Детективы и Триллеры : Триллер : Молчание The Silence : Чарльз Маклин

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12

вы читаете книгу




Впервые на русском — новый психологический триллер от автора феноменального бестселлера «Страж»! Полная скелетов в фамильном шкафу захватывающая история об измене, шантаже и убийстве!

У четы Уэлфордов не жизнь, а сказка: полный достаток, удачный брак, ребенок на загляденье, обширное имение на «золотом берегу» под Нью-Йорком. Но сказка эта имеет оборотную сторону: Том Уэлфорд, преуспевающий финансист и хозяин Эджуотера, подвергает свою молодую жену Карен изощренным, скрытым от постороннего взгляда издевательствам. Желая начать жизнь с чистого листа и спасти четырехлетнего Неда, в результате психологической травмы потерявшего дар речи, Карен обращается за ссудой к ростовщику Серафиму, который тут же принимается виртуозно шантажировать ее и ее любовника, архитектора Джо Хейнса. Питаемая противоречивыми страстями, череда зловещих событий неумолимо влечет героев к парадоксальной развязке…

Деборе

I СЛЕЖКА

Понедельник

Из сада, со стороны бассейна, еще окутанного утренним туманом, доносились глухие ритмичные всплески, разбудившие Карен Уэлфорд: она проснулась как от толчка, с испариной на лбу, и успокоилась, только когда, протянув руку, обнаружила, что в постели она одна.

Карен сняла повлажневший наглазник и прислушалась.

Том… традиционный утренний заплыв. По характерным звукам она узнала пловцовский стиль своего мужа. Краткое затишье перед идеально выполненным поворотом — и шлепок откатной волны, когда он снова ринулся вперед, энергично рассекая воду. Было около восьми тридцати. В любой другой понедельник, не могла не отметить Карен, муж был бы уже на работе.

Она распахнула сетчатую дверь и, прикрываясь ладонью от неожиданно яркого света, шагнула в тихое безветренное утро. Дом на поросшей зеленью скале, обращенной к проливу Лонг-Айленд, был уже весь залит солнцем — словно распластанная на алтаре жертва гнетущей жаре, которую сулил день. Кутаясь в стянутую с постели простыню, Карен, пошатываясь, подошла к балконной ограде.

— Нед, солнышко, няня с тобой?

Сын играл внизу на террасе; сидя на корточках и высунув язык, он деловито засыпал в кузов деревянного грузовичка гальку и мох, с головой погруженный в свое занятие.

— Нед, солнышко!

Ноль внимания.

— Нед!

Карен умела быть настойчивой, но делала это нежно, избегая умоляющих ноток, которые нет-нет да и прокрадывались в голос, когда она говорила с сыном. Сложнее было не показаться терпеливой.

— Кто-то уже позавтракал? — спросила она, словно имела все основания ожидать ответа.

Мальчик посмотрел на нее и улыбнулся; его реакция была такой естественной и беспечной — эта ангельская чистота огромных обсидиановых глаз, прищуренных от яркого сияния неба и вобравших в себя чуточку его наглой синевы, пронзившей ее до самого сердца, — что на какое-то мгновение она почти поверила, что получит желанный ответ. Затем взгляд мальчика помрачнел, снова стал серьезным, настороженным. Карен почувствовала в нем укор. Она знала, как сыну хочется впустить ее в свой герметичный мир, в свое царство детских наказаний, и знала, что он не сможет простить ее так легко.

— Один тик-так — и я спущусь, — проговорила Карен с призраком веселости в голосе, только сейчас обратив внимание, что плеск воды в бассейне утих. — А вот и Брэкен, солнышко, смотри-ка! — добавила она, заметив престарелого бурого Лабрадора, бредущего внизу по газону.

Значит, и Том на подходе.

Нед поискал глазами собаку, потом вернулся к своей одинокой игре и моментально ею увлекся. Откуда-то из глубины дома мальчика окликнула его няня Хейзл. Карен решила подождать и посмотреть, ответит он или заставит ее выйти его искать. Когда девушка появилась на другом конце террасы и, присев на корточки, протянула мальчику руки, он побежал к ней. Сзади подбрел пес и меланхолично обнюхал ее босые ноги.

Не желая быть замеченной, Карен отступила в тень балконного навеса в бело-зеленую полоску и на мгновение замерла, позволив своему взгляду соскользнуть с края скалы и затеряться у размытого горизонта. Местами солнце прожгло мглистую пелену, затянувшую пролив за ночь, и обнажило островки темно-синей воды.

Прислонясь к теплому камню стены, Карен закрыла глаза; на веках отпечатался белый треугольник парусника, стоявшего на рейде у берегов Коннектикута в ожидании первого ветра.


— Почаще бы так! — возгласил Том Уэлфорд со своего места во главе накрытого для завтрака стола, откинувшись на спинку стула и сцепив руки на затылке.

Это был рослый сорокалетний мужчина с волосами цвета сланца, крупным мальчишеским лицом, подвижными глазами и тонкой линией рта, который, при мягких чертах уроженца Среднего Запада, создавал впечатление подпорченной породы. У Карен вскормленная на кукурузе красота мужа ассоциировалась с Джеймсом Стюартом в одном из этих фильмов — «Окно во двор» или «Головокружение»[1] — где его персонаж преодолевает невероятные препятствия.

— Ну, что скажешь, Док?

Мальчик поднял взгляд от миски с хлопьями.

— Том… — взмолилась Карен.

Ожидая, пока прислуга нальет ему кофе, Том слегка раскачивался то к солнцу, то от солнца, струящего жаркие лучи в распахнутые настежь окна.

— Я имею в виду — завтракать вместе. Был еще такой комедийный телесериал в шестидесятые — как его? — о каком-то совершенно безумном провинциальном семействе. Спасибо, Дарлина.

— Прекрати, Том.

— Что бы ни случилось, они всегда завтракали вместе. Вафлями с сиропом. И отец с ними… Каждое утро! Тебе бы это понравилось, правда, Док?

— Ты шутишь? Зачем вселять в него надежду?

— Так понравилось бы, Док? — упорствовал Том. — Док?

Открытый немигающий взгляд.

— Ау-у! Есть кто дома?

— Как ты можешь, Том!

— «Отцу виднее», мистер Уэлфорд? — робко подсказала горничная.

— Точно! Спасибо, Дарлина. Ты слишком молода, радость моя, чтобы это помнить. Да, «Отцу виднее».

Когда мальчик снова опустил взгляд, Карен поняла, что глаза его, в миниатюре отражавшие белую льняную скатерть, не выдали тайну. Он принялся выкладывать вдоль обсаженного кроликами ободка миски бордюр из разбухших хлопьев «Будьте здоровы!».

Столовая была залита светом.

— Нед все понимает, правда, золотце? — Карен улыбнулась. — Папочка у нас ранняя пташка и должен приходить на работу раньше всех, чтобы поймать всех-всех-всех червячков.

— Я проспал, — сказал Том, потягиваясь. Под его хрустящей лиловато-синей «оксфордской» рубашкой лениво перекатывались огромные валуны хорошо натренированных мышц. — Не слышал даже этого чертова будильника. Такого со мной еще не бывало.

— Ты позвонил на работу?

— А ты как думаешь? — Большая голова Тома, еще лоснящаяся после бассейна, резко подалась вперед и оказалась вне досягаемости солнечных лучей.

— Надо было нам остаться в городской квартире.

— Чем меньше говорить на известную тему, тем лучше. Какова на сегодня повестка дня, Док? Детский сад? — Том встал, обеими руками оттолкнувшись от стола, и, опираясь на костяшки пальцев, навис над мальчиком.

Нед кивнул, не поднимая головы.

— А как дела с плаванием?

О господи, ну что он к нему прицепился!

— Мальчик делает поистине блестящие успехи, мистер Уэлфорд, — решила проявить инициативу Хейзл, и ее нескладная антиподная импровизация несколько разрядила обстановку. — Вчера он проплыл от бортика до бортика без страховочных наплечников.

— Браво! — Накинув пиджак, Том наклонился поцеловать сына и, глядя поверх его головы на Карен, сказал: — Знаете что? В субботу мы все отправимся на пляж, проведем целый день вместе. Идет?

Нед нахмурился и сложил домиком выкупанные в молоке пальцы.

Карен отделалась скупой улыбкой.

— Тебе ведь хочется, правда, Нед? — подольщалась к мальчику Хейзл, но удостоилась его внимания, только когда лукаво добавила: — Не исключено, что Мистер Мэн тоже поедет.

Нед метнул на нее свирепый предостерегающий взгляд.

— Уж он-то точно захочет искупаться в океане.

— Мистер Мэн? — услышала Карен эхо своего голоса.

Ладошки мальчика вспорхнули к губам.

— Я давно собиралась вам сказать…

— Что сказать, Хейзл?

— У Неда появился новый друг — воображаемый.

Карен почувствовала стеснение в груди.

— Боже правый, вот так новость! — Том развернулся в дверях и медленно прошел в комнату. — Ты знала, дорогая?

Карен покачала головой: нет. Сделав над собой усилие, чтобы сохранить спокойствие, она ровным голосом спросила у Хейзл:

— Это Нед рассказал тебе о своем новом «друге»? Он что, с тобой разговаривает?

— Со мной — нет. А вообще разговаривает, в смысле — сам с собой в моем присутствии. И довольно откровенно, миссис Уэлфорд.

За улыбкой девушки Карен углядела гнусный намек в свой адрес. Или ей пригрезилось?

— Нед называет его Мистер Мэн, а иногда Джордж — в честь обезьянки из книжек о Любопытном Джордже.[2] Верно, малыш? И тут совершенно нечего стыдиться…

Мальчик чуть не плакал.

— Они часто беседуют.

Стеснение в груди подступило к горлу. Карен хотела броситься к Неду и увести его прочь из комнаты, но Том уже стоял за стулом сына, расплываясь в широкой блаженной улыбке.

— И давно это у него? — спросил он, обнимая мальчика за плечи. — Это же… это же просто чудесно!

Раздели его радость, твердила себе Карен, покажи ему, что ты испытываешь те же чувства, что и он. Ведь он вполне мог все подстроить, и его опоздание на работу не случайно совпало с решением Хейзл именно сегодня пуститься в откровения. Может, они все знают и это была проверка? Раздели его радость!

Карен всплеснула руками.

— Чудесно, чудесно! О боже, Том…

Она знала, что Нед сверлит ее взглядом.

Зардевшись, Хейзл продолжала:

— Однажды — недели две назад, мистер Уэлфорд, — я случайно услышала, как Нед вовсю щебечет сам с собой в ванной. Я никому не сказала, потому что, как мне кажется, он не горит желанием, чтобы о его друге узнал кто-то еще. Это был наш маленький секрет. Только я все равно сочла своим долгом вас уведомить.

— Две недели!

— И правильно сделала, — похвалил ее Том. — То-то будет, когда эта угрюмая мымра доктор Мискин узнает, какие у нас замечательные новости.

Нед повеселел, довольный столь бурным проявлением внимания к своей персоне.

— Я ей позвоню. — Карен вышла из-за стола, сверкнув глазами в сторону Тома. — Мы не могли бы обсудить это позднее, в узком кругу? Хейзл, отведи, пожалуйста, Неда почистить зубы. Мы не хотим опоздать в садик.

Но Том уже сгреб сына в охапку, подбросил в воздух и, закинув на плечо, как трофей, потащил его из комнаты. Нед был вне себя от восторга и помимо воли громко смеялся впервые за бог знает сколько времени.

Карен на мгновение задержалась, глядя, как Хейзл убирает за Недом остатки завтрака.

— Займешься Недом, когда закончишь уборку, — добавила она вместо того, что хотела сказать, а хотела она сказать что-нибудь вроде «ты уволена».

Из опасения, как бы чего не пропустить, она последовала за мужем.

— И о чем только, скажи на милость, вы там секретничаете с этим Мистером Мэном? — долетел до нее громкий от избытка чувств голос Тома, гулко разносившийся по всему холлу. — А, Док?


Карен понимала: главное — вести себя как обычно.

Жизнь ее в Эджуотере была подчинена определенному ритму: ей надлежало заниматься домашним хозяйством, выполнять постоянные обязанности, соблюдать множество мелких правил — в противном случае, предупреждал Том, она рискует все развалить. По понедельникам она всегда расписывала с поваром меню на неделю, затем обсуждала с Домиником, смотрителем парка, новые проекты, связанные с садом; еще надо было напоить-накормить лошадей, выгулять Брэкена… Хорошая форма — это всего лишь вопрос регулярного повторения, внушал ей Том.

По дороге в детский сад Нед не проронил ни слова.

На мутной фотографии (из последовательного ряда кадров, отснятых в то утро дальнобойным объективом с противоположного берега пролива) Карен в матроске и безупречно сидящих брючках для верховой езды, с завязанными в хвостик волосами, стоит на ступенях увитого плющом особняка; его видавший виды фасад в духе Beaux Arts,[3] расчлененный белыми арками и зелеными кровельными желобами, надежной цитаделью высится за ее спиной. На этом снимке идеально схвачена оттененная хрупкой красотой Карен аура денег и элитарности, окружающая ее в Эджуотере, меланхоличное очарование подвешенности в мире, существующем вне времени.

Хуже всего было ожидание.

Следующие двадцать четыре часа и без того — без «прорыва» Неда, если уж они пожелали так это назвать, — обещали быть критическими. Но что такое день, два, ну максимум три, когда ждешь годами… Карен попыталась точно вспомнить тот момент, когда она решила — уже месяц как, — что больше ждать нельзя.

Она съездила по делам в поселок, она повидалась с флористом на предмет аранжировки цветов для званого ужина, до которого оставалось две недели, она встретилась с миленькой, но туповатой женой одного из друзей Тома — они сыграли партию в теннис, а потом позавтракали на террасе в Пайпинг-Рок. Ее соперница, одна из немногих женщин в клубе, не относившихся к ней как к самозванке, нанесла ей поражение в честном бою, выиграв несколько сетов подряд.

Главное — не привлекать внимания.

За столом, когда они с Перрьер удалились в тень зонтиков клюнуть по салатику и глотнуть белого вина, Карен сказала, что они отлично провели время и что, когда спадет эта проклятая жара, надо будет непременно устроить матч-реванш, — втайне упиваясь мыслью о том, что она уже вряд ли когда-нибудь переступит порог этого заведения.

После клуба на пути домой идея провести остаток дня в Эджуотере, сидя у бассейна с Недом и Хейзл, — теперь, когда «наш маленький секрет» вышел наружу, — показалась Карен более чем невыносимой.

Вместо того чтобы свернуть на шоссе Пайпинг-Рок, ведущее через Долину Акаций прямо к морю, она продолжала ехать вперед, на юг; по радио, настроенному на местную волну, гоняли хиты десятилетней давности. Карен пробежалась по шкале, притормозила на сводке погоды и транспорта, потом снова вернулась к «машине времени», прибавив громкость на песне «Вызывает Лондон» группы «Клэш», напомнившей ей о ее первом знойном августе в Нью-Йорке, когда у нее не было денег доехать до Джонс-Бич, где компания «Кока-кола» устраивала серийные концерты джаза и рэгги.

