Детективы и Триллеры : Триллер : Часть 3 : Кит Маккарти

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6

вы читаете книгу




Часть 3

Фишер не обладал богатым воображением, и пока это не мешало его карьере офицера полиции. Он делал то, что ему говорили, молчал, когда надо, и бежал и кричал, когда приказывали. Ему нравилось общаться с окружающими (что предполагало обильные возлияния, зачастую в самых сомнительных заведениях) и ощущать дух товарищества.

Единственное, что омрачало ситуацию, это его сексуальная жизнь. Джесс была очень красивой девушкой, с большими карими глазами и такими длинными сосками, каких он не видел никогда в жизни. И их занятия любовью всегда доставляли ему удовольствие, вне зависимости от того, держал он их во рту или сжимал пальцами; однажды он даже взялся их измерить и обнаружил, что они составляют в длину более двух сантиметров.

Однако Джесс не устраивала перспектива стать женой полицейского. Она не находила общего языка с его коллегами и не вписывалась в их компанию. В тех редких случаях, когда она отправлялась с ним на вечеринку или в боулинг, она вела себя тихо и скромно. И после таких вечеров они часто ссорились.

Отношения их начали расстраиваться, безжалостно утрачивая всю свою прелесть.

И в результате он остался один.

Так продолжалось до последнего времени. Пока сексуальная связь не возникла там, где он и не ожидал.

— А ты никогда не хотел попробовать по-другому?

Вопрос был задан едва ли не скучающим тоном, и Фишер почувствовал, как его первоначальное удивление сменяется негодованием.

— Что ты имеешь в виду?

Беверли Уортон лежала, опершись на локоть и положив руку с длинными тонкими пальцами ему на живот.

— Не догадываешься?

Сексуальное возбуждение соперничало в нем с уязвленной гордостью.

— Разве я что-то плохо делаю?

Она улыбнулась, и он снова ощутил, что не может перед ней устоять. Каждое движение словно подчеркивало ее ошеломительную красоту, которой он любовался с разных сторон и при разном освещении.

— Да нет. То, что ты делаешь, ты делаешь очень хорошо.

Ее пальцы с идеальным маникюром зашевелились. Он начал слегка поеживаться, отчасти из-за того, что ему было щекотно, отчасти предвкушая новое удовольствие.

— Пока еще на меня никто не жаловался.

Она ничего не ответила. Когда ей удалось довести до его сведения, что она готова с ним переспать, он начал вести себя как неандерталец, впрочем, скорее всего, это сравнение было несправедливо по отношению к столь древней и благородной расе. Для таких людей, как Фишер, прелюдия заключалась в одном поцелуе и легкой отрыжке, после чего он овладевал женщиной, сжимая ее грудь так, что та потом долго болела, а затем принимался двигаться со скоростью поршня, достигая оргазма (по крайней мере в данном случае) гораздо раньше, чем это успевала сделать партнерша.

Когда ее рука добралась до его пениса, тот уже успел набухнуть и достичь вполне приемлемых размеров, и от этого манера поведения его хозяина показалась ей еще более отталкивающей. Она нежно, но крепко обхватила его член, и у Фишера вырвался неожиданный выдох.

— Садись, — распорядилась она, и он с легким удивлением повиновался. — Откинься к стене.

Она перекинула ногу через него и встала на колени, так что ее грудь оказалась от него на таком близком расстоянии, что ему трудно было сконцентрировать на ней взгляд; возможно, именно поэтому он предпочел воспользоваться услугами органов осязания.

— Да, вот так, — выдохнула она.

От прикосновений он перешел к помощи языка, и когда она медленно и осторожно вобрала его в себя, он чуть не задохнулся от удовольствия, на мгновение позабыв о верхней части ее тела.

— Вот так, — снова прошептала она и, обхватив его голову, начала медленно и ритмично сжимать и расслаблять мышцы таза.


Общественность узнала о третьем убийстве из газет и сообщений по радио; имя жертвы не называлось. Айзенменгер узнал об этом, едва проснувшись после долгой бессонной ночи, проведенной за отчетами Блументаля, и не сразу осознал всю важность этой информации.

Он ничуть не собирался сидеть до трех часов ночи, но эти отчеты затянули его в свой мир, заворожив не только воспоминаниями о прошлом, но и своей загадочностью. Он еще не понимал, в чем заключается загадка, но уже ощущал, что внешняя видимость является не чем иным, как искажением реальности.

Более того, он вообще не собирался этой ночью быть дома, намереваясь провести ее с Еленой, так как на следующий день той предстояло лечь в больницу. Однако она потребовала, чтобы ее оставили в покое, причем таким тоном, который не допускал возражений. И он, хотя и с горечью, вынужден был смириться.

Поэтому он бесцельно слонялся по дому, пока не вспомнил об отчетах.

Начал он с внимательного прочтения отчетов Блументаля о вскрытии Дженни Мюир и Патрика Уилмса, одновременно отмечая сходства и различия в способах их убийства; затем он с такой же тщательностью изучил фотографии, сделанные на месте преступления. На это ушло около полутора часов, к концу которых он был переполнен информацией и еще больше запутался. После чего он встал и налил себе большой стакан пива, только в этот момент заметив, что за окном идет сильный дождь.

Какой вывод можно было сделать из этих отчетов?

Полученное им медицинское образование если и не научило его многим полезным вещам, то, по крайней мере, познакомило с методами анализа, которые прежде всего предполагали умение правильно задавать вопросы, после чего оставалось лишь придерживаться избранного метода.

Так каковы же были эти вопросы?

Пока ему на ум приходило лишь два. Почему внутренние органы Уилмса были спрятаны в могиле Мелькиора Пендреда? И почему убийцу так беспокоил внешний вид трупов? Он понимал, что Блументаля и Беверли интересует совсем другое, но он никогда не умел подстраиваться под окружающих.

Ему было очевидно, что вскрытия осуществлялись человеком неопытным; Мартин Пендред уже четыре года как не работал в морге и поэтому, вполне естественно, мог забыть даже элементарные навыки.

Прежде чем прийти к этому выводу, он глубоко задумался, а затем вновь вернулся к отчетам Блументаля. Вне всякого сомнения, это были хорошие отчеты, логичные и изобиловавшие подробностями; в сочетании с фотографиями они давали исчерпывающее представление о происшедших убийствах.

И о чем это говорило?

Ему потребовалось довольно много времени, чтобы прийти к удручающему выводу о том, что говорит ему это не больше, чем всем остальным. Суть заключалась в том, что по какой-то неведомой ему причине он считал, что это не соответствует действительности.

И он решил вернуться на четыре года назад, к убийствам, с которых началась вся эта чудовищная история, и к своим отчетам о вскрытиях, сделанных в то время. Он был поражен тем, насколько близкими и знакомыми показались ему эти записи. Ничто не вызывало в нем удивления, хотя он и не помнил, в каких конкретно терминах были выражены его выводы; однако эти формулировки переносили его в тот мир, который на самом деле он никогда не покидал. Его одновременно влекло к нему и отталкивало. Он так старался сбежать из него, так был уверен, что сможет обрести счастье лишь за пределами худших проявлений человечества, и вот теперь он чувствовал, что его греет это возвращение к прошлому, которое, как предполагалось, он должен был ненавидеть.

Шерил Симмерс, достигшая своего потолка на должности помощника продавца в маленькой частной аптеке, была убита вскоре после того, как дала по физиономии Мелькиору Пендреду за то, что он схватил ее за грудь.

Клемент Левер, предприниматель, у которого была длительная вражда с Мартином.

Энтони Гринфилд, художник и заядлый выпивоха, оскорбивший в пабе Мелькиора Пендреда.

Бенджамин Уайт, обвинивший Мелькиора Пендреда в том, что тот снял обручальное кольцо с трупа его матери, и Линнет Морсон, администратор больницы, ошибочно возбудившая из-за этого судебное дело против Мелькиора.

Вслед за именами перед Айзенменгером возникли лица, он вспомнил всеобщее потрясение тем, что было сделано убийцей, а также собственные выводы, к которым он пришел после многочасового изучения тел пострадавших. Именно эти впечатления он и пытался сейчас воскресить в своей памяти.

Больше всего его тогда потрясла чудовищная извращенность этих убийств. Перерезанное горло — это ужасно, но вполне объяснимо, однако то, что убийца не жалел сил и времени на вскрытие своих жертв, выдавало в нем безумца, которого не останавливала даже опасность быть пойманным за этим занятием. Следовательно, он стремился не столько убивать, сколько заняться чем-то другим, более важным для него. Но что именно это было?

Видимо, он удовлетворял какую-то потребность. Все люди — рабы своих потребностей, и убийцы в этом отношении, как знал Айзенменгер, не составляют исключения. В то время он пришел к выводу, что, вскрывая тела, убийца стремился каким-то образом понять своих жертв. Это напоминало Айзенменгеру ребенка, развинчивающего механическую игрушку для того, чтобы разгадать ее тайну, но оказывающегося в результате наедине с неразрешимой загадкой и многочисленными разрозненными деталями, однако теперь ему казалось, что этот взгляд был чересчур наивным. Почему, собственно, убийца ограничивался тогда удалением «нутра»? Почему он не разбирал все органы на составные части?

Судмедэксперт полагал, что преступнику присущ комплекс самоубийцы, вывернутый наизнанку, что он или она стремится раскрыть страшную тайну, которая слишком долго лежала под спудом, однако на это никто не обратил внимания, и дело свелось к классической простоте. Способ, мотив, возможности и не более того. Способ предполагал наличие человека, знающего, как просто изъять из тела внутренние органы, как компактно и экономно организовано внутреннее устройство творения Господня. Мотивом являлись многочисленные обиды, нанесенные Пендредам, — обиды довольно незначительные, если смотреть на них сквозь призму нормы, однако с позиции человека душевнобольного требовавшие самого жестокого наказания. Вопрос возможностей до самого конца оставался туманным.

Кокс и Уортон на какое-то время отвлеклись на Чарли Меррика, представлявшего собой законченный образчик отбросов общества. Бывший ассистент при морге, а впоследствии предприниматель, он был исключительно порочным человеком, обладал дурным характером и полным отсутствием совести, являя собой воплощение пограничного психопатического состояния. Он также испытывал неприязнь к Шерил Симмерс и Клементу Леверу — совпадение, на которое нельзя было закрыть глаза. И лишь убедительность алиби не позволила сразу его арестовать; а спасло его третье убийство — третье убийство, для совершения которого у него не было видимого мотива.

Оно-то и привлекло внимание к Пендредам.


— Думаю, мне не следует здесь находиться.

Фишер, совершивший грязное дело, задумался о последствиях лишь утром. Он бродил по ее квартире в нижнем белье, трогая те немногие украшения, которые она удосужилась приобрести. Беверли варила кофе, повернувшись к нему спиной, радуясь тому, что у нее есть такая возможность, ибо ни он, ни она сама не могли порадовать взгляд. Неужто она действительно пользовалась сексом в корыстных целях? Она ощутила презрение к самой себе. Казалось, она была обречена на то, чтобы снова и снова повторять прежние ошибки.

— Почему? — устало поинтересовалась она.

— Ну… — робко ответил он.

Она разлила кофе по чашкам и, задержав дыхание, повернулась, подавив в себе желание закрыть глаза, чтобы его не видеть. «Господи, почему он до сих пор не оделся?»

— Ты имеешь в виду дело Пендреда? Что Гомер изо всех сил пытается доказать, что я ошибалась?

Он молча кивнул.

«Однако полчаса назад ты еще об этом не думал. Это тебя не остановило, когда я устроила тебе такую секс-сессию, какой у тебя никогда в жизни не было».

— Меня еще не отстранили от работы. Я продолжаю оставаться офицером полиции, и, насколько я помню, в уставе ничего не сказано о том, что я не имею права общаться с коллегами.

— Да, я знаю, но…

— Что?

Его колебания стали свидетельством полного отсутствия интеллекта.

— Просто это не очень хорошо выглядит. Если кто-нибудь узнает…

Она опустилась на кожаный диван.

— А почему тебе это раньше не пришло в голову? Например, в пабе?

Она встретила Фишера в «Ягненке и козленке», где вполне умышленно его поджидала, что явилось для него полной неожиданностью. Ей потребовалось довольно много времени, чтобы выбрать из группы расследования такого человека, который был бы достаточно глуп и легковерен и при этом не вызывал бы у нее отвращения. Практически все удовлетворяли первым двум качествам, зато третье составляло существенную проблему. Впрочем, количество кандидатов все время увеличивалось. Из-за безуспешности попыток поймать Пендреда группа разрасталась все больше, но Фишер был наилучшей кандидатурой из всех, во-первых, потому, что участвовал в расследовании с самого начала, а во-вторых, потому, что был осведомлен чуть больше, чем остальные. Таким образом, все остальные думали под его диктовку, хотя его звание и не предполагало, что он в курсе самых сокровенных намерений. А проявлять особую разборчивость у нее не было возможности.

Он устроился напротив нее в одних трусах, и ей пришлось усомниться в степени своей разумности. Не то чтобы от него плохо пахло или ему были свойственны какие-то физические недостатки, но он существенно отличался от тех мужчин, которых она обычно выбирала себе в партнеры, будучи существом высокомерным, не изобретательным и неотесанным.

Оставалось лишь надеяться, что цель оправдает средства.

Поскольку он не ответил, она продолжила:

— По-моему, в том, что ты находишься со мной, нет ничего противозаконного, не говоря уж о том, что об этом никто не узнает. Я, например, никому не собираюсь рассказывать, а ты?

Он покачал головой, и она склонилась ближе:

— Мы же просто позабавились, Терри.

— Да, — рассмеялся он.

— Пей кофе. — И она сама отхлебнула из чашки. — Ну и как там у вас идут дела? — поинтересовалась она, видя, что он повиновался, как послушный маленький мальчик. — Я имею в виду расследование. Можешь не рассказывать, если не хочешь, — добавила она, и мимолетное выражение подозрительности тут же исчезло с его лица. — Я не хочу тебя компрометировать.

— Да ничего хорошего, — пожал он плечами, — думаю, ты и сама это знаешь. По-моему, об этом все знают.

— Да. Я что-то слышала.

Он рассмеялся:

— Бедняга Гомер совсем умом тронулся. Колл не спускает с него глаз. Он уверен, что это сделал Пендред, но не может его найти.

— Никаких следов?

— Не-а. Гомер сделал уже все возможное — проверил связи, контакты, возможные места нахождения — ничего. Не то чтобы у Пендреда было много таких мест, где он бывает, — родственников у него не осталось, друзей нет, да и ходил он мало куда.

— А в больнице?

— Туда мы заглянули с самого начала.

— Он уже составил описание Пендреда?

Фишер пренебрежительно хрюкнул, и этот переход от полной доверчивости к профессиональному высокомерию свидетельствовал о его абсолютной наивности.

— Естественно.

Она улыбнулась:

— Ну, ты знаешь все, кроме того, что тебе не положено знать.

— Да, — кивнул Фишер.

— А чем он занимается сейчас?

— Они разослали его фотографии и купили время на телевидении. Кроме того, продолжается обход близлежащих домов, и никто еще не отменял слежку за его домом.

— Полагаю, все надеются, что он больше никому не перережет горло.

