Детективы и Триллеры : Триллер : Смерть на рассвете Dead at the Daybreak : Деон Мейер

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  3  6  9  12  15  18  21  24  27  30  33  36  39  42  45  48  51  54  57  60  63  66  69  72  75  78  81  84  87  90  93  96  99  102  105  108  111  112  113

вы читаете книгу

Ван Герден — человек непростой, талантливый, сильный и мужественный, но в какой-то момент изменивший себе. Великолепный полицейский, он разочаровался в людях, твердо уверовав, что ими движет лишь зло и страх смерти. Это случилось после гибели на его глазах любимого напарника. Из жизненного тупика ван Гердена, ныне частного детектива, вывела встреча с адвокатом Хоуп Бенеке. Напористая и позитивная, Хоуп бросила ему вызов, предложив за неделю найти садиста-убийцу. Проснувшийся в ван Гердене профессиональный азарт выводит его на давнее нераскрытое дело, в котором замешаны спецслужбы и которое не обещает лично ему ничего, кроме опасности, а может быть, и пули.

День седьмой Четверг, 6 июля

1

Алкогольный дурман понемногу рассеивался; первым осознанным ощущением стала боль в ребрах. Потом ван Герден понял, что один глаз у него заплыл, а верхняя губа распухла. В ноздри ударила резкая вонь: хлорка, плесень, запах собственного немытого тела. Выдохнув, он почувствовал соленый привкус крови во рту и пивной перегар.

И еще он испытал облегчение.

Обрывочные воспоминания о вчерашнем вечере были похожи на кусочки головоломки. Ссора, тревожные лица, злость — они были такими нормальными, такими предсказуемыми подонками. Добропорядочные граждане, столпы общества.

Ван Герден лежал на том боку, который не болел, стараясь поменьше шевелиться. С похмелья его трясло.

В коридоре послышались шаги. Вот в замке серой стальной двери повернулся ключ — металлический скрежет отозвался головной болью. В камеру вошел охранник.

— К вам адвокат пришел, — сообщил он.

Ван Герден осторожно перевернулся на другой бок. Открыл один глаз.

— Пошли, — приказал охранник без всякого почтения.

— У меня нет адвоката. — Собственный голос доносился как будто издалека.

Охранник нагнулся над койкой, ухватил его за ворот и дернул кверху.

— Вставай!

Ребра снова ожгло болью. Ван Герден с трудом переступил порог камеры; чтобы попасть в полицейский участок, нужно было пройти по мощеному переходу. Охранник шагал впереди и время от времени постукивал по стене ключом.

В кабинет ван Герден вошел с трудом, ему было больно. За письменным столом сидел Кемп, рядом, на стуле, лежал его кейс. Лицо у Кемпа было хмурое. Ван Герден опустился на темно-синий стул и закрыл голову руками. Хлопнула дверь — вышел охранник.

— Ну и дрянь же ты, ван Герден, — начал Кемп.

Он ничего не ответил.

— Что ты с собой делаешь?

— Какое это имеет з-значение? — Язык с трудом ворочался во рту; из-за разбитых губ слова выходили неразборчивыми.

Кемп нахмурился еще сильнее и покачал головой:

— Они даже не сочли нужным предъявить тебе обвинение!

Ван Герден понимал, что ему по идее должно стать легче — все закончилось не так страшно. Но облегчение не приходило. И еще Кемп, мать его. Откуда он только все узнал?

— Даже стоматологи с первого взгляда поняли, с кем имеют дело! Боже мой, ван Герден, что на тебя нашло? На какое дерьмо ты тратишь свою драгоценную жизнь? Стоматологи! До какой степени надо было напиться, чтобы оскорбить пятерых зубных врачей?

— Двое из них были терапевтами.

Кемп внимательно осмотрел физиономию ван Гердена и встал. Он был высокий, в чистой и аккуратной спортивной куртке и серых свободных брюках. Костюм дополнял неброский галстук в тон.

— Где твоя машина?

Ван Герден медленно поднялся; мир вокруг слегка покачивался.

— У того бара.

Кемп открыл дверь:

— Тогда поехали.

Ван Герден поплелся за адвокатом. Дежурный сержант выложил на стойку его личные вещи: целлофановый пакет, в котором лежали пустой бумажник и ключи. Он забрал вещи, не глядя сержанту в глаза.

— Я его забираю, — сказал Кемп.

— До скорого свидания!

На улице было холодно. Тонкая куртка не спасала от порывов ветра; ван Гердену очень хотелось запахнуться поплотнее, но он все же удержался.

Кемп взгромоздился в свой огромный джип, перегнулся к пассажирской дверце, снял блокировку. Ван Герден медленно обошел машину, плюхнулся на сиденье, захлопнул дверцу и прислонился к стеклу головой. Кемп тронулся с места.

