникам доказывает ее слабость. Джон Фицджералд Кеннеди

Часть первая

Глава 1

Дождь не прекращался. Резкий порывистый ветер, разгулявшийся над Майами, мчал по небу косматые черные тучи, швыряя валы ледяной воды на пристань, где, крепко обнявшись, стояли мужчина и женщина. В нескольких шагах за ними судорожно раскачивался на разъяренных волнах пришвартованный катер длиной в двадцать семь футов. В противоположном конце пирса темнел неподвижный силуэт грузовика.

Просторный черный плащ не мог скрыть выпирающий вперед живот беременной женщины. Она прятала голову в черной косынке на плече у мужчины. Дождь был довольно мелким, но мощные порывы ветра превращали его в хлещущие вдоль пристани колючие ледяные струи; однако мужчина, одетый только в рубашку и брюки цвета хаки, казалось, совершенно не замечал непогоду.

Со стороны грузовика донесся чей-то оклик:

— Джейсон, уже без четверти три.

Мужчина не ответил. Он только кивнул, а затем сказал женщине:

— У тебя все будет хорошо?

— Да.

— Ты волнуешься?

— Нет.

— Молодец.

— Только за тебя волнуюсь, — добавила она.

— Не стоит, ведь мне досталась самая легкая часть.

— Нет, это не так. И ты это знаешь.

Он улыбнулся. В его улыбке была уверенность и что-то еще, что женщина затруднялась определить, но что появилось в нем с той самой ночи, семь лет назад, когда он впервые рассказал ей про свою идею. Уже тогда эта идея ей не понравилась, да и теперь не больше, но этот мужчина был ее мужем.

— Если что-нибудь пойдет не так, ты откажешься от операции, — сказала она, и в ее голосе не прозвучало вопроса.

— Все пойдет как надо.

— Но если... Если что-то случится, ты все бросишь.

— Да.

— Толстяк и все остальные в Ки-Уэст...

— Они знают, что не должны выступать, пока я не позвоню им.

— И ты радируешь нам на катер, если мы должны будем выйти. Иначе мы вернемся в Майами.

— Да.

— Джейсон, — сказала она, — еще есть время.

— Для чего?

— Отменить свое решение.

— С чего бы мне его отменять?

— Потому что, даже если это получится, к завтрашнему утру мы все можем погибнуть.

Мужчина молчал. Женщина напряженно ждала его ответа, но слышала только беспокойный шелест широких листьев пальм, над которыми бушевал неуемный ветер, удары корпуса катера о пристань, рокот налетающих на нее волн. Наконец до нее донесся еле различимый за всем этим шумом решительный вздох Джейсона.

— Все у нас получится, — сказал он.

— Да, но даже если получится...

— Аннабел, мы уже это обсудили.

— Да, но...

— Послушай, Аннабел! Пожалуйста, послушай меня внимательно. Мы не можем отказаться от этой операции, если только что-нибудь не случится с моей частью работы, понимаешь? Если только не произойдет что-нибудь на самом деле ужасное, когда я доберусь до Охо-Пуэртос. Это единственное, что может все расстроить. Но сейчас, стоя здесь, на пристани, и зная, что к началу операции все готово, я не могу сказать: «Ладно, давайте не будем этого делать». Это слишком важно...

— Я знаю, Джейсон, но...

— Для мира, — сказал он.

— Джейсон...

— Это очень важно для всего мира.

В дальнем конце пристани словно нехотя заработал мотор грузовика, под порывами ветра шумно хлопал брезент, покрывающий его кузов. Аннабел чувствовала, что, если бы только она нашла подходящие слова, Джейсону не пришлось бы забираться в этот кузов ожидающего его грузовика. Ей не пришлось бы спускаться на катер, да и вся операция могла бы не начаться, стоило ей только найти нужные слова. «Дай мне еще минутку, еще полминутки, — отчаянно молила она в душе, — и я сумею тебе объяснить, почему мы не сможем выполнить этот твой план, дай мне всего несколько секунд!»

На палубе катера раздалось вежливое покашливание Рэнди Гэмбола.

— Джейсон, — сказал он, — я хотел бы перекинуться с тобой парой слов.

— Сейчас, — сказал Джейсон. Он поднял подбородок Аннабел и заглянул ей в лицо. — Ну, иди, — сказал он, — спускайся в лодку. Поспи хоть немного. Я буду очень ждать встречи с тобой.

— Если что-нибудь пойдет не так... — начала она.

Но он не дал ей договорить:

— Все будет именно так, как мы запланировали.

— Надеюсь.

— А теперь давай поцелуй меня и иди поспи, постарайся уснуть.

Она кивнула.

— Хорошо. — Она снова кивнула. — Джейсон, пожалуйста, будь осторожен. Если что-то пойдет не так, если появится хотя бы признак, что все может пойти не так, обещай мне, что ты бросишь это дело. Даже если из-за этого наш катер окажется в опасности. Обещай мне.

— Ну, иди, иди на борт. Уже время.

— Джейсон, я хочу поговорить с тобой, — сказал Рэнди.

— Иди, Аннабел, — сказал он и поцеловал ее.

Она закинула мужу руки на шею и ответила долгим жадным поцелуем. Затем резко отвернулась и взошла на борт лодки, опершись на руку Рэнди, и, машинально поблагодарив его, тут же отправилась вниз. Проводив ее взглядом, Рэнди спустился на пристань.

— Это сообщение, о котором я говорил тебе еще на складе, — сказал он.

— И что же в нем? — спросил Джейсон, не взяв листок бумаги из протянутой к нему руки Рэнди.

— Это вечерний прогноз погоды, — ответил Рэнди.

— Я знаю, что это такое.

— Этот ураган...

— Это не ураган.

— Но ему уже дали имя, Джейсон. Обычно этого не делают, пока не убедятся, что приближается настоящий ураган.

— Это обычный шторм, которые частенько случаются в тропиках, вот и все.

— Тогда зачем ему уже присвоили имя?

— Рэнди, видишь, вон там, в конце пристани, меня ждет машина. Поэтому, пожалуйста, говори скорее, что у тебя еще на уме?

— У меня на уме вот что, — сказал Рэнди. Он поднес листок бумаги к самому лицу, но на пристани было темно, и Джейсон понял, что он в точности запомнил содержание этого сообщения, хотя сейчас делал вид, что читает. — У меня на уме ураган, который уже назвали Флорой и центр которого находится в точке пересечения координат 20°5' северной широты и 77°2' западной долготы. Наивысшая скорость его ветра...

— Ты уже говорил мне об этом на...

— Наивысшая скорость его ветра оценивается как близкая к ураганной и превышает сто семьдесят пять миль...

— Ну и что?

— Они выдали штормовое предостережение, — сказал Рэнди, опуская сводку. — «Золотое руно» — не ахти какое большое судно.

— Мне известно, какое оно. Не волнуйся из-за Флоры. Нам даже на руку этот ураган.

— Просто мне не нравится выходить в море, когда...

— Как раз недавно я звонил в Ки-Уэст и разговаривал с Артуром, — сказал Джейсон. — Он сказал, что там весь день светило солнце, а ветерок был ласковым, как поцелуй ангела.

— Ну, а здесь, в Майами, солнце вовсе не светило, — сказал Рэнди, — а ветер, похоже, все набирает силу. Так что же мне делать?

— Выходить в море, как и было решено.

— Несмотря на приближающийся ураган?

— Ты можешь думать о чем-нибудь получше?

— Джейсон...

— Я задал тебе вопрос.

— Да, Джейсон, я могу думать о чем-нибудь получше, чем ждать приближения урагана, находясь в открытом океане на крохотном суденышке. Ты это хотел услышать, да? Если мы перевернемся...

— Вы не перевернетесь.

— Надеюсь, нет. — Рэнди помолчал. — Я только подумал, что при таком состоянии моря и принимая во внимание положение Аннабел...

— Аннабел прекрасно себя чувствует, — быстро сказал Джейсон.

— Джейс, я боюсь этого, в самом деле боюсь. Мы действительно можем утонуть, если ветер...

— Вы не утонете. Перестань дергаться. — Джейсон взглянул в сторону ожидающего его грузовика.

— И даже если твоя часть операции пройдет нормально... Понимаешь, когда ураган разойдется...

— Не думай об этом, — сказал Джейсон.

Своим непререкаемым тоном он словно поставил точку в обсуждении этой темы, поднял руку и всмотрелся в циферблат своих часов.

— Меня ждут, — сказал он. — Уже почти три. — Он помолчал. — Ты знаешь, в какое время к вам придет Алекс?

— Да, в половине шестого.

— Помнишь, когда вы должны выйти в море?

— На рассвете.

— Если все пойдет по плану, мы свяжемся с вами от половины восьмого до девяти утра. Если вы не получите от нас известий самое позднее до десяти, вы разворачиваетесь и возвращаетесь назад. Это ясно?

— Я знаю весь план, — устало проговорил Рэнди. — Но я хочу...

Джейсон протянул ему руку.

— Ну, удачи вам, — сказал он.

Рэнди тоже протянул свою. Какой-то момент мужчины стояли, глядя в лицо друг другу и сцепившись в крепком рукопожатии. В темноте они плохо видели, но что-то невысказанное промелькнуло между ними. Они знали, что собрались предпринять, понимали, на какой риск идут, отчетливо представляли все возможные последствия.

— Счастливо! — прошептал Рэнди.

Коротко улыбнувшись и кивнув, Джейсон отпустил руку Рэнди и быстро зашагал по направлению к грузовику. Кто-то из сидящих в кузове откинул брезент. Другой протянул руку, помогая Джейсону забраться внутрь. Прозвучала какая-то фраза, произнесенная басовитым голосом, но Рэнди не разобрал слов. Включилось сцепление, и грузовик медленно тронулся с места. Рэнди посмотрел на удаляющиеся красные огни машины, затем взглянул на циферблат. Было три часа ночи.

Он вздохнул, отер с лица дождинки и вернулся к себе.

Катер «Золотое руно» был построен в 1953 году на Багамах по заказу английского морского офицера и стоил ему три тысячи пятьсот английских фунтов. Джейсон Тренч приобрел его всего три месяца назад за четыре тысячи триста долларов и остался доволен своей покупкой. Это была красивая, сверкающая свежей краской лодка. Днище из толстых сосновых досок было коричневым, белая ватерлиния резко контрастировала с выкрашенным в черное корпусом из прочного красного дерева. На транце полукругом располагались отлитые из нержавеющей стали буквы его названия и порта приписки: «Новый Орлеан, Ла»[1]. Доброе, надежное судно, оснащенное двойным восьмицилиндровым двигателем в сто восемьдесят пять лошадиных сил, способным развивать максимальную скорость тридцать узлов, продемонстрировало устойчивость в открытом море. С тревогой прислушиваясь к завываниям ветра, Рэнди пересек открытое пространство кокпита и вошел в рубку, где за умывальником и небольшим холодильником на полке над примусом была засунута стопка сложенных карт. Выбрав нужную, он разложил ее на плоской поверхности нактоуза у правой стены рубки, включил лампочку на потолке рубки и заглянул вниз посмотреть, улеглась ли Аннабел. Она уже спала на нижней койке слева, одной из четырех, расположенных попарно по обе стороны каюты. Несколько секунд Рэнди наблюдал за ней. Одеяло, которым она укрылась, равномерно подымалось и опускалось в такт ее ровному дыханию. Удивившись в душе способности женщины заснуть в такой момент, он отвернулся и склонился над картой, с волнением изучая ее, наверное, в сотый раз.

На карте очертания островка Охо-Пуэртос немного напоминали тело ягненка, чья мордочка тянулась на северо-восток, а хвостик указывал на Ки-Уэст. В воображении Рэнди сразу вставал один из многочисленных Флоридских островов из песка и кораллов с разбивающимися о пустынный берег океанскими волнами.

Дорога из Ки-Ларго представляла собой автостраду, вытянувшуюся в юго-западном направлении на расстояние шестьдесят две мили, на которую, подобно кусочкам мяса на вертеле, были нанизаны островок за островком, и куда ни брось взгляд — только бескрайнее небо и невероятная ширь морского простора по обе стороны автострады, с восточной стороны — Атлантического океана, а с западной — Мексиканского залива. Маратон отстоял от Ки-Ларго на сорок девять миль, а прямо за ним был Найт-Ки. От него начинался мост длиной семь миль с двухрядным движением, перекинутый через морское пространство и вторым своим концом опирающийся на Литл-Дак-Ки. Этот мост так и назывался — Семь миль. На каждом из островков, цепочкой ведущих к Охо-Пуэртос, стояли таблички с их названиями, в мгновение ока остававшиеся позади машины. Целая система коротких мостов связывала необитаемый Литл-Дак-Ки с такими же пустынными Миссури, Огайо и Байя-Хонда с его одиноким домиком на восточном конце моста, за которым был сам мост длиной в тысячу футов и Охо-Пуэртос, притулившийся у западного конца.

Берег омывал пролив Хок-Чэннел, который отделялся от океана Флоридским рифом.

Сегодня Алекс Уиттен проведет катер вдоль этого рифа и, обогнув его, войдет в пролив. Если все пойдет, как рассчитывает Джейсон, они...

Если...

Если, конечно, ураган Флора сегодня или завтра не прорвется к Майами и островам. И если только Аннабел Тренч, бывшей на восьмом месяце беременности и со своим огромным животом напоминавшей гору, угрожающую извержением вулкана, — если Аннабел не станет вдруг хуже во время качки при штормовом ветре, если ее не начнет тошнить или, черт ее знает, что еще может с ней случиться задолго до их встречи с Джейсоном на Охо-Пуэртос-Ки.

Да, черт побери, слишком их много, этих «если»!

Рэнди сложил карту и выключил в рубке свет. Затем спустился вниз и забрался на свою койку. В двух шагах от него тихо дышала во сне Аннабел, а за бортом свистел бешеный ветер.

Похоже, шторм начинается, подумал Рэнди.

Алекс прибудет на катер в половине шестого. На рассвете они должны выйти в море. Рэнди тяжело вздохнул, перевернулся на бок и закрыл глаза в надежде хоть немного поспать.

* * *

Аннабел слышала, как Рэнди спустился вниз, и страстно ждала момента, чтобы поговорить с ним, высказать ему свои сомнения насчет того, что они делают и собираются сделать, но затем передумала. Ей вдруг пришло в голову, что это будет несправедливо по отношению к мужу: не стоило ей обнаруживать свой страх, это могло бы подорвать его авторитет. Она повернулась лицом к переборке. Койка была узкой и скрипучей, ребенок беспокойно толкался внутри ее чрева, и она тоскливо прислушивалась к вою ветра и гадала, где сейчас может находиться грузовик с Джейсоном. Ей нужно было остановить его. Она должна была подыскать неопровержимые доводы, чтобы привести их ему на пристани десять минут назад.

Да нет, это следовало сделать раньше, еще тогда, летом 1961 года в Нью-Йорке, когда он впервые поделился с ней своим планом, который уже сложился у него в голове в основных чертах. Он сказал, что последние три месяца так и эдак обмозговывал его, пытаясь найти способ выполнить задуманное, так как другие до него постоянно терпели неудачи, и затем он понял, что единственная надежда на успех операции кроется в полном провале. В то время они жили на Второй авеню, и все окна в квартире были раскрыты из-за удушающей жары, поэтому ему невольно пришлось понизить голос, обрисовывая ей свой план.