Она отчаянно сопротивлялась ностальгической силе музыки, откатной волной увлекавшей ее в прошлое. Разве не Том избавил ее от всего этого? В своем чувстве долга по отношению к нему она усматривала реальную опасность. Из страха не выдержать и пойти на попятный она решила сейчас же поехать в город и забрать кейс на Центральном вокзале — просто чтобы хоть что-то сделать. Резкий звон в ушах стал понемногу затихать. Середина дня — довольно опасное время суток.

У выезда на шоссе А-25, с облегчением оставив позади скрытые листвой анклавы подъездных аллей с воротами, конными манежами и питомниками, служившие границей ее мира, Карен зарулила на заправку «Суноко» глотнуть чего-нибудь холодненького, никак не предполагая, что после того единственного раза, когда она заезжала туда пополнить запасы горючего — обычно этим занимается Терстон, — служащий узнает машину. Так или иначе, его почтительное «Как поживаете, миссис Уэлфорд?» расстроило ее планы. Заметив, что, протирая ветровое стекло, парнишка тайком посматривает на нее сквозь солнцезащитный козырек «вольво», она подумала, как скоро, должно быть, разлетится весть о ее побеге, но потом до нее дошло, что мальчишка всего лишь пытается заглянуть под завернувшийся подол ее теннисной юбочки.

Карен газанула и, слегка взвизгнув шинами, влилась в транспортный поток, движущийся в восточном направлении. Она катила, потягивая через соломинку кока-колу и предоставив мыслям лететь вместе с раскручивающейся кнутом полосой, которая, светофор за светофором, вынесла ее на обсаженное деревьями шоссе Норден-Стейт-Паркуэй. Комок боли между плечами потихоньку рассасывался.

Она ехала сама не зная куда — ехала, просто чтобы ехать, — наслаждаясь пустынностью дороги и шипучим потрескиванием перегретых шин по расплавленному гудрону. В городе, пока Том не положил этому конец, тревожась за ее безопасность, Карен любила подолгу гулять в одиночестве, затерявшись в толпе. Притормозив у придорожного лотка с фруктами, она купила фунт черных вишен «морель», расплатившись случайно завалявшейся мелочью. Последний доллар ушел на колу. Как всегда, Карен была без денег.

Она могла бы ехать так вечно.

Синий «бьюик» чуть не целую милю проторчал у нее в зеркале заднего вида, прежде чем она заподозрила, что за ней следят.

Проехала еще пару миль — «бьюик» был на месте. Далековато, водителя не разглядеть. Ветровое стекло, в котором отражалось голубое небо, только предполагало уловку.

Тогда Карен ушла на скоростную полосу; она не спускала глаз со стрелки спидометра, пока не выжала семьдесят пять, ничуть не заботясь о том, что ее могут тормознуть за превышение скорости. «Бьюик» отстал на пару машин, исчез из виду, потом снова вынырнул по другую сторону «ю-холовского» трейлера[4] и съехал на дорогу к озеру Ронконкома.

Лезет в голову невесть что. Она посмеялась над собой, поворачивая зеркальце посмотреть, не отразилось ли на лице испытанное ею облегчение.

Разноцветные буквы огромной вывески магазина «Игрушки — это мы!» маячили на фоне неба обещанием исцеления верой. Нед, пока не перестал разговаривать, вечно устраивал истерики, требуя, чтобы его свозили в этот магазин. Карен почувствовала мучительный укол совести. Снизив скорость, она подождала, когда ее обгонит шедший теперь за ней трейлер, и пропустила последний выезд с трассы.

За пустырем, окаймленным чахлыми сосенками и рядом ветхих каркасных домишек, раскинулся торговый центр — огромный, сияющий белизной город без единого окна, куда, казалось, ведут все пути — даже та вроде бы тупиковая дорога, на которую свернула Карен. Оказавшись на просторной полупустой автостоянке, мерцающей в этой феерической жаре, словно солончаки Юты, она отказалась от своего намерения.

Если она привезет Неду подарок, это будет смахивать на попытку его подкупить или, что еще хуже, — успокоить собственную совесть.

Карен медленно вырулила со стоянки, приняв решение проехаться назад длинной дорогой вдоль берега. Возвращаться к родным пенатам она не спешила.


По всему дому гулял знойно-соленый запах моря.

Стол в детской, под плавно вращающимся потолочным вентилятором, был накрыт для полдника с чаем. Нед, распластавшись на ковре и уперев подбородок в ладошку, играл с няней в шашки; она лежала лицом к нему в той же детской позе, задрав над задницей скрещенные в лодыжках ноги. Стройная двадцатидвухлетняя блондинка, Хейзл была в мягких кожаных мокасинах, бледно-зеленом «поло» и хрустяще белых шортах.

Карен остановилась в дверях, приложив палец к губам, чтобы девушка не выдала ее присутствия. Она хотела застать Неда врасплох — доктор Мискин как-то предложила им опробовать такой способ его разговорить, — но мальчик, не услышав, как мать прошла через холл, понял это по изменившемуся выражению лица Хейзл и быстро вскочил на ноги.

Не проронив ни звука, он засеменил к ней.

Карен подхватила его и закружила по комнате под надменными взорами Джереми Фишера и его друзей — персонажей сказок Беатрис Поттер[5] на пастельном бордюре, который первая жена Тома протянула по всему детскому крылу особняка. Карен все еще мучило воспоминание о том, что, когда она была беременна Недом, ей не разрешили декорировать детскую на свой вкус. Ее не волновали другие помещения, которые Том захотел оставить в прежнем виде, потому что «у Хелен, видите ли, был изумительно тонкий вкус», но детская, где Хейзл с важным видом стояла сейчас у чайного столика и без всяких на то оснований приказывала Брэкену слезть с дивана, — эта детская была ее законной территорией.

Пес, обычно игнорировавший команды, исходившие от женщин, на сей раз повиновался и, обследовав для порядка лодыжки Карен, неслышно проследовал мимо.

Детьми Том с первой женой так и не обзавелись.

— В чем дело, Брэкен? Тебя что, сегодня не выгуливали?

Карен обернулась, придерживая Неда, оседлавшего ее бедро, и увидела, как бурый Лабрадор плюхнулся на ковер у ног хозяина.

Том… В кресле за дверью.

Галстук развязан, пиджак и портфель — рядом на полу; на коленях — кипа газет.

Карен крепче прижала к себе Неда.

— Привет, детка, — сказал Том, улыбаясь. — Я заезжал в клуб, застал там Нэнси, но ты уже упорхнула.

Она отпустила мальчика, и он соскользнул на пол.

— Мы не ждали тебя так рано… Правда, Нед?

Окна детской, оборудованные защитной решеткой, были распахнуты настежь, чтобы уловить малейшее дуновение прохлады с пролива. Жалюзи теней на дымчато-голубом ковре у ног Карен подрагивали, будто легкая зыбь на море. Но не было ни ветерка. Дом словно заштилел.

— Мне просто захотелось прокатиться — было невыносимо жарко. Я не могла даже…

Карен запнулась, не в силах продолжать.

— На службе возникли кое-какие дела, — сказал Том. Он стоял перед женой и сыном, с важным видом расставив ноги и проделывая свой излюбленный трюк с перекатыванием и балансированием на внешних краях подошв башмаков. — Мне нужно в Чикаго. Я должен быть там не позднее сегодняшнего вечера. Но это всего на пару дней.

— И вот так всегда! — На лице Карен заиграла дерзкая улыбка.

Том смягчился.

— Ну ладно, ладно… По крайней мере у меня появился шанс провести вторую половину дня дома, с тобой и Доком.

— Очень мило!

Споры паранойи размножались.

— Не угодно ли чаю, миссис Уэлфорд? — спросила Хейзл.


— Так что же все-таки произошло? — поинтересовался Том через дверь своей гардеробной, упаковывая вещи.

— Сколько можно повторять! Я вышла из клуба около двух часов, потом поехала в торговый центр. Мне…

— Я по поводу Неда и его «друга», — терпеливо пояснил он. — Что сказала Мискин?

— Ее не было. — Карен закрыла глаза и набрала полную грудь воздуха. — Она в отпуске, где-то в Европе. Август, Том. Все ведущие врачи Манхэттена разъехались по побережью. Мне даже не дали талон.

— Господи боже мой, могла бы поговорить с кем-нибудь еще.

— С кем, например? — Карен сбросила теннисную юбочку и включила воду в душе. — С няней?

— Я не мог вытянуть из него ни слова.

— А чего ты ожидал?

Чуть раньше, после чая, она смотрела, как они вместе играли в мяч на лужайке, и Том на удивление весело резвился с мальчиком. Вполне естественно, убеждала она себя, что ему захотелось побыть с сыном после столь драматичного откровения Хейзл. Хотя Том никогда этого не показывал, Карен знала, как сильно беспокоило его молчание сына. Так же глубоко, как и ее, хотя и по-другому.

— От Мистера Мэна ни слуху ни духу.

— Это повод радоваться?

— Дорогой, просто у Неда сейчас такой период, — мягко проговорила Карен. — У них это называется «избирательной» немотой, потому что так оно и есть. Это его выбор. Когда он решит, что готов заговорить, он заговорит.

Стоя под душем в старинной никелированной душевой кабине, похожей на птичью клетку, она с остервенением терла себя перчаткой из люффы.[6] Кожу засаднило, но тошнота, это сосущее чувство под ложечкой, так и не прошла. Почему Том не поехал в аэропорт прямо из городской квартиры, как он обычно поступал, когда ему приходилось совершать срочные деловые поездки? Из-за «прорыва» Неда? Или он и правда хотел ее проверить?

— Что-то я не пойму, — сказал Том, входя в ванную. — Наш сын впервые за полгода делает попытку с нами пообщаться, а ты так себя ведешь, как будто тебе это до лампочки.

— Просто я не хочу, чтобы ты обманывался.

— Не уклоняйся от темы.

— Мы не можем поговорить о чем-нибудь другом? — Она подставила лицо под струи и на несколько секунд задержала дыхание.

— Пожалуйста, отчего же. Не хочешь рассказать, почему ты вчера на целый час опоздала к ужину?

— Я уже все объяснила.

— Твое объяснение показалось всем чересчур надуманным.

— Может, я должна была сказать, что в воскресный вечер нью-йоркское метро — далеко не самый надежный вид транспорта? Представляю, как повеселились бы твои сановитые английские друзья, услышав, что твоя жена не смогла взять такси, потому что у нее кончились карманные деньги.

— Не смеши.

— Миссис Том Уэлфорд не в состоянии заплатить за паршивый кеб!

— Могла бы и попросить, — огрызнулся Том. — Разве я тебе когда-нибудь в чем-то отказывал? Ведь это для твоего же блага.

— Да меня тошнит от такой жизни — отчитываться за каждый потраченный цент. Просто унизительно!

— Ты знала, когда придут гости. Не понимаю, куда пропал этот час. Если, как ты утверждаешь, ты вышла из квартиры в шесть тридцать…

— Мне захотелось чего-нибудь выпить, и я заглянула в бар на Лексингтон-авеню. Удовлетворен?

Глаза Тома сузились.

— Слушай, отстань, а? Я пила только кока-колу. Должно быть, я потеряла счет времени. Это что, допрос?

— Не забывай, что сказали нам в Силверлейке. Мы должны думать о Неде — о его безопасности. И ты сама дала согласие на контроль.

Она вышла из душа, не выключив воду.

— Но это было так давно. Почему ты так упорно мне не доверяешь?

Том стоял у окна спиной к жене.

— Насколько я помню, это была твоя идея — оставить все под моим контролем. «Не спускай с меня глаз, пока я не буду в норме», — не твои ли это слова?

Карен презрительно хмыкнула.

— Я что, все еще внушаю тебе опасения?

Она стояла перед ним, вызывающе уперев правую руку в мокрое бедро.

— Да, пожалуй, ты вправе упрекать меня в излишней озабоченности, — спокойно проговорил Том, оборачиваясь и протягивая ей белое полотенце с монограммой.

— Ты всю жизнь будешь мне напоминать?

Он улыбнулся.

— Что плохого в том, чтобы женщина была в долгу у своего мужа? Неужели испытывать благодарность стало зазорным только потому, что его угораздило спасти ее никчемную жизнь?

— Это было пять лет назад, — сказала она, понимая, что зашла слишком далеко, чтобы отступать. — Нечего затягивать меня в те времена, когда я была другим человеком.


Карен сидела за туалетным столиком в ванной и сушила волосы, когда в дверях появился Том с портфелем и дорожной сумкой в руках. Он подошел к ней сзади и, наклоняясь поцеловать ее в затылок, спросил, не желает ли она поехать с ним в аэропорт.

Она выключила фен.

— По дороге мы могли бы еще немного поговорить.

— Если ты так хочешь… — Карен знала, что об отказе не может быть и речи. Ее недавняя злополучная вспышка, которая вовсе не входила в ее планы, может только усилить подозрения. — То есть я хотела сказать, с радостью. Дай мне пять минут.

— Что-то не так, детка?

— Да нет, все нормально. Правда.

Их взгляды коротко встретились и разминулись в зеркале — триптихе в серебряной раме, отражавшем незащищенный профиль Тома. То, что Карен увидела во взгляде мужа — смутное обещание отпущения грехов, — заставило ее на мгновение подумать, что еще не поздно ему довериться и все рассказать. Другого шанса не будет.

— Я хочу, чтобы ты надела то же платье, в котором была вчера на ужине, — сказал Том хорошо знакомым ей тоном.

— В аэропорт?! — воскликнула Карен с напускной беззаботностью. — Тебе не кажется, что я буду выглядеть слишком разряженной? — Она уже натянула поверх лифчика и трусиков свободную футболку; джинсы лежали на шезлонге.

Он не улыбался.

— Платье, нижняя юбка и те же туфли. Ничего лишнего. Ты знаешь правила.

Карен ощутила резкий прилив страха. Так вот почему он не поехал прямо в Ла-Гардиа,[7] вот для чего ему понадобилось сделать крюк!

— Прошу тебя, Том! Мне как-то…

— Я не ослышался? — Он осторожно взял у нее фен. — Минуту назад ты сказала, что чувствуешь себя прекрасно. Кстати, ты не досушила волосы. Тут мокрая прядь.

— Просто… наверное, это от жары.

Карен закрыла глаза. К тому времени, как он вернется из Чикаго — всего через два дня, увещевала она себя, ничего этого уже не будет. Она услышала, как снова заработал фен, и струя горячего воздуха взметнула влажные волосы у нее на затылке.

— Ничего лишнего!

Эта фраза саданула по ушам, как звук хлопнувшей двери.

Вторник

Было за полдень, когда Карен приехала забрать Неда из детского сада Младенца Иисуса в Долине Акаций. Через несколько минут она нашла его во дворе, где он в одиночестве возился у качелей. Воспитательница, которая за ним присматривала, вышла на крыльцо и помахала ей из-за кустов бирючины, словно желая с ней поговорить. Этот подзывающий жест всколыхнул в Карен детский страх, что ей придется отчитываться: они, конечно, все знают… наверное, кто-нибудь случайно услышал, как Нед разговаривал со своим воображаемым другом, и теперь этой тетке не терпится обсудить свершившееся чудо. Но как только Карен открыла калитку, воспитательница крикнула:

— Я только хотела убедиться, что это вы, миссис Уэлфорд. Лишняя осторожность нынче не помешает.