— У какого бара?

— «Спорт», напротив «Панаротти».

— Что произошло?

— Зачем ты меня забрал?

— Затем, что ты в присутствии всех сотрудников полиции из участка на Столовой горе хвастал, что я — твой адвокат и засужу и их, и стоматологов. Мол, они за все ответят — и за оскорбление словом, и за угрозу физической расправы, и за их зверство.

В голове ван Гердена всплыли обрывки страстных речей, произнесенных им в здании полицейского участка.

— «Мой адвокат», — повторил он, словно в насмешку над собой.

— Я не твой адвокат, ван Герден.

Смеяться мешал заплывший глаз.

— Зачем ты меня забрал?

Кемп порывисто переключил передачу.

— А хрен его знает!

Ван Герден с трудом повернул голову и посмотрел на человека, сидевшего за рулем:

— Тебе что-то от меня нужно!

— Ты мой должник.

— Ничего я тебе не должен.

Кемп медленно ехал вперед, разглядывая вывески.

— Которая тут твоя машина?

Ван Герден показал на «тойоту-короллу».

— Я поеду за тобой. Ты нужен мне чистый и в приличном виде.

— Зачем еще?

— Потом узнаешь.

Ван Герден вылез из внедорожника Кемпа, перешел дорогу и сел в свою «тойоту». Руки дрожали так, что он с трудом отпер дверцу и сам себе удивился. Мотор забормотал, захрипел и наконец завелся. Он поехал по Куберг-роуд, мимо Килларни, выехал на шоссе № 7. Неожиданно вместе с порывом ветра начался дождь. Ван Герден свернул налево, в поселок Морнинг-Стар, а потом еще раз налево, ко входу в свой участок. «Форд» Кемпа, привезенный из Америки, не отставал. Ван Герден покосился на большой дом, хорошо видный за деревьями, но свернул к маленькому побеленному строению и там остановился.

Кемп остановился за ним и чуть приоткрыл окошко — из-за дождя.

— Я тебя подожду.


Прежде всего он принял душ — безо всякого удовольствия. Струи горячей воды омывали тело, руки механически намыливали плечи, грудь и живот. Мочалку он не взял, осторожно водил куском мыла по больным ребрам. Когда дело дошло до ног, ему пришлось упереться головой в стену, чтобы не упасть. Ван Герден осторожно поднимал ноги, намыливал, смывал. Наконец он выключил воду и снял с вешалки ветхое, стираное-перестираное белое полотенце. Рано или поздно придется купить новое. Он пустил небольшую струю горячей воды, подставил под нее ладони, набрал пригоршню и плеснул на запотевшее зеркало. Выдавил немного крема для бритья в левую руку, взбил кисточкой. Намылил щеки и подбородок.

Глаз выглядел неважно: красный, заплывший. Скоро синяк побагровеет. Зато с губ смылась почти вся запекшаяся кровь. Осталась только тонкая полоска.

Ван Герден провел бритвой от левого уха вниз, потом от подбородка к шее, потом снова начал сверху, не глядя на свое отражение. Натянул кожу на подбородке, выбривая места вокруг рта, потом повторил то же самое с другой стороной лица, сполоснул бритву, вымыл раковину горячей водой, спустил воду. Причесался. Щетку для головы пришлось сначала почистить: в ней было полно черных волос.

Надо купить новые трусы. Надо купить новые рубашки. Надо купить новые носки. Брюки и куртка еще сносные. Галстук — да пошел он! В комнате было темно и холодно. Десять минут двенадцатого; дождь бьет в стекло.

Он вышел. Кемп распахнул перед ним дверцу своего внедорожника.


Они долго ехали молча — до самого Милнертона.

— Куда?

— В город.

— Тебе что-то нужно.

— Одна моя ученица открыла частную практику. Ей нужна помощь.

— Ты что, ее должник?

Кемп только хмыкнул в ответ.

— Так что было вчера вечером?

— Я напился.

— А вчерашний вечер чем отличался от остальных?

В лагуне напротив поля для гольфа сидели пеликаны. Они невозмутимо питались, не обращая внимания на дождь.

— Там стояло полно их поганых внедорожников.

— И поэтому ты напустился на них?

— Толстяк первый меня ударил.

— За что?

Ван Герден отвернулся.

— Я тебя не понимаю.

Кемп откашлялся.

— Ты можешь прилично зарабатывать. Но ты так паршиво к себе относишься…

Мимо пронеслись заводы промзоны Парден-Айленд.

— Что все-таки произошло?

Ван Герден смотрел на дождь; лобовое стекло было все в мелких капельках. Потом он досадливо вздохнул, словно выражая свое отношение к тщете жизни.

— Скажи чуваку: из-за того, что у него крутая тачка, у него мужское достоинство не вырастет, и он притворится глухим. Но попробуй только задень его жену…

— Господи!