— Мне кажется, у человека в жизни есть два пути, — сказал он тогда. — Он может сидеть сиднем и позволить другим решать свою судьбу; может позволить любому перешагивать через себя и ни о чем не беспокоиться, пока на него не упадут эти чертовы бомбы. Это один, возможный для него путь. Ты согласна со мной, Аннабел?

— Пожалуй, да, Джейсон. Но ведь у нас есть правительство, у нас есть...

— Да, конечно, у нас есть правительство! Но именно об этом я и говорю, дорогая! Именно правительство я и пытаюсь оберечь. В этом весь смысл!

— Думаю, я тебя не понимаю, Джейсон.

— Дорогая, вопрос заключается в том, чтобы понимать, чего хочет эта страна и как ей помочь этого достигнуть.

— Но как ты можешь знать, чего хочет эта страна?

— Если ты читаешь газеты, умеешь читать между строк, ты абсолютно точно поймешь, чего мы хотим. Но еще важнее, поймешь также, чего мы не желаем.

— Ну, а я, Джейсон, желаю сделать лимонад, — сказала тогда Аннабел и собиралась встать, когда он положил руку ей на плечо:

— Подожди минутку.

Он посмотрел ей прямо в глаза, голос его понизился настолько, что она едва слышала произносимые им слова, пронизанные таким жаром и страстной силой, что, казалось, они повисали в воздухе, как шары, наполненные ядовитыми газами.

— Скажи, ты любишь эту страну? — спросил он.

— Да.

— Аннабел, я люблю эту страну, по-настоящему люблю! Почему же мы здесь, в этом вшивом Нью-Йорке, если не из любви к этой стране, ты можешь мне сказать? Думаю, я люблю этот город с его грязью и его шумом и... Аннабел, и в то же время я ненавижу этот город, это действительно так, ты об этом знаешь.

— Знаю, Джейсон, — тихо сказала она.

— Но это город, где можно действовать, верно? Это город, где ты обязан находиться, если надеешься убедить кого-либо в правоте своих убеждений. — Он помолчал, все так же сильно сжимая ее плечо. — Мы можем продолжать свое дело — я не говорю, что это плохо, Аннабел. Думаю, кое-чего мы в результате уже достигли, думаю, наше дело небесполезно. Но у меня такое чувство, что это все равно что спокойно наблюдать, как мир проходит мимо, и разрешать другим людям принимать за нас решения, другим людям строить наши судьбы. Мы можем продолжать и дальше делать свое дело. Запомни, Аннабел, я не говорю, что это плохо.

— Тогда о чем же ты говоришь, Джейсон?

— Я говорю, что я предпочитаю сам строить свою собственную жизнь.

— Каким образом?

— Предпринимая действия.

— Какие действия?

— Более серьезные, чем распространение листовок, Аннабел. Более серьезные, чем наши митинги и пикеты.

— Но что именно?

— Я хочу связаться с остальными.

— С какими остальными?

— С Алексом, Гуди, Артуром и с другими.

— Зачем?

— Они мне помогут, — сказал Джейсон.

— Помогут тебе в чем?

— В осуществлении плана, над которым я работаю. Аннабел, мне кажется, я знаю, как достичь результата, к которому стремится эта страна, и знаю, как это сделать всего с горсткой людей, самое большее нам понадобится пятьдесят — шестьдесят человек. Что ты об этом думаешь?

— Я не понимаю, о чем ты толкуешь, — сказала Аннабел, сбросила его руку со своего плеча, поднялась и направилась к холодильнику.

Он молча сидел у окна, пока она искала лимоны в отделении для овощей, наблюдал, как она режет и выжимает их. Он хранил молчание, пока она взбалтывала лимонад в прозрачном стеклянном кувшине, усеянном внутри блестящими капельками жидкости. Кубики льда звенели, ударяясь о стенки кувшина, когда она помешивала лимонад круговыми движениями длинной ложки.

— Сначала я свяжусь с Артуром, — сказал он, больше обращаясь к самому себе.

Аннабел промолчала. Она наполнила лимонадом два стакана и принесла один мужу.

— Он всегда был мне самым близким другом, — сказал Джейсон, принимая стакан. — Ближе всех ребят. И он был единственным, кто понимал, что происходит, понимал, что они расставили ловушку...

— Мы снова будем говорить об этом?

— Нет, больше не будем.

— Хорошо.

— Потому что я понимаю, что это тебя тревожит.

— Да, конечно, это меня тревожит, — сказала она.

— Я знаю. Но это чертовски плохо, потому что я намерен связаться с Артуром, тревожит это тебя или нет. И со всеми остальными тоже. Мне нужна помощь. Один я не смогу это осуществить.

— Я не знаю, в чем тебе нужна помощь, — сказала она. — Ты мне еще не рассказал.

— Это не то, что расклеивать листовки на улицах, — сказал он и усмехнулся.

— Тогда что же это?

Он встал и подошел к окну. Взглянув на жену с удивительно мальчишеским, почти озорным выражением, он закрыл рамы...

Она должна была найти нужные слова тем летом 1961 года, когда впервые услышала о его плане. Но она выслушала его и потом сказала совсем не то, что следовало. Она выслушала его и сказала:

— Ты говоришь как фанатик.

— Нет, — сказал он, серьезно глядя на нее и плотно сжав губы. — Я не фанатик. — А потом, еще больше приглушив голос, сказал: — Я — американский гражданин, в высшей степени обеспокоенный будущим нашей нации.

Он встал и распахнул окно, подчеркнув этим, что больше ничего не скажет о своем плане.

Теперь, лежа в каюте катера, который вскоре должен будет выйти в море, чтобы выполнить часть этого плана, Аннабел перевернулась на спину и уставилась в потолок, прислушиваясь к свисту и вою ветра и думая, сколько сейчас времени, где теперь находится грузовик, что произойдет, когда наступит день и все ли она сделала, что могла, а главное, почему она не сказала что-то очень важное тогда, в 1961 году, когда еще оставалось время все изменить.

В тот день согласно календарю рассвет на Охо-Пуэртос должен был наступить в шесть часов семнадцать минут.

Грузовик был «шевроле» выпуска 1964 года, его рама была усилена конструкцией из металлических труб толщиной в дюйм с четвертью, а кузов покрыт свисающим со всех сторон брезентом. Кабина, ободья колес и рама — показывающаяся случайно, если резкий ветер вздымал брезент, — были красного цвета. Грузовик арендовали десять дней назад в корпорации «Пэли системс», расположенной на Саут-Бэйшо-Драйв. Прошлой ночью сбоку на кабину с помощью трафарета нанесли надпись — название и адрес фирмы, придуманные Джейсоном и ставшие чем-то вроде понятной только своим шутки: «Питер-тара, 832, Мишн.».

Управлял грузовиком Гудзон Мур. Рядом с ним в кабине сидел Клэй Прентис. Оба были одеты в брюки и рубашки военного покроя цвета хаки. Они почти не разговаривали друг с другом. За прошедшую неделю они проделали этот самый путь с нагруженной машиной ровно семь раз и точно знали, сколько времени у них займет дорога, так как каждый раз загружались на складе в половине третьего ночи и выезжали из Майами в три. Склад, так же как и грузовик, арендовался. В отличие от грузовика, склад пришлось снять на целый месяц, что, впрочем, оказалось не так уж плохо, потому что им удалось найти ему применение на это время. В первый раз, когда они проверяли дорогу, они попробовали изменить скорость, следуя указаниям дорожных знаков. Но это оказалось не очень хорошо, так как, например, сразу за Катлер-Ридж указанный предел скорости подскакивал до шестидесяти пяти миль в час. Джейсон сказал, что такая скорость слишком велика для безопасного вождения машины по узкой темной дороге, когда с двух сторон от нее расстилается морская гладь, особенно когда они проезжают Ки-Ларго. Джейсон был руководителем всей операции, поэтому Гуди и Клэй прислушивались к нему. В следующую поездку Гуди старался придерживаться скорости пятьдесят миль в час, сбрасывая ее до тридцати пяти, где этого требовал указатель, и снова увеличивая до шестидесяти, когда миновал Катлер-Ридж. Джейсон заявил, что и это слишком быстро. Он сказал, что так они могут рухнуть с грузовиком прямо в море, вот чего они добьются, и это будет достойным концом бесконечным тренировкам в стрельбе. Гуди и Клэй терпеливо слушали, как он орал на них — правду сказать, Джейсон редко кричал. Он просто смотрел на вас холодными голубыми глазами, неистово горящими на будто окаменевшем лице, и казалось, готовыми выскочить из орбит и пригвоздить вас к стене. Они терпеливо выслушали его и сказали:

— Ладно, Джейсон, скажи просто, с какой скоростью нам ехать?

— Не больше чем сорок пять миль в час на любом отрезке пути, — сказал он, — понятно? Старайтесь даже придерживаться сорока миль. Тогда мы окажемся в Ки-Ларго через полтора часа после выезда из Майами, а затем считай по пятнадцать минут до Тавернье и Исламорада и еще сорок пять до Маратона. В этом случае мы доберемся до моста Семь миль спустя почти три часа после старта, верно?

— О'кей, — сказали они, — если ты хочешь именно этого, Джейсон.

— Да, именно это мне и нужно, — ответил Джейсон.

Грузовик миновал городок Наранья, погруженный в темноту в стороне от дороги, и неуклонно двигался к автостраде U.S.-1 федерального значения на юг; игла спидометра трепетала около отметки сорок пять; ветер хлопал брезентовым верхом, ветер, который тревожил Гуди. В свете приборного щитка лица мужчин казались напряженными: лицо Гуди, вытянутое и бледное от усиленного внимания, с серыми глазами и светлыми волосами, почти бесцветными в скудном освещении, и более красное лицо Клэя с острым хищным носом и тяжелым подбородком, темными кустистыми бровями, нависающими над карими глазами.

— Как думаешь, они там, в кузове, не заснули? — спросил Клэй.

— Нет, за ними следит Джейсон, — ответил Гуди.

В кузове машины под трепещущим от ветра брезентовым пологом на длинных скамьях, расположенных вдоль бортов кузова, молча сидели двадцать один человек. Среди них только Джейсон был одет в военную форму. На остальных были дунгари[2] синего цвета.

Джейсон поднес руку к лицу и впился глазами в светящийся циферблат часов.

Им предстояло ехать еще несколько часов.

Ощущение изолированности у этой группы людей усиливалось кромешной темнотой под брезентовым укрытием.

Свет передних фар грузовика выхватывал из темноты узкую ленту двухполосного шоссе, прихотливо петлявшего то вдоль кораллового или песчаного берега, то по мостовым настилам над водой. С одной стороны трассы плескались воды залива Флорида и Мексиканского залива. С другой простирался Атлантический океан. Возникало навязчивое ощущение, что отработанные пары бензина выбрасывались назад только затем, чтобы связать цивилизованные края с едва обжитыми пустошами. Между Ки-Ларго и Ки-Уэст было сооружено сорок пять мостов, и порою казалось, эти мосты соединяли островки, существовавшие ради одного-единственного домика, скрывающегося в густых мангровых зарослях, или с полдесятка развалившихся хижин, скучившихся у берега, а в лучшем случае — небольшого скопления настоящих домов, магазинчиков и ресторанчиков, дополненного полицейским постом и отделением торговой палаты, теснящихся к дороге, как дешевые ночные клубы, кричащими огнями пронзающие ночную темноту. Порой в темноте невозможно было отличить необитаемые островки от заселенных, погруженных в сон. Грузовик несся на юго-запад по неосвещенной автостраде, окруженный с двух сторон темным водным пространством, мимо мелькали деревни, кучки жилищ, пустынные ленты кораллов и песка, переплетенные заросли ризофоры, и все это создавало угнетающее впечатление молчаливой плоской темноты где-то на краю света.

Первое, что ожило с приближением рассвета, была водная гладь.

Задолго до восхода солнца вода начала приобретать краски; ее глухая чернота насыщалась глубокой бархатистой синевой; а затем постепенно, по мере зарождения зари, синие тона светлели и меняли оттенки, незаметно перетекая из цвета в цвет по всему спектру, так что к тому времени, когда грузовик достиг моста Семь миль, перед ним по обе стороны шоссе раскинулись ошеломляющие своим простором и сиянием дали океана и залива.

Джейсон Тренч откинул свисающий брезент и настороженно смотрел на убегающий назад длинный мост, по которому они ехали. Солнце еще не показалось над горизонтом, но гребешков волн уже коснулось предрассветное серебро, и каждая волна казалась изрезанной узорчатой филигранью, которой в старину украшали ножны дорогого оружия. Мост прямой стрелой безжалостно пронзал море, шоссе убегало назад по мере того, как с постоянной скоростью грузовик удалялся от наступающего рассвета.

Джейсон взглянул на часы. Они показывали пять минут седьмого, половина моста уже позади, и через двенадцать минут небо озарит утреннее солнце. При мысли о предстоящем его внезапно охватило сильнейшее возбуждение, и он опустил брезент, словно не желал видеть, как начнет розоветь небо. Рассвет означал начало операции, а он терпеть не мог начинать. Отъезд от склада в Майами, долгий путь по мосту — все это было лишь прелюдией, вступлением к действительному началу, которое наступит, когда они пересекут три маленьких островка, лежащие дальше к западу, потом Байя-Хонда и, наконец, приблизятся к Охо-Пуэртос и указателю «S-811», где резко свернут с шоссе U.S.-1. Вот тогда наступит момент приступить к действию. Это будет рассвет во всех земных смыслах, и он ожидал этого начала с острым возбуждением, которое каким-то образом сочеталось с холодящим грызущим страхом. Если что-нибудь пойдет не так...

Этого не будет, сказал он себе.

И все же, когда он выпустил из рук брезент, когда обернулся посмотреть на остальных мужчин, сидящих в кузове, он подумал, не лучше ли было бы осуществить эту операцию ночью. Почему он решил начать на рассвете? А если жители этого жалкого, заброшенного городка встали в пять часов и теперь ожидают их на пороге с вилами в руках?

Жители этой дыры не встают в пять утра, напомнил он себе. Мы знаем привычку вставать и ложиться каждого человека в Охо-Пуэртос и знаем, что в воскресное утро там никто не шевельнется раньше половины восьмого. Доктор Танненбаум и его жена Рэчел по воскресеньям встают в семь тридцать и отправляются в Маратон позавтракать и купить нью-йоркскую «Геральд трибюн». Только сегодня утром им придется проснуться самое позднее в шесть двадцать, и они не поедут ни в Маратон, ни куда-либо еще. Следующий человек, которого придется разбудить в этой деревне в воскресное утро, это Лестер Пэрч, он живет в первом доме от берега и по воскресеньям заводит будильник на восемь. Его официантка и наемный повар, каждый в своей машине, приезжают из Биг-Пайн к восьми, но Лестер открывает свой ресторанчик для посетителей только в девять, слишком поздно, чтобы заловить чету Танненбаум, которые к этому времени уже завтракают в Маратоне. Адриана, жена Лестера, по выходным спит до десяти. Как правило, к десяти просыпаются все обитатели Охо-Пуэртос, за исключением живущего в третьем доме от берега холостяка Рика Стерна, чаще всего проводящего ночь в обществе какой-нибудь девицы, которую накануне подцепил в Маратоне. Он не отрывает голову от подушки часов до одиннадцати, а затем перекатывается на спину и дремлет еще минут десять, набираясь сил для утренней потехи со своей кралей. Сегодня утром его ожидает маленький сюрприз.

Джейсон улыбнулся.