По дороге на парковку (Нед, волочивший за собой «защитное» одеяльце, поминутно останавливался, разглядывая чуть не каждую травинку, каждую букашку, попадавшуюся ему на пути) Карен приходилось сдерживать раздражение и доходившую до неприличия торопливость. В машине она принялась рассказывать Неду, где они проведут вторую половину дня, но мальчик, казалось, это уже знал — похоже, это он всегда знал. Когда Карен склонилась застегнуть ремень детского креслица и замешкалась, не попадая в защелку, личико сына вдруг осветилось, и она его приласкала.

До Уитли-Хиллз они добирались окольными путями: пересекли в Олд-Уэстбери скоростное шоссе Лонг-Айленд, затем, сделав крюк по служебной дороге, вырулили на Тридцать девятое южное. Карен понимала, что после вчерашнего, даже только вообразив, что за ней следят, она не может позволить себе рисковать. Проехав еще одну милю и глянув предварительно в зеркальце заднего вида, она свернула на развязку скоростного шоссе, и они с Недом очутились в тех местах, которые Том любил называть первой настоящей провинцией к востоку от Нью-Йорка.

С недавних пор он пристрастился ездить в город этой дорогой, петляя по старым, выложенным голубоватым песчаником проселкам обширных, большей частью заброшенных поместий северного побережья, — сглаживает однообразие, объяснял он. Карен с сомнением относилась к столь неожиданной страсти мужа к живописным прогулкам. Последние несколько недель все мелкие городки и деревушки Норт-Хемпстеда и Ойстер-Бея лежали приплюснутые и опустелые под суровым, нивелирующим гнетом солнца. Тенистые усадьбы богачей и те, казалось, утратили очарование уединенности из-за томительного зноя засушливых дней. Новейшие роскошные дома, не избежав участи опоясывающих их колоний разноуровневых предместий, тоже превратились в душные, зловонные, кишащие насекомыми халупы, скрытые бахромой поникшей листвы, и казались одичалыми и небезопасными, словно это новосветское воспроизведение некоего милого зеленого уголка Англии перенеслось на малярийные берега Белиза или Занзибара.

Карен вспомнила, как прошлым вечером на пути в аэропорт Том с туманной, несвойственной ему меланхолией говорил, что надо наслаждаться красивыми вещами, пока они у тебя есть, — и ее передернуло от отвращения.

У края ложбины, проскочив под стоп-сигнал, она сбросила скорость и медленно поползла, высматривая в подлеске справа бесхозный почтовый ящик. Нашла она его довольно легко, хотя он все лето простоял укутанный плотной зеленой шалью ползучих растений, и, как обычно, когда она увидела, что флажок находится в вертикальном положении, пульс у нее участился.

Она съехала с дороги под сень рододендронов и решила переждать, попросив Неда помочь ей сосчитать проезжающие машины — он считал молча, на пальцах, растопырив ладошки морскими звездами, — и только пропустив двадцатую, Карен почувствовала некоторую уверенность, что хвоста за ними нет.

Потом они отсчитали еще с десяток машин — просто для надежности.


Мягкая классическая музыка, тонированные стекла и перегородка, отделяющая водителя, создавали впечатление изолированности салона лимузина от внешнего мира. Объятая мраком, с задранным вместе с подолом платья черным файдешиновым подъюбником, которые Том стянул узлом у нее на голове и, словно рогожный мешок, замотал веревкой на запястьях, Карен сидела на полу «мерседеса», упираясь лбом в динамик под откидным сиденьем. Музыка ее убаюкивала. Она остро ощущала свою наготу ниже талии — абсолютную наготу, не считая черных лакированных лодочек, выставленных перед Томом подошвами вверх, как поднос; он же сидел, уютно расположившись в кожаных креслах, то переговариваясь с ней, то обсуждая деловые вопросы по телефону — тихим, доверительным тоном.

Сначала она должна была попросить у него прощения, еле ворочая языком в этом душном чехле, а потом, когда он начинал щекотать ее оправленным в серебро кнутовищем, — умолять его, чтобы он поскорее начал.


Карен свернула на подъездную аллею; руль скользил под влажными от пота ладонями.

На полпути к главному зданию, не видному за выступом холма, она круто взяла влево и покатила напрямик через открытую луговину к группе белых каркасных строений на опушке леса. Под расширяющимся куполом голубого неба, когда ее легкую эйфорию обуздал страх встретить кого-то, кто может узнать ее или ее «вольво», Карен чувствовала себя бегущим к укрытию затравленным зверьком, который окажется в безопасности, только достигнув святая святых поместья.

Она медленно развернулась вокруг огромного виргинского дуба, стоявшего в центре круглой гравийной площадки, и опасливо просунула нос своего фургона в ворота пустого гаража, которые закрылись за ней, отгородив ее от палящих лучей послеполуденного солнца.

В ослепившей ее на мгновение полутьме она услышала, как на массивных деревянных дверях загремели засовы. Джо уже здесь. Карен откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.

Она хотела сразу же сообщить ему приятную новость, но его ладонь легла на ее рот, не давая вымолвить ни слова до поцелуя. Карен высунулась в окно и подставила губы возлюбленному. Они не виделись больше недели — что может быть важнее? О мальчике было забыто, пока Джо помогал ей выйти из машины и пока они стояли обнявшись в душной тьме, провонявшей соляркой и прелой листвой. Наконец Карен, почувствовав дурноту, отстранилась от него.

— Скоро все уладится, — сказала она.

— То есть? Что-то случилось?

— Он уехал в Чикаго.

— Слава тебе господи! И когда вернется?

Джо держал Карен на расстоянии вытянутой руки и со смехом крутил ее из стороны в сторону, оглядывая с головы до ног. Он был в армейских шортах, мокасинах на босу ногу, в камуфляжной оливковой майке «тэнк» и плюсовых очках, — отлично выглядит, подумала Карен. Джо всегда выглядел отлично.

— Если не сегодня, то совсем скоро. Через двое суток.

— Извлечем из этого максимум пользы.

— Джо, нам… нас больше ничто не держит.

— В смысле?

— Том выложил необходимую сумму.

Карен почувствовала легкое замешательство.

— Ну и дела, — медленно проговорил Джо, поводя головой. — Вот уж чего не ожидал.

Вообще-то она рассчитывала на другую реакцию.

Ей пришлось самой вытаскивать Неда из пристяжного детского креслица на заднем сиденье «вольво», но потом она отдала мальчика Джо, и тот понес его наверх по лестнице, ведущей из гаража прямо в апартаменты. Поначалу Нед, как обычно, закочевряжился — от стеснительности, которая моментально улетучилась, как только Джо поставил его на ноги и он засеменил по коридору, переходящему в неожиданно просторную комнату — бывшую гостиную коттеджа, когда-то принадлежавшего шоферу владельцев поместья. Карен с одобрением отметила, что любимые игрушки Неда лежат на виду, заботливо приготовленные к его приезду.

Вот уже два года как Джо по ее настоянию снял этот дом, чтобы им было где встречаться помимо мотелей.

— Что побудило его изменить решение? — спросил он.

— Я сказала, что если у меня не будет своих денег — не подачек на содержание, а личного счета на небольшую сумму, — то я уйду.

Джо посмотрел на нее с нескрываемым интересом.

Она прошла в кухню и сделала им по бутерброду, обходя гору грязной посуды в раковине и столы, не убиравшиеся с ее прошлого визита. После трапезы Карен отвела Неда поиграть во дворе, потом вернулась в гостиную и плюхнулась на диван рядом с Джо.

— Сдался без боя, — сказала она, обвивая рукой его шею. — Поскольку я снова в норме и способна себя контролировать, то — цитирую слово в слово — он готов признать, что я справлюсь с такой ответственностью. Вчера вечером он сообщил мне, что «в знак доверия» открыл в «Сити-банке» счет на мое имя. Без всяких ограничений. Могу снять любую сумму, как только…

Карен запнулась, откинув назад прядь волос, темным крылом упавшую ей на глаза: она вдруг поняла, что не продумала, что говорить дальше.

— Сколько?

— Сколько я просила, даже больше.

— Это надо отметить.

— Не только это, — добавила она с легкой улыбкой.

Джо неторопливо привлек ее к себе и стал изгиб за изгибом покрывать поцелуями ее длинную шею. Карен послушно откинула голову, зная, что устоять перед его настойчивостью будет труднее.

— Иди в спальню, — прошептал он ей в самое ухо, — А я принесу нам выпить чего-нибудь холодненького.

— Подожди, — проговорила Карен, поймав его руки, скользнувшие под ее колени. — Я еще не все тебе рассказала.

Она встала с дивана и склонилась над Джо; ее ноги под бледно-голубой «вареной» юбкой были все еще переплетены с его, словно не желая отделяться.

— Меня беспокоит Нед. В общем-то, ничего страшного. Просто мне кажется, что для него все это будет слишком.

Джо вздохнул.

— Обязательно обсуждать это именно сейчас?

— Мы не можем позволить себе проколоться. Особенно после всего, что нам пришлось пережить.

— Может, надо было оставить его дома?

— У няни сегодня выходной, — проговорила она раздраженно. — Впрочем, я в любом случае хотела взять его с собой. Если мы собираемся всю оставшуюся жизнь провести вместе… Джо, он снова начал говорить.

— Еще более подходящий повод отпраздновать.

— Боюсь, он нас выдаст.

— Ты слишком многого боишься. Как всегда.

— Это совсем другое.

Джо дал ей выговориться, но слушал ее с таким видом, будто делает ей одолжение. Карен знала, как болезненно он воспринимает разговоры о Неде. Если она постоянно терзалась из-за того, что их отношения могли стать причиной всех проблем с мальчиком, то Джо отвергал всякую мысль о такой возможности. Не разделял он и ее чувства вины по поводу того, насколько их устраивало молчание мальчика. Он спокойно отреагировал на вести о прорыве Неда. Мистер Мэн.

— Мы всегда знали, что когда-нибудь это произойдет.

— Учитывая, как все складывается, ему достаточно обронить одно лишь слово, отпустить какую-нибудь невинную реплику. Я даже не уверена, что он этого еще не сделал. Давай уедем, Джо?

— Не надо опережать события.

— Да? А чего мы ждем?

— У меня работа. Не могу же я вот так вот взять и уехать, бросив человека с недостроенным домом. Не забывай, я все-таки зарабатываю на жизнь.

— Так это все из-за денег? Но у нас есть деньги. Ты что, не понял? Все встает на свои места.

— Возможно, — уклончиво ответил Джо.

— Мне нужно только наведаться в банк. — Карен засмеялась и весело добавила: — С чемоданом.

— Думаешь, это так просто?

Если бы вчера вечером на Центральном вокзале у нее не сдали нервы, деньги были бы уже у них. И обошлось бы без пререканий. Карен собиралась сообщить Джо номер ячейки в камере хранения и отдать ему ключ, чтобы во второй половине дня он мог забрать кейс. Но теперь она решила, что лучше повременить, дать ему возможность свыкнуться с этой мыслью.

— Мне нужно еще немного времени, чтобы кое-что уладить, — сказал Джо. — Может, пару недель, вот и все.

— У нас только два дня. Даже меньше. Том вернется завтра вечером.

— Ты все утрируешь. Подумаешь, воображаемый друг! Возможно, пройдет несколько месяцев, прежде чем Нед заговорит по-настоящему. Кто знает, может, своим молчанием он хочет сказать, что мы должны действовать в открытую. Пойти другим путем.

— Когда-то мы уже пытались пойти другим путем. Ты знаешь, что он никуда не ведет. Мы же договорились!

— Никто и не отрицает, но мы всегда рассматривали побег как последнее средство. Не вредно взглянуть на все с другой стороны, с точки зрения закона. Я мог бы еще раз поговорить с Хербом.

— И услышать от него, что в Нью-Йорке нет ни такого суда, ни такого судьи, который гарантировал бы мне опекунство? Да если бы и был, представляешь, какую баталию затеет Том?

Если бы я выложил Хербу все начистоту и рассказал нашу историю от начала до конца, глядишь, он бы и смог найти лазейку. Есть, правда, одно «но»: он никогда не возьмется вести дело, если не будет уверен, что имеет все шансы его выиграть.

— Вот спасибо! — сказала она холодно. — Большое спасибо.

— И все же я думаю, игра стоит свеч.

— Почему, интересно, у меня вдруг появилось ощущение, что я говорю с каким-то задолбанным и совершенно чужим мне человеком? Чего ты добиваешься, Джо? — Окинув его презрительным взглядом, Карен запустила пальцы в волосы, сгребла их на затылке и отвернулась, но через мгновение снова набросилась на него: — Ты чертовски хорошо знаешь, что твое «последнее средство» — это наш единственный выход, наша единственная надежда. И вот теперь, когда она почти сбылась, ты вдруг поджимаешь хвост, идешь на попятный! Пусти! — крикнула она, пытаясь вырваться из его объятий.

Джо разжал руки.

— Это неправда, — тихо проговорил он.

— Скажи это чертовой бабушке!

Оттолкнув его, она подошла к сетчатой двери и выглянула во двор. Нед сидел по-турецки в тенечке и, зажав ладонями уши, рассматривал книжку. Боже мой, подумала она, что мы делаем с бедным ребенком! Надо было предвидеть, что Джо попытается увильнуть. Он и раньше увиливал — он всю жизнь увиливал! Легкий ветерок всколыхнул деревья на зеленом холме за границей поместья.

Мелькнула вспышка.

Там, за оградой из белого штакетника, Карен заметила что-то странное, какой-то непорядок. Она вглядывалась в спутанные заросли подлеска. Крутила головой, отыскивая источник отражения, если он вообще там был. С полянки на опушке леса вспорхнула птица и виток за витком стала набирать высоту, сверкая белыми подкрылками.

Весь день наперекосяк.


Том продержал ее в унизительном ожидании почти до самого аэропорта. Там он приоткрыл окно, впустив с волной теплого вечернего воздуха рев авиамоторов и летучий запах бензина. Чехол скрадывал ее глухие стоны; боль, довольно сильная боль, не была нестерпимой. В перерыве между раундами Карен исследовала языком внутреннюю часть кляпа — шелкового носового платка с горьковатым привкусом одеколона Тома. Она оцепенела от отвращения, но власть изящного хлыста ее мужа над ее телом постепенно вернула ей уверенность в справедливости его приговора. Она уже готова была признать, что была виновна и заслужила наказание, понимая, что боль причиняется ей по доброте и ради ее же блага.

Пока существует доверие, говорил он.

Когда у Тома наступил критический момент, ее сомкнутые ладони, торчавшие из раструба черного узла у его ног, разъединились и сомкнулись, как будто она лениво проаплодировала.


Ее передернуло.

— По-моему, Том что-то подозревает.

Джо подошел к ней сзади и обнял за плечи.

— Я только хотел сказать, что мы должны прозондировать все возможные варианты.

— Именно этим ты всю жизнь и занимаешься — вечно уходишь в сторону.

— Да нет, просто стараюсь не упустить из виду ничего важного.

— Всю свою жизнь, Джо! Как ты можешь так со мной поступать? С нами?

Она развернулась в его объятиях и заглянула ему в глаза, синие, спокойные, чуть косящие.

— Мы созданы друг для друга — все остальное не важно. И мы обязательно будем вместе, совсем скоро, клянусь Богом.