На долю секунды ван Герден снова ощутил ненависть и облегчение, освобождение от вчерашнего вечера: пятеро мужчин среднего возраста с лицами искаженными от гнева били его и руками и ногами. Драка продолжалась до тех пор, пока трем барменам не удалось их разнять.

Они молчали до тех пор, пока Кемп не остановился у какого-то здания на береговой линии.

— Четвертый этаж. «Бенеке, Оливир и партнеры». Скажешь Бенеке, что ты от меня.

Ван Герден кивнул и вылез из машины. Кемп проводил его задумчивым взглядом.

Ван Герден захлопнул за собой дверцу внедорожника и вошел в здание.


После того как хозяйка кабинета пригласила его сесть, он неуклюже плюхнулся в кресло, всем своим видом демонстрируя недостаток почтения.

— Меня прислал Кемп. — Вот и все, что он сказал.

Она кивнула, на мгновение остановила взгляд на его заплывшем глазе и разбитых губах, но сделала вид, что ничего не заметила.

— Мистер ван Герден, по-моему, мы с вами можем помочь друг другу. — Садясь, она подоткнула под себя подол юбки.

«Мистер», надо же! Пытается держаться с ним как с ровней. Знакомый подход! Ван Герден ничего не ответил. Он внимательно оглядывал лицо новой знакомой. Интересно, от кого из предков ей достались нос и рот. Большие глаза и маленькие уши. Генетика иногда выкидывает странные штуки. Передним сидела женщина, которую можно было назвать почти красавицей.

Она положила руки на столешницу и сплела пальцы.

— По словам Кемпа, у вас есть опыт сыскной деятельности, но в настоящее время вы не заняты этим на постоянной основе. Мне нужна помощь хорошего сыщика. — Женщина говорила легко и непринужденно. И явно была знакома с основами психологии. Ван Герден решил, что его новая знакомая не дура. По крайней мере, чтобы вывести такую из себя, понадобится больше времени, чем обычно.

Она выдвинула ящик стола, достала оттуда папку.

— Кемп говорил вам, что я опустился?

Руки на столе слегка дернулись. Хозяйка кабинета натянуто улыбнулась:

— Мистер ван Герден, ваш характер меня не интересует. Ваша личная жизнь меня не интересует тоже. У меня к вам деловое предложение. Я предлагаю вам временную работу за достойное вознаграждение.

Ах, чтоб тебя! Какие мы сдержанные! Как будто ей все известно заранее. Думает, раз у нее есть ученая степень и дорогой мобильник, ей ничего не страшно.

— Сколько вам лет?

— Тридцать, — не колеблясь ответила она.

Ван Герден покосился на ее руки. Кольца нет.

— Итак, мистер ван Герден, вы согласны?

— Зависит от того, что вам нужно.

2

Моя мать была художницей. Мой отец был шахтером.

Впервые она увидела его в холодный зимний день на подмороженном поле стадиона в Олиен-Парке. Его полосатая футболка с эмблемой команды порвалась в клочья. Он медленно брел к боковой линии, чтобы переодеться. Она увидела его великолепный торс, красиво развернутые плечи и плоский живот.

Потом она всякий раз подробно рассказывала, что небо в тот день было светло-голубое, серел выцветший, вытоптанный газон на поле. На трибуне сидела группка студентов — болельщики, которые шумно поддерживали свою команду, игравшую с шахтерами. Их фиолетовые шарфы казались особенно яркими на фоне скучных серых деревянных скамеек. Всякий раз, слушая маму, я представлял себе ее саму. Стройная фигурка, запомнившаяся по черно-белой фотографии тех лет, сигарета в руке, темные волосы, черные глаза. Такая задумчивая красавица. А мама рассказывала, что, как увидела отца, его лицо и фигура показались ей совершенно неотразимыми и правильными. Но за красивыми лицом и телом она сразу разглядела его душу.

— Я заглянула к нему в сердце, — говорила она.

В тот миг она совершенно точно поняла две вещи. Первое: ей хочется его нарисовать.

После игры она ждала его снаружи, среди руководства команды и игроков второго состава. Наконец он вышел — в куртке и при галстуке, волосы еще не высохли после душа. И он увидел ее в сумерках, угадал ее нетерпение, вспыхнул и подошел к ней, как будто заранее знал, что она его хочет.

У нее в руке был клочок бумаги.

— Позвони мне, — сказала она, когда он остановился рядом с ней.

Его окружили товарищи по команде, поэтому мама просто сунула ему записку со своим именем и номером телефона. И сразу ушла, вернулась в дом на Том-стрит, где она проживала и столовалась.

Он позвонил поздно вечером.

— Меня зовут Эмиль.

— Я художница, — сказала она. — Я хочу нарисовать картину.

— Вот как! — Он не сумел скрыть разочарования. — Какую картину?