Фишер ухмыльнулся — довольно отвратительное зрелище.

— Еще бы.


Дождь на некоторое время утих, а потом обрушился с новой силой, став постоянным шумовым фоном работы Айзенменгера с отчетами. После трех часов непрерывного изучения у него набралось несколько страниц, исписанных с обеих сторон, — в основном это были вопросы с небольшим вкраплением фактов и умозаключений. Теперь же он был поглощен составлением таблицы, в левой стороне которой располагались имена жертв, а в правой — характерные особенности их убийства. Прочитанные вне контекста названия граф заставили бы стороннего наблюдателя заподозрить, что Айзенменгер не менее безумен, чем сам убийца: «Форма разреза», «Аккуратность разреза», «Аккуратность швов», «Тип швов», «Форма разреза черепа», «Петли», «Пострадавшие органы», «Длина сонных артерий», «Интактность мочевого пузыря», «Место нахождения внутренних органов», «Место нахождения мозга», «Узлы». Он заполнил все графы и после этого долго изучал получившуюся таблицу. Настолько долго, что успел за это время выпить бо́льшую часть бутылки «Риоха Гран Резервы».

Наконец он вздохнул, допил остатки вина и пошел спать. Он знал, что будет вынужден огорчить или Блументаля, или Беверли, и теперь начинал догадываться, кого именно.


Елена смотрела на дождь, и мрачное выражение ее лица в полной мере отражало ее внутреннее состояние. За ее спиной на диване стояла сумка, собранная для госпитализации. В ее идеально убранной квартире звучали грустные песни Сэнди Денни, а включенный телевизор работал без звука.

Я одержу победу. Я не дам себя победить.

Эта фраза с незначительными вариациями снова и снова повторялась в ее голове, все больше увеличивая ее решимость. Она не сдастся и не позволит себя растоптать.

Сэнди Денни допела последнюю песню, и в квартире снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь шумом дождя за окном, в котором отражались бесчисленные звезды неоновых огней. Это была панорама цивилизации двадцать первого века, неведомая векам предшествующим, и тем не менее она несла в себе ту же ночь и ту же тьму. Никакое электрическое освещение не могло ее рассеять, как никакая медицинская премудрость не могла избавить от болезни. Отдельные победы не свидетельствовали о том, что война выиграна, — более того, они лишь подчеркивали слабость человеческого оружия.

Нет!

Что-то было не так. Она не заслуживала такой судьбы. И пусть обступает ее со всех сторон, она все равно ее преодолеет. На следующий день ей предстояла операция, и она ощущала себя полководцем накануне сражения. Не то чтобы она думала о чем-то героическом, об Азенкуре или псах войны, это была ее личная, никому не ведомая схватка, победа в которой должна была принести ей успех.

Джон предлагал провести эту ночь вместе с ней, и это было очень соблазнительное предложение, но она отказалась. Он спокойно принял ее отказ, и теперь она гадала, понял ли он, что ей надо побыть одной, дабы сосредоточиться и собраться с силами. Ее радовал уже сам факт того, что он предложил, — это означало, что хотя бы мысленно он будет рядом.

Она закрыла глаза.

Я все преодолею.

У нее оставалась масса незавершенных дел: до сих пор не пойманный убийца, неотмщенные родители, необходимость доказать невиновность ее сводного брата Джереми. И снова ее рука неосознанно потянулась к груди — той самой. Однако, поймав себя на этом движении, она ощутила прилив злости и тут же отдернула руку.

Укрепившись в своей решимости, она отвернулась от окна, оставив тьму за спиной.


Мартин Пендред наблюдал за ее окном снизу, и в глубине его глаз полыхало не видимое никому пламя любви. Или по крайней мере того, что он считал любовью.


Когда Беверли ранним утром приехала к доктору Малькольму Пинкусу, жившему в небольшом доме в одном из спальных районов в двадцати километрах от центра города, она была поражена происшедшей с ним переменой. Она помнила его высоким живым человеком с темными глазами и такими светлыми волосами, что они производили впечатление чего-то нездешнего. Теперь он сильно похудел, у него был изможденный вид, глаза глубоко запали, а спина сделалась настолько сгорбленной, что он казался почти одного роста с Беверли.

Еще четыре года назад он привлекал ее своей кипучей энергией, обаянием и самоуверенностью, и между ними наверняка возникли бы более близкие отношения, не будь он на десять лет младше ее. Как тогда сложилась бы ее жизнь, думала она. Не ощущала бы она себя теперь более уверенно? Однако подобные романтические мысли вызвали у нее лишь мрачную улыбку — увы, все это было не для нее, по крайней мере не в этой жизни.

— Сержант Уортон! Какая приятная неожиданность!

Он назвал ее «сержантом», так как они расстались, когда она еще была в этом звании, и он не знал о том, что она впала в немилость. Он широко улыбнулся и протянул ей руку, но кисть была настолько деформирована артритом, что Беверли побоялась ее пожать и тем самым причинить ему боль. Она просто прикоснулась к его руке, ощутив ее тепло и сухость.

— Заходите! — пригласил он, делая шаг в сторону. — Заходите. Я как чувствовал, что ко мне кто-нибудь да заглянет.

Малькольм Пинкус едва не лучился от радости. Это был лучший психиатр из всех, кого ей доводилось встречать.

Увлекая ее за собой, он двинулся в сумрак изящного викторианского особняка, безупречная чистота которого ставила под сомнение его статус вдовца. Движения его были замедленны и явно причиняли ему боль, и, пока он вел ее в гостиную, она слышала, с каким трудом он дышит. В гостиной был высокий потолок, а в камине лежали дрова; она опустилась на стул с высокой спинкой, стоявший слева от камина, а он на такой же, находившийся справа. Только теперь она смогла рассмотреть все, что сделал с ним артрит.

Он посмотрел ей в глаза и улыбнулся чуть ли не с виноватым видом.

— Как видите, меня покинула благодать доброго здоровья.

— Давно?

— Вскоре после дела Пендреда. Все началось резко и неожиданно — сначала лодыжки, потом колени, затем руки и все остальное. Не прошло и нескольких недель, как меня начали мучить такие боли, о существовании которых я и не подозревал, — я не мог ходить, не мог даже писать.

— И что это?

— Обычный артрит. — Он снова улыбнулся, но улыбка эта была безрадостной. — Да и какая разница, как это называется? Чем меня только не лечили — стероиды, иммунодепрессанты, метотриксат — все без толку. А сейчас, похоже, этому артриту надоело со мной возиться. Он меня оставил или, по крайней мере, перестал продвигаться дальше, и вот, не прошло и трех лет, как я здесь. На пенсии. Еле волочу ноги.

Беверли не знала, что на это ответить. Он говорил тихим голосом, словно чему-то удивляясь, не проявляя ни жалости к себе, ни раздражения.

— Но вы ведь пришли не для того, чтобы обсуждать мои болячки, — заметив ее неловкость, добавил он. — Вы здесь потому, что убийства начались снова.

— Наверное, это ужасно, что я являюсь сюда таким образом… — откликнулась она.

Он улыбнулся и протянул руку с вывернутыми пальцами и распухшими суставами.

— Да бросьте, сержант. Я очень рад вашему приходу. Задавайте свои вопросы — так я не буду чувствовать себя совсем уж никому не нужным.

— Оставим формальности, зовите меня Беверли.

Его улыбка стала шире.

— А я — Малькольм. Не то чтобы мне очень нравилось это имя, но я решил не менять его. Я мог бы предложить вам чаю или кофе, но сразу предупреждаю — их приготовление займет у меня столько времени, что это потеряет всякий смысл.

— Спасибо, ничего не надо, — покачала головой она.

— Вот и хорошо. — Однако он был явно разочарован, и в его голосе прозвучал оттенок горечи.

— Вы, конечно же, знаете, что произошло? — поспешно осведомилась она.

— Новые убийства в стиле Потрошителя.

— Да, так считается.

Он кивнул:

— И вы приехали ко мне, чтобы выяснить… что?

— Вы проводили для нас обследование Мелькиора и Мартина, и вы знаете их лучше, чем кто-либо другой.

— Знать аутиста невозможно, Беверли. Их невозможно понять, точно так же как и они не могут понять нас. Между нами и ими существует непреодолимый барьер.

— И тем не менее вы понимаете их лучше, чем кто-либо из нас.

Он пожал плечами, которые, правда, приподнялись у него не вполне симметрично.

— Вы знаете, что Мартин исчез?

— Кто же этого не знает? Думаю, старший инспектор Гомер поступил абсолютно правильно, и теперь телевидение то и дело сообщает о том, что в связи с недавно происшедшими убийствами разыскивается Мартин Пендред.

— А к вам не обращались за помощью?

Улыбка его застыла, и он чуть нахмурился.

— Значит, вы здесь неофициально?

— Какая разница? — Он умолк, и она добавила: — Я не занимаюсь этим делом, но это не значит, что оно меня не интересует. Видите ли, мне ясно дали понять: если окажется, что Мелькиор Пендред не был виновен, то моя карьера закончена.

— Из-за одной-единственной ошибки?

— Это хороший повод, — передернула плечами Беверли.

— И теперь вы хотите… что? Найти Мартина Пендреда раньше Гомера?

— Послушайте, Малькольм. Вы знаете не хуже меня, что произойдет, если они найдут Мартина. Его повесят, поскольку он не будет сопротивляться и не сможет себя защитить. Его осудят только потому, что Гомер хочет доказать свою правоту и мою ошибку.

Пинкус задумался.

— А чем движимы вы?

— Мы не ошибались, Малькольм. Те убийства были совершены Мелькиором. И если вы помните, вы тогда считали то же самое.

— Вообще-то меня тогда всего лишь спросили, способен ли Мелькиор убить человека, и я ответил, что способен, — поспешно заметил он. — Но это еще не означает, что на это не способен Мартин.

Она открыла было рот, но у нее перехватило дыхание, и ей потребовалось несколько секунд, прежде чем она улыбнулась и произнесла:

— И думаю, вы были правы. — Она приподняла брови. В каком-то смысле он продолжал оставаться невероятно привлекательным.

— Так вы хотите защитить его от Гомера? Ничего не скажешь, похвальная задача. И чем я могу вам помочь?

— Подскажите мне, где он может скрываться. — Она понимала, что это прозвучало как в детской игре — в таких своеобразных прятках для взрослых, — где Пинкус играл роль воспитателя.

Он еле заметно приподнял плечи, но и это движение, судя по всему, причинило ему боль.

— Если бы я знал, Беверли.

— Но наверняка у вас есть какие-то предположения.

Он поджал губы и умолк, мысленно вернувшись в прошлое. Беверли продолжала смотреть на него, не спуская глаз.

— У меня есть одно предположение, но не знаю, насколько оно верное, — наконец произнес он. — Или, скорее, я могу сказать, где его точно нет.

Беверли нужна была любая информация.

— Аутизм накладывает на людей жесткие ограничения как в сфере восприятия, так и в области эмоциональных переживаний и поступков. Они словно находятся за забором, через который им не перелезть и за которым они ничего не видят. — Беверли промолчала, и он добавил: — Далеко убежать он не мог.

— Знакомые места? — осведомилась она, не в силах скрыть свое разочарование. — Дом, больница? Там все уже проверили и продолжают следить за этими местами каждый день.

Он поднял руку:

— Естественно, как естественно и то, что его там не нашли. Однако вполне возможно, что Мартин Пендред считает безопасным местом совсем не то, которое сочтем таковым вы, я или представители полиции.

— То есть?

— Мартин, как и его брат, страдает очевидными психическими нарушениями — «серьезными проблемами в области обучения», «нуждается в специальном уходе» или как там это сейчас называется. Это не означает, что он глуп. Он просто необучаем, по крайней мере с помощью традиционных методов. Однако я абсолютно убежден в том, что он обладает образной памятью.

— Образной памятью?

Малькольм улыбнулся:

— Фотографической памятью. Мартин и Мелькиор никогда ничего не забывали. Возможно, это усугубляло их невменяемость — представляете, в каком аду живет человек, не способный избавиться от неприятных воспоминаний?

Это заставило ее задуматься.

— То есть вы считаете, что он мог пойти туда, где был лишь однажды?

— Не исключено. — Он сжал свои деформированные руки. — Кроме того, следует учесть еще одно обстоятельство.

— Какое?

— Он был вынужден бежать. Как я уже сказал, он мог укрыться в любом из известных ему мест, но дело в том, что его представления о безопасности могут отличаться от наших. И он почти наверняка сочтет безопасным местом, где можно спрятаться, совсем не то, которое сочли бы таковым вы.

Она пришла к Пинкусу за помощью, и ему безусловно удалось расширить диапазон ее поисков, но он расширил его настолько, что теперь все дело начало казаться ей безнадежным.

— Например? — спросила она в поисках хоть какой-нибудь подсказки.

Он сложил пальцы «домиком» и уткнулся в них губами.

— Ну, предположим, в детстве его возили на автобусную экскурсию в центр города, может, в какой-нибудь музей. Предположим, для начала им надо было добраться до автобусной станции, располагавшейся в двух кварталах от того места, где они жили, и когда они с братом там оказались, они были потрясены видом многочисленных ярко-красных автобусов и кипевшей вокруг них деятельностью. Вполне возможно, что сейчас он вернулся именно на эту автобусную станцию, хотя та и находится всего в двух кварталах от того места, где, как я понимаю, полиция проводит свою операцию. Он может воспринимать ее как безопасное место, потому что эта станция ассоциируется у него с ощущением счастья, хотя он был там всего один раз и место это находится в опасной близости от его дома, где он прожил всю свою жизнь.

Теперь она поняла, что он имеет в виду, но одновременно ей стало ясно и то, насколько сложна стоявшая перед ней задача. Конечно, одной ей было с этим не справиться. Может, Фишер согласится ей помочь?..

— Пожалуй, я все-таки выпью чаю, если вы не возражаете, Малькольм, — улыбнулась она.

Было совершенно очевидно, что он не возражал.


Елена плохо спала и утром чувствовала себя совершенно разбитой. Впрочем, есть и пить ей все равно было запрещено. Джон позвонил перед самым ее уходом, и разговор у них получился напряженным. Да, с ней было все в порядке. Нет, она не передумала и сама доберется до больницы. Да, она сразу позвонит, если ей что-нибудь понадобится.

Она заказала такси на восемь утра, и машина приехала вовремя. Водитель помог ей сесть в машину и завел пустой разговор, хотя она и не отвечала. Транспорта, как ни странно, на улицах было немного, и уже через двадцать минут они добрались до Гиппокампус-стрит. Она заплатила шоферу и двинулась к хирургическому отделению больницы, даже не догадываясь, что издали за ней наблюдает Мартин Пендред.


Рабочий день на отделении начался как обычно, и ничто не говорило о происшедшей трагедии. Уставший, но довольный Айзенменгер, волновавшийся лишь из-за Елены, приехав в больницу, тут же занялся горой снимков, которые одновременно и страшили его, и успокаивали в силу своей привычности.