— Просто я больше так не могу: таскаться сюда, жить в его доме, быть с ним рядом. Если бы ты только… кто-нибудь, что-нибудь… — Карен снова прибегла к спасительной бессвязности речи. — Слава богу, у нас теперь есть деньги. Давай просто…

— Не надо об этом.

Ее губы почти касались его уха.

— Я так его ненавижу, Джо, ты не представляешь.

— Представляю, — сказал Джо. — И понимаю.

Карен уткнулась лицом в его плечо, позволяя ему себя утешать, подчиняясь неизбежному. Она была уже не в силах сопротивляться, когда он снова уложил ее на подушки. У нее даже появилось дерзкое желание поторопить его руки, сдвинуть их вниз, подальше от груди. И когда он кончиками пальцев исследовал припухлости у нее на коже между бедер и обводил каждую царапинку крошечным обжигающим вопросительным знаком (Том впервые нарушил обещание никогда не оставлять следов), она не хотела его останавливать, хотя ей было больно, адски больно. Теперь она готова была рассказать ему все. Пусть знает.

И тут она почувствовала, как он отпрянул, ощутила постыдное отсутствие резко отдернутой руки, и только когда они оторвались друг от друга, до нее дошло, что звонит телефон.

Они переглянулись.

Джо вскочил на ноги и подошел к белому аппарату, стоявшему на книжном шкафу рядом с телевизором.

— Это тебя, — сказал он, не снимая трубку.

— Ты уверен?

— Вторая линия. Ты что, переключила перед отъездом?

Она кивнула.

— Он сказал, что позвонит, но не раньше сегодняшнего вечера.

— Возьмешь трубку?

Карен встала и принялась неторопливо разглаживать юбку на бедрах, пытаясь собраться с мыслями. Сосредоточиться. Сейчас два тридцать — на час больше, чем в Чикаго. Если он спросит — ты только что вошла… была в саду, поливала цветы в кадках… нет, играла с Недом, когда услышала звонок и побежала в дом, потому и запыхалась. На улице такая жара — просто пекло. Если он спросит…

Она сняла трубку.

— Привет, детка, — сказал Том, прежде чем она открыла рот. — Все нормально?

Карен закрыла глаза… Она в Эджуотере, стоит в передней у мраморного столика на львиных лапах, на нем — ваза с букетом лилий, ремингтоновская[8] статуэтка и книга посетителей в сафьяновом переплете; над лестницей — огромная картина с наездниками на конях — «Паддок в Бельмонте»,[9] этого, как его… никак не запомнить имя художника; она даже ощутила запах этих чертовых лилий, приторный, благотворный… Она в Эджуотере.

— Том! Надо же, какое совпадение. Мы как раз говорили о тебе. — Она весело засмеялась, повернув голову так, чтобы Джо, с противоречивыми чувствами наблюдавший за этим достойным «Оскара» представлением, мог поймать ее взгляд. — Я рассказывала Неду о Чикаго, о том, как ты жил там, когда был маленьким. И что самое умилительное, он надул щечки — мол, он знает, что в народе Чикаго называют Городом Ветров, а когда я сказала ему, что там есть своя футбольная команда… Милый, если бы ты смог завтра выкроить время…

— Планы изменились. Вся эта затея с Гудричем — дело, над которым я работал, — провалилась. Ладно хоть шкура цела осталась — так, одна-две заплатки. Возвращаюсь сегодня вечером.

У Карен пересохло во рту.

— Хочешь, я пошлю Терстона тебя встретить?

— Наверное, будет поздно. Давай я позвоню тебе из О'Хары?[10]

— Ты… у тебя усталый голос.

— Скорее бы уж домой. Как там мой мальчик? Выдал что-нибудь новенькое?

— Пока нет, — бодро ответила она. — Но мы отлично проводим время. Вдвоем. У всех выходной. Я забрала его из детсада, потом… потом мы немного покатались.

— Дай-ка мне его на пару слов.

— Неда?! — Она аж вздрогнула. — Тогда подожди, он на террасе, пойду позову. Подождешь?

— Подожду.

Никогда еще он не просил ее позвать сына к телефону.

Дрожащей рукой Карен положила трубку рядом с аппаратом. Теперь можно было не опасаться смотреть на Джо; они обменялись короткими, суровыми взглядами, сознательно смягчая их смысл, словно их могли выдать даже их мысли. Она чувствовала на себе его взгляд, когда приблизилась к сетчатой двери, когда осторожно открыла ее, избегая шумов, которых Том мог не узнать. Она молчала, пока не оказалась во дворе, и, только отойдя на приличное расстояние от дома, окликнула Неда, сказав ему, что отец хочет поговорить с ним по телефону.

Когда они вошли, Джо удалился.

Она смотрела, как Нед забирается на стул, как берет трубку и со знанием дела приставляет ее к уху — правда, не тем концом. Она тут же бросилась ему помогать.

— Что новенького, Док? — донесся до нее из Чикаго голос Тома.

Лицо Неда озарила улыбка узнавания — по-другому он ответить не мог. Глаза его округлились, взгляд стал серьезным — он слушал. Карен ждала, затаив дыхание, не сводя глаз с губ сына.

— Все по-старому, — сказал Том, когда она снова взяла трубку. — Не достучаться.


Москит прицелился в потную складку кожи над воротником Эдди Хендрикса. Сдерживая желание его прихлопнуть, Эдди завел руку за голову и потер шею пучком листьев, которыми зажимал рану, потом осторожно потрогал нос — может, хоть кровотечение прекратилось. Он поморщился, и глаза снова заслезились. Кровь была на рубашке, кровь на траве, кровь на спрятавшейся ветке, которая с безжалостной точностью саданула его по лицу, когда он проползал под перегородкой у края насыпи, забираясь поглубже в тень.

В носу гудело, и, по ощущению, он раздулся до размеров карликового ананаса. Эдди отшвырнул импровизированный компресс, сделал пару глотков из пристяжной фляжки и ретировался на исходную позицию за разрушенным сараем, оплетенным плющом и вьюнками, где была установлена его аппаратура.

Сарай находился ярдах в полутораста от штакетника, но в бинокль оттуда хорошо просматривалась задняя половина дома. На данный момент там не наблюдалось никакого движения. В наушниках, служивших для контроля магнитофонной записи, тоже было тихо, если не считать помех от ветра, чьи легчайшие дуновения, попадая по зарешеченному рыльцу микрофона, направленного на сетчатую дверь, били по ушам, как мини-торнадо.

Пока что на пленке были слышны главным образом шумы, заглушавшие все, кроме двух-трех дразнящих фрагментов жаркой перепалки между мужчиной и женщиной. О том, что в доме ссорились, Эдди догадался и по поведению мальчика, брошенного во дворе и предоставленного самому себе: в какой-то момент малыш вдруг зажал уши руками, словно ему тяжело было слушать продолжение того, что так упорно старался расслышать Эдди. Хендрикс питал странную для шпика-любителя еретическую ненависть к техническим новшествам.

Прислонившись к углу сарая, он взял меньший из двух магнитофонов, ткнул пальцем на «запись» и приставил встроенный микрофон вплотную к губам.

«Два двадцать три. Продолжаю наблюдение в Овербеке по адресу: Уитли-роуд, 1154. Пять минут назад объект вышел во двор и направился к мальчику, сидящему у ограды, и сообщил ему, что отец хочет поговорить с ним по телефону. Отец, повторяю. Из чего следует, что Уэлфорд знает, где его жена и сын проводят вторую половину дня.

Для памяти: получил увечье, принимая меры для уклонения от встречи с противником. Издержки работы у черта на куличках. Также есть вероятность, что меня засекли. Ребенок (в красной футболке с Микки-Маусом и бейсболке „Янки“) то и дело поглядывал на деревья и махал тощей ручонкой в мою сторону. Благо, он не разговаривает.

Вопрос: почему, если объекту нечего скрывать, он сделал такой крюк, тщательно заметая следы?»

Хендрикс подождал, держа большой палец на кнопке «пауза».

«Два двадцать восемь. Никаких признаков движения. Поправка. Ребенок только что вышел во двор, на этот раз в сопровождении белого мужчины: рост под метр девяносто, вес около восьмидесяти, лет тридцати пяти, ушлый бабник, загорелый, в шортах, шатен, волосы полудлинные, растительность на лице отсутствует, глаза… навскидку — голубые в сраку».

Следуя биноклем за мужчиной, Хендрикс видел, как он вслед за Недом подошел к тенистому дереву и, присев на корточки возле наваховской циновки, предпринял неловкую попытку включиться в его видеоигру. Он делал это только для того, чтобы успокоить ребенка, явно считая минуты, когда сможет вернуться в дом. Как тут не задуматься, зачем Карен взяла с собой ребенка, — это во-первых. И зачем ей надо было идти на риск? Если, конечно, она не использовала ребенка для прикрытия.

Нечего скрывать…

Отложив бинокль, Хендрикс взял «Никон» с 200-миллиметровым объективом, навел резкость и сделал пару снимков на пленке 125 единиц, но опоздал. Мужчина уже поднялся — Нед на него даже не взглянул — и, повернувшись спиной к объективу, зашагал к дому. Нужен хотя бы один четкий снимок. Да оглянись же ты наконец, посмотри хоть разок на мальчишку! Ну давай, мудила!

Дверь захлопнулась.

Хендрикс навел объектив на окно слева от входа проверить, где находится спальня: в задней или передней части дома. Но был вынужден положить камеру на траву. Пот затек в глаза, их защипало. Да, жара в лесу — не подарок. Зато этим голубкам теперь лафа.

Скукоженная фигурка мальчика под деревом — свидетельство весьма красноречивое.

В два сорок три, старательно записывал детектив, Карен Уэлфорд показалась у окна рядом с кухней. Он следил за ней в камеру, запечатлевая ее размытый силуэт, пока она беспокойно сновала туда-сюда за сетчатой дверью, потом остановилась и нагнулась, приняв позу человека, снимающего нижнее белье.

Через несколько секунд в наушниках зазвучал пронзительно ясный, раздраженный мужской голос: «Как ты могла позволить ему вытворять с собой такое?!»

«Он сегодня возвращается», — сказала Карен.

Молчание.

«Обещай никогда больше не касаться этой темы…»

Хендрикс увидел, как всколыхнулась высокая трава у ограды, повеяло прохладой, и в уши ему ворвался нахлынувший следом рев прибоя.

«…мы никогда об этом не говорили, хорошо?»

Вероятно, она убедила его изменить решение.

Долгая пауза. В спешке отматывая пленку назад — вдруг удастся компенсировать что-нибудь из того, что он пропустил, — Хендрикс услышал наконец голос Карен: «У нас нет выбора».

Затем показалась чья-то рука и закрыла окно.

Среда

В город Карен отправилась пораньше. На выезде из Долины Акаций она забеспокоилась о том, как вписать в график визит в парикмахерскую, поскольку в данном случае он займет меньше времени, чем ей было отведено после полудня. Имея в запасе два с лишним часа, которые можно было убить до возвращения Тома с работы, Карен решила рискнуть проехаться в центр. Под вымышленным предлогом она попросила Терстона высадить ее у магазина «Братья Брукс» на Мэдисон-авеню и оставшийся путь до Центрального вокзала прошагала бодрым шагом, бросая вызов жаре.

В квартиру Карен вернулась на такси.

Послонявшись по городу инкогнито — в джинсах, обвислой футболке и темных очках, — она остановилась под зеленым навесом на углу Восемьдесят пятой улицы и оглянулась посмотреть, нет ли за ней хвоста. Пожилая пара в абсурдных для этого времени суток вечерних туалетах протиснулась сквозь вращающиеся двери ее дома и в темпе фуги зашаркала под ручку к ожидавшему у обочины кебу. Считая нужным поспешить, Карен вихрем пронеслась мимо них в вестибюль дома номер 1180 по Пятой авеню, как будто у нее уйма неотложных деловых встреч и весь день расписан по минутам.

Поднимаясь в пентхаус, все еще взвинченная беспредметной гонкой, она поинтересовалась у швейцара Алекса, все ли в порядке с лифтом, а то он слишком медленно едет. Не поворачивая головы, швейцар дал ей более исчерпывающий ответ, чем требовалось, погасив ее нетерпение своей литовской меланхоличностью: он возложил вину за похоронную скорость «этого труповоза» на перегрузку решетки, вызванную тепловой волной, и предрек очередное отключение, как в семьдесят седьмом, с грабежами и бесчинствами, похлеще, чем в Американском легионе.

Лифт вползал в небо. Карен почувствовала, как холодеет пот у нее между лопатками и на боках под руками. Дрожь от необъяснимого страха унялась. Чемодан был на месте, только в качестве дополнительной предосторожности она переложила его в другую ячейку. Теперь оставалось только ждать.

* * *

Очутившись в своей прихожей, Карен приперла спиной входную дверь, словно в нее ломился враг, и закрыла глаза.

Она никогда не чувствовала себя уютно, ночуя в городской квартире, претендующей на то, чтобы именоваться домом, но оформленной в духе роскошной стерильности — вроде «люкса» фешенебельного отеля, где идеально оборудованная кухня практически не используется, а диваны и кресла в сверхэлегантной гостиной никогда не примяты. Хотя у Неда здесь была своя комната, она не вызывала у него желания остаться. На столике в холле Карен заметила букет свежих цветов, составленный со знанием дела и помещенный в высокую восточную вазу, которой она раньше не видела. Рядом лежала аккуратная стопка нераспечатанных конвертов и записка Тому от уборщицы Эльвиры. После двух-трехдневного отсутствия у Карен появлялось чувство, что она внедрилась в чью-то чужую жизнь.

Она сбросила туфли и пошла наверх, ведя рукой по перилам лестницы, круто поднимавшейся вдоль обшитой деревом стены холла высотой в два этажа, стараясь не встречаться с лакированными взглядами тех, кого Том называл своими лжепредками. Стены были, как в мастерской художника, снизу доверху увешаны портретами, которые Том с его первой женой штабелями скупали на аукционе. Том утверждал, что ему любопытны люди на картинах. Верхом наслаждения, с упоением трактовал он всякий раз, когда у них собирались гости, было бы обнаружить какой-нибудь старый семейный фотоальбом, дошедший до нас из глубины веков, а не десятилетий. Для Карен они были скорее немыми свидетелями.

На площадке она стянула футболку и с некоторым вызовом бросила ее на богато украшенные резьбой перила балюстрады. Она еще не думала, что надеть. Том только вчера вечером объявил ей, что она должна сопровождать его на благотворительном вечере в Публичной библиотеке. Обычно он не ставил ее перед фактом. В других обстоятельствах она, возможно, нашла бы в себе силы сказать, что ей не хочется туда идти: тащиться в Нью-Йорк в самый разгар дня, оставить Неда одного в такое время!

Выхлоп холодного воздуха из кондиционера в хозяйской спальне слегка припахивал лавандой. Карен опустила плотные парусиновые шторы на окнах, ликвидируя панорамный вид на Манхэттен, из-за которого эту квартиру принято было считать пределом мечтаний. Стало не так жарко, городские шумы снизились до невинного басового гула. Карен вытянулась поперек кровати, расстегнула молнию на джинсах и закрыла глаза. Но уже через минуту-другую потянулась за маской для сна, которую она, как и в Эджуотере, держала в ящичке ночного столика.


Карен проспала, наверное, час с небольшим.