— Тебя.

— Почему?

— Потому что ты красивый.

Он рассмеялся, недоверчиво и натянуто. Позже он признался маме, что ее слова его удивили. С девушками ему не везло. Мама заметила: ему не везло потому, что он стеснялся.

— Ну, не знаю… — неуверенно промямлил он.

— В качестве платы можешь пригласить меня куда-нибудь поужинать.

Мой отец в ответ только рассмеялся. Но через неделю, холодным зимним воскресным утром, он сел в свой «моррис-майнор» и из Стилфонтейна, где жил в холостяцкой квартирке, поехал в Потхефстром. Мама села к нему в машину, положила на заднее сиденье мольберт и краски и велела ему ехать по Карлтонвил-роуд к Боскоп-Дам.

— Куда мы едем?

— В вельд.

— В вельд?

Она кивнула.

— А разве рисуют не… не в салоне?

— Место, где работают художники, называется студия.

— Да.

— Иногда.

— Вот как?

Они свернули на проселочную дорогу и остановились на вершине невысокого холма. Он помог ей вынести из машины все ее вещи, наблюдал, как она растягивает холст на мольберте, открывает ящик и чистит кисти.

— Можешь раздеваться.

— Догола не буду.

Она молча смотрела на него.

— Я даже не знаю твоей фамилии.

— Джоан Килиан. Раздевайся!

Он снял рубашку, потом туфли и заявил:

— Ну и хватит!

Она не стала возражать.

— Что мне теперь делать?

— Поднимись вон на ту скалу.

Он взобрался на высокий утес.

— Не стой так скованно. Расслабься. Можешь пошевелить руками. Посмотри туда, на плотину.

А потом она начала рисовать. Он о чем-то спрашивал ее, но она не отвечала, только несколько раз просила его постоять спокойно, переводила взгляд с него на холст, смешивала краски. Наконец он оставил попытки завязать с ней разговор. Прошло чуть больше часа, и художница позволила натурщику отдохнуть. Он засыпал ее вопросами. Тогда он узнал, что она — единственная дочь актрисы и преподавателя драматического искусства из Претории. Он смутно помнил их имена из старых фильмов на африкаансе, снятых в сороковых годах.

Наконец она закурила сигарету и начала складывать свои инструменты.

Он оделся.

— Можно посмотреть, что ты нарисовала?

— Не «нарисовала», а «написала». Нет, нельзя.

— Почему?

— Увидишь, когда я закончу.

Они вернулись в Потхефстром и выпили горячего шоколада в кафе. Он спрашивал ее об искусстве, она его — о работе. И вот под вечер в тот зимний день в Западном Трансваале он долго смотрел на нее, а потом сказал:

— Я хочу на тебе жениться.

Она кивнула, потому что это была вторая вещь, которую она точно поняла, когда увидела его в первый раз.

3

Женщина-адвокат посмотрела на папку и медленно вздохнула.

— 30 сентября прошлого года Йоханнес Якобус Смит погиб от огнестрельного ранения. Его застрелили грабители, которые проникли к нему в дом на Морелетта-стрит в Дурбанвиле. Пропало все содержимое встроенного сейфа, в том числе завещание, согласно которому он передает все свое имущество своей подруге, Вильгельмине Йоханне ван Ас. Если завещание не найдется, будет считаться, что мистер Смит скончался, не оставив завещания, и тогда все его имущество отойдет государству.

— Велико ли его состояние?

— На данный момент оно оценивается приблизительно в два миллиона.

Так он и подозревал.

— Ван Ас — ваша клиентка.

— Она прожила с мистером Смитом одиннадцать лет. Помогала в делах, готовила ему еду, убиралась в доме, следила за его одеждой и, по его настоянию, сделала несколько абортов.

— Он не… не делал ей предложения? Не собирался на ней жениться?

— Он не был сторонником брака.

— Где была она в тот вечер, когда…

— Тридцатого? В Виндхуке. Он сам и послал ее туда. По работе. Она вернулась 1 октября и нашла его мертвым. Его привязали к кухонному стулу.

Ван Герден развалился в кресле.

— Вы хотите, чтобы я отыскал завещание?

Адвокат кивнула.

— Все возможные законные отсрочки я уже использовала. Последнее заседание суда состоится через неделю. Если мы к тому времени не разыщем подлинник завещания, Вилна ван Ас не получит ни гроша.

— Через неделю?

Она кивнула.

— Смита убили… почти десять месяцев назад.

Адвокат снова кивнула.

— Значит, полиция зашла в тупик.

— Они старались как могли.

Ван Герден посмотрел на нее, а потом на два сертификата на стене. Ужасно болели ребра. Он недоверчиво хмыкнул. Стало еще больнее.

— Через неделю, значит?