Однако все эти будничные заботы были резко прерваны в десять минут одиннадцатого, когда Айзенменгера без каких-либо объяснений пригласили в кабинет Адама Пиринджера. Когда он вошел, там уже сидели все консультанты за исключением Уилсона Милроя; впрочем, Пиринджер тут же объяснил причину его отсутствия:

— Боюсь, у меня для вас плохие новости. Уилсон Милрой мертв. Судя по всему, убит Мартином Пендредом.

Это сообщение вызвало у присутствующих разную реакцию, однако все были потрясены. Амр Шахин чуть было ни лишился чувств.

— Боже мой! — пролепетал он и закрыл глаза.

У Тревора Людвига перехватило дыхание, и он бросил взгляд на Алисон фон Герке, которая закрыла посеревшее лицо рукой. Углы губ Айзенменгера опустились, и он склонил голову, продолжая при этом наблюдать за происходящим. По его наблюдениям, Пиринджер держался лучше всех, но он и узнал об этом раньше остальных, решил Айзенменгер.

— Скоро приедет полиция, они намерены поговорить с каждым из нас. А пока я сообщу об этом остальным. Естественно, это не отменяет обычной работы.

— Где это случилось? — с ужасом спросила фон Герке.

— У него дома. Обнаружен сегодня утром.

— Горло… перерезано?

У Пиринджера не было времени на щепетильность.

— Вероятно, раз полиция подозревает Пендреда.

— А с какой целью они хотят побеседовать с нами? — осведомился Людвиг. — Если это сделал Пендред, при чем тут мы?

Пиринджер не мог ответить на этот вопрос. Поэтому ответил Айзенменгер:

— Их будет интересовать, чем он занимался вчера. С кем виделся перед уходом, когда ушел, ну и всякое такое. — Айзенменгер помолчал и не смог удержаться, чтобы не добавить: — Как бы там ни было, они постараются быть непредвзятыми, по крайней мере до тех пор, пока не будет произведено вскрытие.

— Надеюсь, ни у кого не возникнет подозрений, что это я перерезал ему горло, — пробормотал Людвиг.

— Уверен, никто об этом даже не думал, — устало произнес Пиринджер. — Как уже сказал Джон, полицию будут интересовать исключительно последние часы его жизни.

— Я рад тому, что он умер, — обретя наконец дар речи, тихо произнес Амр Шахин.

Айзенменгер не только услышал его, но и перехватил взгляд Пиринджера, который изумленно уставился на Шахина.


— Джон! Рад тебя видеть. — Блументаль был радостен и гостеприимен, однако Айзенменгер подозревал, что это спектакль в расчете на публику. — Боюсь, у нас с тобой прибавилось работы.

Публика была благодарной, хотя и не испытывала особого энтузиазма, возможно, потому, что видела этот спектакль уже не в первый раз. Айзенменгер заметил несколько знакомых лиц, включая представителей прокуратуры, а также констеблей Кларка, Фишера и Райта. Он огляделся в поисках Гомера и увидел, что тот говорит по телефону. По выражению его лица Айзенменгер понял, что беседует он отнюдь не с возлюбленной.

Блументаль в своем классическом одеянии патологоанатома заканчивал инструктировать фотографов относительно необходимых снимков и одновременно наговаривал на диктофон то, что было им обнаружено при внешнем осмотре. Как и в случаях с предыдущими жертвами Потрошителя, картина была удручающей. Характерные швы вдоль торса и на шее свидетельствовали об изъятии внутренних органов. Айзенменгер тут же подошел к нижней части тела, где располагался узел, после чего с невозмутимым видом перевел внимание на чудовищную рану на голове.

— Это отличается от предыдущего, — заметил он.

— Да, — кивнул Блументаль. — Судя по всему, доктор Милрой оказал сопротивление, и, прежде чем вернуться к обычной схеме, преступнику пришлось его усмирить. Труп был спрятан в сарае, чтобы никто его не заметил. — Видя, что Айзенменгер не возражает, Блументаль осторожно добавил: — Во всем остальном все как всегда.

И это соответствовало действительности. Даже швы стали более аккуратными, как отметил про себя Айзенменгер.

— А где были внутренние органы? — поинтересовался он.

— Мозг находился на системном блоке компьютера в кабинете жертвы, — ответил Райт. — А внутренние органы лежали в холодильнике с запиской «Полдник для собаки».

— А что, у Милроя была собака? — спросил Блументаль. Ему никто не ответил, и он пробормотал, повернувшись к Айзенменгеру: — Да уж, он шутник.

— Похоже на то, — задумчиво откликнулся Айзенменгер. — Я так понял, что у Пендреда были какие-то счеты с Милроем? — обратился он к Райту.

— Да, это Милрой выгнал его из морга после того, как его брату был вынесен обвинительный приговор, — раздался громкий голос откуда-то сзади. — Он хотел, чтобы Пендреда вообще уволили, и предпринимал для этого все возможное. — Гомер опустил трубку, и вид у него был такой, словно его заставили проглотить жука-навозника. — Вы — доктор Айзенменгер, не так ли? — довольно грубо осведомился он, подходя ближе, а когда Айзенменгер кивнул, продолжил: — А как вы? Пришли в себя после встречи с мистером Пендредом?

Рана на горле у Айзенменгера уже заживала и не была заклеена пластырем. Над воротничком выступал лишь край ссадины.

— Почти, — пробормотал он в ответ.

Однако Гомер не проявил особого интереса к его ответу и тут же продолжил:

— Надеюсь, вы готовы сообщить мне, что согласны с доктором Блументалем и что все восемь убийств были совершены одной и той же рукой.

Айзенменгер поймал себя на том, что испытывает неприязнь к старшему инспектору. У него сохранились смутные воспоминания о том, что во время первого расследования тот вел себя манерно и самоуверенно, однако теперь эти качества достигли таких гипертрофированных размеров, что Гомер выглядел карикатурой на самого себя.

— Я еще не пришел к определенному выводу, — ответил Айзенменгер.

Это не могло обрадовать Гомера. Он только что получил взбучку от Колла, которому в свою очередь был сделан выговор главным констеблем. Лейтмотивом была некомпетентность, граничившая с халатностью, а в подтексте маячило вероятное отстранение от служебных обязанностей в том случае, если Пендред не будет найден в ближайшее время. И Гомеру сейчас не нужны были слишком умные патологоанатомы, отказывающиеся говорить ему то, что он хотел от них услышать.

— Ну так придите уже наконец. Это вам не развлекательные интеллектуальные игры, это расследование убийства. Людям режет глотки какой-то долбанутый маньяк.

Недостаток роста Гомер компенсировал властной манерой поведения, которую он называл «управлением кадрами». Впрочем, Айзенменгера совершенно не волновало, что на него кричит какой-то полицейский, в котором он видел лишь зловредность и кровожадность.

— Совершенно справедливо замечено, — ответил он. — И поскольку вы проявляете такую редкую учтивость, я вам скажу. Я могу ошибаться, но, на мой взгляд, не все эти убийства совершил один и тот же человек. Я думаю, мы имеем дело по крайней мере с двумя разными людьми.

Даже если бы он обвинил в этих зверствах самого Гомера, вряд ли ему удалось бы вызвать более бурную реакцию. Глаза у того расширились, и он с изумленным видом уставился на Айзенменгера.

— Что? — переспросил он.

— Эти убийства совершены не тем же самым человеком, что первые пять. — Он говорил спокойным, размеренным тоном, и от этого Гомеру становилось еще хуже. Слова Айзенменгера резали его по живому, и он снова повернулся к Исааку Блументалю.

— Я знаю, что вы придерживаетесь другой точки зрения, и вполне возможно, что я ошибаюсь, но вы просили меня поделиться с вами своим мнением…

Вид Блументаля тоже неожиданно стал кислым.

— Я не понимаю, как ты можешь…

Айзенменгер пожал плечами:

— Вы просили меня высказать свое мнение. Я поделился им с вами. Вы хотите, чтобы я представил письменный отчет?

— Нет, спасибо, — поспешно ответил Гомер. — Не сомневаюсь, что доктор Блументаль не нуждается в подсказках. Не правда ли? — Он перевел взгляд на Блументаля.

Вид у того стал совсем горестным, и он помедлил, прежде чем кивнуть.

Гомер повернулся к Айзенменгеру:

— Спасибо за помощь, больше мы в ней не нуждаемся.

И Айзенменгер понял, что приобрел в лице старшего инспектора непримиримого врага.


Вопреки прекраснодушным и абсолютно нереалистичным упованиям профессора Пиринджера, что все сотрудники отделения вернутся к работе, ничего продуктивного ни одним из них за этот день сделано не было. Известия о совершенном убийстве быстро распространились по больнице. Они растекались, как липкая тошнотворная жидкость, заполнявшая все углы и закоулки, и прежде чем в анатомическом театре урологического отделения было завершено второе обрезание, а гастроэнтерологи успели изучить состав пятидневного стула, новость уже знали все. Директор больницы, узнав о происшедшем, был вынужден принять третью за день таблетку валиума. Отделение словно замерло, окутанное влажным туманом инерции, заражавшей всех вялостью, которая препятствовала какой-либо деятельности и погружала персонал в состояние страха.

Даже Пиринджеру не удавалось следовать собственным указаниям. Большую часть первой половины дня он провел за пределами своего кабинета, сначала беседуя с директором, затем с заведующим отделением клинической патологии и, наконец, с деканом медицинской школы. Не успел он освободиться, как ему сообщили, что его ожидает сержант Райт. Эта беседа заняла еще двадцать минут, после чего было созвано общее собрание сотрудников отделения, на котором Райт сообщил, что все они будут допрошены, и предостерег их от обсуждения происшедшего с посторонними лицами.

Айзенменгер все это внимательно выслушал и учел, но чем дальше шло время и он узнавал о поверхностных беседах полиции с сотрудниками, тем больше он убеждался в том, что не сможет следовать рекомендациям Райта. С ним самим беседовал Райт. Сержант, как всегда, был вежлив и внимателен, но Айзенменгер не мог избавиться от ощущения, что тот лишь следует формальной процедуре. Он спросил Айзенменгера, насколько хорошо тот знал Милроя, когда видел его в последний раз и не сложилось ли у него впечатления, что того что-то тревожит; вполне возможно, что эти вопросы добавляли нечто в копилку познаний человечества и способствовали улучшению внутреннего самочувствия Райта, но для Айзенменгера они не значили ровным счетом ничего.

— Вы в последнее время видели Мартина Пендреда?

Айзенменгер решил отказаться от саркастических замечаний.

— Нет, — просто ответил он, а когда Райт уже уходил, добавил: — Знаете, Райт, он этого не делал.

— Откуда вы знаете? — обернулся Райт.

— Оттуда же, откуда и вы, когда чувствуете, что свидетель лжет. Я изучил все отчеты о вскрытиях, и теперь я в этом не сомневаюсь.

— Доктор Блументаль считает иначе, — покачал головой Райт.

— Скажите, сержант, вы знаете, что такое folie a deux?[1]

— Не могу утверждать.

— Ну, в общем, это происходит, когда здорового человека помещают в психиатрическую лечебницу и лишают возможности общаться с реальным миром. Рано или поздно логика сумасшедших подчиняет его себе и он начинает вести себя так, словно всю жизнь был душевнобольным.

Райт безрадостно улыбнулся:

— Это вы нас считаете сумасшедшими?

— Нет. Но вы не правы.

— Старший инспектор Гомер так не думает, — пожал плечами Райт и повернулся к двери.

— Одна из сложнейших задач заключается в том, чтобы не подгонять факты под теорию, а предоставить ей возможность самостоятельно формироваться на основании фактов, — заметил Айзенменгер ему в спину, — и у полицейских с этим обычно большие проблемы.

Райт не обернулся, и Айзенменгеру не удалось увидеть, как на его лице появилось выражение хмурой сосредоточенности.


— Какая разница, где находится Пендред.

Айзенменгер договорился встретиться с Беверли после работы в конференц-зале. Зал был просторным и неуютным, и Айзенменгер решил, что это более безопасное место по сравнению с его домом или ее квартирой. Он только что позвонил в палату, и ему сообщили, что операция закончилась, прошла, судя по всему, успешно и теперь Елена спит.

Полицейские разошлись, оставив отделение оплакивать свою потерю, что происходило на удивление спокойно, так как никто еще не мог поверить, что Уилсон Милрой теперь является частью сонма незримых. Впрочем, нельзя сказать, что из-за этого кто-то сильно переживал. Айзенменгер проработал весь день в ожидании известий о Елене.

И тем не менее когда с проходной ему позвонили, чтобы сообщить о приходе посетителя, и он увидел, как она рассматривает плакат, висевший на стене (электронную фотографию карциномы надпочечника), Айзенменгер с некоторым стыдом (и в то же время удовольствием) ощутил знакомое чувство желания.

— Спасибо, что пришла.

— Всегда рада тебя видеть, Джон, — улыбнулась Беверли.

Они вместе прошли в его кабинет, встретив по дороге Людвига, который бросил на них завистливый взгляд.

— Кофе? — спросил Айзенменгер, когда они устроились.

— Нет, спасибо. — Она с любопытством оглядывала его кабинет, сравнивая со своим. — Надеюсь, тебе повезло больше, чем мне, — с томным видом улыбнулась она.

— Ну, не знаю, можно ли это назвать везением…

— Но ведь у тебя что-то есть?

Он подошел к своему портфелю, стоявшему у окна, достал из него таблицу, сделанную ночью, и разложил ее перед Беверли. Она склонилась над столом, а он встал сзади, наблюдая за тем, как натянулась на ее плечах хлопчатобумажная блузка, и вдыхая аромат ее блестящих светлых волос. На несколько мгновений он вновь перенесся в свою старую квартиру, представляя себе, что могло бы между ними произойти.

— Что это? — осведомилась она, поворачиваясь к нему. Они находились завораживающе близко друг от друга, или по крайней мере так ему казалось. Возможно, у нее появилось несколько новых морщинок, пара лишних пятнышек на белках глаз, но все это не имело никакого значения и делало ее в его глазах еще более привлекательной.

— Я понимаю, что это походит на ученическую работу, но это был единственный способ, с помощью которого мне удалось разобраться.

Она снова вернулась к таблице. Названия некоторых рубрик явно ставили ее в тупик.

— И? — спросила она.

— И я предполагаю, что мы имеем дело с двумя разными убийцами, — выпрямившись, ответил Айзенменгер.

— Правда? — Надежда в ней одержала верх над достоинством, и она резко обернулась.

— Только пойми меня правильно, Беверли, — покачал он головой. — Пока это лишь теория и не более того. У меня нет никаких доказательств. Просто мне так кажется.

Выражение ее лица не изменилось.

— Ну что ж, вполне откровенно. Но, может, ты мне объяснишь, почему тебе кажется, что Гомер ошибается, а я права?

Просьба была вполне справедливой. Он обошел стол и сел напротив. Она снова уткнулась в таблицу, а когда подняла голову и увидела, что он смотрит на нее, хитро улыбнулась, словно знала, о чем он думает.

— Ну расскажи мне, — повторила она. Ее губы были покрыты блестящей бледно-розовой помадой. И он подумал, что она могла бы любого свести с ума.

— Суть в том, что между двумя группами убийств очевидны существенные различия по части их исполнения. — Он указал на таблицу. — Прежде всего следует обратить внимание на то, что первые пять убийств были совершены опытной рукой, а последние три — человеком относительно неопытным. Первичный разрез не является ровным, на внутренних органах видны случайные порезы, и все сделано гораздо менее аккуратно.