Он снова взглянул на часы и мельком подумал, сколько раз с тех пор, как три часа назад они покинули склад в Майами, он смотрел на них и ничего не видел. Затем перевел взгляд на сидящего напротив молодого рыжеволосого парня со стрижкой ежиком, который опустил голову, уставясь в пол, и тихо сказал:

— Бенни, думаю, настало время раздать оружие. Мы почти на месте.

Ни слова не говоря, Бенни поднялся и посмотрел на огромного негра, сидящего через три человека от него. Широко расставляя ноги, чтобы не потерять равновесие, они перебрались в голову кузова, где на полу высилась покрытая грубой пятнистой тканью угловатая груда. Бенни сдернул ткань и стал передавать винтовки могучему негру. Некоторые винтовки были новыми, другие — уже использованными, но все они были приобретены в оружейных магазинах, потому что ни в одном штате не требовалось лицензии на покупку или обладание оружием, за исключением револьверов. Винтовки были разных систем и калибров, начиная от «Моссберга-22» с семизарядным магазином и кончая «Саваджем 30-06», и колебались в цене от 17,25 доллара за однозарядную винтовку «Спрингфилд-22» до 155 долларов за «Винчестер-243». Все винтовки были помечены, и Бенни с негром вручали каждому человеку ту винтовку, на которой значилось его имя. Пока они продвигались вдоль скамей, Джейсон встал на ноги.

Мужчины тщательно осматривали свое оружие, щелкали затворами, надевали патронтажи на пояс. Он покашлял, чтобы привлечь их внимание.

— Мы приближаемся к Охо-Пуэртос, — сказал он.

Люди затихли. Раздался последний щелчок затвора, лязгнул металл, и наступила тишина.

— Через несколько минут наш грузовик свернет с автострады и по шоссе S-811 въедет в деревню, — сказал Джейсон. — Мы сделаем все остановки, которые отрепетировали на прошлой неделе, но на этот раз все будет по-настоящему. На этот раз мы приводим наш план в действие.

К тому моменту, как Джейсон закончил эту часть своей речи, Бенни и Гарри уже роздали все винтовки и передали лидерам двух групп, Джонни и Купу, кольты 45-го калибра. Только девять штатов требовали разрешения на покупку револьверов, поэтому оказалось сравнительно просто приобрести эти кольты и другие револьверы и пистолеты. Всего было закуплено двадцать пять единиц ручного оружия различных калибров, семнадцать для мужчин, которые должны были прибыть из Ки-Уэст, если начало операции пройдет без осложнений; два — для лидеров двух групп, находящихся в грузовике; три — для команды катера и по одному для Джейсона, Гуди и Клэя. Сам Джейсон предпочел кольт 45-го калибра, потому что находил это оружие самым устрашающим и психологически действенным для обывателей захолустной деревушки.

— Все вы знаете, что мы собираемся сделать, — сказал он. — Мы достаточно много времени работали над планом операции. У меня нет сомнений, что мы выполним свою часть и сможем перейти к выполнению дальнейших пунктов плана. Я не сомневаюсь в этом. Не сомневаюсь, друзья, потому что знаю: то, что мы собираемся сегодня совершить, изменит историю Соединенных Штатов и всего мира. Вот какой важной я считаю нашу миссию.

Джейсон снова откашлялся и сделал паузу.

— Мы — часовые свободы, — сказал он, понизив голос. Кто-то из мужчин в глубине кузова закашлялся. — Мы — часовые свободы. Мы стоим на защите великой нации и призываем мир измерить силу нашего могущества, призываем мир изменить свое мнение о Соединенных Штатах как о слабой и потому склонной к компромиссам нации, признать ее великой и могущественной, каковой на самом деле она и является. Вот ради чего сегодня мы находимся в Охо-Пуэртос. Вот что мы намерены совершить сегодня и здесь.

Он прицепил к поясу кобуру с кольтом, спустив ее пониже на правое бедро. В грузовике возникло оживление, мужчины начали возбужденно переговариваться, когда Клэй, сидящий в кабине, обернулся и постучал в заднее окошко. Кивком Клэй указал вперед, сообщая, что они съехали с моста. В ответ Джейсон тоже кивнул.

— Приказываю захватить эту деревню, — сказал он. — В ней семь домов, расположенных по одной линии вдоль берега, точнее, восемь, если считать Уэстерфилд-Хаус по другую сторону шоссе, но он пустует до декабря, так что о нем мы можем не беспокоиться. Итак, семь жилых домов, ресторан, магазин инструментов и лодочная пристань. Наша задача — захватить деревню. Приказываю окончить операцию по ее захвату к восьми утра.

Шуршание шин стало мягче, когда грузовик съехал с моста на Литл-Дак-Ки. Внутри кузова все затихли: ждали; и вдруг колеса обо что-то ударились, и они поняли, что въехали на следующий небольшой мост; шины снова глухо зашуршали, теперь они были уже на Миссури и напряженно ждали; позади остался еще один мост; потом они были в Огайо; затаив дыхание, казалось, целую вечность проезжали по Байя-Хонда; взвизгнули покрышки колес... вот-вот уже, с минуты на минуту... они миновали еще один мост, затем звук от трения колес снова изменился, чувствовалось, что под ними твердая земля.

— Это Охо-Пуэртос, — прошептал Джейсон.

Глава 2

С палубы своего катамарана Люк Костигэн видел, как красный грузовик свернул с трассы U.S.-1 и покатил мимо рекламного щита ресторана. Грузовик словно выплыл из сияющего шара поднимающегося солнца, как будто от него отделился редеющий кусочек, оторвался от горизонта и, пролетев по шоссе, выкатился на пыльную дорогу, ведущую к их городку. Грузовик совершил крутой поворот с автострады на большей скорости, чем следовало бы, но около ресторана значительно ее сбросил, однако не остановился и сразу же помчался вперед, пока не поравнялся с побелевшей от старости хибаркой, магазином инструментов и рыболовных снастей, принадлежавшим Бобби, и там притормозил. За ним висело густое облако пыли, и Люк не был уверен, действительно ли там промелькнули двое мужчин в голубом. Затем грузовик снова тронулся с места, взметая за собой еще более густые клубы пыли, затруднявшие Люку видимость. Набрав скорость, машина двинулась в сторону бухты. Сощурив от яркого солнца глаза и вцепившись одной рукой в поручни палубы, Люк наблюдал, как грузовик съехал с дороги. Рядом с бухтой он снова притормозил, и Люк видел, как из его кузова выпрыгнули двое мужчин с ружьями, упали на колени, словно что-то искали на пыльной дороге, затем тут же выпрямились и побежали к бухте с ружьями на изготовку. Тем временем грузовик опять увеличил скорость, направляясь к первому из домов, стоящих вдоль берега. Люк бросил последний взгляд ему вслед, затем мгновенно обернулся в сторону двоих мужчин в синих хлопчатобумажных брюках и голубых рубашках, следя, как они пересекают лужайку по направлению к пирсу, откуда он сам был отлично виден на палубе своей лодки. Люк вовсе не испугался и даже не встревожился появлением двоих вооруженных человек на своей лужайке. Он был, конечно, заинтересован и немного растерян, но подумал, что это, наверное, морячки с базы в Ки-Уэст, у которых сегодня проходят учения.

Первый мужчина подбежал, остановился на берегу в каких-нибудь четырех футах от лодки и медленно опустил дуло винтовки. Люк Костигэн видел, что оно нацелено ему в живот. В это мгновение он уловил в стороне справа от себя какое-то движение и, скосив глаза, увидел еще двоих мужчин в такой же синей одежде, ломившихся в дверь магазинчика Бобби, расположенного не дальше двухсот ярдов от пирса. Грузовик же, вздымая за собой пыль, уже катился дальше, а еще парочка мужчин промчалась через лужайку перед домом Пэрча, направляясь к передней двери. Внезапно Люк Костигэн почуял опасность и потянулся к гаечному ключу, лежащему у трапа.

— Бросьте его, — сказал один из мужчин.

Он был рыжеволосым, со стрижкой ежиком и выглядел не старше двадцати лет. Он уверенно держал винтовку, не спуская палец с курка.

— В чем дело? — спросил Люк.

— Просто держите руки подальше от этой железки, мистер, — посоветовал рыжий парень. — Поднимите их над головой, быстро.

— Да в чем дело-то? — снова спросил Люк.

— Мистер, — сказал другой, — что бы там ни было, это чертовски серьезно. Поэтому поднимите руки вверх, как велел Бенни, и держите их над головой.

— Подойдите сюда, — сказал Бенни.

Люк колебался еще мгновение. Без видимой причины он вдруг вспомнил об урагане Донна, который в 1960 году пронесся над Исламорада и уничтожил его пристань. Потом вспомнил Омаха-Бич и пулю, что прошила ему икру правой ноги. И неожиданно эти два воспоминания слились в одно, Франция в июле 1944 года и Исламорада в сентябре 1960-го. Он смотрел на двух вооруженных мужчин и все, о чем был в состоянии думать, это что жизнь уже дважды ставила ему подножку.

— Мистер, вы хотите, чтобы я выстрелил? — сказал Бенни.

— Нет, — сказал Люк. — Нет, не стреляйте.

Он медленно поднял руки вверх.

— Здесь есть еще кто-нибудь? — спросил тот, что стоял рядом с Бенни.

— Нет, я один. Я убираю лодки в бухту, — объяснил Люк. — Ожидается большой ураган.

— А Бобби с Сэмом еще не появлялись, верно? — спросил Бенни и усмехнулся, посмотрев на Люка в первый раз с того момента, как они ворвались в его двор. Люка пробрала дрожь настоящего страха. — Лучше нам войти внутрь, — сказал Бенни. — Скоро здесь у нас соберется большая компания.

Он взмахнул винтовкой, указывая Люку на пристань, и тот на ослабевших ногах двинулся к боковому входу в контору пристани. За этим строением он увидел двух других мужчин в синем, входящих в магазин инструментов, и внезапно от всей души пожелал, чтобы в это воскресное утро Бобби не оказался вдрызг пьяным.

Ни грохот кулаков в дверь хижины, ни треск разбитого в щепы косяка, ни скрежет взломанного замка не разбудили Бобби. Только услышав топот чьих-то ног по рассохшимся половицам, он спросонья заморгал, лежа на спине. Кто-то склонился над ним и стал сильно трясти, схватив его за плечи. Сквозь сонный прищур Бобби увидел какую-то темную громадную тушу и, решив, что ему приснился страшный сон, попытался перевернуться на бок, лицом к стене. Но человек крепко держал его за плечо, и он не смог шелохнуться. Тогда он раскрыл глаза пошире.

Неизвестный оказался здоровенным негром. Он был одет в синее дунгари и в громадной лапище держал винтовку за то место, где соединялись дуло и магазин. Нос негра пересекал шрам, а белки огромных, навыкате, глаз были налиты кровью. На какое-то мгновение Бобби показалось, что это сбежавший из тюрьмы преступник, который потребует у него еды и гражданской одежды.

— Вы проснулись? — спросил негр.

Бобби моргнул и ничего не ответил. Негр снова затряс его.

— Не делайте этого! — сказал Бобби.

— Вы уже проснулись? — снова спросил негр.

— Проснулся, черт побери! Да перестаньте меня трясти!

Он высвободил плечо из жесткой хватки негра и медленно сел в постели. Обвел глазами комнату, как будто пытался убедиться, что действительно находится в заднем помещении своей лавчонки, где спал каждую ночь; что это его сети висят вон там, в углу; что это портрет Эвы Гарднер, который он сам вырезал из журнала и наклеил на стенку; что это его пустая бутылка из-под бурбона валяется на полу рядом с кроватью; и его цветные занавески, загораживающие проход в магазин инструментов и рыболовных снастей Бобби — единственное, что ему принадлежало на этом проклятом свете.

— Это ограбление? — спросил он.

Негр усмехнулся и сказал:

— Клайд, он хочет знать, не ограбление ли это?

— Объясни ему, Гарри, — сказал второй, усмехнувшись в ответ.

Этот парень был белым, высоким и худым, в такой же синей одежде, с винтовкой, небрежно болтавшейся на ремне сбоку, как будто он точно знал, что Бобби Колмор не представляет для них с негром никакой опасности.

— Нет, сэр, — сказал Гарри, — это не налет. А теперь, мистер Колмор, мы хотели бы, чтобы вы вылезли из постели и набросили бы на себя какую-нибудь одежду, потому что мы должны отвести вас на лодочную пристань.

— Откуда вы знаете мое имя? — спросил Бобби.

— Просто знаем, — ответил Гарри. — Будьте любезны, оденьтесь.

— Зачем?

— Потому что мы вас просим об этом.

— Допустим, я не хочу одеваться, что тогда?

Усмехнувшись, Гарри сказал:

— Мне придется застрелить вас, мистер.

Бобби утер ладонью рот и посмотрел вверх на Гарри, затем очень медленно произнес:

— Я вам не верю.

— Мистер Колмор, причина, по которой мы собираемся отвести вас на пристань, заключается в том, что мы не хотели бы, чтобы вы вели себя как горький пьяница, а сейчас вы ведете себя именно так, чего мы и ожидали. Но мы не можем рисковать и поэтому выведем вас из этой лавки. Соображаете, мистер Колмор? Одевайтесь.

— Я не горький пьяница, — с достоинством сказал Бобби.

— Тогда нас, видимо, неправильно информировали, — сказал Гарри. — В любом случае одевайтесь, и поскорее! Некогда нам топтаться здесь около вас.

Бобби Колмор ничего не ответил. Он выбрался из кровати, подошел к стулу, где валялись его брюки и рубашка, и начал медленно и нехотя одеваться.

Ресторанчик в Охо-Пуэртос был типичным для таких маленьких городков — вагон-ресторан, снятый с колес, со стенами из блестящего рифленого железа и с вывеской во всю длину фронтона. В стеклянной пристройке перед входом висела вторая, меньшая по размеру вывеска, извещающая о том, что его владельцем с 1961 года является Лестер Пэрч, когда он взял ссуду на строительство и вложил ее в это предприятие питания вскоре после того, как Фрэд Кэрни построил здесь на берегу несколько жилых домов. Лодочная пристань была сооружена позже. Она, конечно, повысила доходность бизнеса Лестера, но он не рассчитывал на нее, когда строил свой ресторан. Тогда он рассчитывал только на то, что к недавно возникшему поселению с автострады было проложено шоссе S-811, обслуживаемое властями штата Флорида. Он прикинул, что к нему будет заворачивать часть транспорта, следующего по U.S.-1 в Ки-Уэст, и его расчет оправдался. Даже до появления пристани Люка Лестер Пэрч каждый месяц приносил домой солидную выручку.

Дверь из стеклянной пристройки находилась как раз посередине длинной стены вагончика. Слева от входа были устроены четыре кабины, обитые искусственной кожей, справа — шесть таких же кабин. Во всю длину ресторанчика тянулась стойка с двадцатью высокими стульями на вертящихся подставках. Остальные комнаты и телефонная кабинка располагались у левой стены и примыкали к кухне, занимавшей всю дальнюю часть помещения. Двое мужчин, которые в то утро спрыгнули с грузовика и бегом направились к тыльной стороне ресторана, знали, что Лестер Пэрч и его жена живут в первом доме на берегу и не встанут по крайней мере до восьми часов. Пришельцы должны были отключить сигнализацию, устройство которой находилось в коробке на задней стене ресторана, затем взломать замок кухонной двери и проникнуть внутрь. В соответствии с пунктами два и три плана операции все оставшееся время дня они должны были оставаться в ресторане и использовать его как своего рода сторожевой пост, задерживая всех, кто попытался бы въехать в деревню с автострады по шоссе S-811.