— Я…

— Разве Кемп вам не сказал? Я больше не совершаю чудес.

— Мистер ван…

— Прошло десять месяцев после гибели человека. Ваша клиентка напрасно тратит свои деньги. Разумеется, для адвоката деньги клиента — не вопрос…

Адвокат прищурилась; ван Герден заметил, что на щеке у нее проступило маленькое розовое пятнышко в форме полумесяца.

— Мистер ван Герден, я профессионал и не намерена обсуждать свои нравственные принципы.

— Ну да, конечно, особенно если вы вселили надежду в миссис ван Ас! — съязвил ван Герден и подумал: интересно, надолго ли ее хватит.

— Мисс ван Ас, — первое слово было подчеркнуто, — всецело проинформирована о том, что, возможно, все усилия ни к чему не приведут. Но она готова заплатить вам, потому что вы — ее последняя надежда. Разве что вы сами, мистер ван Герден, не уверены в своих силах. Что ж, вы не единственный человек, обладающий нужными нам талантами.

Полумесяц на щеке был уже пунцовым, но голос оставался таким же ровным и спокойным.

— Ну да, поищите кого-нибудь, кто только обрадуется, узнав, что можно и дальше грабить вашу несчастную мисс ван Ас, — сказал ван Герден и подумал, покраснеет ли пятно еще больше. К его удивлению, адвокат улыбнулась.

— Не стану спрашивать, где вы получили ваши раны. — Она ткнула в него холеным, наманикюренным пальчиком. — Но я, кажется, начинаю понимать, как они вам достались.

Полумесяц на щеке бледнел. Разочарованный ван Герден задумался.

— Что еще, кроме завещания, находилось в сейфе?

— Она не знает.

— Не знает?! Спит с мужчиной одиннадцать лет и не знает, что лежит у него в сейфе?!

— Мистер ван Герден, вам известно, что находится в платяном шкафу вашей жены?

— Как вас зовут?

— Хоуп, — не сразу ответила адвокат.

— Хоуп? Надежда?

— Мои родители были людьми в чем-то романтичными.

Ван Герден несколько раз произнес ее имя и фамилию — «обкатал». Хоуп. Бенеке. Окинул ее внимательным взглядом. Как тридцатилетняя женщина может уживаться с таким именем? Хоуп, надо же! Потом посмотрел на ее короткие волосы. Стрижка как мужская. Вскользь подумал: боги, наверное, очень веселились, создавая ее лицо. Но то была старая, сейчас почти забытая игра.

— Хоуп, у меня нет жены.

— Я не удивлена. А вас как зовут?

— Мне и «мистер» сойдет.

— Так вы согласны, мистер ван Герден?


Вилна ван Ас оказалась женщиной неопределенно-среднего возраста. В ее фигуре не было ни одного острого угла; она была низкорослая, кругленькая и разговаривала тихим голосом. Они сидели в гостиной дурбанвильского дома, и Вилна рассказывала им с Хоуп о Яне Смите.

Хоуп Бенеке представила его так:

— Мистер ван Герден, наш следователь. — «Наш». Как будто он отныне принадлежал им.

Когда хозяйка предложила им что-нибудь выпить, он попросил кофе. Три совершенно чужих друг другу человека напряженно помолчали.

— Я понимаю, что разыскать завещание к сроку почти невозможно, — как бы извиняясь, сказала ван Ас, и ван Герден посмотрел на Хоуп Бенеке. Она не отвела взгляда, но выражение ее лица было непроницаемым.

Он кивнул.

— Вы уверены в том, что такой документ вообще существует в природе?

Хоуп Бенеке резко вздохнула, как будто собиралась возразить.

— Да, однажды вечером он принес его домой. — Хозяйка махнула рукой в сторону кухни. — Мы сидели за столом, и он зачитывал мне завещание пункт за пунктом. Оно оказалось недлинным.

— И главным его смыслом было то, что вы получаете все?

— Да.

— Кто составлял завещание?

— Он сам. Оно было написано от руки.

— Его кто-нибудь засвидетельствовал?

— Он засвидетельствовал его в полицейском участке здесь, в Дурбанвиле. Его подписали двое тамошних сотрудников.

— Завещание было только в одном экземпляре?

— Да, — покорно ответила Вилна ван Ас.

— Вам не показалось странным, что он не поручил составить завещание юристу?

— Ян вообще был такой.

— Какой?

— Скрытный.

Последнее слово повисло в воздухе. Ван Герден молча ждал, когда хозяйка заговорит снова.

— По-моему, он не очень-то доверял людям.

— Вот как?

— Он… мы с ним… жили просто. Работали, а вечером приезжали домой. Иногда он называл свой дом убежищем. Да и друзей у него в общем-то не было.

— Чем он занимался?