— Разве это не может объясняться тем, что Мартин Пендред четыре года не занимался вскрытиями? Возможно, он просто утратил навыки.

Айзенменгер ответил уклончиво:

— А если сравнить детали вскрытий четырехлетней давности с последними, то все становится еще очевиднее. Например, четыре года назад все сонные артерии были длинными, в настоящей серии убийств они все коротко обрезаны. — Увидев ее непонимающий взгляд, он пояснил: — Сонные артерии расположены с обеих сторон шеи и тянутся от дуги аорты до основания черепа. В каком-то месте их следует разрезать, и, как правило, один и тот же патологоанатом отрезает их приблизительно одинаково.

— То есть их разная длина указывает на наличие еще одного убийцы? — Она задумалась и с сомнением покачала головой. — Да, не много.

— Да уж, присяжных это вряд ли убедит, — согласился он.

На мгновение в кабинете повисла тишина, и Айзенменгер просто наблюдал за Беверли, отчасти потому, что это доставляло ему удовольствие, а отчасти потому, что ему еще многое надо было сказать, но он хотел, чтобы она пришла к тем же выводам, что и он, без подсказок.

— Постой, — наконец промолвила она. — То есть ты хочешь сказать, что это является своего рода неповторимым почерком? Так, и что Мелькиор? Он оставлял их длинными или короткими?

И она снова ощутила разочарование, когда он не ответил.

— Труднее всего извлекать органы шейного отдела, прежде всего потому, что из косметических соображений кожа должна быть разрезана ниже линии воротника; это усложняет изъятие языка и остальных органов. Короче говоря, чем опытнее патологоанатом, тем длиннее он оставляет сонные артерии.

Она не успевала следить за ходом его рассуждений, но он еще не закончил.

— Я уже говорил о низком качестве изъятия органов, но ты, как и Исаак Блументаль, отнесла это за счет потери квалификации, и это вполне возможно, но это не все объясняет; в любом случае он должен был быстро ее восстановить, так как в течение нескольких лет Мартин Пендред ежедневно вскрывал по два-три тела. То есть в целом им было совершено более тысячи вскрытий. Я вполне допускаю, что он мог испытывать трудности со вскрытием Дженни Мюир, но после этого его руки должны были вспомнить, как это делается.

— Даже несмотря на то, что он делал это в темноте, на земле, а не на секционном столе?

— Условия были такими же, как и при первых пяти вскрытиях.

— К чему ты клонишь? — Она посмотрела ему в глаза.

Он вздохнул:

— Если ты спокойно рассмотришь все факторы, обозначенные мною в заглавиях рубрик, я думаю, ты все поймешь. Вот посмотри на швы: во время первых убийств они были аккуратными и одинаковыми, ни на миллиметр не отличаясь друг от друга, в последних трех случаях тела зашиты кое-как. Кроме того, места, где он прятал внутренние органы и мозг.

Она хорошо знала Айзенменгера и была знакома с его методом объяснений, а потому решительно его прервала:

— Расскажи мне об этом.

— В первой серии убийств они были случайными и необъяснимыми для нормального сознания — мозг Левера был спрятан под грудой грязного белья, внутренние органы Гринфилда — в водостоке. Однако в нынешней серии эти места, как мне кажется, выбраны с определенным расчетом. Особенно неестественно все выглядит в случае с последней жертвой — мозг на компьютере и мешок с наклейкой «Полдник для собаки». Мы скорее имеем дело с человеком, который пытается изображать из себя сумасшедшего, чем с реальным безумием.

Он видел, что она не успевает за ходом его мысли, и тем не менее продолжил:

— К тому же Мелькиор и Мартин оставляли сонные артерии длинными.

Это сообщение не вызвало никакой видимой реакции со стороны Беверли, и Айзенменгер грустно добавил:

— И нитки они завязывали иначе.

Однако эта информация имела довольно быстрый отклик:

— Нитки? Ты имеешь в виду узлы на швах?

Он кивнул:

— У первых пяти жертв узлы были двойными. А сейчас все тела зашиты обычным узловым швом.

Некоторое время она молчала, а затем произнесла с легкой улыбкой:

— Значит, эти убийства совершил другой человек.

— Это человек, который хочет заставить всех думать, что Потрошитель снова взялся за старое, — помолчав, подтвердил он.

Она откинулась назад и, опустив голову, снова уставилась в таблицу.

— А здесь нет какого-нибудь бара? — внезапно поднялась она. — Я хочу выпить, чтобы как следует все обдумать.


Студенческий бар был слишком вульгарным, и он повел ее в кафе, расположенное в отделении офтальмологии. Оно было дорогим, так как руководство хотело отсеять ненужную клиентуру, однако, на взгляд Айзенменгера, эта стратегия привела лишь к тому, что кафе наводнили обеспеченные бездельники. Они устроились за низким столиком в углу у окна, за которым спешили припозднившиеся прохожие, и оказались среди многочисленных парочек на разных стадиях ухаживания друг за другом.

— Дай мне все это обдумать, Джон.

Это было вполне обоснованным решением. И он, потягивая «Пюи-Фюме», решил подождать. Ему не терпелось убедиться в том, что она придет к тем же выводам, что и он.

— Если все, что ты говоришь, соответствует действительности, значит, мы имеем дело с серийным убийцей, который пытается изобразить, что его убийства являются делом рук Потрошителя. И ему дают на это право сомнения некоторых в том, что в первой серии убийств был повинен Мелькиор. — Он обратил внимание на то, что она даже не упоминает имени Гомера. — Но имя Потрошителя служит лишь прикрытием, и совершаются эти убийства совершенно по другим причинам.

И словно достигнув первого промежуточного этапа, она подняла голову и взглянула на Айзенменгера; однако его внимание было поглощено стоявшей неподалеку парой — оба пили пиво прямо из бутылок. Он был высок, с зачесанными назад волосами и одет в вызывающе элегантный костюм, она была низенькой и облаченной в одеяние, которое с легкостью могло бы поместиться в конверт формата А4.

— Однако у нас остается неразрешенной проблема методов совершения этих убийств. Не каждый способен вскрыть тело и изъять из него внутренние органы…

— Или, что важнее, зашить его после этого, — снова переводя взгляд на Беверли, вставил Айзенменгер.

— Значит, мы возвращаемся к тому, с чего начали. — На ее лице мелькнула догадка. — То есть у нас есть очень небольшой ассортимент потенциальных убийц — людей, обладающих теми же навыками, что и Потрошитель.

Айзенменгер решил, что вино удивительно хорошо. Парень с зачесанными волосами обхватил за плечи свою подружку.

— А кроме того, среди трех последних жертв у нас есть патологоанатом, — продолжила Беверли.

— Да, небезынтересный случай, — пробормотал Айзенменгер.

Беверли отпила вина.

— Значит, убийца владеет навыками вскрытия тел. Следовательно, если это не Пендред, у нас остается крайне ограниченный круг патологоанатомов, технических сотрудников моргов и, возможно, директоров похоронных бюро — приблизительно такой же, какой мы имели в прошлый раз. И третья жертва — патологоанатом. — Она вскинула свои тонкие брови и посмотрела на Айзенменгера. — Уловка? Преступник специально убивает коллегу в духе серийного убийцы, который, с точки зрения некоторых представителей полиции, виновен в серии убийств, совершенных за четыре года до этого.

Айзенменгер оторвал свой взгляд от ритуала ухаживания.

— Я думаю так же. Пендред — это просто козел отпущения. Кто-то хочет кого-то убить и, пользуясь неопределенностью, которая царит вокруг дела Мелькиора, пытается навести подозрения на Мартина. Как ты справедливо заметила, убийцей может быть лишь тот, кто обладает навыками вскрытия, а это наводит на мысль, что истинной целью убийцы являлся не кто иной, как Уилсон Милрой.

— И тогда какое количество подозреваемых мы имеем?

— Адам Пиринджер, Алисон фон Герке, Тревор Людвиг… — Айзенменгер сделал паузу. — Льюи, санитар морга… и Виктория Бенс-Джонс, — словно только что вспомнив, добавил он.

— Итого пятеро.

— Это исключая ординаторов, которые каждый год проходят через отделение, а также бывших консультантов, о которых мне ничего не известно.

Она допила вино.

— Начнем с того, что сосредоточим свое внимание на этих пятерых.

«Сосредоточим»? Она явно пыталась включить его в свою компанию.

— То есть? — поинтересовался он.

— Мотивы и возможности, — с готовностью пояснила она. — Такие вещи не делаются наобум, Джон. Может, ты знаешь о каких-то причинах, по которым кто-либо из вышеперечисленных мог желать смерти Милроя?

— Его не особенно любили. Он был противным и мстительным типом. Если то, что мне рассказывали, соответствует действительности, он превратил жизнь Пиринджера в настоящий ад, так как считал, что должен был сам занять место профессора, к тому же он ненавидел Амра Шахина, потому что считал его протеже Пиринджера. Думаю, стоит немного покопаться, и обнаружится еще целый ряд причин, по которым он вызывал антипатию у окружающих.

— Ты не мог бы этим заняться? А я пока выясню, где они все находились в момент совершения убийства.

— Как ты это сделаешь?

Она скорчила гримаску:

— У меня есть свои источники.

Однако он не уловил намека.

— Разве мы не должны сообщить об этом Гомеру? Он ведь продолжает искать Пендреда.

Беверли фыркнула.

— Он нам все равно не поверит. — Она поднялась, словно намереваясь уйти. — Как бы то ни было, Пендреда все равно нужно найти. Пока он на свободе, настоящий убийца может совершить еще парочку преступлений, чтобы сильнее запутать следствие. А если Пендреда арестуют, убийства прекратятся.

Она не стала добавлять, насколько трудным является дело, за которое они брались. Они двинулись к дверям, оставив за спиной парня с зачесанными назад волосами обнимать свою подружку. Айзенменгер догадывался, что тому не потребуется много времени, чтобы поместить ее одеяние в конверт формата А4.


Расставшись с Беверли, он тут же отправился в хирургическое отделение. Елена лежала в четырехместной палате, основное освещение было погашено, и каждый пациент находился в собственном плохо очерченном световом оазисе. Елена спала, но очень чутко, так что, едва он остановился у ее кровати, она открыла глаза. Ей потребовалось несколько секунд на то, чтобы сосредоточиться и понять, где она находится.

У нее был такой вид, словно она подверглась бандитскому нападению и стала жертвой головорезов, скрывавших свои лица под глупыми масками и одноразовыми колпаками. Под сорочкой проглядывала легкая асимметрия груди, а из-под воротника высовывался кусок бинта. Из подмышки в стеклянную бутыль на полу тянулась резиновая трубка, из которой капала кровянистая желтоватая жидкость. В левое запястье была вставлена игла наполовину пустой капельницы.

— Привет, — произнесла она с таким видом, словно была разбужена поцелуем героя после векового сна, разве что голос у нее был не столько радостным, сколько усталым.

— Все прошло хорошо, — произнес он, подходя ближе, склоняясь и целуя ее в щеку. Лицо у нее было холодным.

— Да? — зевнула она. — Я предпочла бы, чтобы они взглянули на это с моей стороны.

Его впустили в палату в столь поздний час лишь потому, что он воспользовался своей должностью и упросил дежурную сестру разрешить ему пройти в палату, поклявшись, что пробудет там не более пяти минут.

— Прости, что не мог прийти раньше.

На ее лице появилась гримаса боли, когда она попыталась пожать плечами и изобразить безразличие.

— Я не могу остаться, — добавил он.

Впервые он был хозяином положения. Она открыла глаза:

— Спасибо, что зашел, Джон.

Он еще раз поцеловал ее.

— Я приду завтра.

Выходя, он понял, что в ее глазах стояли слезы, которые она старалась скрыть.


— Кто бы мог подумать?

Айзенменгер догадывался, о чем думает Льюи, однако предпочел не делиться с ним своими соображениями. Тот испытывал к Айзенменгеру явную симпатию, возможно, потому, что он не обращался с ним как с недоумком или отбросом общества. В результате Айзенменгер получил целую кипу кремационных свидетельств — многословных, скучных и никому не нужных документов, подтверждавших, что сожженные тела не являлись уликами в судебных разбирательствах, — и прилагавшихся к ним счетов на вполне внушительную сумму.

— А это что?

Льюи наслаждался мелькавшими картинками, обняв ладонями кружку «Сиськи наголо» с чаем, хотя вряд ли дегустаторы Восточно-Индийской компании признали бы эту вязкую темную жидкость за чай, и жадно рассматривая бюсты всех проходивших мимо женщин в возрасте от семнадцати до шестидесяти.

— Значит, Потрошитель добрался до бедняги Милроя.

Первая половина кремационного свидетельства заполнялась дежурным врачом, присутствовавшим при кончине того или иного бедолаги. Как правило, дежурными были начинающие медики, что приводило к неразберихе в формулировках, и это конкретное свидетельство ничем не отличалось от предыдущих. Поэтому Айзенменгеру постоянно приходилось преодолевать в себе изумление от того, что интеллигентные люди могут проявлять такую глупость.

— Значит, насколько я понимаю, Мартин Пендред просто убирает тех, кто ему каким бы то ни было образом досадил, — заметил он.

Льюи рассмеялся:

— Ну, у Милроя были все возможности ему досадить. Он же на всех плевал.

— Да, характер у него был несносный…

Льюи оторвал взгляд от бюста восьмого размера и устало пояснил:

— Я же говорил вам, что он был редкостной скотиной. Вообразил себе, что его все ненавидят, и сам возненавидел весь мир. Он ненавидел вас, меня, да каждого встречного.

— Неужто он был настолько неприятным человеком? — с деланным недоверием осведомился Айзенменгер.

Льюи чуть не расхохотался.

— А то нет! После того как его жена решила, что у его друга член больше, его волновало только одно — как бы отомстить этому миру, который так плохо с ним обошелся. А на кого изливать свою злость, ему было совершенно все равно. Если бы вы здесь поработали подольше, он и за вас взялся бы.

— Но я думал, что уж доктор Людвиг ничем не заслужил его ненависти. — На взгляд Айзенменгера, тот в наименьшей степени мог вызвать неприязнь Уилсона Милроя.

Льюи пожал плечами:

— У Людвига и без Милроя жизнь не сахар. Если то, что говорят, правда, ему остались считаные дни.

— То есть?

Льюи стряхнул с печенья заварной крем.

— Недели не проходит, чтобы он чего-нибудь не напортачил. Когда он удосуживается спуститься сюда, мне его приходится водить чуть ли не за руку, указывая то на легочную эмболию, то на перитонит, которые он норовит пропустить.

— Значит, о нем никто не будет особенно сожалеть?

Льюи доел печенье.

— Я, по крайней мере, нет. Старый говнюк никогда не платил мне за свои кремации.

— Не волнуйся, — пообещал Айзенменгер, уловив намек. — Я прослежу за тем, чтобы твои труды были оплачены.

Льюи кивнул с довольным видом.

— И я не могу себе представить, чтобы у Милроя были какие-нибудь разногласия с Викторией Бенс-Джонс, — добавил Айзенменгер, когда Льюи уже вставал из-за стола.