Они не знали, какого типа сигнализация в этой коробке на задней стене ресторана. За прошедшую неделю дважды они имели случай обследовать территорию за рестораном, заставленную мусорными баками, и точно узнали, что ресторан оборудован сигнализацией, но не смогли определить, столкнутся ли они с системой тревоги по разомкнутой электроцепи или по замкнутой, или даже с комбинацией обеих систем. Они знали, что при более дешевой системе с разомкнутой цепью сигнал тревоги начинает звучать, когда включается подача тока. Для того чтобы вывести из строя эту систему сигнализации, достаточно было перерезать провода. С другой стороны, система с замкнутой цепью постоянно находится под слабым током, а значит, если они перережут провода, сигнал тревоги сработает в то же мгновение, как только прервется подача тока. Комбинация обеих систем была на самом деле самой современной и дорогостоящей и совмещала разомкнутую и замкнутую электрические цепи. Мужчины не рассчитывали наткнуться на такую изощренную систему сигнализации в жалком ресторанчике на заброшенном невесть куда островке. Первый из них перевернул вверх дном мусорный бак, забрался на него, чтобы дотянуться до распределительного щитка в коробке, вывинтил винты из крышки, изучил систему проводов и обнаружил, что это была система с замкнутой цепью. Он кивнул своему товарищу и улыбнулся.

За десять минут они перекрыли контакты, при помощи кусачек перерезали провода и взломали замок кухни.

Плотно прикрыв за собой дверь, они прошли через кухню в переднее помещение ресторана. Один из мужчин нес в руке винчестер, второй, бывший вожаком группы, был вооружен кольтом 45-го калибра. Они опустили все жалюзи, за исключением тех, что висели на окнах бокового кабинета в правом отделении ресторана. Через широкое угловое окно отлично просматривался весь изгиб шоссе S-811, который тянулся до автострады LJ.S.-1. Один из мужчин закурил, а второй приспустил жалюзи на боковом окне, чтобы защитить глаза от слепящих лучей восходящего солнца.

Время от времени притормаживая, грузовик высадил двадцать человек, оставив последнюю пару у дома Танненбаума в конце улочки, и затем медленно пополз вверх, направляясь к шоссе S-811, где оно соединялось с автострадой. Гуди Мур, все еще сидящий за рулем, резко свернул вправо, нажал на педаль тормоза и подкатил к обочине дороги, где остановил машину. Распахнув дверцу кабины, он спрыгнул на землю и подбежал к заднику грузовика, где Джейсон как раз сдергивал брезентовый полог.

— Ну-ка, иди сюда, — пробормотал Джейсон, с усилием подтаскивая деревянный дорожный барьер к заднему борту и сталкивая один его конец в подставленные руки Гуди.

Оставшийся в кабине Клэй Прентис напряженно наблюдал за дорогой через лобовое стекло, ежесекундно взглядывая в зеркальце заднего обзора, чтобы проверить дорогу сзади. Впереди виднелся Байя-Хонда, а за ним — мост Семь миль, висящий в золотисто-розовом сиянии водного простора по обе стороны автострады, отражающего ликующие лучи окончательно проснувшегося солнца.

— Держишь? — спросил Джейсон.

— Держу, — ответил Гуди, и они стащили барьер на дорогу.

Барьер стоял на белых крашеных ножках, а его перекладина пестрела чередующимися белыми и черными диагональными полосками. На боковой стороне перекладины было написано по трафарету «Дорожная служба штата Флорида», и, как только Гуди установил барьер поперек шоссе S-811, где оно переходило в автостраду, Джейсон снова влез в кузов и вернулся с одним из дорожных знаков, которые изготовил Клэй. На нем был изображен белый прямоугольник с простой черной надписью: «Дорога закрыта на ремонт».

Гуди принял знак от Джейсона и отнес его к барьеру, в центре перекладины которого торчал гвоздь. Он повесил на него знак и отступил назад, любуясь своей работой.

— Давай двигаться, — сказал Джейсон.

Гуди подбежал к кабине, забрался внутрь, выжал сцепление и двинулся на восток по U.S.-1, направляясь назад, откуда они приехали, к Байя-Хонда и мосту Семь миль. В кузове грузовика Джейсон облокотился на второй барьер и наблюдал за дорогой из-под откинутого брезента.

Как-то полицейский ударил его своей дубинкой. Это уже было окончательным унижением. Тогда на тротуаре перед театром были установлены ограждения, будто городская полиция Нью-Йорка отвела определенную территорию, в границах которой граждане Соединенных Штатов только и могли свободно излагать свои убеждения. Он сказал Аннабел, что не собирается проводить пикет в пределах узко ограниченного пространства, свободу слова невозможно втиснуть в место, указанное фашистами в полицейской форме. Включая Джейсона и Аннабел, пикетчиков было не более полудюжины, и они несли на длинных палках плакаты, где на белом фоне чернели буквы, грубо имитирующие восточную каллиграфию. Полиция доказывала, что Джейсон, бывший тогда самым молодым из пикетчиков и самым вспыльчивым — дело происходило весной 1950 года, спустя три месяца после их приезда в Нью-Йорк из Нового Орлеана, — сказал копу, что он — фашист, который пытается ограничить права свободных граждан.

— Я стараюсь, чтобы твое идиотское высказывание не превратили в мятеж против законной власти, ты можешь это понять, проклятый коммунистический штрейкбрехер?!

— Я? — не веря своим ушам, сказал Джейсон. — Я — коммунист? Да вы знаете, почему мы здесь? Вы хоть понимаете, зачем мы пришли сюда!

— Давай останемся внутри ограждения, — прошептала Аннабел.

— Почему это? Как он может доказать свою правоту? Или ты думаешь, что мы должны простить его, как эта пьеса прощает вшивых япошек?

— Джейсон, пойми, мы все равно ничего не сможем им доказать, если они не разрешат нам провести пикет.

Аннабел поддержали остальные участники пикета — некрасивая полная девушка, которая работала в отделе научной политики муниципалитета Нью-Йорка, розовощекий юноша — игрок баскетбольной команды Фордхэма, дама из Лонг-Айленда на втором месяце беременности и высокий угрюмый парень из Кентукки. Джейсон неохотно уступил им.

Они расхаживали вдоль тротуара перед входом в театр, призывая прохожих бойкотировать этот спектакль. На их плакатах было написано: «Вспомним Пёрл-Харбор», «Почему реабилитированы японцы?», «Наши парни умирали понапрасну?». И люди, проходившие мимо маленькой серьезной процессии, марширующей внутри ограниченного барьерами овального пространства, взглядывали на поднятые высоко вверх плакаты, весело усмехались, а затем смотрели на афишу театра с названием пьесы и именами актеров. Один из них, японец, был широко известной голливудской суперзвездой, еще совсем недавно, в 1948 году, игравший роли пилотов тяжелых бомбардировщиков в фильмах о войне. Но теперь его героем стал водитель грузовика на японской военной базе в Тихом океане. Джейсон не видел эту пьесу, но театральных обозрений хватало с избытком, чтобы представить, о чем она. Пьеса пыталась показать положение японцев, пыталась исследовать «японцев как человеческие существа, которые (так же, как и мы) были вовлечены в страшные страдания чудовищным конфликтом» — как указывал один из серьезнейших театральных критиков Нью-Йорка. Другими словами, пьеса была оправданием народа, целой расы, которая всего пять лет назад была нашим противником — факт, который постановщики пьесы и, видимо, публика тоже (пьеса имела невероятный успех) предпочли уже забыть. Джейсон же ничего не желал забывать, ничего, что угрожало Соединенным Штатам. Пьеса была угрозой нации, потому что внушала людям чувство безопасности, что было весьма опасно. Странно было полагать, что японцы вдруг, за одну ночь, превратились в милых сердечных людей, которые только и хотят, что ухаживать за своими крошечными садиками и рисовать свои прелестные картинки. Верить в это было глупо, опасно, равносильно самоубийству. Если вы забыли, кто был вашим врагом в прошлом, вы на полпути к тому, чтобы забыть, кто ваши нынешние враги. Если вы позволите им смириться с пьесой, которая занимает сочувственную позицию по отношению к тоталитарной и империалистической философии, вы открываете дверь для принятия любой идеологии, пока вы представляете ее идеологией «человеческих существ».

Пока они пикетировали, начался дождь. Этот дождь, идея пьесы, мысль о том, что вот такая пьеса собирает толпы людей, охотно готовых заплатить деньги, чтобы увидеть, сколько средств вложено в пропаганду автомобилей, вероятно субсидируемую проклятым японским правительством, вид ограждений, стесняющих право Джейсона на свободное высказывание своего мнения, в то время как проповеднику жестокости, автору пьесы великодушно предоставлена кафедра, сцена, с которой он сможет обманывать тысячи людей ежедневно, — все это терзало Джейсона. И когда коп сказал:

— Почему бы вам не убраться в свою Москву, раз она так вам нравится? — Джейсон поднял свой плакат и треснул им полицейского по голове.

На мгновение коп остолбенел от неожиданности, а затем среагировал как положено. Он взмахнул дубинкой и ударил ею Джейсона по руке. Джейсон взвыл:

— Ах ты, жирный ирландский фашист, ублюдок проклятый!

И коп ударил его еще раз.

Аннабел схватила Джейсона за руки, пытаясь предотвратить его нападение на полицейского, и тогда остальные участники пикета бросились бежать. Они сбежали, почуяв, что пахнет бунтом против властей, и не желая принимать в этом участия. Полиция арестовала Джейсона за нарушение общественного порядка, а суд снисходительно выпустил его на свободу, так как нарушение общественного порядка — это не преступление, а всего лишь проступок, к тому же это был его первый привод в полицию. Как потом он думал, самое смешное во всем этом было то, что ударивший его полицейский и слушавший дело судья оба были уверены, что он — коммунист. Они допустили, чтобы пьеса с фашистской идеологией шла в театре восемь раз в неделю, и применили свое законное право силы, чтобы подавить любого несогласного с позицией пьесы, и при этом называли его коммунистом! Вот что вызывало горький смех и гнев Джейсона.

* * *

Грузовик приближался к остановке у восточного въезда на шоссе S-811, у въезда, которым они воспользовались всего десять минут назад. Гуди снова повернул, на этот раз в противоположную сторону, съехал с автострады на щебенку обочины и затормозил футах в десяти от автострады. К тому моменту как он подошел к кузову, Джейсон уже подготовил к спуску второй барьер. Они установили его точно так же, как и первый, полностью перегородив ответвление S-811 для движения в обе стороны. Гуди снова залез в машину, и они двинулись к ресторану. Здесь Джейсон вылез из кузова и помахал рукой в сторону окон с опущенными жалюзи, за которыми, он знал, находились Джонни и Мак, на которых было возложено слежение за дорогой.

Ничто не шевельнулось.

С вывеской «Закрыто» на входной двери, с опущенными жалюзи ресторан казался запечатанным намертво, словно склеп.

В ту минуту, когда двое мужчин входили в дом, там заплакал ребенок, производя больше шума, чем мог бы наделать сигнал тревоги в ресторане, вызывая полное страха нервное возбуждение, которое нельзя было снять, просто обрезав провода или переставив их. Этот дом был вторым на берегу, сразу за домом Лестера Пэрча. Лестер услышал плач ребенка и, проснувшись, обнаружил приставленное к его голове дуло винтовки. Он не произнес ни слова, только толкнул локтем в бок Адриану, и та подскочила с хриплым проклятием, готовая угостить его хорошим тумаком, когда поняла, что они не одни в своей спальне.

Вооруженным мужчинам, стоящим в ногах кровати, казалось, было лет по тридцать, но одного из них, видимо, старила борода. Адриана ошеломленно и недоверчиво таращилась на них, как будто они приснились этому несчастному идиоту Лестеру и материализовались вон там, в изножий кровати. Она с яростью посмотрела на мужа, молча требуя объяснения.

Лестер только пожал плечами и сказал:

— Это... а ружья-то зачем, ребята?

Тот, что с бородой, очень вежливо сказал:

— Вы должны будете провести весь день в этом доме, мистер Пэрч. Не будете ли вы с женой так любезны, чтобы одеться?

— Весь день... — начал Пэрч и осекся. Он немного подумал и спросил: — А кто же откроет ресторан?

Человек с бородой улыбнулся и сказал:

— Он уже открыт, мистер Пэрч.

За дверью соседнего дома ребенок снова зашелся плачем.

Пит Чамплин, отец ребенка, повернулся на бок, стянув чуть не всю простыню с жены, и сонно пробормотал:

— Рози, ты не хочешь за ним сходить?

— Нет, — сказала Рози, — сам сходи.

— Забудьте об этом, — произнес незнакомый голос, — я уже принес его.

Пит привык ко всякого рода неожиданностям, так как торговал недвижимостью в Маратоне, и каждый день у себя в конторе сталкивался со всякими ненормальными. Самым чудным из них был Фредерик Кэрни, которому Пит сбыл все эти дома на берегу после того, как один из них приобрел для себя за тридцать тысяч, на целых десять тысяч дешевле, чем были проданы остальные пять домов. Он привык ко всяким необычным и таинственным обстоятельствам, связанным с продажей недвижимости, но чтобы в воскресенье услышать чужой мужской голос прямо в дверях своей спальни да еще... который сейчас час-то? Шесть?!

— Ты что-то сказала? — спросил он жену.

— Нет, — ответила Рози.

Возможно, на этом он успокоился бы и снова заснул, тем более что ребенок замолчал, но тот же голос сказал, на этот раз очень громко и явственно:

— У вашего малыша мокрые штанишки, мистер Чамплин, и он намочил мне рубашку. Вы не хотите встать и заняться им?

Пит тут же подскочил и увидел в дверях незнакомого мужчину с перекинутым через плечо Питом-младшим и с винтовкой в другой руке. Рядом с ним стоял еще один мужчина, тоже вооруженный, и смотрел чрезвычайно серьезно.

— Вот что, — сказал второй, — думаю, никому не повредит, если мы все немного расслабимся.

— Кто это, дорогой? — пробормотала Рози за спиной мужа.

* * *

Мужчины ворвались в высокие застекленные двери, ведущие с веранды на задней стороне дома в спальню, оба в синих холщовых штанах и голубых рубашках, оба с винтовками, оба по меньшей мере на три дюйма ниже и фунтов на двадцать легче, чем Рик Стерн. Их предупредили, что хозяин этого дома был ростом в шесть футов и четыре дюйма и весил двести двадцать фунтов, хотя и выглядел худощавым. Их также предупредили, чтобы они не рисковали с ним, потому что во время Второй мировой войны он служил в морской пехоте. О нем было известно, что однажды он в одиночку, вооруженный только штыком и двумя ручными гранатами, напал на японский дзот. Он взорвал шестерых вражеских солдат, уничтожил два пулемета и заодно, для ровного счета, мортиру, установленную рядом с дзотом. Людям Джейсона было приказано стрелять без промедления, если Рик Стерн шевельнет холь пальцем. Поэтому они высадили одно из стекол французских дверей, дотянулись до круглой ручки, распахнули их и тут же нацелились на Рика, резко севшего на постели, и на девушку, с распахнутой на груди ночной рубашкой, открывшей было рот, чтобы испустить испуганный крик.

— Я держу девушку, Уилли, — сказал тот, что стоял слева, и навел на нее винтовку.

— А я — парня, Флэк, — ответил Уилли.

Оба застыли на месте без движения, пока девица соображала, нужно ли кричать.

— Давайте, леди, кричите, — сказал Флэк. — Вас никто не услышит.