— Классической мебелью. Ее чаще называют старинной или антикварной. Ян говорил, что в Южной Африке настоящей старинной мебели нет, страна еще молода. Мы торговали оптом. Находили мебель и продавали ее посредникам, а иногда вели дела напрямую с коллекционерами.

— Чем занимались вы?

— Я начала работать на него лет двенадцать назад. Кем-то вроде секретарши. Он разъезжал по стране, выискивая нужную мебель. Заглядывал в глушь, на фермы. Я вела дела в конторе. Через полгода…

— Где находится контора?

— Здесь, — ответила Вилна ван Ас. — На Веллингтон-стрит. За магазином «Пик энд Пэй». Такой маленький старый домик…

— В конторе не было сейфа?

— Нет.

— Вы сказали: «через полгода», — напомнил ей ван Герден.

— Я быстро освоилась. Он был в Северной Капской провинции, когда вдруг позвонили из Свеллендама. У них был йонкманскас, то есть платяной шкаф, если я правильно запомнила, девятнадцатого века, хорошо сохранившийся, с инкрустацией. В общем, я перезвонила Яну. Он велел мне взглянуть на шкаф. Я поехала и купила его почти даром. Когда он вернулся, то очень обрадовался. Постепенно я все больше и больше втягивалась в бизнес.

— А кто же принимал звонки, вел бухгалтерию и так далее?

— Сначала мы делали это по очереди. Потом в конторе стал оставаться он один.

— Вы не возражали?

— Мне нравилось.

— Когда вы начали жить вместе?

Ван Ас смутилась.

— Мисс ван Ас… — Хоуп Бенеке подалась вперед, подыскивая нужные слова. — К сожалению, мистер ван Герден вынужден задавать вам вопросы, которые могут показаться вам неприличными, неудобными. Но ему очень важно узнать обо всем как можно больше.

Ван Ас кивнула:

— Да, конечно. Просто… Я не привыкла обсуждать свою личную жизнь. Ян был… Он говорил, что никому ничего не надо знать. Потому что люди обожают сплетничать.

Она поняла, что ван Герден по-прежнему ждет от нее ответа.

— Через год после того, как мы начали совместную работу.

— Одиннадцать лет. — Ван Герден не спрашивал — утверждал.

— Да.

— В этом доме.

— Да.

— И вы ни разу не заглядывали в сейф.

— Ни разу.

Ван Герден смерил ее пытливым взглядом.

Ван Ас поморщилась:

— Ну да, так и было.

— Если бы Ян Смит умер при других обстоятельствах, как бы вы достали завещание из сейфа?

— Я знала комбинацию кодового замка.

Ван Герден ждал.

— Ян поменял ее. На дату моего рождения. После того как показал мне завещание.

— Он хранил в сейфе все важные документы?

— Не знаю, что еще там было. Ведь оттуда все пропало.

— Можно мне взглянуть на сейф?

Вилна ван Ас кивнула и встала. Он молча последовал за ней по коридору. Хоуп Бенеке пошла с ними. Между ванной и хозяйской спальней, справа, находилась массивная стальная дверь сейфа с вваренным кодовым замком. Дверь была открыта. Ван Ас щелкнула выключателем на стене, и загорелась лампа дневного света; она постепенно разгоралась все ярче. Ван Ас вошла внутрь.

— Я думаю, он сам его встроил. После того как купил дом.

— Вы так думаете?!

— Он никогда не рассказывал о том, как у него появился сейф.

— А вы никогда не спрашивали?

Ван Ас покачала головой. Ван Герден огляделся. Внутри комната-сейф была увешана деревянными полками — они были пусты.

— Значит, вы понятия не имеете о том, что здесь находилось?

Женщина снова покачала головой; рядом с ним, в тесной комнатке, она казалась еще меньше ростом.

— Вы никогда не проходили мимо, когда он что-то делал в сейфе?

— Он закрывал за собой дверь.

— И любопытство никогда вас не мучило?

Она посмотрела на него с почти детским выражением:

— Вы его не знали, мистер ван Ренсбург.

— Ван Герден.

— Извините. — Ван Герден заметил, что ван Ас покраснела. — Обычно я легко запоминаю имена.

Он кивнул.

— Ян Смит был… очень закрытым человеком.

— Вы прибирались здесь после…

— Да. Когда полицейские все здесь осмотрели.

Он повернулся и, пройдя мимо Хоуп Бенеке, стоявшей на пороге, вернулся в гостиную. Женщины последовали за ним. В гостиной все снова сели.

— Вы первая прибыли на место происшествия?

Адвокат подняла руки:

— Можно небольшую передышку?

Ван Ас кивнула. Ван Герден промолчал.

— Я бы выпила чаю, — сказала Бенеке. — Если, конечно, вам не трудно. — Она тепло и участливо улыбнулась хозяйке.

— С удовольствием. — Вилна ван Ас вышла на кухню.