Стоя возле ванной, она смотрела на воду, хлеставшую из крана, и удивлялась со сна, почему та льется почти беззвучно. Потом уселась на плетеную позолоченную корзину для белья и выпила апельсинового сока — прямо из пакета, который она нашла в маленьком холодильнике в гардеробной Тома. Когда ванна наполнилась, Карен вернулась в спальню.

Открыв дверцы стенного шкафа с решеткой типа «жалюзи», она стала рыскать по вешалке с вечерними туалетами, удостаивая внимания только те из них, которые могли удовлетворить вкусам Тома. Ему нравились простые платья классического покроя — ничего такого, по чему ее можно было бы слишком легко опознать или что могло бы вызвать кривотолки. Она нашла коротенькое узкое черное платье без лямочек и, приложив к груди, повертелась перед зеркалом «псише» у противоположной стены.

Не вполне удовлетворенная своим видом, Карен взяла платье двумя пальчиками и милостиво позволила ему упасть к ее ногам, внезапно устыдившись того, что она все еще старается заслужить одобрение мужа.

Но это еще не все. В зеркале над своими голыми плечами она увидела, что верхний ящик ее письменного стола был чуть выдвинут. Он должен быть заперт! Она резко развернулась, удивляясь, как это не бросилось ей в глаза, когда она вошла в комнату.

Письменный стол, точнее изящный секретер эпохи королевы Анны, который Карен превратила в склад, был забит бумагами: разрозненные письма, старые счета, неоплаченные квитанции за парковку, театральные программки, пригласительные билеты — сумбурная хроника ее нью-йоркской жизни, ее супружества, ее превращения в светскую львицу, ее все более редких выездов в город. Верхний ящик, в котором хранились семейные медицинские карты, она всегда держала под замком. Служанка, разумеется, знала, где лежит ключ, но подозрение, что Эльвира копалась в ее столе, было абсурдным.

Это мог быть только Том.

А почему нет? После «прорыва» Неда он, что вполне естественно, захотел просмотреть записи доктора Мискин. Карен выдвинула ящик целиком и обнаружила, что искомая папка лежит на самом верху. Но Том за всю неделю ни разу не ночевал в городской квартире, ему пришлось бы выкраивать время, чтобы заехать сюда с работы. Но и это, каким бы добросовестным отцом он ни был, казалось маловероятным.

Она достала папку Неда, которая всегда вызывала у нее чувство вины своей объемистостью, и пролистала машинописные страницы с психоаналитическим отчетом Лии Мискин. Ничто в ее записях не помогло Карен понять, почему ее сын спустя пять месяцев после того, как ему исполнилось три года, перестал разговаривать, как будто это было одним из факультативных приложений к жизни. Впрочем, Мискин не вполне владела информацией. Карен сказала ей — в присутствии Тома, — что не было никаких предвестий. Но это не соответствовало действительности. Вскоре после того, как она стала брать Неда с собой в Овербек на свидания с Джо (исключительно в те дни, когда у няни был выходной), мальчик выдал ей как снег на голову: «Мам, я совсем не хочу учиться говорить».

Ну, с ним-то все как-нибудь утрясется, и, прости меня господи, совсем скоро, подумала Карен.

В конце папки ей попалась бумажка, затесавшаяся среди рецептов и карт развития, которые давным-давно следовало бы выбросить, но которые она хранила из сентиментальности. Это был номерок на прием к врачу из клиники на Леннокс-Хилл — той самой больницы, где родился Нед. Прием был назначен на 16 июня 1990 года, на 10.30 утра.

Прием, на который она так и не явилась.

Узнав подпись доктора Голдстона, Карен судорожно захлопнула папку, сунула ее назад в ящик и села на постель. Беспокойство, охватившее ее, как только она переступила порог квартиры, нахлынуло с новой силой.

Не этот ли документ искал Том в папке Неда — и, по всей вероятности, нашел?


Она как сейчас видела часы на стене палаты, видела себя, лежащую под ними на хирургическом столе: ноги пристегнуты ремнями, на колени наброшена простыня.

Семь минут…

Доктор велел ей лежать в этой позе семь минут, а сам удалился в кабинет, присел за письменный стол с кожаным верхом и принялся заполнять какие-то бумаги. Дверь он оставил открытой, и, чтобы его увидеть, достаточно было повернуть голову и чуть-чуть вытянуть шею. Рядом суетится сестра: заглядывает под простыню, приговаривая, что «там» все идет как по маслу.

Ей страшно, дико страшно. Такое чувство, что она в ловушке, что она никак не может очнуться от безумного кошмара. Уйти ей мешает не то, что исчезла одежда, аккуратно развешанная ею на стуле у кушетки, а присутствие доктора Голдстона, который то и дело поднимает лицо от своей писанины и улыбается ей ободряющей отеческой улыбкой, словно внушая ей, что она должна быть здесь, должна пройти через это тяжкое испытание («Осталось каких-то пять минут, Карен») только для того, чтобы доставить ему удовольствие.

Загорелый, привлекательный пожилой мужчина с густой шевелюрой тронутых серебром волос, с убаюкивающим, как виски с медом, голосом, доктор Голдстон немного напоминает ей Уолтера Кронкайта,[11] словно созданного для триипостасной роли отца, мужа и профессионала. Она переводит взгляд с часов на доктора и видит, как тот достает из ящика стола миниатюрный пульверизатор и брызгает им в рот, после чего, послюнив пальцы обеих рук, пошленько приглаживает непослушные лохмы (там, где они гуще и серебристее — над ушами), выбившиеся из-под лака. Видит, как он встает, поправляет белый халат с вышитой над сердцем монограммой и, посмотревшись в невидимое зеркало (явно не предполагая, что за ним наблюдают), одобрительно улыбается своему отражению гаденькой улыбочкой.

Потом достает черную пластиковую шкатулочку размером с контейнер для школьных завтраков, торопливо исследует ее содержимое, захлопывает крышечку и выходит из кабинета.


А что, если Том пытался связаться с доктором Голдстоном? Вдруг он уже с ним переговорил?

Нет, это не в его духе.

Что-либо выяснять у какого-то долбаного призрака.

Или все-таки…

Да нет, на самом деле не о чем беспокоиться.

Карен лежала в остывшей воде, лишь наполовину убежденная, и все же твердо решила не давать волю беспочвенным подозрениям. Никакого доктора Голдстона не существует — по их обоюдному соглашению, его вообще никогда не существовало.

Она уцепилась за мысль о том, что известие о фантазийном друге Неда вызвало у Тома желание перечитать записи Мискин. И вот он выкроил время в своем плотном деловом графике, приехал сюда и порылся в письменном столе; это лишь доказывает, насколько искренен он в заботе о мальчике. Возможно, Тому было неприятно сознавать, что его сына водят лечиться к какой-то «психичке» (он называл ее не иначе как «угрюмая мымра Лия», но испытывал к ней трогательное доверие). И думать нечего, что он заглянул бы дальше плотно исписанных листов ее пространных записей.

«Нед явно весьма желанный ребенок, — прочитала Карен в одном из первых отчетов Мискин, — чей мир начинается и кончается острым осознанием того, что он — центр крепкой, заботливой, любящей семьи».

Вода бесшумно падала из золотистого крана.

Карен разбалтывала горячую струю по всей ванне, проверяя невидимый поток пальцами ноги, пока случайно не повернула кран, и сразу стал слышен шум — скорее даже рев, на ее слух, — воды, бьющей по воде.

Время сомнений миновало.

Подтянув блестящее колено чуть не к самому подбородку, Карен осторожно смыла с ноги пузыристую пену, чтобы можно было осмотреть царапины на внутренней и задней поверхности бедер. Сеточка царапин, видневшаяся над ватерлинией, уже начала бледнеть; когда-то жесткие рубцы, теперь почти неразличимые на ощупь, были чувствительными, только когда она нажимала на них кончиками пальцев.

От горько-сладкого ощущения, воскресившего в ней чувство стыда и злости, на глазах выступили слезы. Но она была не в состоянии отделить эти эмоции от рабской убежденности в том, что получила по заслугам.

Прошлой ночью усталый с дороги и ко всему безразличный Том милостиво избавил ее от повторения урока. То, что он расширил границы до крови (без всякой мысли о том, что его жена могла принадлежать кому-то кроме него), служило ей предостережением — в этом она никогда не сомневалась. Но почему теперь он счел необходимым нарушить им же установленные правила безопасности — не должно быть ни увечий, ни ран, ни боли, причиняемых по злобе или из каких-либо мстительных побуждений, — если у него не было веских оснований подозревать, что у нее есть другой?

Она вспомнила, какое выражение лица было у Джо — у Джо, когда он говорил, что готов убить подонка, который такое с ней вытворял, вспомнила дикий кельтский огонь в его глазах, когда он грозился пристрелить Тома Уэлфорда как собаку, и вспомнила много чего другого, к чему Джо готов не был. Теперь она поражалась той смелости, с которой поведала ему об этой стороне ее отношений с Томом, чего он никогда бы не смог понять. Нечего было удивляться, что, когда запал прошел, Джо уже не столько ненавидел Тома за то, что тот с ней делал, сколько винил ее в том, что она ему это позволяла.

И когда он заговорил об уличении ее мужа в жестокости и извращениях, Карен поняла, что ее план обернулся против нее самой: вместо того, чтобы подстегнуть Джо к решительным действиям, она дала ему лишний повод поднять безнадежный вопрос о разводе, лишний предлог увильнуть.

А ведь когда-то ей казалось, что она так хорошо его знает.

Карен закрыла глаза.

Бог его знает, может, будь у нее другой выход, она бы давно им воспользовалась. Но она позволила Джо убедить себя в том, что от судьбы не уйдешь. «Чему быть, того не миновать», — повторял он слова своего деда.

Это был все тот же слащавый вздор, которым он опутывал ее, когда они познакомились, когда впервые влюбились друг в друга… все тот же пленительный бред о том, что они родственные души, отмеченные судьбой, созданные друг для друга. Господи, да знал ли он вообще своего деда-то? — думала она иногда.

И все же она ему верила.

Это его живое и яркое впечатление от нее помогло ей закрепить в памяти, как она выглядела в тот вечер: платье, прическу, темно-красный китайский лак на ногтях, особенные духи, те несколько украшений, что Том разрешил ей надеть…

Карен уже не помнила, кто привел Джо на ту вечеринку в Эджуотере.

Они с Томом стояли в холле, встречая гостей (большинство из них она видела впервые), когда он материализовался в июньских сумерках и был ей представлен.

Споры о том, кто кого первый увидел и кого больше потрясла эта встреча, продолжаются у них до сих пор. Джо говорил, что никогда не забудет ее взгляда, не забудет, как вдруг расширились ее зрачки — это видел только он, — когда она молча умоляла его не разглашать обстоятельств их знакомства в прошлой жизни, не забудет, как на протяжении всего этого мучительного вечера она всячески давала ему понять, что ее брак с Томом, заключенный всего несколько месяцев назад, уже перестал быть счастливым.

Джо клялся, что не знал о ее замужестве. Последнее, что он слышал о ней за четыре года, прошедшие с тех пор, как они разбежались, — это что она живет где-то в центре, у подруги. Он вовсе не был готов столкнуться с ней в ее нынешнем положении. Но Карен не убедила его история о том, что один «покровительствующий» журнал заказал ему серию статей об особняках лонг-айлендского Золотого Берега — тогда Джо подрабатывал случайными журналистскими заказами — и он воспользовался счастливой возможностью, побывав на вечеринке, провести разведку в Эджуотере. Она как раз разыгрывала шарады, показывая ему дом, терпеливо перенося иронию ситуации с осмотром хозяйской спальни. Помнится, он тогда остановил ее у двери и сказал, что не сможет выполнить задание, но что должен увидеться с ней еще раз. Ей оставалось только сделать вид, что она этого не слышала.

Они говорили на залитых светом газонах как чужие среди чужих, глядя на огоньки, подмигивавшие им с берегов Коннектикута за бледнеющей синью пролива. В общении с ним она была по-дружески сдержанна, а когда он предпринимал попытки воскресить прошлое, грациозно переводила разговор на другую тему. Или же порывалась вернуться к мужу и занять свое место рядом с ним. Она сердцем чувствовала, что их встреча не была случайной: Джо ее выследил, он специально явился сюда увидеться с нею, — и боялась, что ее волнение будет заметно.

На самом деле ее взволновала не судьба и не верность бывшего возлюбленного — однажды Джо ее уже бросил, и у нее не было оснований полагать, что это не повторится снова, — ее взволновало то, что он вернулся к ней в самый подходящий момент.

Он появился, когда был нужен ей больше всего.


Хлопнула входная дверь.

Карен ждала, что Том, как обычно, окликнет ее из прихожей, но ничего не услышала.

Представила, вылезая из ванной, как он стоит у столика в прихожей и просматривает почту…

Закутавшись в его необъятный белый махровый халат, она быстро обошла спальню, попутно открывая шторы и впуская в комнату вечерний свет.

Если, конечно, он… О господи! — она замерла, глядя на солнце, огненно-красным зверем присевшее над Хобокеном.[12] Если, конечно, он не изучает содержимое ее сумочки, которую она по дурости оставила открытой на одном из стульев в холле.

Ключ от камеры хранения… в сумочке… среди прочего хлама. Черт! Еще эта оранжевая бирка… Постарались дизайнеры — с такой уж точно не затеряется.

На лестнице послышались шаги. Том!

Делать нечего… Раньше надо было думать.

— А я уже забеспокоилась, — сказала Карен, когда Том наконец появился.

С минуту он постоял, улыбаясь ей в ярком зареве заката.

— Как у тебя прошел день?

Бросив на кровать портфель и номер «Нью-Йорк пост», Уэлфорд подошел к жене и поцеловал ее.

— У меня? День?

Он притянул ее к себе за отвороты халата и еще раз поцеловал. Нежно.

— А мы не опоздаем, дорогой?

— Ты хоть представляешь, как ты прекрасна?

— Том…

Он зарылся носом в ее ухо.

— У нас уйма времени.

— Прошу тебя, Том… — Она рассмеялась, заглядывая ему в глаза, но не обнаружила в них ни проблеска осуждения, ни тени тайного умысла — он просто дурачился. — Я даже еще не одета.

— Целая вселенная времени! — Он благодушно вздохнул и отпустил ее, легонько шлепнув по заду. — Ладно, пока ты будешь думать, что надеть, я хоть смогу узурпировать ванную и принять душ.

— Желательно холодный! — услышала она свой голос.

Развязав галстук, Том сел на край постели и стал стягивать башмаки и носки.

Карен подошла к гардеробу, зная, что Том будет смотреть на нее, когда она нагнется, надевая нижнее белье, и из-под распахнутого халата выглянет грудь. Она повернулась к нему спиной.

— Знаешь, за что я тебя люблю? — спросил он. — За твою скромность, за твою непреоборимую стыдливость.

— Ради бога, Том…

Она подняла с пола отвергнутое ранее черное платье и, приложив к себе, повертелась перед мужем. Этот маленький жест был им одобрен.

Он в рубашке и шортах отправился в ванную.

Карен почувствовала себя предательницей.

— Ты думала, я его не найду?

Вопрос застал ее врасплох.

— Не найдешь что?

Она подошла к туалету, сняла заколки и, встряхнув головой, распушила волосы. Спину сверлил взгляд Тома.