После чего девушка закрыла рот и натянула простыню на обнаженную грудь.

В этот момент Рик Стерн прыснул от смеха.

Он не смог бы объяснить, почему именно в эту секунду его разобрал такой смех. Разумеется, в такой ситуации, когда два сопляка врываются в вашу спальню, в то время как вы развлекаетесь с леди, не было ничего смешного. Еще меньше комичного было в двух винтовках «спрингфилд», дуло одной из которых оказалось нацеленным на вашу подружку с обнаженной грудью — точнее, она была обнажена секунду назад, — а другой — смотрит в точку, дюйма на три выше вашего собственного пупка. И конечно, ничего забавного не было в затруднительном положении Люси, дочери Уолтера Нельсона, дьякона в церкви на Биг-Пайн-Ки, которому случилось этой ночью оказаться в Майами и который, разумеется, не понял бы, как это его невинный ангел, его прелестная дочурка попала в постель известного на Нижних островах повесы и распутника, даже если этот повеса — герой Второй мировой войны. О нет, конечно, в положении Люси не было ничего забавного. Возможно, тогда причиной внезапного приступа хохота Рика в этот напряженный момент была внешность одного из ворвавшихся, которого его напарник звал Уилли.

Уилли было лет девятнадцать, у него были тощие светлые усики и безумные карие глаза. Он скривил губы в гримасе, которая, по его мнению, очевидно, выражала угрозу, но выглядела просто обиженной. Уже одно это было достаточно смешно само по себе, но выражение его лица, когда он ворвался сюда с веранды, было достойно особого восхищения. Люси подскочила в постели с распахнутой на груди ночной рубашкой, и Уилли так и застыл в дверях, вытаращив глаза и раскрыв рот.

У Люси заняло секунд тридцать на раздумья, кричать или не кричать, во время которых она замерла, сидя на постели с обнаженной грудью, торчащей прямо перед лицом Уилли с отпавшей челюстью. Еще тридцать секунд ушло на речь Флэка насчет ее крика, которого никто не услышит, в течение которых тело Уилли все больше и больше клонилось вперед по направлению к Люси, хотя ногами он словно прирос к полу в дверях. Затем прошло еще, как минимум, десять секунд, пока Люси передумала поднимать визг и прикрыла обнаженную грудь простыней.

Вот тогда Рик и расхохотался, потому что Уилли продолжал таращиться на Люси, как будто желал, чтобы она опустила простыню, а его партнер Флэк, изо всех сил старающийся казаться жестоким и безжалостным, повел на Рика винтовкой и заявил:

— Не пытайтесь сделать ничего такого, Стерн. У нас приказ стрелять на поражение.

— Да ну! — сказал Рик, мельком удивившись, откуда Флэк знает его фамилию, но ни о чем не спросил.

Он уже пытался придумать выход из этого положения, потому что в голове у Рика Стерна обычно все мгновенно анализировалось и оформлялось в виде поставленной задачи. На этот раз задача заключалась в следующем: как разоружить и уделать этих сопляков-панков, ворвавшихся в его спальню, как это сделать, чтобы не причинить вреда нашему райскому цветочку из Биг-Пайн-Ки, благослови ее Господи!

— Хорошо, в чем дело? — спросил он. — Это шутка?

— Это не шутка, Стерн, — сказал Флэк.

Стоя справа от него, Уилли прилип глазами к простыне, которую Люси прижимала к груди.

— Тогда что вы здесь делаете? Не могли бы вы мне сказать?

— Лучше вам встать с кровати, — сказал Флэк. — Мы должны вас связать.

— Зачем?

— Потому что мы должны держать вас здесь до тех пор... — начал Флэк, и вдруг Уилли ткнул его в бок дулом своей винтовки и сказал:

— Заткнись, Флэк.

— В чем дело, Уилли? — спросил Флэк.

— Ничего не говори этому ублюдку, — сказал Уилли.

Рик снова посмотрел на его рот, искривленный в презрительной усмешке под этими дурацкими усиками, и вдруг подумал, не была ли, в конце концов, отчасти реальной их угроза стрелять.

— Держать меня здесь до тех пор, пока — что? — спросил Рик.

— Пока не решим отпустить вас, — сказал Уилли. — Вылезайте из постели. — Он помолчал и добавил: — Девушка тоже.

— Уилли! — с упреком сказал Рик.

— Советую вам слушаться меня, Стерн, — сказал Уилли. — Когда я говорю вам сделать то-то и то-то, делайте, и быстро. Вам понятно?

— Понял вас прекрасно, — сказал Рик. — Девушка останется в постели, пока мы не дадим ей платье. А потом она оденется в ванной.

— Она оденется там, где я скажу.

— Только через мой труп, — сказал Рик.

Уилли усмехнулся и сказал:

— Ты этого добиваешься, Стерн. — И он отдернул затвор винтовки.

— Не смеши меня, — сказал Рик.

— Считаю до трех, — сказал Уилли, устанавливая палец на курок. — Я требую, чтобы вы оба вылезли из кровати и начали одеваться до того, как я сосчитаю до трех, ясно?

— А если нет?

— Если нет, вы — мертвецы, — сказал Уилли. — Раз.

— Побереги дыхание. Я дам девушке платье, и она сможет...

— Оставайся на месте! — заорал Уилли. — Два.

— Я подумал, что ты хочешь, чтобы мы...

— Здесь я приказываю, а не ты! Думаешь, я позволю ей выйти из комнаты?

— Ванная справа в коридоре. Твой приятель может проводить ее и постоять у двери, пока она одевается.

— А если она выбьет окно и убежит?

— В ванной нет окна, — сказал Рик. — Там только наверху вентиляционное отверстие.

— Девушка оденется здесь, — сказал Уилли. Он помолчал и сказал: — Три.

Все замерли.

— Вы вылезаете из постели? Вы, оба?

— Нет, — сказал Рик.

Пуля застала его врасплох, влетев ему в брюшную полость, приподняв его тело и отбросив его на спинку в изголовье кровати. Он почувствовал только молниеносный удар и сразу за тем мучительную острую боль, у него потемнело в глазах, и он стал падать вперед на кровать, неловко сложившись пополам в поясе, натягивая и вырывая из рук Люси простыню тяжестью своего тела. Люси отчаянно цеплялась за простыню, пытаясь закрыть грудь, внезапно простыня стала ярко-алой, и изо рта Люси вырвался резкий пронзительный крик.

— Вы убили его! — кричала она. — Вы убили его, вы его убили!

А потом, забыв о своей обнаженной груди, она плашмя бросилась на спину Рика, пытаясь не дать ему упасть, в то время как из него вместе с кровью, обильно пропитывающей матрац, вытекала сама жизнь.

Стоя в дверях, Уилли молча наблюдал за ней в течение нескольких секунд, чувствуя, как бешено колотится у него в груди сердце, потом повернулся к Флэку и сказал:

— Приведи Джейсона.

Глава 3

Доктора Герберта Танненбаума и его жены Рэчел в их спальне не оказалось; вместо них там спала другая пара. Эти двое оказались намного моложе, чем согласно сведениям были супруги Танненбаум. Женщина выглядела лет на двадцать пять — двадцать шесть, а мужчина на несколько лет старше. Но куда, к черту, подевались Танненбаум и его жена?

Вирджил Купер принял эту неожиданность спокойно. После того, что ему пришлось пережить во время первой атаки монгольской конницы в Корее, его уже ничто не могло вывести из равновесия. Он только жестом приказал Леонарду Кроу-ли держать спящую парочку под прицелом, пока сам обыщет дом. Он вышел в коридор и направился к другой спальне, и здесь его ожидал второй сюрприз, и этот второй сюрприз был доктор Танненбаум собственной персоной, выходящий из ванной, расположенной в конце коридора, и завязывающий тесемку своих пижамных брюк. Танненбаум был шестидесятивосьмилетний старик, высокий и худощавый, с загорелыми руками и лицом с высоким лбом, начинающим лысеть, обрамленным белоснежными сединами, спускающимися на затылок и пучками торчащими из-за ушей. Он был специалистом-ортопедом в больнице Монтефиор в Бронксе до своего ухода на пенсию год назад, когда он и переехал в Охо-Пуэртос. Сейчас он шел по коридору, завязывая тесемку, абсолютно не замечая Купа, застывшего в противоположном конце коридора с опущенной рукой, в которой был зажат кольт 45-го калибра, и дожидающегося, когда Танненбаум его обнаружит.

Танненбаум почувствовал присутствие Купа прежде, чем увидел его. Он замедлил шаги и сначала поднял глаза и только потом голову, поэтому первое, что он увидел, было оружие в руке Купа. Он замер на месте, медленно перевел взгляд на Купа, задержав его на тонких, растянутых в полуулыбке губах, затем выше, к глазам, светлым и слегка усмешливым. Танненбаум облизнул пересохшие губы. Как будто опасаясь разбудить домашних, он прошептал:

— Кто вы? Что вам надо?

— Кто там спит в спальне? — в ответ шепотом спросил Куп.

— Мой сын со своей женой. Что вы хотите? Что вам здесь понадобилось?

— Одевайтесь, доктор Танненбаум, — прошептал Куп, а затем крикнул через плечо: — Эй, Леонард, разбуди их.

В первой спальне Леонард Кроули навел свой «Спрингфилд» на кровать и наблюдал за пробуждением ничего не понимающей молодой пары.

Марвин Танненбаум сел в постели и уставился на явление, которое представлял собой вооруженный незнакомец. Он услышал рядом с собой сдавленный вздох Сельмы, пока сам ощупью шарил по ночному столику в поисках очков. Надев их, он поморгал, глядя на того, откашлялся и сказал:

— Что за чертовщина?

— Оденьтесь, мистер, — сказал Леонард.

— Кто вы? — спросил Марвин.

— Одевайтесь, — сказал Леонард.

Он оглядел комнату, подхватил с кресла голубое платье и бросил его Сельме со словами:

— Вот, леди, можете накинуть его.

— Спасибо, — сказала Сельма.

— Папа! — вдруг крикнул Марвин. — Папа, с тобой все в порядке?

— С ним все нормально, — ответил из коридора Куп. — Соблюдайте спокойствие и делайте, что вам сказано, тогда никто не пострадает.

Марвин выбрался из кровати и прямо в пижаме прошел мимо Леонарда к дверям спальни. Он был футов пяти ростом, но почему-то, несмотря на высокий рост, производил впечатление приземистого и плотного человека, вероятно, по причине непропорционально коротких ног по отношению к туловищу и рукам. У него были черные волосы и карие глаза и удивительно чувственный рот на смуглом грустном лице. Очки в темной оправе придавали ему сходство со школьным учителем, что противоречило тяжеловесной мощи его тела; казалось, будто обезьянка схватила очки своего дрессировщика и водрузила их на свой широкий плоский нос. Он без боязни выглянул в коридор, еще немного сонный, как человек, внезапно проснувшийся и теперь пытающийся понять причину своего пробуждения. Куп повернулся к нему.

— Что вообще происходит? — спокойно спросил Марвин.

— Мы забираем вас на пристань, — так же спокойно сообщил ему Куп.

— Зачем?

— Нам нужен этот дом, — сказал Куп.

— Зачем?

— Чтобы наблюдать за этим концом дороги.

— А зачем за ним наблюдать?

— Чтобы увидеть любого, кто может по ней приехать сюда, — сказал Куп и улыбнулся. — Вы не хотите одеться?

— Я не понимаю, — сказал Марвин.

— А вам и не нужно ничего понимать. Возвращайтесь к себе и подержите одеяло, пока ваша жена будет одеваться. — Куп посмотрел на свои часы: — Я хочу выйти отсюда с вами через пять минут.

Марвин кивнул, вздохнул и вернулся в спальню.

— Что все это значит? — спросил он Леонарда.

— Разве вы не слышали, мистер, что он вам сказал? Нам нужно выйти отсюда через пять минут, так что поторопитесь, хорошо?

— Да, но в чем дело-то? — спросил Марвин.

— Поскорее оденьтесь, — сказал Леонард, и Марвин пожал плечами.

Он подошел к кровати, на которой сидела Сельма в целомудренно застегнутой до самого воротничка розовой ситцевой сорочке. Какого черта она не купит себе нейлоновую рубашку, мелькнула в голове Марвина раздраженная мысль, уверенного в том, что их носят все женщины, кроме его жены.

— Нам лучше сделать, как они говорят, — сказал ей Марвин.

Он взял сложенное в ногах кровати одеяло и растянул его перед женой. Сельма спустилась с кровати, кивком поблагодарив его, стянула через голову ночную рубашку и, схватив со стула рядом с кроватью белье, стала торопливо одеваться.

Стоя у двери, Леонард Кроули, которому было тридцать пять лет и чье образование не выходило за рамки двенадцатой ступени средней школы, смотрел на напряженную спину и растопыренные руки Марвина, видел бледное и невыразительное лицо Сельмы, мелькнувшее над верхним краем одеяла, когда она натягивала на себя платье, и сразу почувствовал нечто, ускользнувшее от более старшего и мудрого доктора Танненбаума в тот момент, когда вчера его дети приехали к нему в гости.

Леонард Кроули, держа в руке винтовку, занятый гораздо более важными мыслями, сразу и инстинктивно понял, что между этими молодыми людьми не все в порядке.

— В двух домах у нас вообще не будет никаких проблем, — сказал Куп.

Он сказал это Джейсону сразу после того, как в первый раз разведал обстановку в Охо-Пуэртос и сделал предварительный доклад.

— Один из них — это второй дом на берегу, дом Чамплина, вот здесь, — он указал место на увеличенной карте островка, — а второй — шестой дом, как раз перед Танненбаумами.

Куп помолчал, для большего эффекта выдерживая паузу, как часто делал в Корее, когда стоял, окруженный парнями своего возраста, у которых коченели от холода пальцы ног, но они все равно держали руки по швам и смотрели на своего сержанта в ожидании ответов, которых у него не было.

Он взглянул на Джейсона, усмехнулся и сказал:

— У нас там не будет хлопот, потому что в обоих домах есть дети.

Дети в доме Хэннингэна обе были девочками, шести и восьми лет соответственно; одетые в пижамы, они играли в шашки на полу гостиной, когда туда с веранды вошли двое незнакомых мужчин. Они смотрели на мужчин с любопытством и только немного испугались, когда мужчины подняли их и на руках понесли в спальню, где их родители еще спали. Мужчины опустили девочек на пол у изножия кровати, и один из них подошел и потряс Джека Хэннингэна за плечо, и когда тот проснулся, человек сказал:

— Вот ваши дети, мистер Хэннингэн. Надеемся, у нас с вами не будет проблем.

Проблем в самом деле не было.

Джейсон посмотрел сначала на Уилли, стоящего напротив кровати с опущенной вниз дулом винтовкой. Затем повернулся к кровати, где лежал Стерн, неловко согнувшись в поясе, намокшая в крови простыня прилипла к его животу и бедрам. Полуобнаженная девушка, вся в крови, рыдала, склонившись к плечу Стерна, не замечая вошедшего Джейсона, очевидно вообще ничего не замечая, кроме парня, истекающего кровью.

— Что здесь произошло? — спросил Джейсон.

Он не повысил голоса, и ничто в его поведении не говорило о том, что он рассержен. Он спокойно смотрел на Уилли, изучая его внимательно и заинтересованно.

Уилли пригладил свои редкие светлые усики свободной рукой, взглянул сначала на пол, затем на потолок и наконец сказал:

— Он не сделал того, что я требовал, Джейз.