Льюи снова уставился на вереницу женщин, не подозревавших о том, что он за ними наблюдает.

— Напрасно, — пробормотал он и, обернувшись, посмотрел на Айзенменгера. — Более того, он ненавидел ее больше всех.

— Правда?

— Да. И по какой-то неизвестной мне причине делал все возможное, чтобы ее уничтожить.


Фишер заказал за свой счет последний круг выпивки, и поэтому коллеги были настроены к нему вполне благосклонно, а это означало, что в течение некоторого времени они не будут над ним издеваться и поносить его. Кларк выглядела еще более мужеподобной, чем обычно, — Кули вообще утверждал, что она мужчина и что он видел ее в душевой в спортивном клубе и у нее был член размером с руку младенца; Ньюману оставалось всего несколько шагов до того, чтобы окончательно вырубиться. Было семь часов вечера, они закончили работу, а полицейские в свободное от работы время предпочитали не утруждать себя изысканными развлечениями.

— Ну и корова же ты, Мэнди, — в категоричной манере заметил Ньюман.

Кларк уже давно привыкла к подобным высказываниям в свой адрес, особенно из уст Ньюмана, который считал себя дамским угодником и до сих пор не мог забыть случая, как она публично его унизила, вылив ему на брюки пинту пива и обозвав «сосунком», когда он попытался применить по отношению к ней свои обычные приемчики соблазнения.

— Да заебись, Колин, — ответила она с нежной улыбкой. — С тобой все равно ни одна нормальная баба не пойдет.

Ньюман уже опустошил полкружки.

— С этим у меня нет проблем, — хвастливо заявил он. — На этот вечер у меня уже все расписано.

— И кто же она? — ехидно осведомилась Кларк.

— Триш Коплик, — чуть помедлив, ответил он.

Мэнди это показалось настолько смешным, что она пролила пиво на покорябанную столешницу.

— Триш? — взвизгнула она так громко, что посетители, сидевшие по соседству, оглянулись. В этом пабе их хорошо знали, более того, среди присутствующих половина были полицейскими, и Мэнди Кларк пользовалась здесь дурной славой. Она залилась громким хриплым смехом. — Ты слышал, Терри? — обратилась она к Фишеру. — Триш Коплик!

— А что в этом смешного? — с некоторым испугом осведомился Ньюман, переводя взгляд на улыбавшегося Фишера. — А, Терри?

— Неудачный выбор, приятель, — пояснил Фишер в сопровождении сиплого хохота Кларк. — Триш Коплик еще большая извращенка, чем Мэнди. Они уже полгода сосут друг друга.

Брови у Ньюмана поползли вверх, и он грязно выругался.

— Не переживай, Колин, — похлопала его по руке Мэнди. — Рано или поздно повезет. Вон погляди на Терри.

Обрадовавшись, что внимание переключилось на другого, Ньюман с энтузиазмом включился в разговор:

— Вот-вот. А кто она, Терри?

— Вы ее не знаете, — чувствуя, что краснеет, ответил Фишер.

Мэнди Кларк ощущала себя совершенно непринужденно после трех пинт пива.

— Малыш Терри стесняется рассказывать о своей новой любви, — театральным шепотом сообщила она Ньюману. — Но, судя по всему, она еще та штучка — по утрам он выглядит совсем измочаленным.

Фишер занялся своим пивом, а Ньюман продолжил:

— Она служит в полиции, Терри?

А когда Фишер не ответил, Кларк и Ньюман посмотрели друг на друга с многозначительным видом и одновременно кивнули.

— А мы ее знаем? — возвращаясь к Фишеру, осведомилась Мэнди.

— Не ваше дело, — с грохотом ставя стакан на стол, откликнулся Фишер.

Оба присвистнули и с деланным ужасом отпрянули от стола.

— Какой он раздражительный, — повернулась Кларк к Ньюману.

— Это подозрительно, — кивнул Ньюман в свою очередь.

— Очень, — согласилась она.

И они снова повернулись к Фишеру, который нервничал все больше.

— А она случайно не старший офицер, Терри? — внезапно осенило Кларк.

Для Фишера это было уже слишком. Он резко встал, опрокинув стаканы, которые, к счастью, снова опустели, и вывалив содержимое пепельницы на колени Ньюману.

— Может, вы прекратите пиздеть?! — рявкнул он и вышел из затихшего паба.

Усевшись в машину, он попытался успокоиться перед предстоящим свиданием с Беверли. Он понимал, что не сможет долго скрывать их связь и с ней надо было покончить, но он был слишком слаб, чтобы решиться на это. У них был фантастический секс, и ему льстило, что его выбрала сама Беверли Уортон. Конечно, он был не настолько в нее влюблен, чтобы не понимать все привходящие обстоятельства их отношений, — в конце концов, он не был идиотом.

Беверли Уортон ожидала от этой связи не только регулярного траханья — ей нужны были сведения о расследовании Гомера. Вначале его это бесило и он отказывался делиться с ней своей информацией, но она умела убеждать. В конце концов, заявляла она, с формальной точки зрения она все еще сотрудник полиции. Поэтому у нее было моральное право знать, что происходит, а поскольку Гомер, по ее мнению, подозревал совсем не того человека, она хотела расследовать это дело самостоятельно.

Не то чтобы его убеждали ее доводы, но она так умела работать языком, что он приходил в возбуждение при одном воспоминании об этом, а через час ей предстояло напомнить ему, как здорово заниматься любовью под душем…

И если для этого надо было вынести несколько папок из тех сотен тысяч, которые хранились в участке, тем более не самых важных, и ответить на несколько вопросов, то плата за удовольствие, на его взгляд, была вполне приемлемой. Вот разве что все изощрения Беверли Уортон в постели не могли спасти его от расправы, если об этом станет известно начальству.

Оставалось только надеяться на то, что об этом никогда не станет известно, а пока он получал такое наслаждение, о существовании которого даже не подозревал раньше.


— Виктория!

Услышав свое имя, она подняла голову и на этот раз узнала его. Она стояла в коридоре рядом с кабинетом Уилсона и беседовала с секретаршей Пиринджера — маленькой восточной женщиной, которая, как и другие секретари и личные помощники, встречавшиеся Айзенменгеру, почему-то считала, что раз ее начальник занимает высокую должность, то и она является важной птицей. Она наградила Айзенменгера укоризненным взглядом.

— Джон! Не ожидала тебя увидеть!

Разговор вскоре стал перенасыщен восклицаниями, и, когда в нем наконец появились вопросы, Айзенменгер почувствовал облегчение.

— Что ты здесь делаешь? Надеюсь, я еще не лишился работы? — Он задал этот вопрос с улыбкой, чтобы подчеркнуть его шутливость, и был вознагражден ее смехом, однако продолжал недоумевать: «А почему, собственно, она не ожидала меня здесь увидеть?»

— Господи, конечно нет! Просто мы договорились встретиться с Джеффри, и я решила зайти на отделение. После этого жуткого сообщения о Уилсоне… — Она замолкла, и Айзенменгер начал гадать, что же она хотела сказать, но мысль уже ускользнула, как и внимание Виктории.

— Очень предусмотрительно с твоей стороны, — сжалившись, промолвил Айзенменгер.

Она улыбнулась. Когда он с ней познакомился, она была очень красива — хрупкая и изящная, с такими чертами лица, которые казались не столько функциональными, сколько орнаментальными; это было изящество, оправленное в красоту. Теперь же на ней лежала печать увядания, словно мироздание начало завидовать ее прекрасному облику.

— Но, кажется, никого нет.

— Ну знаешь, вообще-то уже начало шестого, — снова улыбнулся он.

— Правда? — удивилась она и посмотрела на часы. — Ты прав. Тогда мне пора, а то Джеффри будет меня искать.

Она улыбнулась, и на мгновение в ней проглянула юная девушка, которой он восхищался в медицинской школе, но которую так никогда и не осмелился пригласить на свидание. Виктория начала удаляться по коридору, а он, провожая ее взглядом, почувствовал, что его обуревает ураган разнообразных чувств: что было бы, если бы он тогда в медицинской школе набрался смелости, почему его так встревожила эта еле заметная утрата красоты и почему тоскливо засосало под ложечкой при виде ее?

Он вернулся в свой кабинет, провел там с полчаса и снова вышел в коридор. К этому времени все уже должны были разойтись.

Он двинулся к кабинету Милроя, стараясь не красться вдоль стены, что оказалось довольно трудно. Он толкнул дверь, вошел внутрь и как можно тише закрыл ее за собой.

В кабинете царил беспорядок. Три из четырех стен были полностью закрыты книжными полками, свободное пространство занимала лишь дверь, через которую он вошел, да большое окно, расположенное напротив. Все было завалено бумагами, папками, книгами и коробками со слепками и слайдами. Под полками располагались шкафы, оставлявшие место лишь для конторки, двух кресел, стоявших у окна, и двух низеньких табуреток, находившихся с обеих сторон большого старого письменного стола, на котором возвышался микроскоп. Рядом с креслом, стоявшим за столом, располагался покрытый пылью обогреватель.

Айзенменгер не знал, производился ли здесь обыск. У него промелькнула странная мысль: а не сюда ли только что заходила Виктория Бенс-Джонс? Он принюхался, но ощутил лишь запах старых книг и пыли.

С чего бы начать?

Он подошел к столу и сел в кресло, предпочтя взглянуть на все глазами Милроя, а не стороннего наблюдателя. С этой точки помещение по-прежнему казалось загроможденным, однако одна деталь тут же бросилась ему в глаза. Перед ним находилось четыре фотографии одной и той же красивой женщины. Она была молода, печальна и застенчива, возможно, ее предки были выходцами из Вест-Индии. Она смотрела в объектив широко раскрытыми, чуть ли не восхищенными глазами.

С обеих сторон стола располагались незапертые ящики, в которых хранились старые документы, и следующие сорок минут он провел, внимательно их изучая, однако это не привело ни к каким результатам. Айзенменгер получил исчерпывающее представление о внештатной деятельности Милроя (вполне удовлетворительной), его работе в региональной ревизионной комиссии (спорадической) и его отчетах о повышении личной квалификации (естественно, выдающихся), однако он так и не узнал, зачем кому-то потребовалось убивать двоих людей, чтобы закамуфлировать его убийство.

Айзенменгер остановился, собираясь с мыслями, и снова оглядел кабинет.

На верхней полке стояли коробки с картотеками. Надписи на них были сделаны неаккуратно: одни — черным маркером, другие — синей шариковой ручкой, одни выглядели вполне понятными, другие — загадочными. Он встал и взялся за трудоемкую задачу их просмотра, поочередно снимая коробку за коробкой.

Через сорок пять минут его скорбный труд был наконец вознагражден. На второй полке стояли коробки с названиями органов. Совершенно непропорционально пять из них были озаглавлены «Анус». В коробке «Анус 1» находились фотокопии отчетов о клинических ошибках, с каждой из которых так или иначе был связан Тревор Людвиг. За предыдущие два года им было допущено четыре такие ошибки, а в этом году уже шесть. Кроме этого, здесь же находились письмо к Джеффри Бенс-Джонсу и недатированный черновик обращения к Главному медицинскому совету.

Более того, здесь были письменные показания частного детектива с подробным описанием любовной интрижки между Людвигом и фон Герке с указанием мест, дат и времени встреч. Приводились также имена, адреса и номера телефонов их супругов.

Вполне веский мотив для убийства.

В коробке «Анус 2», на радость Айзенменгеру, была представлена жизнь Адама Пиринджера. Быстрый успех, достигнутый после работы в Институте патологии вооруженных сил Соединенных Штатов, и незаслуженное назначение на пост профессора патологии в Западной Королевской больнице. Айзенменгер был вынужден согласиться с Милроем, что это назначение было преждевременным, возможно, даже слишком преждевременным. Единственное достижение в исследовательской области было сделано под руководством патологов с мировым именем и не являлось доказательством выдающихся научных способностей. Только теперь Айзенменгер понял, как больно было Милрою обмануться в своих ожиданиях.

Однако чем больше он читал, тем более сдержанным оказывалось его сочувствие. Адам Пиринджер мог быть не самым лучшим профессором, но он не заслуживал столь унизительного описания, в котором основной акцент делался на его гомосексуальных наклонностях и связи с Амром Шахином.

То, что между ними существовали какие-то отношения, было представлено вполне доказательно — в папке Милроя даже присутствовали фотографии какого-то вечера при свечах, на котором они сидели, взявшись за руки, — однако в этом не было ничего предосудительного. Гомосексуальные отношения уже никого не волновали, хотя Шахин и Пиринджер явно не хотели афишировать свою связь. Поэтому Милрой мог воспользоваться ею лишь в том случае, если бы она привела к каким-либо последствиям.

Однако никаких указаний на это в бумагах не было.

Коробка «Анус 3» была посвящена жизни Амра Шахина, включая менее чем удовлетворительный отзыв о его академических успехах (он трижды проваливался на вступительных экзаменах в Королевскую коллегию патологоанатомов) и список его предыдущих любовников. Ничего нового из нее Айзенменгер не узнал.

В коробке «Анус 4» содержалось описание жизни и деяний Алисон фон Герке, также изобиловавшее свидетельствами о клинических ошибках (правда, не столь многочисленных, как у Людвига) и деталями ее противозаконной связи. Короче, очередная порция грязи на мельницу шантажа и не более того.

И самой поучительной была коробка «Анус 5», посвященная Виктории Бенс-Джонс. Окажись эти документы в чьих-либо других руках, они стали бы доказательством ее профессионализма, ибо в них не содержалось ни единого свидетельства о допущенных ею промахах, но в данном контексте они тоже почему-то намекали на неудовлетворительность выполнения ею своих служебных обязанностей.

Похоже, Милрой искал очернявшие ее обстоятельства, но так и не нашел их.

— Какого черта, что вы здесь делаете?!

Айзенменгер вздрогнул и чуть не выронил из рук коробку. Он резко обернулся и увидел, что в дверном проеме стоит разъяренный Амр Шахин. Кулаки у него были сжаты, и он едва не трясся от гнева.

— Просматриваю документы доктора Милроя, — невозмутимо ответил Айзенменгер.

— Да как вы смеете! — гневно воскликнул Шахин, входя в кабинет, и Айзенменгер поймал себя на мысли, что его негодование выглядит несколько комично.

Он закрыл папку и поставил ее на место.

— Я не знал, что вы являетесь поверенным в делах доктора Милроя.

— Я им не являюсь.

— Тогда что вы так нервничаете?

В течение нескольких секунд доктор Шахин молчал, будучи не в силах найти подходящий ответ, а затем вяло промямлил:

— Просто мне кажется, это не очень хорошо — рыться в его вещах, когда тело его еще не остыло.

Айзенменгер вернулся за стол Милроя и демонстративно опустился в его кресло.

— За вашей спиной толстая дверь, я вел себя довольно тихо, так позвольте узнать, с какой целью вы сюда зашли?

— Я… я… мне была нужна справка. И я думал, что смогу найти ее у доктора Милроя.

Айзенменгер улыбнулся.

— Попробуйте поискать в коробках, помеченных словом «Анус», — любезно предложил он. — Самые интересные справки у него находятся именно там.