— Как будто не знаешь!

Сердце пустилось в галоп.

— Представь себе, нет.

— Карен, любимая… — Он выжидал, наблюдая за ней: интересно, как она выпутается?

— Что? — Она оглянулась.

Том стоял в дверях ванной, расставив ноги и раскачиваясь на внешних краях голых ступней, — вылитый колосс в детстве. В руке он вертел крохотный треугольник битого стекла.

Карен рассмеялась, наморщив брови.

— Что это?

Фух, он ничего не нашел!

— Очередной экспонат из твоей личной коллекции. — Он метнул стеклышко, по размеру и форме напоминающее острие стрелы, на письменный стол жены.

— Ради всего святого, Том, какой еще экспонат? — Карен стоило немалых усилий скрыть свою радость, что это не ключ от ячейки. — Я в жизни не видела этой стекляшки!

— Она лежала в ящике, вот здесь. Дорогая, я очень хорошо понимаю, как нелегко признаваться в подобных вещах. — Теперь Том смотрел на нее спокойно и ласково. — Я не могу тебя заставить.

— В каких еще вещах, черт побери?

— Ну ладно, ладно, все нормально. — Том подошел и обнял ее за талию. — Просто я хочу, чтобы ты знала, — сказал он, словно лаская ее голосом, — что если тебе когда-нибудь захочется все рассказать… Помнишь, что говорили нам в Силверлейке? Отпираться — не самая удачная идея. Я был глубоко разочарован, снова увидев эти жуткие порезы у тебя на бедрах.

— Так нечестно, Том.

— Видимо, я заблуждался, полагая, что это осталось в прошлом.

— Ты первый нарушил правила.

— Разве? Ну, теперь ты меня совсем запутала.

— Можно, мы на этом закончим? Пожалуйста. — Карен почувствовала стеснение в груди, как будто невидимая рука подбиралась к горлу. — Прошу тебя.

Она попыталась вырваться. Это всего лишь игра, уговаривала она себя. Он меня провоцирует. Но Том удержал ее, приблизив ее лицо к своему.

— Знаешь, в последнее время ты стала какая-то не такая. Я не перестаю беспокоиться за тебя с тех самых пор, как Нед…

Карен аж вся изогнулась.

— Не будем приплетать сюда Неда.

Том промолчал. С его точки зрения, одно от другого неотделимо. Наконец он сказал:

— У меня хорошие новости.

Высвободившись из объятий мужа, Карен подошла к кровати забрать платье.

Он последовал за ней.

— Неужели тебе не интересно? Сегодня мне удалось дозвониться до Мискин — я отследил все ее передвижения вплоть до какого-то пансиона в Братиславе с унылым названием.

— Надо же, какая предприимчивость! — съязвила Карен, натягивая через голову узкое черное платье-«футляр». Пряча лицо. Вот оно — невинное объяснение. Так значит, она была права: Том и впрямь рылся в ее столе в поисках папки Неда. Просто он хотел как следует подготовиться к разговору с Мискин.

— А где еще угрюмая мымра Лия может проводить отпуск? — Он улыбнулся. — Я рассказал ей о воображаемом друге Неда.

— И как она отреагировала? — Карен сжала губы, ощутив на спине прикосновение руки Тома, помогавшего ей застегнуть молнию и крючки.

— Сказала, что ждать осталось недолго. Она хочет осмотреть его сразу по возвращении в город. По ее профессиональному мнению, если Нед вдруг заговорит, то это произойдет совершенно неожиданно… — Том развернул жену лицом к себе и, взяв за плечи, заставил ее посмотреть ему в глаза. — Как будто он и не переставал.

— Когда она вернется?

— В ближайшие выходные.

— Надеюсь, она не ошибается.

— «Прорвет, как плотину», говоря ее словами.

— Ах, Том… — Карен даже прослезилась. — Новость и впрямь чудесная.

— Я знал, что тебя это обрадует.


Они проехали отель «Плаза» и, вклинившись для отвода глаз в гирлянду рубиновых подфарников, покатили по Пятой авеню в сторону центра.

Их «мерседес» выполз на левую полосу и пристроился в тыл доставочного фургона. Эдди Хендрикс газанул, обогнал «мерс» по средней полосе и опять сбавил скорость, глядя в зеркальце заднего вида, как тот пытается снова влиться в транспортный поток.

Хендрикс уже оторвался на приличное расстояние, когда увидел, что водитель «мерса» включил поворот, готовясь вырулить на Сорок пятую западную. Тогда он попытался обойти «каприс» и перестроиться в правый ряд, рассчитывая на следующем перекрестке проскочить на Шестую авеню, но лазейка, в которую он хотел сунуться, была уже занята. Хруст… жгуче пронзительный лязг взрезаемого металла… а когда Хендрикс нажал на тормоза — истошный вой клаксонов.

Сдернув куртку с крючка над задним сиденьем, он со вздохом вылез из машины осмотреть повреждения. На белом «катлас-сьерра», который зацепил буфером крыло его «шевроле», похоже, не было ни царапины. Нет смысла искать лишнюю вмятину на покореженном боку его автомобиля.

В соседнем «олдсе» водитель с побелевшими костяшками пальцев все еще налегал на руль, продолжая сигналить. Хендрикс решил не ввязываться. Он выскочил на ослепительную Пятую авеню и, размахивая синтетической курткой, пошел наперерез встречным автомобилям, пока перед ним с визгом не остановился кеб.

— Ты что, рехнулся? — крикнул таксист.

Хендрикс ткнул ему под нос удостоверение частного сыщика и сказал, что ему придется проскочить пару светофоров, если они хотят догнать «мерседес».

— А не пошел бы ты, а? Не хватало еще, чтобы я лишился медальона, угодил за решетку! Чего ради?

— Азарт погони, — бросил Хендрикс, отстегивая купюру из свернутой в трубочку пачки, которую он держал в кармане штанов.

Наклейка на подголовнике водительского кресла гласила: «Благодарим за поездку на желтом.[13] За рулем — человек превосходных моральных качеств».

— Повезло тебе, умник, что сегодня спокойный вечер, — добавил он и просунул двадцатку в «глазок» пуленепробиваемой плексигласовой перегородки.

Водитель не проявил должной расторопности.

— А если подумать — зачем спешить? — сказал Хендрикс, вытягивая купюру назад. — Подбрось-ка меня лучше к Центральному вокзалу.

Четверг

1

Они обедали в пропахшей камнем прохладе купальни с унылыми стенами, на которых за облупившимися, но по-прежнему веселыми фресками джазовой эры проглядывала холодная средиземноморская синева. Меню состояло из охлажденного вишисуаза,[14] сандвичей с тунцом и хрусткого, как щебень, карамелевого мороженого. Все три блюда — каждое Дарлина приносила из кухни — исключительно пастельных тонов. Трапеза протекала в оцепенелом молчании. Женщины отказались от застольной беседы ради мальчика, сморенного одуряюще знойными ароматами сада, дремотным гудением пчел и трескотней машинки для сбора мячей на соседском теннисном корте. Хейзл посоветовала Неду хотя бы с полчасика передохнуть перед купанием, и он сидел, с тоской взирая на лазурную гладь бассейна и куда-то вдаль.

В августе Карен всегда овладевала охота к перемене мест. Выросшая в пыльном захолустье среди цитрусовых плантаций Флориды, девочкой она мечтала каждое лето улетать вместе с дроздами-рябинниками куда-нибудь в более цивильные северные края, завидуя детям, чьи родители могли позволить себе отправлять их в летние лагеря на озеро Мичиган, в Нантакет и Бар-Харбор, в Мэн, ну и конечно же, в Адирондаки — горы у берегов Онтарио.

По иронии судьбы, с тех самых пор, как она вышла замуж за Тома Уэлфорда и приехала разделить с ним сказочную жизнь в Долине Акаций, они так ни разу никуда и не съездили в августе. Ни в отпуск, ни на выходные — даже в Хэмптонс.[15] Том его терпеть не мог — по причинам, в которых Карен усматривала скрытый снобизм. Не помогало ни то, что Эджуотер, построенный в 1912 году магнатом предприятий общественного пользования как осенне-весенний приют, не был предназначен для жизни в жаркие летние месяцы, ни то, что особняк (относительно скромный по стандартам Золотого Берега) закрывался на мертвый сезон. То есть пока Том восемь лет назад не приобрел «этот коттедж», как он его называл, для своей первой жены и не превратил его в семейный дом для круглогодичного проживания.

Долго же пришлось ему ждать семьи… ждать, когда появление ребенка наполнит старый дом смехом и любовью. Но Том всегда знал, что в этом и состоит истинное предназначение особняка, о чем он с благодарностью говорил Карен.

Но и это не помогло.

Снова зашипели-зафыркали водометы, нижний газон расплылся за радужной пеленой водяной пыли, затем вновь переместился в фокус, где более высокая трава под величественными деревьями сбегала к берегу — правильному полумесяцу сероватого, перемешанного с галькой песка. В пирс на дальнем конце волнолома, образующего рукав пролива, легонько ткнулась остроносая соседская моторка, качнувшись на внезапной волне от катера береговой охраны, который уже скрылся из виду.

Карен оглянулась на главный дом и увидела, как на краю террасы на мгновение появилась Дарлина в белой форме горничной и, полагая, что ее никто не видит, перегнулась через перила и плюнула в воду.

Было всего без четверти два.


На территории кэрской лечебницы, оформленной в духе английского парка (Карен достаточно было только закрыть глаза, чтобы представить озеро, величественные деревья, акры вытянутых газонов), казалось, всегда стояла вторая половина дня. Там тоже не было ни оград, ни четких границ, ни зон, объявленных внетерриториальными. Парк тянулся вдоль линии отеля в сельском стиле, где проживающим предлагалось чувствовать себя как дома, заводить — или не заводить — знакомства… словом, делать все что душе угодно. Ни у одной двери не было замка.

Почему же тогда ее никогда не оставляли одну — ни на минуту, даже когда она умывалась или одевалась? Отсутствие уединения — вот с чем приходилось учиться жить в «Силверлейке», или в «Кэр-Паравеле»,[16] как она окрестила эту престижную клинику в горах Адирондак (первоклассную имитацию этакого баварского охотничьего домика), где она провела свое пропавшее лето.

Каждое утро она прислушивалась к шагам идущей по коридору сестры Макайвер: остановится или не остановится у ее двери, чтобы вручить желанный «Кэрский паек»? Она помнила, как заливались птицы в лесу, когда единственное, что ласкало ее чуткий слух росомахи, это приближающееся дребезжание крошечных пластиковых чашечек с прописанными лекарствами — серебряными пулями для избранных счастливцев.

В своих снах, в своих грезах наяву в эти жаркие, душные августовские дни Карен иногда снова видит себя в Кэре. Как она до одури гуляет у озера — первое время либо с кем-нибудь из персонала, либо с мужем, когда тот ее навещал, а потом и одна. Как ее готовят к жизни вне лечебницы.

Естественно, где-то поблизости неотлучно присутствует некто невидимый — так, для надежности.


Сомлевшая от удушливой послеполуденной жары, Карен лежала возле бассейна с книгой в руках, но не могла на ней сосредоточиться, зорко следя из-за солнечных очков за Хейзл, которая учила Неда плавать.

Девушка стояла в мелкой части бассейна по пояс в воде; ее золотистый, чуть тяжеловатый торс был усыпан водяными бисеринами, по спине змеились мокрые концы белокурых волос. Со знанием дела придерживая мальчика за костлявые плечи, она кружила его по воде, заставляя работать ногами, как «ножницами».

— Смотри-ка, Нед! — воскликнула Хейзл, жестом указав на улыбающегося Флиппера[17] — одного из надувных обитателей бассейна, занесенного к ним в фарватер поднятой мальчиком попутной волной.

Они так непринужденно смеялись, так весело плескались в своей пенно-искристой стихии, что Карен стало до боли обидно.

Тут она услышала, как к дому подъехал автомобиль, услышала, как неуверенно гавкнул и тут же умолк Брэкен, будто успокоенный знакомым запахом. Ах да, ведь сегодня у его друга садовника день стрижки газонов.

Едва ли она завидовала Хейзл в том, что ей удалось наладить столь теплые отношения с ее сыном, а если уж на то пошло, и с мужем, чье безоговорочное доверие она так быстро заслужила. Она появилась у них, когда Неду было два года. Опрятная, добросовестная, трудолюбивая дочь новозеландского фермера-овцевода, вымуштрованная в английской престижной школе Норленд-Плейс, Хейзл Уизерз, по их общему убеждению, оказалась настоящей находкой — сокровищем! Что и говорить, она всей душой полюбила мальчика. А за это Карен могла простить ей практически все, что угодно, закрывая глаза на разные мелочи, раздражавшие ее в Хейзл: бойкую придирчивость (няня лучше знает!), которая совсем не вязалась с ее миловидностью; то, что, когда никого не было рядом, она слишком вольно обращалась с Недом; дешевые духи, которыми она обливалась по выходным; несносную привычку повторять: «Будь я на вашем месте, миссис Уэлфорд…»

Строчки расплылись перед глазами Карен, когда она попыталась найти в книге то место, где остановилась. У нее мелькнула мысль присоединиться к сыну и Хейзл — просто чтобы освежиться… Как и подобает почтенной даме, она была в сплошном темно-зеленом купальнике в горошек, с юбочкой, прикрывающей верхнюю часть бедер.

Со вздохом откинувшись на спинку плетеного ротангового шезлонга, она увидела на террасе Дарлину, но на сей раз горничная направилась к дерновым ступеням, ведущим к берегу и в зону бассейна.

Нельзя сказать, что Карен предпочла бы сама заниматься воспитанием сына. Если временами она и чувствовала ностальгию по той простоте и свободе, в которых росла сама — когда ей разрешали без присмотра шастать по тенистым рощам и берегам хрустальных озер Полк-Каунти, — то ей хватало ума ни с кем не делиться своими переживаниями. Том ни за что бы этого не допустил, но его настоятельное требование нанять «добропорядочную» няню во многом объяснялось его сомнениями в моральной устойчивости Карен, в ее материнских способностях. Ей не хотелось наводить его на мысль, что она считает привилегированное детство Неда в Эджуотере далеко не идиллическим.

Сердце Карен забилось чуть быстрее, когда она увидела, что горничная с опаской пробежала сквозь строй водометов на газоне и потом, умерив шаг, свернула на тропинку к бассейну.

Было время, когда она чувствовала себя спокойнее, зная, что у них есть Хейзл, чтобы присматривать за мальчиком. Может, отчасти это и задевало ее гордость, но она даже была благодарна Неду, понимая, почему он избрал себе в наперсники человека, не принадлежащего к их семейному кругу, — человека, которому он мог без риска открыть тайну о существовании у него разговорчивого друга, Мистера Мэна.

Просто она ей не доверяла.

— К вам гость, миссис Уэлфорд, — возвестила Дарлина, едва переведя дух. На ее широком, спокойном лице играли отблески пляшущей голубой воды.

Карен поискала глазами халат.

Как она могла доверять Хейзл, если знала, что той, как и всей прислуге в Эджуотере, вменено в обязанность за ней следить?