— Мистер ван Герден, немного сочувствия не помешает…

— Называйте меня просто ван Герден.

Адвокат посмотрела на него в упор.

Он откинулся на спинку кресла. Глаз болел все сильнее, затмевая боль в ребрах. От похмелья тупо болела голова.

— Хоуп, у меня всего семь дней. На сочувствие времени не остается. — Когда он назвал свою собеседницу по имени, та дернулась: видимо, это ей не понравилось. Ван Герден с удовольствием это отметил.

— По-моему, для сочувствия не требуются ни время, ни усилия.

Он пожал плечами.

— Вы так с ней разговариваете, как будто подозреваете ее в чем-то.

Ван Герден ответил не сразу.

— Вы долго работаете адвокатом? — устало спросил он.

— Почти четыре года.

— И сколько дел об убийстве вам довелось вести?

— Решительно не понимаю, какое это имеет отношение к вам и отсутствию у вас элементарной порядочности.

— Как вы думаете, почему Кемп рекомендовал вам именно меня? Потому, что я — такой славный малый?

— Что-о?!

Он не обратил внимания на ее возглас.

— Бенеке, я знаю, что делаю. Я знаю, что делаю.

4

Много лет портрет отца висел на стене, напротив их двуспальной кровати — гибкий, стройный шахтер с волосами цвета меди и мускулистым торсом на фоне холма в Западном Трансваале. Поскольку тогда была зима, трава на холме побурела. Картина стала символом их необычного знакомства, необычного романа, любви с первого взгляда, которая, очевидно, гораздо чаще случалась в дни их молодости, чем в наше время.

Знакомство Эмиля и Джоан — не просто занимательный пролог к моей истории. Оно послужило одним из важных факторов, в значительной степени определивших всю мою жизнь.

В свете их романа я почти всю жизнь искал для себя той же ясной и внезапной любви с первого взгляда.

В конечном счете именно это и привело к моему падению.


Мой отец был цельным человеком. Какое разочарование испытал бы он, узнав, каким стал его сын! Цельность характера да еще его великолепная фигура, наверное, и определили основу, фундамент, на котором был построен брак моих родителей, потому что у них не было ничего общего. Даже после свадьбы, которую сыграли через три года после той первой встречи, они переселились в Стилфонтейн, но жили как будто в разных мирах.

Откровенно говоря, я не очень хорошо помню первые четыре-пять лет жизни, но в памяти остались многочисленные богемные друзья, окружавшие мою мать, художницу: художники, скульпторы, актеры и музыканты, странные люди, которые приезжали к нам в гости из Йоханнесбурга и Претории. Спальня для гостей пустовала редко, а по выходным, бывало, кому-то приходилось ночевать в гостиной. Мама вела беседу, с сигаретой в руке; рядом с ней вечно лежала открытая книга, с запиленных пластинок лилась музыка. Маминым любимцем был Шуберт, но она часто ставила и Бетховена, и Гайдна (в Моцарте, говорила мама, недостаточно страсти). Она не любила заниматься хозяйством и готовить, но отца, который приходил домой после смены, всегда ждал ужин. Иногда мамины подруги готовили какие-нибудь экзотические блюда. Отец же не вписывался в мамину яркую и насыщенную жизнь. Он приходил домой с каской под мышкой, ставил на стол жестяную коробку для завтрака и уходил на тренировку по регби. А летом бегал трусцой. Он был настоящим фанатом фитнеса за много лет до того, как фитнес вошел в моду. Год за годом он участвовал в ультрамарафонском забеге «Друзья» и в других забегах, названия которых давно забылись. Он был тихий человек; его жизнь определялась любовью к маме и любовью к спорту — а позже и любовью ко мне.

Вот в каком доме поселила меня судьба 27 января 1960 года. У темноволосой и черноглазой женщины и молчаливого мужчины родился мальчик.

Именно отец предложил назвать меня Затопеком.

Он всегда восхищался чешским легкоатлетом Эмилем Затопеком; возможно, ему нравилось, что они с тем Эмилем тезки. Для мамы имя Затопек звучало необычно, экзотично, богемно. Ни один из них, обладателей обычных, заурядных имен, и представить не мог, что значит подобное имя для мальчишки, растущего в шахтерском городке. Нет, поддразнивание других детей не оставило шрама. Но они не предвидели и раздражения, которое будет преследовать меня всю жизнь всякий раз, как придется вписывать имя в анкету или называть себя в каком-нибудь учреждении. Всегда одно и то же. Недоуменно поднятые брови и просьба повторить.

Лишь два события за первые шесть лет моей жизни останутся в моей памяти навечно.

Первое — открытие женской красоты.

Открытие оказалось многогранным; вы уж потерпите, простите меня, если я собьюсь и нарушу хронологию. Но женская красота всегда влекла меня и в конечном счете стала кусочком мозаики моей психики.