Шахин бросил на него странный, чуть ли не испуганный взгляд и по совету Айзенменгера двинулся к коробкам.

— Особый интерес у вас вызовет коробка номер три, — заметил Айзенменгер.

Брошенный Шахином взгляд свидетельствовал о его все возраставшей тревоге. Он вытащил коробку и раскрыл ее. В течение нескольких минут в кабинете царила гробовая тишина, если не считать долетавших звуков уличного транспорта. Когда же Шахин поднял голову, лицо его было бледным и все его бахвальство как рукой сняло. Казалось, его вот-вот стошнит.

— Вы это читали? — спросил он.

Айзенменгер счел, что этот вопрос продиктован несбыточными ожиданиями, и не стал на него отвечать.

— Так же сильно он ненавидел и других своих коллег, — тихо промолвил он.

Шахин попытался выдавить из себя смешок, но ему это плохо удалось, и слуха Айзенменгера достиг звук, более напоминавший стон.

— Но меня он ненавидел больше всех. Он и Людвиг. — Он подошел к столу и сел. — Это началось сразу, как только я здесь появился. Стали отпускаться ехидные замечания по поводу моей квалификации и качества госпиталей, в которых я стажировался.

Айзенменгер пытался разобраться, что из этого является правдой, а что измышлениями, услужливо подтасованными памятью.

— Конечно, я не осознавал всей степени этой ненависти, пока Льюи не сказал мне. — И тут Шахину удалось рассмеяться.

«Льюи?» — удивился Айзенменгер. Тот не производил впечатления человека, пекущегося об окружающих.

— И что он вам сказал?

— Он сообщил то, что говорил обо мне Людвиг, как он меня обзывал, и процитировал высказывания Милроя о том, как я получил место.

— И что же говорил Милрой?

Шахин поднял на него взгляд, потом устало опустил глаза и, словно приняв решение, ответил:

— Если вы читали то, что содержится в этой коробке…

Однако Айзенменгер хотел знать точку зрения Шахина, а не домыслы Милроя.

— В этом есть доля правды? — спросил он.

— Нет! — Сил у него не осталось, и он едва не плакал. — Мы с Адамом друзья и коллеги, — жалобным тоном продолжил он. — Близкие друзья, но не любовники. — Последние слова он выделил, вероятно намереваясь придать своему голосу оттенок презрительности, но вместо этого он прозвучал испуганно. Айзенменгер промолчал, и Шахин был вынужден продолжить свои оправдания: — Я понимаю, как это выглядит, но почему окружающие не могут допустить, что двух гетеросексуальных взрослых мужчин могут связывать просто дружеские чувства и общие интересы?

Айзенменгер облокотился на стол и указал на коробку.

— А это? — поинтересовался он.

— Ложь! — прошипел Шахин, поднимая коробку и бросая ее Айзенменгеру.

Тот, не говоря ни слова, поднялся. Подошел к коробке номер два и, вытащив из нее фотографию, передал Шахину.

Шахин долго молчал, бесстрастно уставившись на фотографию.

— Но я его не убивал, — наконец произнес он, не отрывая от нее глаз.

— Никто и не говорит, что это сделали вы, — сухо ответил Айзенменгер.

— Он называл нас ужасными словами. Жополизами, членососами… Он распространял о нас слухи. Ну и что с того, что у нас с Адамом интимные отношения? Я продолжаю утверждать, что мое назначение было основано исключительно на моих заслугах, — как и положено, был созван консультативный совет, который принял это решение, и его стенограмма хранится в отделе кадров.

Однако Айзенменгер был достаточно опытен и циничен, чтобы знать, что стенограммы консультативных советов вызывают такой же интерес и настолько же соответствуют действительности, как реклама мази от геморроя.

— Значит, вы с профессором Пиринджером были в театре, когда убили Милроя?

— А какая разница? — огрызнулся Шахин, вновь занимая оборонительную позицию. — Все знают, кто убил Милроя.

— Правда?

На лице Шахина отразились смущение, подозрительность и страх, которые перетекали друг в друга.

— Пендред. Разве нет?

Айзенменгер откинулся на спинку кресла, не сводя глаз с Шахина.

— Возможно, но когда вы явились сюда в поисках собранного на вас Милроем компромата, я несколько удивился. Может, вы с Пиринджером начали излишне переживать из-за этих инсинуаций Милроя? А вдруг вы воспользовались возможностью избавиться от него в духе Потрошителя, а потом пришли сюда, чтобы уничтожить улики, позволяющие связать вас с убийством?

— Какая чушь! Признаю, я действительно зашел для того, чтобы посмотреть, нет ли у него каких-нибудь бумаг, но я даже не подозревал о существовании этих коробок. Я вообще не был уверен в том, что он хранил какие-то записи. Просто предположил, что с него станется.

И скорее всего, это было правдой, по крайней мере, Айзенменгер не мог доказать противоположного.

— Вы слышали, чтобы Милрой когда-нибудь говорил гадости об Алисон фон Герке или Треворе Людвиге? — чувствуя, что сдает позиции, устало поинтересовался Айзенменгер.

— Он считал Людвига некомпетентным.

Айзенменгер уже решил, что выведал у Шахина все, что мог, поэтому был несказанно удивлен, когда тот вдруг добавил:

— А Алисон фон Герке ненавидела его из чувства мести.

— Серьезно? Почему?

Похоже, Шахин не подозревал, что следующая его фраза произведет эффект разорвавшейся бомбы.

— Потому что двадцать лет назад она от него забеременела, а он ее бросил. Ей пришлось сделать аборт, и с тех пор она уже не могла иметь детей.


— Как Елена?

Вопрос был задан без малейшего намека на искренний интерес, и Айзенменгер, понимая, что Елене не хотелось бы, чтобы Беверли Уортон знала о том, что с ней происходит, отделался скупым ответом:

— Пока не очень хорошо.

— Передай ей привет от меня, — заметила Беверли ледяным тоном и тут же продолжила, прежде чем Айзенменгер успел что-либо ответить: — Ну а теперь к делу. Надеюсь, тебе удалось продвинуться дальше, чем мне, Джон.

Они направлялись в крематорий. На улице было прохладно, высоко в небе виднелись легкие перистые облака, холодное солнце отбрасывало ярко очерченные тени. То тут, то там мелькали прохожие, два грязных и неухоженных старика пили пиво, а за их спинами, поверх деревьев, виднелось здание больницы.

— Может быть, может быть.

— Все тот же старина Джон, — рассмеялась она. — Никогда не скажет просто.

— Ты необъективна, Беверли. Я всегда даю конкретные ответы, если они у меня есть. К сожалению, пока я могу говорить лишь о возможностях и вероятностях.

Она вздохнула:

— А у меня, боюсь, одни невозможности.

— То есть?

— Судя по отчетам, у всех есть алиби.

— У всех?

Редко случалось, чтобы у всех подозреваемых было алиби; обычно находилась пара человек, которые не могли вспомнить, чем они занимались, или действительно просто читали в одиночестве в оговоренное время.

Беверли указала на скамейку, стоявшую у дорожки. В глубине напротив высилось викторианское чудовище — сплошные серафимы и херувимы с неестественно длинными трубами.

— Я сделала кое-какие выписки. — Она протянула ему записи.

— Как тебе только удается их добывать? — поинтересовался он.

— Не спрашивай, — ответила она.

Мрачность тона и выражения ее лица подсказали ему ответ.

— Единственная странность, на которую я обратила внимание, это показания профессора Пиринджера и доктора Шахина, — заметила она, пока он читал. — Пиринджер утверждает, что провел вечер в том же театре, что и Шахин, и при этом оба настаивают на том, что не видели друг друга.

— Это потому, что они любовники, — отрываясь от записей, пояснил Айзенменгер.

На ее лице мелькнула догадка.

— И они стараются это скрыть? Почему?

— Потому что существуют подозрения, что Шахин получил свое место лишь благодаря протекции Пиринджера.

Она задумалась.

— То есть они были в театре вместе, но не хотят этого признавать? И они решили воспользоваться своим алиби в минимальной степени, не сообщая о том, что были вместе.

— Думаю, да. Вряд ли они не смогут вспомнить название пьесы или содержание третьего действия. Может, во время спектакля была объявлена пожарная тревога, о которой они не упомянули?

Она с деланной трагичностью покачала головой:

— Хорошо бы.

Далее шли показания Виктории Бенс-Джонс.

— Они даже Викторию допросили, — с удивлением заметил он.

— Старший инспектор Гомер всегда отличался дотошностью. — Почему-то это заявление резануло его слух.

— Ее муж обеспечил ей алиби.

— Надеюсь, ты не считаешь, что все это было совершено женщиной?

Он вынужден был признать, что до сих пор об этом не задумывался.

— В этом случае главную трудность составляли бы изъятие и перенос массы внутренних органов, которая весит около десяти килограммов. Женщина вряд ли на такое способна.

Но даже произнося это, он знал, что дело не в этом. Тела лежали на земле, и для того чтобы вскрыть череп для удаления мозга, их надо было поднять и чем-то подпереть сзади. Могла ли это сделать Виктория Бенс-Джонс? Он задумался.

— Боюсь, Виктории вряд ли удалось бы с этим справиться. Алисон фон Герке стара для этого. Но она сильна, как ломовая лошадь, и в принципе могла бы осуществить такое, хотя я все равно плохо себе это представляю.

— Может, мы в таком случае сразу вычеркнем их из списка подозреваемых?

— Может, — осторожно ответил он, чувствуя, как что-то не дает ему покоя. — Но я бы чувствовал себя увереннее, если бы знал, чем именно был вызван ее стресс.

— Какая разница, если мы исключаем ее на основании физических возможностей.

Айзенменгер ничего не ответил и вновь склонился над записями. Алисон фон Герке ездила к матери, Тревор Людвиг с женой и детьми был на матче по регби, а Льюи, как ни странно, ходил в церковь.

— Надо сказать, я никогда не замечал наличия у Льюи религиозных чувств.

Беверли пожала плечами:

— Гомер уже проверил все алиби. Алиби Льюи подтверждено священником.

В результате они снова оказались у разбитого корыта. Айзенменгер вздохнул и вернул записи Беверли.

— Пусть это лучше побудет у тебя.

Она положила бумаги обратно в портфель и повернулась к нему:

— Ну а что у тебя?

Он рассказал ей о найденных в кабинете Милроя коробках и об их содержимом, и Беверли даже присвистнула:

— Ничего себе! И что это так его допекло?

— Судя по всему, любовная трагедия. — И он пересказал ей свой разговор с Шахином.

— Но зачем было вымещать свою обиду на коллегах?

— Думаю, потому что она ушла как раз из-за его работы. Он все время проводил на службе, занимаясь исследованиями и административной деятельностью, и не замечал, что ей плохо. А потом точно так же он не обратил внимания на то, что у его жены начался роман. А после того как она его бросила, у него не осталось ничего, кроме работы. Когда же Пиринджер увел у него из-под носа должность профессора, которую он уже считал своей, Милрой решил, что все коллеги его предали. И ему не осталось ничего иного, как пестовать свои предрассудки.

— Бедняга.

Мимо, выкрикивая непристойности, пронеслись на велосипедах два пацана. Над их головами, разрезая лопастями воздух, пролетел вертолет.

— Как бы там ни было, перед нами продолжает стоять огромная, практически неразрешимая проблема, которая заключается в том, что у всех наших подозреваемых есть алиби. И что мы будем делать теперь?

Она похлопала его по колену. Сделай это кто-нибудь другой, этот жест никоим образом не нес бы сексуальной нагрузки.

— Мы будем делать то, что делают все хорошие полицейские. Мы не будем предвзятыми.

— Прошу прощения? — с рассеянным видом переспросил Айзенменгер. «Что же мы упускаем из виду?»

— Мы не будем утверждаться ни в собственной правоте, ни в том, что мы ошибаемся. — Однако она уже заметила, что он думает о чем-то другом и не слышит того, что она говорит. — Мы не будем полагаться на достоверность их алиби, но в то же время не станем ограничиваться лишь этим кругом подозреваемых. Мне нужны имена всех, кто когда-либо работал с Уилсоном Милроем и кто владеет навыками вскрытия тела.

— Может, тебе еще предоставить и номера их страховых свидетельств?

Беверли встала и одернула юбку, словно и не пытаясь привлечь внимание к собственным ногам и бедрам. Затем она нагнулась и, не говоря ни слова, поцеловала его в щеку.

— Нет, только данные о длине членов, — с улыбкой прошептала она.


— Это не совсем законно. — Он едва расслышал слова Беверли за хрустом гравия, по которому они шли. Однако если в ее фразе и заключалась какая-то опаска, то улыбка, брошенная Айзенменгеру, говорила совсем о другом. Она явно получала удовольствие.

— Может, есть другой способ выяснить это?

Она наградила его укоризненной улыбкой и просто ответила:

— Нет.

Затем она отвлеклась, и некоторое время они шли молча, пока он не спросил:

— Скажи мне, Беверли, а что тебе больше нравится — защищать закон или нарушать его?

Она рассмеялась:

— Конечно нарушать, Джон. Это гораздо интереснее. — И она сжала его руку.

Это происходило уже на следующий день, и солнце сияло вовсю. Дом Милроя находился в относительно уединенном месте, и тем менее они не могли исключить вероятность того, что их заметят, поэтому вели себя как можно более скромно и шли, взявшись за руки, всячески демонстрируя, что не преследуют никаких зловещих целей.

— И возбуждение все оправдывает?

Она глубоко вздохнула:

— Ну Джон. Только представь себе, что могло бы быть.

Пожилым соседям они вполне могли казаться влюбленной парочкой, не вызывающей подозрений.

У входной двери Беверли извлекла из сумки связку пронумерованных ключей.

— Могу я осведомиться, где ты это взяла? — сухо поинтересовался Айзенменгер.

Она наградила его долгим взглядом своих ярких бездонных глаз. Губы ее были покрыты столь же яркой и блестящей помадой.

— Нет, Джон, вряд ли это будет разумно.

Она не хотела ставить его в известность, каким образом ей удалось заполучить этот трофей, как не хотел Фишер снабжать ее этой опасной контрабандой, и что ей пришлось пообещать ему за это.

Дверь была заперта на два замка. Когда она открыла первый, он поинтересовался:

— А кто является наследником?

— Салли Милрой. Они так и не развелись.

Дом был спроектирован в роскошном стиле и имел шесть спальных комнат. Он был еще достаточно новым и не нес на себе следов упадка, хотя Айзенменгеру удалось заметить кое-какие недостатки постройки — щели в фундаменте, пятно от протечки на крыльце и покосившиеся светильники на стенах. К тому же все свидетельствовало о том, что этот дом был приютом холостяка.

— Похоже, хозяин не слишком увлекался домоводством.

Как только дверь за их спинами захлопнулась, они стали чувствовать себя более раскованно, и голос Беверли прозвучал в тишине неожиданно и пугающе громко. На ее лице появилось выражение брезгливости, когда она ощутила запах пыли и давно приготовленной пищи.

Айзенменгер внимательно оглядывался по сторонам.

— Почему мне никогда не доводилось обыскивать дома, которые мне нравятся? — обращаясь не то к дому, не то к самой себе, спросила Беверли и добавила: — Мы ищем что-то конкретное?