— Ну-ка, давай расскажи мне все по порядку, хорошо? — сказал Джейсон и спокойно, ободряюще улыбнулся.

Стоящий рядом Флэк кивнул, одобрительно оценивая способ, которым Джейсон вел дело, — не раздражаясь, а, наоборот, спокойно и миролюбиво.

— Ты сказал, чтобы мы не рисковали с этим типом, Джейз, — сказал Уилли. — Поэтому я предупредил его, что он должен делать то, что я приказываю, а когда он этого не сделал, я выстрелил в него. — Уилли пожал плечами: — Вот и все.

— И что же ты ему приказал сделать? — спокойно спросил Джейсон.

— Только одеться, — сказал Уилли и снова равнодушно пожал плечами.

— Гм-м... А за что же попало девушке?

— Девушке?

— Да.

— Вот тебе раз! Да ее я вовсе не трогал, — сказал Уилли и снова погладил свои тщедушные усики.

— Дай ей что-нибудь накинуть на себя, — сказал Джейсон и тут же быстро добавил: — Не ты, Уилли.

Уилли остановился и пожал плечами. Флэк подобрал с пола белую рубашку Стерна. Он поднес ее к кровати и протянул девушке.

— Мисс? — позвал он.

Она ничего не ответила. Рыдая, она прижималась запачканным в крови лицом к спине Стерна.

— Мисс, не хотите ли это надеть? — спросил Флэк.

— Возьмите рубашку, — неожиданно и резко сказал Джейсон, и девушка на мгновение подняла глаза и встретилась с глазами Джейсона, а затем медленно села и приняла от Флэка рубашку. Ей нечего было больше прятать, не было ничего, что бы они не видели. Она медленно надела рубашку, запахнулась в нее, не застегивая пуговиц и сложив руки на груди. Она снова посмотрела на Джейсона, затем еще раз шмыгнула носом и вытерла его свисающим рукавом рубашки.

— Как вас зовут? — спросил Джейсон.

— Люси.

— А фамилия?

Девушка не ответила. Джейсон подошел к кровати и приподнял руку Стерна. Он пощупал пульс и, обернувшись к Уилли, сказал:

— Ты, мясник проклятый! Он еще жив.

— Я думал, он умер, — сказал Уилли.

— Он не умер.

— Я был уверен, что он умер, — снова сказал Уилли.

— Нет, не умер, — сказал Джейсон, продолжая смотреть на Стерна и держа его руку.

— А здесь где-нибудь есть врач, Джейсон? — сказал Флэк.

— Да.

— Зачем тебе понадобился врач? — спросил Уилли.

— Так парень же умирает, — сказал Флэк.

— Да, но наш план...

— Заткнись, — сказал Джейсон. Девушка подняла на него взгляд.

— Вы... вы пошлете для него за доктором? — спросила она.

— Да, — сказал он.

Он снова посмотрел на Стерна и вдруг нахмурился. Молча он подержал руку Стерна еще несколько секунд, которые показались всем остальным вечностью. Наконец он опустил ее.

— Нам больше не нужен врач, — сказал он, и девушка заплакала.

* * *

Саманту Уотс разбудил в половине шестого стук работающего мотора. Она подумала, что Люк переводит лодки в Пасайеро-Чэннел и что ей нужно бы спуститься на пристань и помочь ему, но продолжала лежать, окончательно проснувшись и не желая вставать. Один из сиамских котят близнецов вспрыгнул на кровать. Несмотря на то что в комнате было еще темно, она безошибочно определила, что это Фанг, а не Фонг. Она поняла это по более гортанному мурлыканью и по жесткому ощущению его язычка на своей кисти, совершенно не похожему на прикосновения язычка Фонга. Она шутливо шлепнула котенка и воскликнула:

— О черт, мне тоже пора вставать!

Но все равно пронежилась еще минут десять. Глаза ее постепенно привыкли к предрассветному сумраку. Она подумала, где могут быть остальные кошки, которых у нее было десять штук.

В пять сорок она наконец встала, сбросила пижаму и мельком взглянула на свое загорелое гибкое тело в высокое зеркало, вделанное в дверцу стенного шкафа. Она быстро натянула трусики и бюстгальтер, затем узкие хлопчатобумажные рейтузы, легкие брюки и старый серый свитер. Взяла со столика расческу, сунула ее в задний карман брюк, губную помаду и ключи от дома, которые спрятала в карман справа. Все время она сознавала, что должна поскорее идти на пристань и помочь Люку с лодками. Ее дом был четвертым в ряду домов, вытянувшихся в одну линию вдоль берега, между домом Рика Стерна — она обратила внимание, что у него занавешены все окна, значит, накануне он подцепил девушку в Маратоне, — и жилищем мистера Амбросини, который до выхода на пенсию занимался продажей тракторов в Де-Муане. Это был симпатичный низенький человечек лет семидесяти, если не больше. В окнах мистера Амбросини занавески никогда не опускались, но, расхаживая сегодня по дому и поглядывая в окно, она его не заметила.

К тому времени, как она выпила чашку кофе и через веранду вышла на задний двор, все ее мысли о помощи Люку улетучились. До рассвета оставалось минут десять, и она внимательно осмотрела безграничную гладь Атлантического океана, потом медленно повернулась и оглядела дом Амбросини на западе и дом Танненбаумов, затем также неторопливо перевела взгляд на высокий серый дом Уэстерфилда, что громоздился по другую сторону шоссе на своем фундаменте из твердых пород древесины. Пока она смотрела на него, наверху в спальне зажегся свет. Она удивилась этому, потому что не знала, что Уэстерфилды уже здесь: обычно они приезжали сюда только после Рождества. Что ж, может, дом сдавался, надо будет спросить у Люка, когда она встретится с ним. Если он вышел возиться со своими лодками, то, конечно, тоже заметил этот свет. Она повернулась лицом на восток, в сторону Байя-Хонда, увидела, что небо стало светлеть, и подумала: какого черта Люк перегоняет лодки в бухту. Конечно, она слышала накануне вечером ураганное предостережение, но небо вовсе не выглядело тревожным.

Она подумала, как было бы здорово оказаться сейчас в море, и затем — потому что ей был тридцать один год, а она с самого раннего детства мгновенно воплощала каждую мысль в действие — она быстро прошла к пристани и спрыгнула в свою лодку. Она отвязала канат от носа лодки, запустила мотор и освободила от линя корму. Затем повернула лодку носом в море и двинулась вперед. По мере удаления от берега дно быстро понижалось, с трех футов до восьми, а дальше, на расстоянии полумили, даже до тринадцати. За прибрежной полосой глубина резко увеличивалась, образуя Хок-Чэннел, где она уже составляла сорок футов и больше, вполне достаточно, чтобы здесь мог безопасно пройти океанский лайнер глубокой осадки. Не доходя до пролива, она изменила направление движения лодки, прошла на юг миль семь, а потом выключила мотор и предоставила лодке двигаться по воле волн. Она прикинула, что глубина воды под ней приблизительно футов двадцать пять — тридцать.

Сэм посмотрела на часы и увидела, что уже без пяти семь. Она встала на ноги в маленькой лодке, запрокинула руки за голову и одной рукой пробежала по своим светлым, коротко остриженным волосам. Затем, улыбаясь без особой причины, а просто от того, что начинался еще один прекрасный день, она запустила мотор и весело двинулась в обратный путь к острову.

* * *

Несколько листов бумаги, схваченных скрепкой и прикрепленных к дощечке, лежали на столе Люка рядом с телефоном, и ему была хорошо видна таблица, начерченная на верхнем листе. Люк сидел за своим столом, а Бенни устроился на краю стола и не отрывал взгляда от телефона. В другом конце тесного помещения конторы лодочной пристани второй человек в синем дунгари лениво целился из своей винтовки в грудь Люку.

Таблица была напечатана типографским способом.

Пристань

2-8108

2-8985

Ресторан

2-8369

Колмор

2-8217

Пэрч

2-8670

Чамплин

2-8989

Стерн

2-8406

Уотс

2-8826

Амбросини

2-8348

Хэннигэн

2-8105

Танненбаум

2-8572

Поглядывая на таблицу, Люк вдруг сообразил, что номера под каждым именем были последними пятью цифрами телефонных номеров в Охо-Пуэртос. Его собственный номер был 872-8108, вторым в его клеточке был номер телефона в будке, установленной снаружи у конторы. Телефон Бобби Колмора — 872-8217, а телефон Сэм, который он знал наизусть, — 872-8826. Он взглянул вверх на часы, висящие на стене конторы напротив его стола. Они показывали без пяти семь.

— Все понял, Костигэн? — спросил Бенни.

— Нет, не понял, — сказал Люк.

— Ну, потерпи. Может, еще до тебя дойдет.

— Слушайте, — сказал Люк, — если вы думаете, что в сейфе есть деньги, то это не так. Я отнес их в банк днем в пятницу.

— Это правда? — спросил Бенни.

— Да, — ответил Люк.

— Ай-ай-ай, — сказал Бенни, и у Люка появилась уверенность, что тот все время знал, что сейф пуст. Он услышал доносившиеся снаружи голоса, а потом скрип открывающейся двери. Через мгновение распахнулась внутренняя дверь конторы, и в комнату вошел высокий человек в военной форме с открытой бутылкой кока-колы, которую наверняка приобрел в автомате у конторы. Войдя в помещение, он кинул взгляд на Люка и широко ему улыбнулся, после чего поднес бутылку ко рту, сделал жадный глоток и, подойдя к столу, с шумом поставил бутылку на стол прямо против Люка, не выпуская ее из руки и все время улыбаясь. Затем он сказал, очень вежливо, все с той же улыбкой на губах:

— Доброе утро, мистер Костигэн.

Люк смотрел на него и ничего не говорил. Голубые глаза человека были спокойными, твердым взглядом он изучал лицо Люка, на губах его продолжала играть улыбка, а рука плотно сжимала узкое горлышко бутылки. В этом жесте напряженно вытянутой руки и в плотно сжатых вокруг горлышка бутылки пальцах определенно читался какой-то вызов. Люк не постигал, что могло быть его причиной, но вызов присутствовал, это было так же ясно, как если бы к его ногам бросили перчатку.

— Я сказал, доброе утро, мистер Костигэн, — сказал человек.

— Кто вы такой? — спросил Люк.

— Ну, знаете ли, это довольно дерзко с вашей стороны! — сказал человек и обернулся к белобрысому парню, вошедшему за ним. — Разве это не дерзость, Уилли?

— Еще какая! — сказал Уилли и потрогал свои тощие светлые усики.

— Я поздоровался с человеком, а он в ответ спрашивает, кто я такой. У вас не очень вежливые манеры, мистер Костигэн. — Он улыбнулся Люку и вдруг убрал руку с бутылки. — Меня зовут Джейсон Тренч.

— Что вам здесь нужно, мистер Тренч? — спросил Люк.

Джейсон улыбнулся, и тут зазвонил телефон. Он двинулся к аппарату и сказал:

— Если это вас, мистер Костигэн, я просто скажу, что вы вышли в море, вы ведь не против? — Он поднял трубку. — Пристань Костигэна, — сказал он. — Привет, Джонни, как дела? Да, мы все здесь устроились. Ты нас видел, когда мы вешали на дверь вывеску «Закрыто»? — Джейсон засмеялся и положил трубку. Он повернулся к Бенни и быстро сказал: — Это был Джонни из ресторана. Он закрепился там, можешь отметить.

Бенни вынул из нагрудного кармана рубашки карандаш и в колонке с цифрой «700» в свободной клеточке напротив ресторана и его номера телефона поставил маленький крестик. Люк взглянул на часы. Было ровно семь. Значит, следующий звонок должен прозвонить из дома Бобби Колмора, подумал он, и произойдет это в семь ноль пять.

— Гуди в телефонной будке у конторы? — спросил Бенни.

— Точно, — сказал Джейсон, и в конторе наступило молчание.

Ровно в семь ноль пять по настенным часам, как и ожидал Люк, снова раздался телефонный звонок.

— Привет, Гарри, — сказал Джейсон. — Как делишки? Ну что ж, просто замечательно. Запри там все и тащи его сюда. Хорошо, — сказал он и положил трубку. — Магазин инструментов, — сказал он Бенни. — Сделано. Они приведут сюда этого пьянчужку.

Пьянчужка — это, конечно, Бобби, и по какой-то причине они собираются привести его сюда, на пристань. Люк наблюдал, как Бенни ставил аккуратный крестик в клеточке пересечения колонки «705» и линейки с именем Бобби. Следовательно, звонки будут раздаваться в конторе с пятиминутным интервалом и будут содержать донесения людей Джейсона, разбредшихся по городку. Последняя колонка в таблице была под цифрой «755», что, как теперь понимал Люк, означало без пяти восемь. Можно ли было сделать вывод, что к этому времени донесения перестанут поступать? Затем он заметил, что эта таблица была только верхней страницей в пачке бумаги, прикрепленной к дощечке. Вероятно, следующая страница начинается с колонки «800» и заканчивается колонкой «855», и так дальше, на остальных страницах размещаются таблицы с указанием всего того времени, сколько эти люди намерены оставаться в Охо-Пуэртос.

Он внимательно вслушивался в последующие донесения, пытаясь установить некий смысл происходящего. Каждый звонок Джейсон воспринимал с приподнятым настроением, коротко разговаривал со своими людьми, отдавая им приказы, а затем непременно сообщал Бенни, где следует проставить очередную отметку. Последовательность проставленных крестиков казалась абсолютно четкой, сбегая вниз таблицы по диагонали, звонки шли по порядку из ресторана, из магазина инструментов, из дома Пэрча, а затем — из дома Чамплина. Когда Джейсон повесил трубку после разговора с домом Чамплина, он велел Бенни отметить и дом Стерна, потому что точно знал, что он занят. Из этого Люк заключил, что Джейсон пришел в контору прямо от Стерна.

Следующей в списке была Саманта.

У Люка вдруг вспотели ладони.

Впервые это с ним случилось в тот уже далекий день, когда баржи с солдатами приближались к высадке в Омаха-Бич. Он снова и снова твердил себе: «Не бойся, не бойся», но руки у него вспотели, и затем он вдруг обнаружил, что уже мчится по влажному песчаному берегу под дождем пулеметных очередей, вспарывающих песок. Он хотел повернуть и снова вбежать в воду, но за ним лежали мертвые и умирающие, поэтому он бросился плашмя на песок и начал ползти, прислушиваясь к обрывочным вскрикам и стонам вокруг себя, к вою прибоя и к злобному рычанию пулеметного огня. Никто никогда не говорил о звуках войны, никто им не рассказывал, какими ужасными могут быть стоны людей, умирающих в тяжких страданиях. Именно тогда вражеская пуля достала его.

Он лежал, всем телом вжимаясь в песок, поэтому сразу и не понял, что произошло, когда пуля врезалась ему в икру ноги, он только почувствовал острую жгучую боль и тогда оглянулся и увидел, что из его ноги течет кровь, чуть выше голенища его высокого солдатского ботинка. Ну вот, подумал он тогда, вот все и кончилось, теперь получу «Пурпурное сердце» и вернусь домой. Затем солдату, корчившемуся от страха не более чем в футе от него, пуля угодила прямо в рот, она раздробила ему зубы и разнесла заднюю часть черепа и шлема. Люк не почувствовал ни вины, ни облегчения. Он не просил пули, впившейся ему в ногу, и не испытал радости от того, что был убит человек, лежащий рядом с ним. Позже ему столько раз приходилось слышать повторяемое на все лады признание прошедших войну солдат, что он чуть было не уверовал в то, что, возможно, и его охватила радость, когда смертельная пуля угодила не в него, а в соседа. Но в тот момент он только вздрогнул, когда на его собственные руки брызнула кровь из разбитого лица солдата.