Он ожидал ее в длинной, залитой солнцем галерее, протянувшейся чуть не во весь фасад первого этажа, стоя у портрета кисти Тиссо,[18] на котором была изображена дама с крошечным пуделем в руках. Крепкий мужчина среднего роста, лет под шестьдесят. Когда Карен вошла в дом с террасы, незнакомец продолжал стоять к ней спиной, засунув руки в карманы помятого, но дорогого белого льняного костюма.

— Знаете, в ней столько безмятежности. Не то что у нынешних женщин. Что-что, а это они утратили. И все же я готов поклясться, что и у нее в жизни проблем хватало. Прекрасная живопись, настоящий шедевр, — сказал он, отступая от картины и в восхищении поводя плечами.

— А может, просто мужчинам хотелось видеть нас такими?

— Приятно, должно быть, жить в таком доме, в окружении красивых вещей. — Он медленно развернулся и, улыбаясь, окинул Карен оценивающим взглядом. — Если вы простите мне эти слова, миссис Уэлфорд.

— Вы очень любезны. Мы очень счастливы. Не помню, чтобы мы с вами встречались, мистер…

— Серафим. — В низком голосе с россыпью нью-джерсийского гравия слышался какой-то непонятный акцент, который то появлялся, то исчезал. — Но не шестикрылый…

— О! — воскликнула она и нервически засмеялась, когда гость пожал ей руку.

— Не из тех ангелов, знаете ли, что окружают престол Господа и чьи голоса гораздо мощнее, чем у ребят из группы «Масл Шоулз». — Он широко улыбнулся, и Карен заметила, что в зубах у него застряло что-то зеленое. — Виктор Серафим.

Необычное имя, которое Дарлина все пыталась вспомнить по дороге от бассейна к дому, постоянно его перевирая, ничего не говорило Карен.

— Вы случайно не друг Тома… моего мужа? Его сейчас нет, он в Нью-Йорке, на работе.

Гость покачал головой.

— Не могу сказать, что имел удовольствие.

— О, а я подумала… — Она не желала допустить даже возможность того, что этот человек явился по ее душу.

— Но как знать, может, теперь, когда я приобрел здесь дом… Мы ведь с вами соседи.

Улыбка то гасла, то снова, как прожектор, озаряла лицо гостя, которое между вспышками утрачивало всякую выразительность. Строгое лицо, изборожденное глубокими морщинами и рытвинами. Внушительный нос и высокие острые скулы говорили о наличии в его жилах либо славянских, либо индейских кровей. Длинные седые волосы — без залысин на лбу — были гладко зачесаны назад, а темные узкие глаза за стеклами очков в тонкой металлической оправе смотрели прямо, отчего Карен в своем халате и шлепанцах почувствовала себя неодетой.

— Что, прямо здесь, на Лэттингтон-роуд? — спросила она и тут же пожалела о нотках недоверия в голосе.

— Ну, мы практически соседи… — Мужчина простодушно рассмеялся, то ли проигнорировав, то ли не заметив пренебрежения хозяйки дома. — Я только что приобрел имение в Олд-Уэстбери, прямо на берегу пролива. Дом в колониальном стиле, с четырьмя спальнями, выходит на первую площадку для гольфа. Вам непременно надо там побывать — райский уголок!

— Боюсь, мужа не будет допоздна.

— Ценю! Должно быть, он деловой человек. Просто я подумал, что сейчас самое время отдать дань уважения, если вы меня понимаете.

Карен взглянула на него, не уловив смысла его слов, не зная, как реагировать.

— Признаться, не очень, мистер Серафим…

— Друзья зовут меня Виктор.

Она стянула отвороты халата под самым горлом.

— Не хотите чего-нибудь выпить? Эта жуткая погода… — Карен подошла к столику с телефоном и набрала номер кухни, собираясь попросить Дарлину принести поднос с прохладительными напитками; руки у нее дрожали. — Чай со льдом?

Он кашлянул у нее за спиной; где-то заиграло радио. Выглянув в окно, Карен оторопела: она узнала его, этот автомобиль, стоявший на подъездной аллее, — должно быть, автомобиль Виктора Серафима. Внутри у нее все оборвалось.

Брэкен радостно обнюхивал белые шины.

А чему тут удивляться? Рано или поздно они бы все равно дали о себе знать. К ней в любом случае должны были прислать «сборщика податей». Она знала, что к чему, Сильвия все ей объяснила. Но кто мог предположить, что они заявятся так скоро, — черт, еще ведь и недели не прошло!

— Спасибо, не надо чаю, — ответил он с упреждающим жестом руки.

Вот уж не думала, что у них хватит наглости заявиться прямо к ней домой.

— Слушаю, миссис Уэлфорд.

— Нет, ничего, Дарлина. — Карен положила трубку.

Это был все тот же «линкольн-таункар», который она видела в воскресенье вечером, когда приходила за деньгами на Пьера, 11. За рулем — все та же парочка молодых амбалов, она узнала навороченные рубашки фирмы «Лакосте» одинакового серого цвета — как ливреи. Вон, обернулись в ее сторону, отчаянно работая губами и руками: они переговаривались друг с другом на шквально-изысканном языке жестов.

Карен была вынуждена ухватиться за край стола, чтобы не упасть.

— Если без формальностей, — проговорил Серафим совсем другим тоном, — то нам с вами надо обсудить одно дельце.

— Да, я знаю. Но не здесь. Как только у вас ума хватило заявиться прямо сюда, в этот дом? Муж может вернуться в любой момент. Господи, ведь у меня маленький сын!

— Да ладно, не переживайте. — Голос Серафима потеплел. — У меня у самого два пацана. Я человек семейный. Вам не о чем беспокоиться. Будьте умницей, делайте что положено, и ни одна душа не узнает о нашей сделке, никто никому не причинит зла.

— Боюсь, мне придется попросить вас покинуть дом, и немедленно. Вы не должны больше сюда приходить. Никогда. Это ясно?

— Я уйду, когда сочту нужным, — ответил Серафим. — Это ясно? Позвольте вам кое-что объяснить. — Он подошел к ней и, взяв со столика книгу посетителей, начал ее листать.

— Вы знакомы с известными людьми, — сказал он, кивая головой, как будто его это впечатлило. — Хотите, я впишу сюда свое имя? Да ладно, успокойтесь, я пошутил. Но у меня со всеми так — с клиентами, считающими себя вправе презирать меня за то, чем я зарабатываю на жизнь. Ростовщик, Шейлок, жид! Все так про меня думают. Это несправедливо по отношению к евреям и еще более несправедливо по отношению ко мне. Но у меня с ними разговор короток. Скажи кому в наше время, что ты из Боснии — а в моем случае это так и есть, хотя вырос я здесь, в Бруклине, — сразу хвост подожмет.

— Я всего лишь вежливо попросила вас уйти. Вы не имеете права здесь находиться.

— Моя профессия ничем не отличается от… — Серафим возвел глаза к потолку. — Ведь когда вы идете в банк, ипотеку или кассу взаимопомощи, вы рассчитываете, что доверие, которое вы им оказываете, будет взаимным. Правильно? Ты мне — я тебе. Вы хотите править миром — прекрасно, дерзайте, но вы должны понимать, что я слишком давно кручусь, чтобы меня все это впечатляло. — Он обвел ладонью дом, парк и весь привилегированный мир вокруг, потом захлопнул книгу посетителей и швырнул ее на столик. — Ну раздвинули вы ножки, разбили пару яиц, захомутали богатого мужика, и что? Я слишком много о вас знаю, принцесса. Я знаю вашу историю. Знаю женщин вашего типа. Вы не в том положении, чтобы разговаривать со мной как с последним дерьмом.

— Я всего лишь хотела сказать, что ваше появление здесь ставит меня под удар. Мне обещали, что все останется в строжайшем секрете. Если мой муж что-то узнает, он… он меня просто убьет, вот и все.

— Ничего он не узнает. Если вас беспокоят такие пустяки, то вам тем более лучше поспешить… Старина Том, доложу я вам, Карен, пребывает в полном неведении.

— Вы ведь за мой следили?

— Нам приходится защищать наши капиталовложения. Тут ничего личного. У меня ваши секреты в безопасности.

— То есть?

— Мы никому не даем по полмиллиона долларов за так и не всучаем бесплатных тостеров — даже привилегированным клиентам. Ростовщичество, Карен, — это серьезный бизнес. В нем задействовано много народу: банкиры, бизнесмены, люди вроде вашего мужа, пользующиеся уважением в финансовом мире, — они не в бирюльки играют.

— Кажется, я знаю, что делаю.

— Ведь если вы просрочите ипотечные платежи, то у вас отнимут дом, правильно? Вот и у нас так.

— Понимаю.

— Все, что от вас требуется, — это отдать мне деньги, и я буду счастлив удалиться восвояси.

— Какие деньги?

— Какие? Она еще спрашивает! Вы режете меня без ножа, Карен, вы хоть это понимаете? Разве Морроу не сказала вам, что мы берем шесть с пяти? Половину вы платите сейчас, остальное — в конце недели.

— По-моему, здесь какая-то ошибка. Мне дали семь дней. Таков был уговор.

— Речь идет о необычайно крупной сумме. Если бы мы не знали, что ваш муж ворочает такими деньгами, мы бы и разговаривать с вами не стали. И теперь моим инвесторам кое-что нужно — доказательство порядочности, только и всего.

— Ну, это уж слишком. Никто не говорил мне ни о каком доказательстве порядочности.

— Слишком? Карен, я пытаюсь все уладить добром, и не важно, берете вы пять долларов или пять «лимонов», капитал… впрочем, пес с ним, с капиталом: главное — интерес, проценты. Это навар, Карен, это сок, часть вас… и чего-то вашего, что теперь принадлежит мне.

Серафим сделал шаг в ее сторону, и она отшатнулась, испугавшись, что он хочет к ней притронуться, но он прошел мимо и взял со столика бронзовую ремингтоновскую статуэтку.

— Тяжелее, чем кажется. Сколько, по-вашему, стоит такая штуковина? Пятьдесят, семьдесят пять, сто тысяч долларов? А знаете, я мог бы конфисковать ее в качестве дополнительного залога. Мой младшенький, Рональд, просто балдеет от Дикого Запада.

Это была статуэтка ковбоя в классической позе — верхом на необъезженной лошади; он размахивал миниатюрной широкополой шляпой, откинув другую руку назад. Одна из любимых вещиц Тома.

— Из-под какого бы камня вы не выползли, мистер Серафим, боюсь, ваше путешествие было напрасным. Денег у меня нет.

— Не это я ожидал от вас услышать, Карен. Вот смотрю я на ваш прекрасный дом, похожий, блядь, на дворец… ведь одно то, что висит тут на стенах, раз, наверное, в десять-двадцать больше, чем… Я пришел сюда сегодня не для того, чтобы оскорбляли мои умственные способности. Я, блядь, пришел забрать то, что вы мне должны!

— Вы все получите в воскресенье.

— По воскресеньям, сударыня, я хожу в церковь, я провожу весь день дома, с женой и детьми. По воскресеньям — все дела побоку.

— Самое раннее — в субботу. Быстрее мне не управиться.

Он не ответил. Казалось, его больше занимала статуэтка, которую он рассматривал на свет, взвешивал на ладони, играл ею, заставляя маленького ковбоя скакать по воздуху, как ребенок играет с бумажным самолетиком, воображая, что он настоящий.

— Поставьте, пожалуйста, на место.

— Жду до завтра, принцесса. В вашем распоряжении двадцать четыре часа. Вы ведь знаете парковку за кафе «Деннис» на Глен-Коув-роуд? Ждите меня там где-нибудь около трех. Если вы не явитесь, я буду считать, что вас больше устроит, если я обращусь с этим делом к вашему мужу.

— Можете не волноваться, я приду.

— Тогда по рукам? — Он улыбнулся ей и, выворачивая запястье, как официант, поскакал статуэткой к столику. — Вы случайно не видели «Одинокого голубя»?[19] Его очередной раз крутили на прошлой неделе. Как вам нравится этот персонаж, как его… Роберт Дювалл, что ли…

Отвлеченная на мгновение приглушенным шумом голосов на газоне, Карен услышала глухой «тюк» бронзы о паркет и только потом, словно в замедленной съемке, увидела, что статуэтка выпала из рук Серафима. Слишком поздно для ее «О нет!».

— …нет, не Дювалл — другой, Томми Ли Джонс.

Слабо вскрикнув, Карен опустилась на колени. Глаза ее наполнились слезами, когда она поняла, что статуэтка, слава богу, не разбилась. Только что-то в ней было не так. К горлу подступила тошнота: рука со шляпой у ковбоя выгнулась назад под немыслимым углом.

— Как я объясню это Тому? — запричитала Карен.

Серафим развел руками.

— Несчастный случай, — сказал он, присев рядом с ней на корточки. — Да ладно вам! Бог свидетель, она просто выскользнула у меня из рук. Мне очень жаль. И не такое бывает, Карен. Дайте-ка взглянуть. — Он взял у нее статуэтку и, скривившись от усилия, более-менее выправил руку ковбоя. — Прошу! Никто и не узнает, что наш капитан сделал маленький «бряк». Видите: цел и невредим.

Он водрузил статуэтку на постамент и подал Карен руку, желая помочь ей подняться. Она хотела проигнорировать его жест: не хватало еще, чтобы этот наглый холуй к ней прикасался, — пока не заметила, что на среднем пальце протянутой руки отсутствует верхняя фаланга, и постеснялась ее не принять. Теплый обрубок вдавился ей в ладонь.

— А теперь уходите, прошу вас. Пожалуйста.

Она вглядывалась в его крупное, отнюдь не враждебное лицо и видела лишь отраженную в стеклах очков неподвижность комнаты: голубой персидский ковер, окна, утопленные в белые арки, повторяющиеся по всей длине галереи… но тут в них мелькнула тень, и Карен поняла, что взгляд Серафима устремился куда-то за ее плечо.

— Буду рад сделать это для вас, миссис Уэлфорд, — проговорил он с улыбкой, предназначавшейся отнюдь не ей. — А не представите ли вы меня остальным членам вашей чудесной семьи?

Карен обернулась, все еще придерживая рукой отвороты халата, и увидела Хейзл, стоящую в бикини в проеме арки, выходящей на террасу. Девушка держала за руку Неда и спрашивала ее, не возражает ли она, если они с мальчиком пойдут в детскую посмотреть телевизор.

— Это Нед и…

— Приветствую вас, молодой человек, — сказал Серафим. — Как поживаете?

Нед смущенно поежился и застенчиво уткнулся головой в золотистое бедро Хейзл.

Сборщик податей засмеялся.

— Что, кошка откусила тебе язык, Док?

2

Пока Джо расплачивался за номер, Карен ждала на парковке «A&S»[20] на бульваре Квинс через дорогу от мотеля — этакого борделя под названием «Ковер-самолет», которым они раньше пользовались в экстренных случаях, когда для Карен было небезопасно приезжать к нему домой.

Не спуская глаз с бюро регистрации, Карен поминутно поглядывала в зеркальце заднего вида — убедиться, что за ней не следят. Она позвонила Джо сразу же после ухода Виктора Серафима, но по телефону ничего не сказала. У них был условный сигнал, основанный на предпосылке, что звонящий ошибся номером, — она могла только обозначить, что ей надо срочно его увидеть и что времени у них в обрез.