Голос Айзенменгера донесся из самой дальней комнаты:

— Не думаю, чтобы он что-нибудь прятал. Мы ищем коробку с документами. Скорее всего, она находится в кабинете, но стопроцентно гарантировать я не могу.

Они переходили из комнаты в комнату, но ничего существенного за исключением общей запущенности им обнаружить не удавалось. Было очевидно, что большая часть шкафов и комодов не открывалась месяцами, если не годами. Единственное, что им удалось найти, — это многочисленные фотографии одной и той же привлекательной молодой женщины; в главной спальне их было четыре.

— Красивая сука, — беря одну из них в руки, заметила Беверли.

— Сука? — удивленно переспросил Айзенменгер.

— Я не имела в виду ничего оскорбительного, Джон.

Она легла на кровать, и он попытался сделать все возможное, чтобы на нее не смотреть.

— Может, передохнем? — спросила она, глядя в потолок.

Айзенменгер открыл шкаф и обнаружил, что тот заполнен женской одеждой и обувью.

— Боюсь, у нас нет на это времени, — с невозмутимым видом ответил он.

— Извини, не поняла?

Он оглянулся как раз в тот момент, когда она перекатилась на бок и приподнялась на локте, устремив на него невинный взгляд, так что ему потребовалось несколько мгновений на то, чтобы собраться с духом и повторить:

— Боюсь, у нас нет времени.

Она наградила его понимающей улыбкой и столь долгим многозначительным взглядом, который вмещал в себя все — от законов квантовой механики до примитивной пульсации в яйцах.

— Ну ладно, — промурлыкала она и поднялась с кровати. Похоже, у нее была страсть одергивать юбку и поправлять бюстгальтер.

Они вошли в кабинет, когда-то также являвшийся спальней, а теперь заваленный бумагами и папками. У окна располагался стол, на котором стояли плоский монитор и клавиатура. В противоположном углу находились диван и низкий кофейный столик, а перед ними телевизор и стереосистема. Вдоль стен стояли стеллажи, заполненные книгами и папками. В каком-то смысле это помещение являлось памятником профессиональным успехам Милроя — стены были увешаны обрамленными сертификатами и авторскими свидетельствами, сообщавшими обо всем, чего ему удалось достичь в жизни. Айзенменгер даже начал искать глазами значок велосипедиста и, не найдя такового, пришел к выводу, что Милрой так и не овладел ездой на велосипеде.

— Ну и ну, как он был горд собой, — заметила Беверли. — Но тебя он точно любил, — задумчиво добавила она, обнаружив еще одну фотографию Салли Милрой, на это раз с девочкой-подростком.

Айзенменгер оглянулся, удивившись ее тоскливому тону. Она поставила фотографию на место и подошла к дивану.

— Это диван-кровать, — заметила она. — Могу поклясться, он здесь и спал. Не считая ванной и кухни, все свое время он проводил именно здесь и не пользовался остальными помещениями.

Айзенменгер просматривал содержимое папок. В основном в них находились старые статьи, журнальные вырезки, экспериментальные данные и конспекты лекций.

— А как насчет компьютера? — поинтересовалась Беверли, приступившая к просмотру папок, лежавших на полу.

— Не думаю, чтобы Милрой овладел достижениями цифровой техники. Все его документы в больнице были машинописными, думаю, и здесь то же самое.

Им потребовалось двадцать минут, чтобы в самом низу древней стопки лекционных конспектов, посвященных заболеваниям органа Цукеркандля, найти то, что, вероятно, было специально спрятано там Милроем. Беверли достала папку и подошла с ней к столу.

Наверху лежало написанное от руки письмо, подписанное некоей Ивонной Хэйверс. Из него следовало, что эта Ивонна Хэйверс являлась ассистенткой Виктории Бенс-Джонс, помогавшей в проведении исследований, которые в дальнейшем принесли ей академическую награду. В письме недвусмысленно сообщалось, что Виктория сфабриковала результаты исследования, так как, по воспоминаниям Ивонны, оно зашло в тупик. В письме высказывалось предложение встретиться с Уилсоном Милроем, для того чтобы сравнить лабораторные записи с опубликованными результатами. К письму были присоединены два блокнота с записями, один из которых принадлежал Ивонне Хэйверс, а другой Виктории.

— Ну? Мы это искали? — осведомилась Беверли.

— Да, — с благоговением кивнул Айзенменгер.

— Ну и что это?

— Это решающая улика, Беверли. Согласно ей Виктория Бенс-Джонс является шарлатанкой. Если это правда, значит, Виктория занималась систематической подтасовкой экспериментальных данных, чтобы подтвердить свои предположения.

— И получила за это самую престижную национальную премию в области научных исследований.

— И Милрой обо всем этом знал.

— А что, эта награда действительно является настолько ценной?

— Не в денежном выражении. Но для академического патологоанатома это высшее признание его заслуг. Ее получение существенно способствует дальнейшей карьере, и, наоборот, если выяснится, что она получена с помощью обмана, это может погубить судьбу исследователя.

Они сидели на диване и обсуждали значение своей находки.

— И это подтверждает обвинения? — Беверли указала на стопку документов, лежавшую под письмом. Это были фотокопии записей и экспериментальных результатов.

— Думаю, да. По крайней мере, так считал Милрой.

— То есть?

— Для того чтобы все это проверить, потребуется довольно много времени, но думаю, если сравнить эти результаты с опубликованными, то мы обнаружим существенную разницу.

— Что тут же делает ее одним из главных подозреваемых.

Айзенменгер ничего не ответил и с нахмуренным видом продолжил изучать документы.

— Ну ладно, пока ты здесь ворон считаешь, я, пожалуй, продолжу, — устав от его пассивности, заявила Беверли, вставая.

— Что ты имеешь в виду? Мы же нашли то, что искали.

— Правда? — улыбнулась она, затем насмешливо покачала головой и погладила его по подбородку. — Когда занимаешься обыском, Джон, следует запомнить — нельзя останавливаться сразу после того, как нашел что-то существенное.

Она снова вернулась к стопке папок, в которой они обнаружили документы, посвященные Виктории Бенс-Джонс. Айзенменгер проводил ее взглядом, а затем, потеряв к ней интерес, вновь вернулся к пернатым.

— Зачем он притащил все это домой? — спустя несколько минут пробормотал он. — Остальные папки у него хранятся на работе.

— Ты считаешь, это что-то значит? — не оборачиваясь, спросила Беверли. — Что эта папка приобретает большее значение оттого, что находится здесь?

— А ты как считаешь?

— Возможно, — ответила она, выпрямляясь и держа какой-то листок двумя пальцами.

Она подошла с ним к столу. Это была копия письма, написанного месяцем ранее и адресованного Джеффри Бенс-Джонсу. В нем Милрой предлагал встретиться и обсудить его будущность. В последних строках упоминался «выдающийся успех Виктории, позволивший ей получить столь высокую награду».

— Если бы я была циничным человеком, — тихо заметила Беверли, — я бы сказала, что это выглядит как шантаж. Дайте мне то, что я хочу, или…

— Очень изящно.

— В этом-то и заключается вся прелесть. Ничего подозрительного, на взгляд непосвященного человека. Возможно, это объясняет, почему эти документы находятся здесь, а не в больнице, — добавила она.

Айзенменгер кивнул:

— Да, такое опасно хранить в своем кабинете, особенно после того, как письмо было отправлено.

— Видишь? — улыбнулась Беверли. — Я же говорила тебе, что нельзя бросать поиски.

— И все-таки почему оно здесь? — повторил он. — Почему оно выделено из всех остальных документов?

— Потому что в нем есть намек на шантаж. Он хотя и собирал компромат на всех окружающих, но, насколько нам известно, не использовал его. А это ему пришлось унести из отделения, чтобы не нашли Виктория и Джеффри Бенс-Джонс.

Айзенменгер был вынужден согласиться с этим предположением — оно выглядело вполне правдоподобным. Шахин зашел в кабинет Милроя лишь потому, что у него были подозрения, что он сможет там что-нибудь найти, а не потому что ему намекал на это Милрой.

— Да, наверное. Но я не могу себе представить Викторию убийцей.

— А ее мужа?

Он категорично покачал головой:

— Нет. То есть формально он мог бы это совершить, но он не обладает навыками вскрытия.

— Может, она его научила.

— Вскрытию тел и изъятию внутренних органов невозможно научиться теоретически, Беверли. Этому можно научиться только с помощью практических занятий. Вряд ли его женушка могла обучить его этому за кухонным столом.

— Возможно, они совершали убийства вдвоем. Он выполнял тяжелую работу, а она вскрывала.

— Коллективное убийство? Звучит не слишком убедительно.

— Тогда какие предложения?

— Не знаю, — после длительных раздумий вынужден был признать он.


Несмотря на то что ее лечащий врач был вполне удовлетворен видом раны, Елена не могла разделить его оптимизм. Половину ее груди, плеча и верхней части руки занимал синяк, представлявший собой абстракционистское сочетание оттенков багрового, зеленого и желтого. Красные и набухшие швы, на которые она не могла смотреть без слез, с его точки зрения, выглядели «вполне прилично». Все это, вместе взятое, в сочетании с бессонницей, вызванной неудобством кровати, скорее напоминавшей цветочный бордюр, чем место для отдыха, и неудобоваримостью пищи привело к тому, что она находилась не в лучшем расположении духа, поднявшись в половине четвертого утра и направившись в комнату отдыха. Не то чтобы стоявшие там кресла были комфортабельнее, просто в данный момент она предпочитала неудобно сидеть, нежели неудобно лежать.

Когда она проходила мимо островка света у поста медсестер, одна из двух склоненных голов приподнялась и осведомилась:

— Все в порядке? — Сестра-филиппинка хорошо говорила по-английски, но даже иллюзия участия мгновенно разрушалась непроницаемым выражением ее лица. Ее напарница лишь приподняла голову и тут же вернулась к своим записям.

— Не могу заснуть, — ответила Елена.

— Может, вам дать снотворное?

Елена покачала головой:

— Пойду почитаю с полчасика.

Она двинулась дальше и, пройдя небольшое расстояние, снова вступила в островок света у сестринского поста.

О Елене вспомнили лишь в половине восьмого во время смены дежурства, когда было упомянуто ее имя и сестры поняли, что она так и не вернулась в палату.

Только тогда стало понятно, что она исчезла.


— Там же, сэр, и в то же время.

Гомер спал, но сообщение Райта заставило его мгновенно проснуться.

— Что? Где? Когда?

— Рядом с больницей. Гиппокампус-стрит. Сорок минут назад.

Гомер вскочил с кровати, одновременно отдавая распоряжения.

— Он прячется в больнице, Райт. Возьми как можно больше людей и отправляйтесь туда. Начинайте обыскивать больницу.

— Но мы ее уже обыскивали…

— Да какая разница, Райт?! Значит, обыск был проведен недостаточно тщательно. Он проработал в ней много лет и знает ее так же хорошо, как вы свой собственный член. Наверняка там есть тысяча закоулков и потайных мест, о существовании которых вы и не догадываетесь.

— Но разве у нас есть шанс сейчас его там обнаружить?

Но Гомер уже положил трубку, и Райт понял, что попусту тратит свои силы и время.


— И уберите эти чертовы ящики! У нас сегодня санитарная комиссия по вопросам безопасности — их кондрашка хватит, если они увидят, что пожарный выход завален ящиками.

Голос, отдававший эти распоряжения, который Беверли расслышала через открытую дверь, свидетельствовал о том, что его обладатель привык к беспрекословному подчинению и ему присущи властность и самоуверенность. Однако когда его обладательница предстала перед ней воочию, Беверли была поражена ее изящностью и хрупкостью фигуры.

— Инспектор Уортон? — произнесла интересовавшая ее особа и невозмутимо протянула руку. — Ивонна Хэйверс, — представилась она, когда они обменялись рукопожатием.

Пожатие у нее было крепким и решительным. Она села за стол, и Беверли успела отметить, что ей около тридцати, рост ее составляет не более полутора метров и она довольно привлекательна, хотя и излишне полагается на косметику, а тени, наложенные на веки, слишком темного оттенка.

— Чем могу помочь?

Порой Беверли предпочитала сразу приступить к делу, а порой она подходила к сути окольными путями — на этот раз она решила воспользоваться вторым методом.

— Чем вы здесь занимаетесь?

Мисс Хэйверс сидела в кресле с высокой спинкой, воплощая собой тип мелкого администратора, наслаждающегося занимаемой должностью.

— Изготавливаем одноразовое лабораторное оборудование. Пипетки, чашки Петри, пробирки и всякое такое.

— А вы?..

— Директор по маркетингу. — И, вероятно, догадавшись, что это звучит слишком претенциозно, она тут же добавила: — У нас маленькое предприятие.

— И вы здесь работаете уже два года?

— Чуть меньше.

Беверли улыбнулась:

— Вы неплохо устроились. — Замечание прозвучало явно двусмысленно, сочетая в себе восхищение и недоумение. Ивонна Хэйверс расслышала лишь последнее.

— Да, пожалуй. Я начала с должности торгового представителя, и у меня это хорошо получалось. А полгода назад освободилось это место — я подала заявку и получила его. — И, словно ощущая, что этих сведений недостаточно, она добавила: — У нас всего пять торговых представителей.

Беверли делала вид, что ее все это страшно интересует, хотя эти сведения скользили по поверхности ее сознания. И следующий ее вопрос относился совсем к другой теме:

— А перед тем как прийти сюда, вы работали в Западной Королевской больнице?

— Да. — В кабинете начало ощутимо нарастать напряжение.

— Насколько я понимаю, вы занимали должность лаборанта. И помогали доктору Бенс-Джонс.

Ивонна напряглась и выпрямилась.

— А в чем дело?

Искусство допроса заключалось, в частности, в умении вовремя выбрать необходимые методы воздействия. И Беверли довольно быстро поняла, что Ивонну Хэйверс что-то тревожит. Однако пока ей удалось определить лишь источник этой тревоги.

— Думаю, вы знаете, что Уилсону Милрою перерезали глотку, — невозмутимо заметила она, умышленно ввернув этот живописный оборот.

— Да, я слышала, — подавшись вперед, откликнулась Ивонна.

— Вы были с ним знакомы?

— Поверхностно. Как и с остальными консультантами на отделении.

— Правда? Тогда зачем же вы ему писали?

Ивонна открыла было рот, но ей так и не удалось что-либо произнести, и Беверли решила прийти к ней на помощь:

— Пару месяцев тому назад.

Она достала копию письма и положила ее на стол. Директор по маркетингу наклонилась вперед и облокотилась на стол.

— О чем вы хотели с ним поговорить? — осведомилась Беверли, пока Ивонна изучала письмо.

И тогда та допустила ошибку, свойственную всем лжецам, — она поспешила с ответом.

— О той работе, которую я делала для него, перед тем как уйти с отделения.

— Что это была за работа?

— Мы вместе занимались изучением отдельных клинических случаев.

— И по прошествии двух лет вы написали ему письмо? Зачем надо было так долго ждать?

Ивонна не могла ответить на этот вопрос, но и Беверли совершенно не стремилась к тому, чтобы поджаривать ее на медленном огне разоблачений.