Лежа на том чужом берегу и с ужасом глядя на свои руки, обагренные кровью сраженного рядом незнакомого солдата, он испытал такое потрясение, что заплакал, как ребенок.

В 1960 году его дух снова подвергся тяжелому испытанию: тогда он едва удержался, чтобы не рухнуть в безумном отчаянии на жалкие остатки уничтоженной ураганом его лодочной пристани в Исламорада. Ему было уже тридцать шесть лет, слишком серьезный возраст, чтобы заплакать, ведь он уже не был тем юнцом, который дрожал от страха, вжимаясь в далекий берег во Франции. Он молча смотрел на обломки своей пристани, разнесенной мощным ураганом Донна, который не пощадил даже пилинги. Он сорвал огромный плакат с надписью «Добро пожаловать на пристань Костигэна», который Люк установил на высоком столбе лицом к океану; он схватил своими жадными щупальцами строение конторы, сломав его, как хрупкую детскую игрушку. Ненасытный и неутомимый, ураган уничтожил три небольших домика, построенных Люком для отдыха своих клиентов. Хорошо еще, что он решил перевести их лодки на северо-восток к Уиндли-Ки и выше по течению Снейк-Крик, когда услышал штормовое предупреждение. По крайней мере, эти лодки были спасены.

Он знал, что страховка покроет только жалкую часть понесенного ущерба.

Впервые после 1944 года его переполняло бурное негодование против несправедливости судьбы, он задыхался от жалости к себе, граничащей с яростью. В первый раз с тех пор, как его ранили, он был близок к тому, чтобы воспринимать себя как калеку, который никогда не сможет оправиться от катастрофы, черт их побери, провались они ко всем чертям!

Он тупо смотрел на плавающие на поверхности воды обломки.

Я могу продать подъемную стрелу, подумал он, получу за нее тысяч тридцать пять, меньше, чем заплатил, но по крайней мере я смогу уладить дела с банком.

Когда в 1961 году Люк Костигэн открыл для себя Охо-Пуэртос, тот представлял собой деревушку из семи домиков, выстроившихся в ряд на берегу островка, и еще одного более солидного дома на северной стороне. В дополнение к этому деревушка располагала ресторанчиком, принадлежавшим одному из ее постоянных жителей по имени Лестер Пэрч. Люк сразу решил, что это местечко очень подойдет для пристани. Море сразу за Спэниш-Харбор кишело сардинами и тунцом, королевской макрелью и пеламидой. Севернее, в сторону пролива у Байя-Хонда и среди тысяч крошечных островков, усеивающих залив Флорида, водились тарпуны и золотая макрель, марлины, горбыли и форель. В Гольфстриме вы могли поймать голубую макрель, желтую умбрицу, тунца Аллисона или дельфина. Люк знал, что рыбы здесь великое множество, он только не был уверен, сумеет ли убедить кого-нибудь оставить свою лодку на маленькой пристани на практически изолированном островке. Но надеялся, что сможет. Он попросил у банка новый кредит, и банк его предоставил.

В новой пристани не было ничего особенного, и тем не менее начало было положено. Он смог соорудить только тридцать пять стапелей и один небольшой подъемник, помещения для отдыха клиентов еще не было. На краю пирса были установлены три насоса системы «Эссо» (два для бензина и один для дизельного топлива) и вывеска, аналогичная той, что красовалась над его пристанью в Исламорада: «Добро пожаловать на пристань Костигэна». Он предлагал услуги по заправке топливом и постановке лодок в док, а кроме того, здесь можно было купить или арендовать обычный набор оборудования и предметов, предлагаемых каждой пристанью: фонари, флажки, болты, помпы, сирены и разное в этом роде, все это он держал в небольшом сарае за конторой. С ним рядом был еще один сарай, где он предполагал хранить паруса и батареи для лодок своих клиентов, устроил мужской и женский туалеты, автомат по продаже кока-колы рядом с конторой и большой длинный сарай с высоченными дверями, где он мог ремонтировать лодки. Вот и все. Он наблюдал, как растет на берегу его детище, и сердце его наполнялось гордостью и уверенностью, что больше он никогда не позволит этой проклятой жизни сбить его с ног и превратить в жалкого калеку, которым он не был и не собирался быть.

Саманта появилась у него в конторе на той неделе, когда открылась его новая пристань. Работы по ее сооружению длились почти полгода, но Люк никогда прежде не видел Саманту и очень удивился, когда она сказала ему, что живет здесь, в четвертом доме, как раз между Стерном и Амбросини.

— Я унаследовала этот дом, — сказала она, — от матери, которая недавно умерла. — Она помолчала. — Вам здесь нравится?

— Да, — сказал он, — очень.

— И мне тоже. — Снова пауза. — У меня десять кошек, — сказала она. — Мне нужно кормить их два раза в день. Сейчас я сижу на мели, денег совсем нет. — Она еще раз запнулась. — Мне нужна работа.

— В данный момент я никого не могу нанять, — сказал Люк.

— Я не ожидаю, чтобы вы мне сразу много платили.

— Я вообще ничего не могу вам платить.

— Хорошо, — сказала она. — Понятно.

— Слушайте, мисс...

— Уотс, — представилась она, — Сэм, вернее, Саманта.

— Понимаете, мне просто не нужна помощь.

— Если у вас появятся клиенты, она вам понадобится.

— Пока что я не заполучил ни одной лодки.

— Вы их получите, но тогда будет слишком поздно налаживать конторскую работу.

— А что вам известно об этой работе?

— Я работала в финансовой компании в Сент-Пите до того, как умерла моя мать. — Она помолчала. — Я знаю, как организовать контору. А кроме того, я знакома с большинством капитанов в округе. Когда вы развернетесь, вам понадобится сдавать лодки напрокат для рыболовных команд.

— Может быть, но...

— Испытайте меня.

Она начала работать в ближайший понедельник, отвечала на письма и телефонные звонки, занималась рекламой, уговаривала клиентов, поддерживала связи с хозяевами лодок, разговаривала с продавцами. Она понимала толк в лодках. Она говорила о них со знанием дела и со страстью. Она надоедала, изводила и обхаживала всех капитанов в округе, пока не добилась, наконец, того, что человек десять из них согласились подыскивать Люку компании рыболовов, звоня ему первому, минуя пристани на более крупных островах. Она разговаривала с рыбаками, выведывая, где лучше клюет рыба, и передавая эту информацию клиентам Люка. Она была скупа на трату денег, постоянно спорила с продавцами, выторговывая скидки на парусину, лак для покраски или глыбу льда. Привлекательная, но не красавица, она не отпугивала жен капитанов. Напротив, они любили останавливаться около конторы, чтобы поболтать с ней о магазинах в Ки-Уэст или Майами или просто выпить с ней стакан чаю со льдом, подальше от лодки, провонявшей рыбой. Она много работала в начале их бизнеса, но больше того, ей удалось установить тон спокойной деловитости, который окрашивал все их дела и не в последней степени обеспечивал им успех.

Принимать Саманту на ее собственных условиях оказалось, конечно, проще, чем попытаться узнать ее как женщину сложную, каковой она являлась. Она управляла пристанью у Люка и делала это легко и толково. Он никогда не расспрашивал ее о себе. Их отношения были приятными и деловыми. В феврале 1962 года, спустя каких-нибудь пять месяцев после того, как Сэм начала у него работать, он оказался вовлеченным в новые отношения с ней, которых не ожидал и не желал.

В тот вечер около девяти часов в конторе появилась последняя группа рыболовов и заплатила Люку за прокат лодок. Он уладил все расчеты с капитаном — одноглазым человеком, жившим на Рэмроде и чудесным образом избежавшим прозвища Пучеглазый, а потом, так как было уже поздно, а они с Самантой страшно устали за этот длинный день, он предложил ей немного выпить перед уходом. Он почувствовал легкое сожаление сразу же, как только эти слова сорвались у него с языка, как будто этот прорыв в их деловом партнерстве неизбежно приведет к осложнениям.

— Пожалуй, стаканчик я бы выпила, — сказала Саманта и посмотрела на него долгим томительным взглядом, точно с таким же выражением на лице, как в тот день, когда обратилась к нему за работой и сказала, что вынуждена кормить десять кошек.

В ту ночь они много пили и много разговаривали. Они болтали в маленькой конторе пристани, Люк удобно задрал ноги на стол, а Сэм устроилась напротив в потертом кожаном кресле, которое выжило после разрушительного хаоса в Исламорада. Она говорила спокойно и легко, казалось, она все так делала, и он слушал ее с растущим интересом, время от времени наполняя стаканы, внимательно вглядываясь в нее. Она вышла замуж, когда ей было восемнадцать, рассказывала она, за человека, который держал морской аквариум как раз под Сан-Питом, где она родилась и провела большую часть своей жизни до того, как ее мать приобрела дом здесь, в Охо-Пуэртос. Он был очень приятным человеком, ее муж, который был старше ее; казалось, ее всегда тянуло к более старшим мужчинам. Она думала, это потому, что ее отец умер, когда ей было семнадцать, — «Электра» и весь этот джаз, понимаете? Она взглянула на Люка и устало улыбнулась, затем отпила глоток виски и запрокинула голову на спинку кресла; ее выгоревшие на солнце золотисто-светлые волосы красиво выделялись на черной коже кресла. Она так и не поняла, хорошая ли это вещь — замужество, сказала Сэм. Ей оно казалось хорошим, но это потому, что она очень любила мужа, у него были усы, такие очень черные красивые усы с загибающимися вверх кончиками, он очень гордился своими усами.

Он бросил ее, когда ей было двадцать два года. Там была труппа балета на воде — знаете, пловчихи, — и он сказал, что влюбился в одну из девиц этой труппы. Однажды Сэм видела ее, она была очень красивой девушкой со стройными сильными ногами пловчихи. Муж продал дело одному приезжему из Техаса и уехал с пловчихой через неделю после оформления развода с Сэм. С тех пор она никогда его не видела. Как-то до нее дошел слух, что он выступает в каком-то шоу на ярмарке в Сиэтле, но она не очень-то этому поверила.

Он ушел от нее пять лет назад, и она жила со своей матерью, пока через три года она не умерла от рака. Так что вот она — разведенная женщина с собственным домом, — она снова взглянула на Люка и бледно улыбнулась, — живущая в нем с десятью кошками, можете их пересчитать.

Она отпила еще один глоток, и льдинки зазвенели в ее стакане.

Не глядя на него, она сказала:

— Я очень одинока, Люк. Я чертовски, дьявольски одинока, — и заплакала.

Они занимались любовью в его комнате, примыкающей к конторе. Он помнил все, что они делали, помнил вкус ее губ, шелковистость ее волос и тихий звук ее плача.

Он также помнил, как сказал ей, что любит ее...

* * *

Затренькал звонок телефона.

На часах было семь двадцать пять.

Джейсон взял трубку.

— Пристань Костигэна, — сказал он и помолчал, слушая. — Это Джейсон.

Сидящий за столом Люк затаил дыхание. С ней все в порядке, говорил он себе, не беспокойся за нее, с ней все в порядке. Почему-то он не мог отвести взгляда от коричневых башмаков Джейсона, зашнурованных крест-накрест коричневыми шнурками, от его светло-коричневых носков. С ней все нормально, напряженно думал он.

— Что? Что ты имеешь в виду? — спросил Джейсон.

В течение следующих бесконечных секунд Люку казалось, что он скользит в черную бездонную пропасть.

— Я спрашиваю, что ты имеешь в виду, ты что, не понимаешь меня? — сказал Джейсон. — Сай, прекрати говорить глупости. — Он помолчал. — Давай начнем сначала, ладно? Ты вошел в ее спальню? Прекрасно. Видно, что на постели спали? Хорошо. Значит, ночью она была там, верно? Правильно. Вы с Чаком осмотрели весь дом? Осмотрели, молодцы. Но ее там нет. Понятно. А ее лодку вы у берега видели?

Джейсон ждал ответа. Наблюдая за ним, Люк внезапно почувствовал облегчение. Вполне возможно, что Саманта...

— Сай, я спрашиваю, была ее лодка у пристани? — повторил Джейсон. — Что? Ты — что?

Люку показалось, что сейчас Джейсон оторвет аппарат от провода и со всей силой швырнет его в стену. Он побелел, пальцы намертво вцепились в трубку, и он буквально дрожал от физического усилия овладеть собой. Очень тихо, словно принуждая себя быть спокойным, как будто он мог разорваться на тысячу кусков, если не будет говорить тихо, он сказал:

— Хорошо, Сай, что, если тебе снова выйти из дома и еще раз осмотреть пристань, а? Ты можешь это сделать для меня? Ну, иди, я жду у телефона.

Он стоял у стола, крепко прижимая трубку к уху. Бенни и Уилли молча смотрели на него. Пятый мужчина в комнате, чье имя Люк так и не знал, продолжал стоять, прислонившись к стенному шкафу с выдвижными ящиками, с закрытыми глазами, как будто спал. Джейсон терпеливо ждал. Наконец он заговорил:

— Привет, ну, что ты обнаружил? — Он внимательно слушал, затем поднял взгляд на часы. — Но есть какие-нибудь признаки того, что она в море? — спросил он. — Гм-м. Ладно, тогда просто сиди на берегу и позвони мне сразу же, как только ее увидишь. Правильно. — Он положил трубку.

— Что там? — спросил Бенни.

— Это девица Уотс. Должно быть, она вышла в море. Придется подождать, когда она вернется.

Бенни посмотрел на часы:

— Уже почти семь сорок, Джейз.

— Знаю.

— Еще три звонка, и проверка закончена.

— Знаю.

— Когда ты позвонишь Толстяку?

— Как только получим девушку.

— И когда это будет? Она может оставаться в море весь день. Может, она взяла лодку надолго? Откуда мы знаем? Насколько нам известно, она может отправиться в Майами.

— Но она воспользовалась этой дощатой лодчонкой с подвесным мотором, — сказал Джейсон. — Не думаю, чтобы она пошла на ней в Майами, тем более что ожидается ураган.

Все равно Бенни казался очень обеспокоенным. По-видимому, он по природе своей склонен был излишне тревожиться, и Джейсон, наверное, привык к его волнению.

— Может, нам все-таки стоит позвонить Толстяку? — сказал Бенни. — Когда поступят остальные донесения.

— Нет, — сказал Джейсон. — Нет, если только не возникнут проблемы.

— А ты думаешь, они могут возникнуть, Джейз?

— Что ж, ведь девушка где-то в море, — тихо сказал Джейсон, — и пока она не окажется у нас, мы не можем считать, что заняли деревню. До тех пор, пока мы ее не захватим, Бенни... что ж, пожалуй, да, проблемы могут появиться, могут.

Телефон затрещал.

Часы показывали семь тридцать.

— Пристань Костигэна, — ответил Джейсон. — Да, это Джейсон. Хорошо, — сказал он, — хорошо. Вот и держи его там довольным. — Он опустил трубку. — Это от Амбросини, — сказал он Бенни. — Взято. — И Бенни поставил крестик в соответствующей клеточке таблицы.

Люк наблюдал за ним. Что-то начало вызывать его подозрения в этой таблице. Он не понимал, что именно, но в ней что-то было не так. Ему казалось, что это имело какое-то отношение к тому, что Саманты не оказалось дома, где, видимо, ожидали найти ее эти люди, а вместо этого очутилась в море. Он начал волноваться о том, как они отнесутся к ней, когда она вернется. Они вооружены, онимогут резко среагировать на неожиданную ситуацию.