Карен прислушивалась к биению сердца, отмерявшего драгоценные секунды. Услышала, что оно забилось чаще, когда Джо вышел из здания бюро и, бросив мимолетный взгляд в ее сторону, свернул на тропинку, ведущую к апартаментам, зарезервированным для краткосрочных визитов. Ей было противно бывать в подобных местах, включаться в их безжалостный «клиентооборот», приумножая эту неизбывную вонь, количество этих мелких вороватых измен. Но сейчас, быть может, потому что она боялась, а может, потому что знала, что это будет их последняя встреча перед тем, как они соединятся навеки, ей было все равно. Она испытывала какое-то неистовое возбуждение оттого, что находилась здесь.

Увидев, как Джо скрылся в одном из коттеджей, Карен выждала пару минут, потом вывела свой темно-синий фургон на дорогу и, пролетев мимо куполов и минаретов бурлескного фасада «Ковра-самолета», въехала во двор мотеля.

Она поставила машину в положенном месте напротив номера 1002, не позаботившись воспользоваться преимуществом дощатого забора, возведенного понятливым руководством для защиты автомобилей и их номерных знаков от любопытных. Джо был в черной «кегельбанке» пятидесятых годов — футболке с длинными рукавами и его именем на спине, вышитым большими фиолетовыми буквами. Карен отыскала ее в «комке» и подарила ему на их первое Рождество в Нью-Йорке. Приятный штрих, если учесть, что эта «кегельбанка» никогда ему не нравилась. Значит, он хотел доставить ей удовольствие.


Дверь открывается раньше, чем Карен подносит руку к звонку.

Она видит, как взгляд Джо устремляется мимо нее — проверить, чисто ли на горизонте; потом она не успевает его перехватить в нестерпимом желании оказаться в объятиях возлюбленного. У нее вырывается легкий стон, даже всхлип, словно родной уют его объятий — это еще не настоящее убежище. Потом он целует ее, накрывая ее губы своими, и она испытывает блаженное чувство освобождения от всего того, что стальным обручем сжимало ей горло, — чувство столь сильное, что она никак не может унять дрожь.

— Что с тобой?

— Да ничего, просто перепугалась. Обними меня.

Ей хочется смеяться — до чего же хорошо просто быть с ним!

— Что случилось?

— Ну не на пороге же!

— Все будет нормально. Не надо волноваться.

— У нас не так много времени. Я должна вернуться к шести.

— Если хочешь, мы можем просто поговорить.

Она улыбается.

— Я бы не прочь, Джо, но посмотри на себя.

Еще с минуту они, раскачиваясь, стоят на пороге — беспечные, как молодожены на фото, — в рамке дверного проема на омерзительно пунцовом фоне вестибюля, омываемые струями спермацетово-холодного, хвойно-свежего запаха, просачивающегося из номера в грохочущий день.

— А сама-то я, господи, — ты только потрогай! — шепчет она ему на ухо вибрирующим от нетерпения голосом. — Кажется, я умру, если ничего не будет.

И тут она вспрыгивает на него, как ребенок, оседлав его стоймя, обхватив его голыми руками и ногами и пытаясь найти опору в узком простенке, пока он, удивившись, но не замедлив ответить, не понес ее в спальню, подхватив обеими руками за ляжки под юбкой, стаскивая с нее чуть не насквозь промокшие трусики и ногой захлопывая дверь, к которой был вынужден сразу прислониться, потому что Карен уже расстегивала пуговицы и молнии; с носа у нее сползают очки, но у него хватает соображения продолжать покусывать ее уже гордо торчащие соски, пока ей до боли не захотелось провалиться с ним сквозь розоватый сумрак и рухнуть на постель, заколыхавшуюся под ними, словно море, словно запертая в клетку волна, которая перенесет их из Квинса на пустынные берега какого-нибудь райского острова в Аравийском море… о чем упорно напоминал ей Джо, когда она должна была вот-вот кончить, готовая поверить чему угодно.


Бездыханные, они лежали, со смехом разглядывая множество своих крохотных отражений в зеркальной мозаике диско-шара, висевшего над все еще колыхавшимся водяным матрасом.

С Джо всегда было так — уютно, весело, вольготно. Его желание никогда не утрачивало безотлагательности. Ее же просыпалось только в ответ на его. Они не пытались притворяться, что все было как в первый раз, когда они влюбились друг в друга. Но в отличие от Тома, чьей навязчивой потребностью было срывать с нее слой за слоем, отыскивая ядро ее сущности, как будто он надеялся найти там ответ, бог знает на что, Джо научился позволять ей быть самой собой и выказывать ей нежность, которая была так ей необходима.

У нее не получалось спать одновременно с двумя мужчинами.

Довольно часто — а в последнее время, с тех пор как Том стал более настойчив, чуть ли не всегда — Карен притворялась с Джо. Она не считала, что в этом есть что-то нечестное или зазорное, и не стыдилась этого, потому что была абсолютно уверена, что, когда все их перипетии кончатся и они будут вместе, все в их отношениях придет в норму.

Просто она не думала, что он догадывается.

Хорошо бы, если бы ты хоть иногда кончала, сказал он как-то раз, чем очень ее удивил.

Потерпи, Джо, прошептала она, в блаженстве прижимаясь к нему. Ломается, как школьница на первом свидании, ворчал он, понимая, однако, что она имеет в виду.


Начало их романа восходит к моменту эксгумации Карен, когда Джо вытащил ее из Зимней Гавани — «кладбища с блуждающими огоньками», как он окрестил заштатный городишко в центральной Флориде, где они с матерью жили в вагончике на берегу озера Люсиль. Тогда и началась ее жизнь.

В свои восемнадцать лет Карен, окончив католическую школу Святого Иосифа (это было летом 1981 года), работала сразу на двух работах: по будням в лавке художника, а по выходным — экскурсоводом в Кипарисовом парке, чтобы иметь возможность платить за обучение в колледже. С ворчливого согласия матери — которая вот уже десять лет, с тех пор как их бросил отец, искала утешения в Христе и бутылке, — она собиралась осенью поехать на юг Флориды.

Джо свалился на нее как снег на голову. В один из воскресных августовских дней он отыскал ее в парке, когда она, в старинном наряде красавицы-южанки, показывала группе японских туристов один из главных парковых аттракционов — плавательный бассейн, построенный в пятидесятые годы для Эстер Уильямс,[21] чтобы после окончания голливудской карьеры она могла устраивать там показательные выступления по водному спорту. Остановив экскурсию, Джо отвел Карен в сторону и спросил, не помнит ли она, что, когда они познакомились (это было на пляжной вечеринке в Дейтоне в самом начале весны), ее заинтересовало его предложение как-нибудь съездить с ним в Калифорнию, осматривая по дороге разные интересные места. «Ну вот, — Джо слегка приподнял плечи, — после полудня я выезжаю. Так как?»

Она залилась румянцем и от смущения уронила в бассейн имени Эстер Уильямс букет азалий, который должна была держать в руках как часть костюма. Джо выудил его, после чего объяснил улыбающимся японцам, что не для того гнал без остановки от самого Нью-Йорка, чтобы оставить здесь любимую девушку. «Ты что, спятил? Меня же уволят», — сказала она. Туристы зааплодировали и сфотографировали их, пока они препирались. Как бы ей хотелось сейчас взглянуть на ту фотографию! Она тогда так обалдела от Джо, что не могла связать и двух слов, но это не помешало ей залезть в его «форд»-пикап, прямо во всем своем снаряжении из тюля, расшитого цветами персикового дерева, и, захлопнув дверцу, пуститься в путь через всю Америку с человеком, которого она едва знала, но не могла устоять перед взглядом его небесно-синих глаз.

Добрых два года кочевали они по пыльным проселкам, дрейфуя от одного выжженного солнцем городишка к другому, объехав через Техас и Нью-Мексико весь юго-запад и Южную Калифорнию. Раз в две-три недели они останавливались в каком-нибудь населенном пункте — обычно, когда кончались деньги, выбирая места, где можно было найти работу. Задерживались не надолго, самое большее — на три месяца. Как только они начинали приобретать имущество или заводить знакомства, Джо говорил, что пора двигаться дальше. Дескать, они вольные духи и не нуждаются ни в чем таком, что способно затормозить их полет. Уникальные сердца… Еще одна из его красивых фраз.

Она была влюблена в Джозефа Ская Хейнса, и ее веселили его фантазии в стиле кантри, вроде той, когда они изображали парочку провинциальных бандитов, скитающихся по американскому Западу. Один раз они даже отважились на преступление, правда несерьезное. Угнали смеха ради машину, «кадиллак-седан-де-вилль» 1976 года — большую золотистую колымагу, которую, когда она сломалась где-то на трехсотой миле, они бросили на обочине пустынного шоссе, оставив владельцу записку с извинениями.

На сильно пересеченной территории Аризоны они, по предложению Карен, сделали крюк через индейскую резервацию Папаго, чтобы посмотреть миссионерскую церковь Сан-Ксавьер-дель-Бак, построенную францисканцами в восемнадцатом веке. Приехали они после захода солнца, и церковные ворота оказались запертыми. Вечер был теплый, так что они стояли на улице и слушали, как хор Папаго в сопровождении гитар и жестяных труб разучивает техасско-мексиканскую версию «Веры наших отцов», пока над заалевшими горами Санта-Каталина не появились первые звезды. Карен решила, что если Джо когда-нибудь сделает ей предложение, то они обвенчаются именно здесь. Во всяком случае, ей так хотелось. Но у нее хватило ума не выставлять свои фантазии на посмешище.

Летом следующего года они отправились в Скалистые горы, а оттуда в Вайоминг, Монтану, Орегон и дальше на восток.

Карен позвонила матери в Зимнюю Гавань и сообщила, что хочет повидать Нью-Йорк. Она рассказывала об их общих планах и мечтах, пока не уловила упрека в молчании на другом конце провода. «Когда ты приедешь домой, доченька?» — спросила мать. «Я дома, мам», — чуть не сорвалось у нее с языка.

Именно в Нью-Йорке их вольное, бесшабашное, а зачастую и полное опасностей житье-бытье пошло расползаться по швам. Они прожили вместе без малого пять лет, как вдруг Джо в один прекрасный день объявил, что он уходит, что ему еще рано остепеняться. Полная решимости не повторять ошибку матери — Карен никогда бы не позволила убедить себя в том, что спасение лежит в обреченном сожительстве по обязанности, — она могла лишь вырвать Джо из своего сердца, из своей вселенной.


— Ну как, теперь ты готова рассказать, что произошло?

— Он знает, Джо. Он все о нас знает, — проговорила она, отвернувшись и с трудом выдавливая слова. — Вот что произошло.

— О господи, — вздохнул Джо. — Ты уверена?

— Он организовал за мной слежку.

— Он что-нибудь говорил?

— Да в общем-то нет. Том никогда бы… я не могу объяснить… он постоянно на что-то намекает. До того дошло, что лучше бы уж он высказался.

— Значит, ты не можешь быть уверена на все сто.

— В последний раз снова была эта машина — разные машины, они всегда стояли на другой стороне улицы, где бы я ни оказалась. Это не просто ощущение, Джо. Я засекла их в зеркало заднего вида. А как только слежка становится слишком очевидной, первая машина исчезает и на ее месте появляется другая.

— Так бывает только в кино, в реальной жизни иначе. — Улыбнувшись, он наклонился поцеловать ее в лоб, и поверхность водяного матраса вновь заколыхалась. — Слушай, может, ты просто напридумывала…

— Ради бога, Джо! Ты уже говоришь, как он. Именно это он и делает — постоянно… Все твердит мне, что я не в себе, что у меня паранойя, что я все придумываю…

— Ну хорошо, хорошо, успокойся.

— Успокоиться? Когда я живу в этом блядском кошмаре?

— Сегодня хвоста не было?

Она покачала головой: нет.

— И то ладно.

— Но неужели ты не понимаешь, что это значит? Нам предстоит все переиграть. И мы должны сделать это прямо сейчас, иначе я не знаю… — Она не отрепетировала, что говорить дальше, благодаря чему лгать было легче. Если она должна убедить Джо, что теперь у них нет выбора, что у них не осталось места для маневра, для заднего хода, то ее слова прозвучат спонтанно, как будто от души. — Скажем, в выходные.

— Что? Подожди-ка…

Карен разрыдалась.

— Я больше этого не вынесу, Джо! Так разрываться…

— Разрываться? — Он смотрел на нее во все глаза. — И это при том, что он так с тобой обращается? Говнюк чертов! Ты ему попустительствуешь, вот в чем дело. Позволяешь пудрить себе мозги.

— Нет, я всегда хотела быть только с тобой. Я люблю только тебя, — сказала она, закрывая глаза и орошая слезами подушку.

Она хотела, чтобы Джо принял решение за нее. Хотела, чтобы он проявил настойчивость и решимость, тогда она смогла бы поверить, что поступает правильно. Чтобы ей не надо было ни о чем думать. Она так привыкла, что Том постоянно ее контролировал, предусматривал все мелочи в ее жизни, заботился о ней. Она боялась, что Джо снова обманет ее, как это уже не раз бывало в прошлом.

— Я хочу с этим покончить, чтобы мы могли быть вместе, вот и все.

— Думаешь, я этого не хочу? — спросил он ласково, привлекая ее к себе и вытирая краешком простыни ее мокрые от слез лицо и шею. — Только потому, что я способен смотреть на вещи с разных сторон и говорю, что не стоит сгоряча принимать решение, с которым нам придется жить всю оставшуюся жизнь? На самом деле никто не может поручиться, что после развода ты получишь опекунство над сыном.

— Не надо, Джо, не надо! Слишком поздно так говорить, слишком поздно, неужели ты этого не понимаешь?

— Может, все не так уж далеко зашло. Такой тип, как Том, знаешь, — богатый, известный, уважаемый в деловых кругах, которому приходится думать о своей репутации… только не говори, что он о ней не думает, — не может не относиться к своей личной жизни как к чему-то святому. Он прекрасно понимает, что на суде выплывет куча грязи и интимных подробностей, а этого вполне достаточно, чтобы убедить его прекратить дело.

— С кем ты говорил?

— Ну хорошо, с Хербом. Я рассказал ему нашу историю. Разумеется, только как гипотетический случай. Он считает…

— Мне не интересно, что он считает. Том пойдет на крайности. Ему на все наплевать. Он сделает все возможное, чтобы превратить нашу жизнь в ад, независимо от того, выиграет он или проиграет. Но дело не в этом, речь даже не об опекунстве, просто мне претит самая мысль о том, что Нед может получить эмоциональную травму — я имею в виду огласку… Чтобы в четырехлетнем возрасте тебя протащили через самый жуткий теле-радио-газетный кошмар! И это помимо всего о


Содержание:
 0  вы читаете: Молчание The Silence : Чарльз Маклин  1  Понедельник : Чарльз Маклин
 2  Вторник : Чарльз Маклин  3  Среда : Чарльз Маклин
 4  Четверг : Чарльз Маклин  5  II ДВОЙНОЙ КАПКАН : Чарльз Маклин
 6  Пятница : Чарльз Маклин  7  III ГЛУХОЕ ОКНО : Чарльз Маклин
 8  Суббота : Чарльз Маклин  9  IV ЭДЖУОТЕР : Чарльз Маклин
 10  Воскресенье : Чарльз Маклин  11  V ЮГ : Чарльз Маклин
 12  Использовалась литература : Молчание The Silence    



 




sitemap