— Значит, вы были с ним знакомы лучше, чем с остальными, — попросту заметила она. — Вы ведь помогали не всем консультантам в их исследовательской работе?

На лице Ивонны появилось весьма живописное выражение.

— Это было несложно, — покачала она головой.

— И тем не менее это оказалось достаточно веским основанием, чтобы написать ему письмо по прошествии двух лет и ни с того ни с сего предложить встретиться.

— Просто, разбирая дома бумаги, я кое на что наткнулась, — пробормотала она, опустив глаза. — Вот я и решила — почему бы ему не написать?

— И вы с ним встречались?

Прежде чем ответить, Ивонна смерила свою собеседницу взглядом, и Беверли поняла, что та пытается угадать с ответом.

— Нет.

— Это чрезвычайно важно для расследования убийства Уилсона Милроя, мисс Хэйверс, — действуя на автопилоте, произнесла Беверли, — поэтому я снова задам вам этот вопрос. Вы встречались с доктором Милроем?

— Мы собирались, но нам помешали обстоятельства… — Она виновато улыбнулась, и эта улыбка сделала ее ложь еще более отвратительной.

Беверли начинала надоедать эта игра, как порой надоедает кошке игра с пойманным грызуном. Она извлекла из портфеля один из блокнотов с лабораторными записями, который они обнаружили в доме Милроя.

— Вы виделись с Милроем и передали ему вот это, — протягивая его Хэйверс, заметила она. — Именно с этой целью вы и встречались.

Директор по маркетингу даже не взглянула на протянутый ей блокнот. Она просто испустила глубокий вздох и ответила:

— Да.

Беверли кивнула, показывая, что ценит этот первый шаг к взаимопониманию.

— Когда вы встречались? — спросила она, словно начиная новую тему.

— Неделю спустя. Он сам приходил сюда.

— Что вас заставило написать ему?

Она помедлила, но на сей раз это было вызвано поисками верной формулировки.

— Я решила, что кто-то должен узнать правду об исследовании Виктории Бенс-Джонс.

— И в чем она заключалась?

— Я не знаю, как ей удалось получить эту награду, — разговорилась она наконец, но вся ее речь была приправлена желчью. — Когда я с ней работала, ее исследование уже зашло в тупик. У нее не было никаких идей. А потом я узнаю, что она получает премию. Хорошая фишка, да?

— И у вас возникли подозрения.

— Еще бы.

— Но почему вы обратились к Милрою, а не к Пиринджеру?

— К Пиринджеру? Да он просто дипломированный хлыщ. А Милрой никогда не занимался глупостями. Поэтому я знала, что, если обратиться к нему, он этого так не оставит.

«Чистый шантаж. Интересно, догадывалась ли ты, как он собирается использовать твои сведения?»

— Значит, вы встретились и изложили ему свой взгляд на исследование Виктории. А чтобы подтвердить его, вы передали ему эти записи.

— Да.

— И на этом все закончилось.

— Да.

Беверли с минуту молча смотрела на собеседницу, а затем спросила:

— И сколько он заплатил вам за это?

Ивонна попыталась изобразить возмущение, ей это удалось, и она решила не менять линии поведения:

— Нисколько! С чего вы решили, что мне нужны деньги!

«С того, что ты корыстолюбивая сука, только и ждущая того, когда выпадет куш покрупнее».

— Значит, вы просто выполняли свой долг? — Беверли даже не попыталась скрыть сарказм.

— Между прочим, да.

Беверли решила не давить на нее. Она понимала, что Ивонна Хэйверс относится к тому типу людей, которые ничего не делают бескорыстно, однако прагматизм одержал в ней верх над личной неприязнью. Она пожала плечами и встала.

— В ближайшие дни к вам зайдут, мисс Хэйверс, чтобы записать ваши показания. До этого времени прошу вас ничего не предпринимать. Ясно?

Мисс Хэйверс кивнула с таким видом, словно вместо изюминки проглотила кроличий катышек.


Райт, возглавивший команду в сорок человек, считал, как и всегда, что людей ему не хватает, однако мужественно взялся за выполнение поставленной перед ним задачи. Ему предстояло прочесать Западную Королевскую больницу, которая была разбросана на протяжении квадратной мили, перемежаясь магазинами, учреждениями, жилыми домами и автомобильными стоянками. В ней было столько щелей и закоулков, что, будь даже Райт Бонапартом и возглавляй армию в сорок тысяч раз большую, ему все равно не удалось бы обезопасить все это пространство. К тому же план, предоставленный административным управлением больницы, оказался исключительно неточным.

И тем не менее со всем свойственным ему упорством он принялся за дело.


— Доктор Айзенменгер?

— Да?

— Это дежурная сестра с хирургического отделения.

Она была приятной женщиной, опытной и, как правило, абсолютно невозмутимой. Однако сейчас в ее голосе звучала тревога.

И даже страх.

Более того, Айзенменгер уловил, как за время произнесения этих шести слов ее голос изменился от нормального до панического.

— Мисс Флеминг не связывалась с вами?

— Нет. — В его голове с бешеной скоростью замелькали разные мысли, но ни одна из них не была здравой. С какого перепугу ему звонит дежурная сестра?

— Ой.

И не более. Пустое восклицание, не дававшее никаких объяснений.

— А в чем дело? — спокойным, чуть ли не безразличным голосом осведомился он.

Пауза, которую она выдержала, показалась ему устрашающей.

— Что случилось? — повторил он уже более требовательным тоном.

— Похоже, она пропала, — ответила сестра без особого энтузиазма.

— Пропала?

Последовавшая за этим пауза ощутимо была насыщена смущением и неловкостью.

— Она ночью вышла в комнату отдыха, и с тех пор ее никто не видел.

— Она выписалась из больницы?

— Нет. Ее одежда и личные вещи до сих пор находятся здесь. Такое ощущение, что она просто вышла из палаты…

Он бросил трубку и кинулся к двери, не дожидаясь, когда она закончит фразу.


Он не успел выскочить из больницы и миновать ряд мелких магазинчиков, отделявших ее от медицинской школы, как его остановил сержант Райт:

— Доктор Айзенменгер?

У него в голове царила полная неразбериха — ее переполняли обрывки мыслей, опасений и бесформенных образов, и неожиданное появление Райта лишь усугубило его душевную сумятицу.

— В чем дело? — едва не вскрикнул он.

— Просто я хотел вас предупредить, — ответил Райт, несколько ошарашенный подобной резкостью. — За последние сутки здесь дважды видели Мартина Пендреда. Будьте осторожны.

На этом миссия Райта была закончена, но Айзенменгер смотрел на дело иначе.

— Где именно? — странным голосом спросил он. — Где конкретно видели Пендреда?

— На Гиппокампус-стрит. Перед входом в хирургическое отделение.

— В какое время? — с озадаченным, чуть ли не с испуганным видом спросил Айзенменгер.

Но Райт был не из тех, кого можно было застать врасплох.

— Ночью. Около половины третьего.

Айзенменгер на мгновение прикрыл глаза, а затем в него словно бес вселился.

— Идемте, — схватил он за руку Райта и потащил его обратно по коридору.

— Куда?

Айзенменгер наградил его убийственным взглядом:

— Расследовать похищение человека.


Гомер добрался до хирургического отделения десятью минутами раньше и теперь, разрываясь между недоверием и охотничьим азартом, сидел в комнате для свиданий в конце коридора. Именно там, устроившись между манекеном, который использовался для отработки методики реанимации, и огромной и исключительно правдоподобной женской грудью, он выслушал Райта и Айзенменгера.

— Но никто не видел ее с ним?

— Нет, сэр, но в это время суток очень легко проникнуть в больницу, оставаясь незамеченным.

— Особенно если на нем была его старая форма санитара. — Айзенменгер был на грани срыва. Он не сомневался в том, что Елену похитил Пендред, и боялся, что она уже мертва.

— Но это не похоже на его обычный образ действий. Как правило, он выжидает удобного момента, набрасывается сзади и… — Увидев выражение лица Айзенменгера, он предпочел не продолжать. — Обычно он не похищает свои жертвы, — добавил он.

— Отчего же, миссис Мюир он переволок в другое место, сэр. Если вы помните, он убил ее неподалеку от ее дома, а затем перетащил тело в сад. — Сержант Райт не мог оторвать глаз от груди. Она действительно была как живая.

— Однако он убил ее на месте, Райт. До настоящего времени он всех убивал на месте, в отличие от данного случая.

Несмотря на все свое волнение, Айзенменгер не мог не прислушиваться к их беседе, и его мозг бесстрастно оценивал и взвешивал каждое их слово.

— Как бы то ни было, — заметил он, обращаясь к полицейским, — суть заключается в том, что она исчезла, а его видели поблизости как раз в то время, когда она вышла.

— Вы уже были у нее дома, на работе, опросили ее друзей? — обратился Гомер к Райту.

Райт кивнул:

— Нигде ничего.

— И насколько я понимаю, на ней были только ночная сорочка и халат?

Райт снова кивнул.

— С ее прикроватного столика ничего не исчезло?

На этот раз Райт лишь пожал плечами.

— Кроме книги, — вставил Айзенменгер, — которую она оставила в комнате отдыха. Вероятно, она ее читала.

— Но почему мисс Флеминг? Она встречалась с ним всего лишь дважды и, насколько я понимаю, ничем его не обидела.

Айзенменгер чуть не рассмеялся:

— Нет, она его ничем не обидела. Даже наоборот.

— Что вы хотите этим сказать? — удивился Гомер.

— Похоже, он пытался за ней ухлестнуть.

Изумление Гомера отразилось на лице Райта.

— Прошу прощения?

— Думаю, он в нее влюбился. Именно поэтому он на меня и набросился. Не потому что лично я причинил ему какое-то зло, а потому что он счел меня соперником.

Изумление Гомера начало постепенно рассеиваться.

— Влюбился? — переспросил он. — Он способен испытывать чувство любви?

— А почему нет? Возможно, не в духе Ромео и Джульетты, но любой аутист или шизофреник в состоянии испытывать определенную разновидность этого чувства.

Старший инспектор задумался.

— Ну, как бы там ни было, одно остается очевидным — он ее забрал, — подняв глаза, произнес он.

Оставалось ответить только на один вопрос: куда именно?

Гомер упер локти в колени и нагнулся вперед. Его безмолвная соседка с застывшим незакрывавшимся ртом и безразличным взором чуть шелохнулась, когда Гомер задел ее плечом. Райт изо всех сил старался не смотреть на ее грудь, но больше ему не на чем было остановить взгляд.

— Это должно быть где-то поблизости, — предположил Гомер. — Где-то на территории больницы. Ее он знает лучше всего, и его неоднократно здесь видели.

Гомер снова погрузился в глубокие размышления. Айзенменгеру уже не терпелось вырваться отсюда и самостоятельно приступить к розыскам. Теперь для него уже не имело никакого значения, сколько людей убил Пендред — троих, семерых или шесть миллионов. Сейчас он думал об одном — что тот забрал, а возможно, и убил Елену.

— Сколько ваших людей прочесывает больницу, Райт? — И прежде чем Райт успел ответить, Гомер распорядился: — Удвойте их число. Нет, утройте. Расширьте радиус поисков до полумили. Я хочу, чтобы полицейских здесь было больше, чем крыс в канализации. Я хочу, чтобы они наступали друг другу на пятки.

Он расплылся в улыбке и встал, не потрудившись согнать улыбку с лица, даже повернувшись к Айзенменгеру.

— Не волнуйтесь, мы найдем его, — произнес он и, словно не в силах сдержать собственное злорадство, добавил: — Я думаю, теперь мы со всей очевидностью можем признать, что именно он является убийцей и совершил все эти преступления, доктор Айзенменгер.

Айзенменгер, которому было уже наплевать на это, ничего не ответил.


Елена открыла глаза и увидела перед собой иссиня-серую холодную мглу. В течение нескольких мгновений она находилась в ступоре, а затем поняла, что страшно замерзла. А в следующий момент она осознала, что раздета донага.

Где я?

Она должна была находиться в палате в своей постели. Ей должно было быть тепло, даже если матрац и подушка и не были рассчитаны на удобство homo sapiens'ов.

Более того, как она поняла, никакого матраца под ней не было, как, впрочем, не было и подушки. Она лежала на холодной жесткой поверхности, металлической на ощупь.

И ее грудь — боже, как она болела! Казалось, она истерзана, словно ее ударила копытом лошадь. Что с ней случилось?

Она попыталась притронуться к ней, но ей это не удалось, не удалось и пошевелить ногами. Как выяснилось, она могла двигать лишь головой, да и то ей удалось только приподнять ее.

Она была связана — толстые нейлоновые веревки обхватывали ее на уровне плеч, живота и колен. Ее мгновенно охватило мерзкое тошнотворное чувство, хотя она и не позволила ему полностью завладеть собой, противопоставив ему собственную ярость.

— Какого черта? — Первые произнесенные ею слова прозвучали на удивление гулко, хотя она их едва прошептала. Она принялась оглядываться по сторонам, начиная различать контуры предметов, то ли потому, что ее глаза уже привыкли к темноте, то ли потому, что откуда-то просачивался свет. Это было просторное помещение с высоким потолком. Повсюду виднелся хлам и какие-то крупные предметы, лежавшие плашмя и стоявшие вдоль стен, словно это была кладовка или склад.

— Что это за место? — уже тише спросила она, но голос ее прозвучал не менее гулко, хотя теперь в нем были слышны испуганные нотки, и она тут же мысленно отчитала себя за это.

Она принялась ерзать, пытаясь высвободиться, однако довольно быстро поняла, что ей это не удастся. К тому же движения вызывали страшную боль в груди; теперь она уже видела, что повязка исчезла и чудовищная рана обнажилась, а из нее ровным ручейком стекает кровь.

Кроме того, у нее болело еще и горло, словно кто-то пытался свернуть ей шею. И вот это напугало ее по-настоящему и заставило вспомнить все, что случилось.

Она сидела в кресле в комнате отдыха, читала и пыталась расслабиться…

А дальше все начало происходить с неимоверной быстротой. Дверь из коридора открылась, и в комнату вошел санитар. Она решила, что он пришел удостовериться, что с ней все в порядке, и даже не подняла головы. И тут он быстро к ней приблизился…

Он схватил ее за горло, глубоко впившись пальцами в шею. Естественно, она начала сопротивляться, пытаясь высвободиться, но он не давал ей этого сделать.

И это было последнее, что она помнила.

Неудивительно, что у нее болело горло, однако вряд ли он пытался ее задушить.

«Но кто это был?» Этот вопрос раздался словно со стороны, ибо она совершенно не собиралась его озвучивать. Она уже перестала обращать внимание на свой испуганный голос.

А теперь она лежала голая. Что еще он мог с ней сделать? И где она находится?

А где он?

Она


Содержание:
 0  Окончательный диагноз The Final Analysis : Кит Маккарти  1  Часть 1 : Кит Маккарти
 2  Часть 2 : Кит Маккарти  3  вы читаете: Часть 3 : Кит Маккарти
 4  Часть 4 : Кит Маккарти  5  Эпилог : Кит Маккарти
 6  Использовалась литература : Окончательный диагноз The Final Analysis    



 




sitemap