— Все уже раскусили, а, Костигэн? — спросил, улыбаясь, Джейсон.

— Пока еще нет, — ответил Люк.

— Что ж, подумайте еще, — сказал Джейсон, но сам объяснения не предложил.

Донесение, последовавшее в семь тридцать пять, сообщило Джейсону, что дом Хэннигэна взят. Когда Бенни поставил крестик в нужной клеточке, Люк снова взглянул на таблицу и почувствовал, что в ней определенно что-то не так. Может, на самом деле это ему только кажется, но он предпочел поломать голову над этой загадкой, чтобы отвлечься от беспокойства за Саманту. Возможность, что люди Джейсона могут причинить ей вред, казалась очень отдаленной, и все же Люк чувствовал, как внутри у него расползается тревога, как тяжело бьется сердце от страшного предчувствия.

В семь сорок прозвенел последний звонок. Джейсон взял трубку, произнес в нее:

— Пристань Костигэна, — подождал и затем сказал: — Привет, Куп, как дела? Да, здесь все под контролем. — Он слушал собеседника. — Хорошо, скажи Леонарду, чтобы он привел их. Что? — Он снова помолчал, слушая. — Да, это сюрприз, верно? Сегодня у нас полным-полно всяких сюрпризов. Ладно, приведите их тоже. Точно. — Он положил трубку и обернулся к Бенни: — Это был Купер из дома Танненбаумов. Он взят. Поставь свой крестик.

— А что он там говорил о других? — спросил Бенни.

— А, да просто там оказалась неожиданная компания, — сказал Джейсон, и только тогда Люк понял, что было не так в таблице.

Он обрадовался, что именно в этот момент снова раздался звонок, потому что был уверен, что его внезапное озарение тут же отразилось у него на лице. А затем сообразил, что это могут звонить насчет Саманты, и впился пальцами в край стола, когда Джейсон снял трубку.

— Пристань Костигэна. — Он помолчал. — Да, Сай, да. Хорошо, Сай. Веди ее сюда. Лучше нам не спускать с нее глаз. — Он опустил трубку на рычажки. — Это Уотс. Дом взят. Отметь там.

Бенни облегченно вздохнул.

— Тогда, значит, все, — сказал он.

— Все, — сказал Джейсон.

Сидя за столом, Люк ничего не сказал.

В этом списке на таблице Джейсона Тренча не было телефона Уэстерфилда, чей дом стоял по другую сторону дороги. Сегодня утром в половине пятого, когда Люк возился с лодками, он видел, что в окне спальни на верхнем этаже этого дома горел свет.

Глава 4

Ровно в семь сорок пять зазвонил телефон в Ки-Уэст. Толстяк, который уже оделся и ждал у аппарата, сразу поднял трубку и сказал:

— Хэлло?

— Артур?

— Да.

— Это Джейсон.

— Да?

— Мы это сделали. Можете выезжать.

— О'кей, — сказал Толстяк и положил трубку. Он взглянул на Энди, который наблюдал за ним с лукавой усмешкой. — Это Джейсон, — сказал он, сопровождая свои слова кивком. — Они это сделали. Мы можем выезжать.

— Хорошо, — сказал Энди и потер ладонью о ладонь.

— Отнеси сумки в машину, — сказал Толстяк. — А я пока свяжусь с остальными.

— Это здорово, — снова сказал Энди. — Здорово, правда, Толстяк?

— Я знал, что они это сделают, — сказал Толстяк.

— Я тоже. Но... видишь ли... всякое могло случиться... ты же понимаешь.

— Только не тогда, когда операцию планирует Джейсон. Давай, нам нужно двигаться.

— Да, — сказал Энди, усмехнулся и прошел в ванную.

Толстяк стоял у телефона, положив руку на трубку, зная, что должен позвонить Фортунато, и все же медлил, позволяя себе насладиться этой минутой торжества.

Его маленькие черные глазки радостно сияли. Сознание того, что Охо-Пуэртос уже в руках Джейсона и что теперь он и вся группа людей, с прошлого понедельника находящаяся в Ки-Уэст, могут выехать туда, наполняла его ликующим удовлетворением. Правда, он ни минуты не сомневался, что Джейсону удастся захватить деревню, и сейчас отдавал себе отчет в том, что не только этот свершившийся факт наполнял его гордостью и даже не только понимание всей важности задуманной акции. Без малейшего оттенка прошлого самодовольства он сознавал, что все это было бы невозможно, не окажись он тогда, в 1945 году, единственным, у кого хватило ума солгать, кто учуял расставленную ловушку и понял, что сказать в этот момент правду — значит подвергнуть опасности Джейсона. Он сразу понял, что вопросы специально были построены так, чтобы спровоцировать допрашиваемого на отрицание: «Вы ведь играли в карты, не так ли? И игра велась по-крупному, разве не так?» Инстинкт самосохранения побуждал его закричать: «Нет, сэр, нет! Мы не играли в карты!» Но тут-то он и угадал западню. Именно этого они и ждали от него — яростного отрицания этого факта. Он оказался слишком хитрым, чтобы попасться. Он признался, что да, они играли в карты, хотя этого, конечно, не было, еще сказал, что ставки были довольно высокими, тем самым подтвердив каждую ложь, которую уже наговорил им Джейсон, что, впрочем, не сыграло особого значения. Но было чертовски приятно сознавать, что он не оставил тогда Джейсона в одиночестве, даже если и не мог его спасти.

Артура Стюарта Хэзлита с детства дразнили Толстяком. Летом 1961 года, когда Джейсон позвонил ему из Нью-Йорка, он сказал:

— Привет, Артур, как поживаешь? — Он назвал Толстяка по имени, как делал это с первого дня их знакомства.

Они обменялись обычными любезностями: «Как мама?» — «Прекрасно». — «Как Аннабел?» — «Отлично». — «Чем занимаешься?» — и все в этом роде, затем немного повспоминали прошлое, а потом наступила долгая пауза. Наконец Джейсон откашлялся и спросил:

— Артур, ты сможешь приехать в Нью-Йорк?

— Зачем?

— Мне нужна твоя помощь.

— Что-нибудь случилось?

— Нет. Но мне нужна твоя помощь.

— В чем?

— Есть одна идея. Я буду тебе очень благодарен, если ты приедешь, Артур. Я собираюсь позвонить Алексу и остальным ребятам, но сначала хотел бы переговорить с тобой. Ты первый, кому я позвонил.

— Ну, я, конечно...

— Артур, ты сможешь приехать?

— Ну... послушай, а в чем дело, Джейз?

— Это ради Америки, — сказал Джейсон.

На том конце трубки наступило молчание.

— Не очень понимаю, что это означает, — сказал Толстяк.

— Я больше ничего не могу тебе сказать по телефону.

— Да... это... гм... Похоже, ты задумал что-то очень серьезное, — сказал Толстяк.

— Так оно и есть.

— Когда мне приехать, Джейз?

— Сейчас. Сегодня.

— Но у меня работа, Джейз. Я просто не могу...

— Тогда приезжай в пятницу вечером и останешься на выходные. За это время мы все успеем обсудить.

— Я посмотрю, как мать...

— Лучше бы тебе ничего не говорить ей об этом, — сказал Джейсон, и снова на линии возникла тишина.

— Хорошо, — сказал наконец Толстяк, — я приеду.

В тот вечер в пятницу в квартире на Второй авеню Джейсон изложил ему свой план. Он не был еще тщательно продуман, всего лишь зародыш плана, детали которого предстояло выработать. Было ясно, что им понадобится населенный пункт, какой-нибудь городишко, где можно будет осуществить передачу, но Джейсон только считал, что этот город должен быть где-нибудь во Флориде; кроме того, он еще ничего определенного не придумал. Толстяк предположил, что их цели может послужить какой-нибудь из островков, он сказал об этом, еще не будучи полностью уверенным, что хочет ввязаться в это дело вместе с Джейсоном. Джейсон сказал, что да, эти островки — как раз то, что надо, а Толстяк заметил, что, может, им даже стоит использовать один из необитаемых островков, их же там до черта. Нет, сказал Джейсон, нам нужно какое-то место, где мы сможем держать людей, понимаешь, мы же не бросим их, чтобы они целый день болтались на заброшенном острове, после того как будет закончена передача. Верно, сказал Толстяк, нам нужно место с жильем, место, где мы сможем их держать, это ты прав. Вот именно, сказал Джейсон, но я уверен, что там мы сможем найти такое место, острова могут оказаться самым подходящим для нас местом, хотя я сейчас не знаю точно, нужно будет это проверить. Ну конечно, нужно все как следует проверить, подтвердил Толстяк, все еще не понимая, хочет ли он идти на это дело или нет, чертовски влюбленный в Джейсона, бесконечно уважающий его, но не уверенный, хочет ли он сам рисковать своей жизнью, чтобы осуществить подобный план.

Решение принять участие в операции Джейсона пришло к нему следующей ночью.

В тот субботний вечер они стали вспоминать прежние деньки и разные штуки, которые вместе проделывали, а потом Джейсон начал ему рассказывать, чем он занимался со времени их последней встречи в 1946 году. Конечно, он вернулся в Нью-Йорк, потому что это был его родной город и потому что там его ждала Аннабел. У него была степень бакалавра наук университета в Луизиане, ну, ты же об этом знал, Артур (да, конечно, сказал Толстяк), и он был опытным механиком, но после того, что произошло (да, конечно, именно после этого, сказал Толстяк), он чувствовал, что больше ни на кого не сможет работать. Он чувствовал, что в мире существуют гораздо более важные вещи, которыми стоит заниматься... Вот, налей себе бурбону (спасибо, сказал Толстяк), и он вступил в группу добровольцев под названием «Сыновья американской свободы», которая, как он выяснил позже, была расистской группой, но в то время он не очень-то твердо знал, с кем ему по пути. С окончания войны прошло уже больше года, когда он вступил в эту организацию, которая в это время была охвачена страшным возбуждением в связи с судебными процессами над нацистскими военными преступниками. Это было в июле или в августе, не помню, но вскоре после того, как был казнен японский генерал-лейтенант Хомма, по чьему приказу был совершен тот роковой поход на Батан, так что группа почувствовала в этом прецедент, и они выбежали на улицы, стали раздавать прохожим листовки и выступать с обращениями, попутно то тут, то там вспугивая парочку-другую негров, но это было так себе, просто потехой; на самом деле их больше всего волновала судьба военных преступников. В октябре, когда в Нюрнберге были оглашены приговоры, среди которых было много смертных, как-то сразу выяснилось, что главная задача группы — вовсе не поддержка фашистов, а стремление согнать всех негров туда, где им только и следует находиться, то есть в Луизиану, и чтобы они не смели и носа оттуда высунуть. А через пару месяцев разразилась война в Индокитае между французами и революционерами, и тогда Джейсон понял, какой многочисленной и тщательно законспирированной была их коммунистическая организация. Он порвал с «Сыновьями американской свободы» и вступил в организацию под названием «Комитет помощи Индокитаю», КПИ, которая в основном занималась сбором средств; но все же они выпустили несколько памфлетов, в которых пытались объяснить, что стояло за всей этой борьбой в Индокитае. К счастью, ему удалось сохранить от прежних времен немного денег да плюс то, что он сумел украсть, понимаешь? (Здесь Толстяк захохотал.) Так что на жизнь ему хватало, поэтому он мог посвящать все свое время работе в разных комитетах и организациях, переходя из одной в другую по мере того, как опасность все больше заявляла о себе. В частности, коммунисты уже захватили власть в Чехословакии, и русские перекрыли сообщение между Берлином и западной оккупационной зоной в июне 1948 года, и еще это вето русских на контроль за атомным вооружением в том же самом месяце, и осуждение кардинала Миндзенти, приговор к пожизненному заключению в Венгрии, и сообщение президента Трумэна в сентябре 1949 года о том, что Россия произвела испытание атомной бомбы. Именно тогда опасность стала явственной и реальной, когда в 1950 году коммунисты были готовы к вторжению в Корею. Теперь их ничто не могло остановить. У них были эти чертовы атомные бомбы...

К счастью для этой страны, в ней есть люди, которые сразу распознали угрозу и пытались как-то с ней бороться. В октябре 1949 года, спустя месяц после того, как русские взорвали свою бомбу, Джейсон организовал группу, которую назвал «Люди Маккарти». Она пыталась самостоятельно помогать сенатору от Висконсина в его упреждающей борьбе против подрывных сил внутри Соединенных Штатов. Не позже чем через три месяца, в начале января 1950 года, он с Аннабел переехал в Нью-Йорк, где создал новую группу под названием «Американцы за Америку», придя к выводу, что сможет более активно бороться за свою идею вне организации, чье название связывало бы его с какой-либо конкретной личностью. Фактически к тому времени он уже был готов к тому, чтобы принять на себя руководство организацией, и не желал быть ничьим последователем, даже человека, к которому он относился бы с таким же огромным уважением, как к Маккарти. В апреле 1950 года у него произошло столкновение с полицией Нью-Йорка, когда он и его новая группа — в то время численность их группы составляла человек семь, включая его самого и Аннабел, — проводили пикет у театра, где шла профашистская пьеса с японцем, исполняющим главную роль. И в сентябре того же года ему опять пришлось создать новую организацию, привлечь новых людей. Ну, теперь Артур имеет полное представление о его жизни, верно? Она проходила в постоянной борьбе, в постоянном стремлении быть услышанным в этой стране, которую населяют благодушно настроенные идиоты. Они закрывали глаза на то, что мало-помалу Россия отхватывает кусок за куском, готова проглотить весь мир, с набитым ртом продолжая лицемерно рассуждать о мирном сосуществовании, незаметно заглатывая одну за другой разные страны, а если это не удавалось, что ж, она не брезговала любым их кусочком: Албания, Болгария, Чехословакия, Восточная Германия, Венгрия, Польша, Румыния, Северная Корея, Северный Вьетнам, Куба и целая куча этих проклятых новых государств в Африке. Недурной списочек, верно?

— Когда это кончится, Артур? Где же конец?

— Не знаю, — сказал Толстяк. —


Содержание:
 0  вы читаете: Часовые свободы : Эд Макбейн  1  Глава 1 : Эд Макбейн
 2  Глава 2 : Эд Макбейн  3  Глава 3 : Эд Макбейн
 4  Глава 4 : Эд Макбейн  5  Глава 5 : Эд Макбейн
 6  Глава 6 : Эд Макбейн  7  Глава 7 : Эд Макбейн
 8  Глава 8 : Эд Макбейн  9  Глава 9 : Эд Макбейн
 10  Глава 10 : Эд Макбейн  11  Часть вторая : Эд Макбейн
 12  Глава 12 : Эд Макбейн  13  Глава 13 : Эд Макбейн
 14  Глава 14 : Эд Макбейн  15  Глава 15 : Эд Макбейн
 16  Глава 16 : Эд Макбейн  17  Глава 17 : Эд Макбейн
 18  Глава 18 : Эд Макбейн  19  Глава 11 : Эд Макбейн
 20  Глава 12 : Эд Макбейн  21  Глава 13 : Эд Макбейн
 22  Глава 14 : Эд Макбейн  23  Глава 15 : Эд Макбейн
 24  Глава 16 : Эд Макбейн  25  Глава 17 : Эд Макбейн
 26  Глава 18 : Эд Макбейн  27  Использовалась литература : Часовые свободы



 




sitemap