Подробности сейчас уже забылись. Кажется, мне было лет пять. Наверное, я играл в гостиной среди богемных друзей матери, как вдруг я поднял голову и посмотрел на одну мамину подругу, актрису. И сразу же понял, насколько она красива, — конечно, бессознательно, но тем не менее я сразу, не рассуждая, понял, что она красавица, что у нее безупречные черты. Должен признать, что лица ее я не помню, только то, что она была невысокого роста, стройная. Волосы у нее, кажется, были каштановые. Но то переживание стало лишь первым в череде многих; я все больше восхищался и любовался женской красотой.

Разумеется, я был довольно необъективен. В конце концов, все мужчины восхищаются красивыми женщинами. Но мне казалось, что мое чувство прекрасного выше среднего уровня. Может быть, думал я тогда, когда у меня еще были силы думать о таких вещах, способность оценивать форму, рассматривать фигуру под разными углами, видеть отдельные частицы, которые в сумме создают красоту, — это единственное, что я унаследовал от матери с ее художническим чутьем. Не случайно ее в свое время заворожила фигура отца. Но разница заключалась в том, что ей захотелось нарисовать его, как рисовала она до него много других мужских лиц и торсов. Я же довольствовался меньшим — мне доставляло удовольствие просто любоваться красавицей. И размышлять о несправедливости богов, которые распределяли красоту случайно; о демонах старости, которые могли забрать красоту, и тогда оставалась только личность, характер, обрамленный прежде красивой внешностью. Я много размышлял о влиянии поразительной красоты на женский характер; о многогранности красоты, которая складывается из отдельных черточек — носа, губ, подбородка, скул, глаз. А еще я дивился чувству юмора богов, их коварству и злобе: какую-нибудь женщину они наделяют великолепной фигурой, но лишают красивого лица. Или, наоборот, приставляют безупречное лицо к уродливой фигуре. Или придают чуточку несовершенства, и в результате получается ни то ни се.

Да, и еще я восхищался талантом, которым от природы обладают женщины, — улучшать то, что скупо даровано природой, при помощи одежды, макияжа, помады, кисти и мелких движений пальцев, в результате чего получается гораздо более соблазнительный товар.

С того мига, в гостиной в Стилфонтейне, я стал рабом красоты.

Второе незабываемое событие моего детства — землетрясение.

5

— Я вернулась из Виндхука; Ян должен был встретить меня в аэропорту. Но его там не оказалось. Я позвонила домой. Трубку никто не снял. Я прождала его два часа, а потом поймала такси. Было поздно, часов десять вечера. В доме все окна были темные. Я забеспокоилась, потому что он всегда рано возвращался. И на кухне всегда горел свет. Ну вот, я отперла парадную дверь, вошла — и увидела его на кухне. Сразу. Это было первое, что я увидела. И сразу поняла, что он мертв. Столько крови… Голова у него упала на грудь. Его привязали к спинке стула, кухонного стула. Я потом продала все стулья, не могла оставить их у себя. Руки были заведены за спину и замотаны проволокой, как сказали полицейские. Ближе подойти я не смела, просто стояла на пороге, а потом побежала к соседям. Они позвонили в полицию. Увидев, в каком я состоянии, они вызвали и врача.

Ван Герден понял, что Вилна ван Ас повторяла эту историю не однажды: она говорила ровно, как бывает после нескольких повторений и после того, как притупится первая боль.

— Потом полицейские попросили вас пройти по дому и посмотреть, что пропало.

— Да. Они засыпали меня вопросами. Как убийцы проникли в дом, что украли…

— Вам удалось им помочь?

— Как они попали в дом, так и не установили. Полицейские считают, что они подкараулили Яна, когда он возвращался. Но соседи ничего подозрительного не заметили.

— Что пропало?

— Только содержимое сейфа.

— А бумажник? Телевизор? Музыкальный центр?

— Ничего, кроме содержимого сейфа.

— Сколько времени вы пробыли в Виндхуке?

— Я провела в Намибии всю неделю. Главным образом ездила по фермам. В Виндхуке я только ночевала.

— Сколько времени он уже был мертв, когда вы вернулись?

— Мне сказали, что это случилось накануне вечером. Перед тем как я вернулась.

— В тот день вы ему не звонили?

— Нет. Я позвонила за два дня до того из Гобабиса — рассказать о своей находке.

— И как он разговаривал?

— Как обычно. Он не любил телефоны. В основном все переговоры по телефону вела я. Я удостоверилась, что предложила правильную цену, и дала ему адрес для перевозчика, по которому нужно было прислать грузовик.

— Он не говорил ничего странного, необычного?

— Нет.

— А перевозчик… Что за грузовик?

— Грузовик не наш. Раз в месяц купленную мебель вывозила фирма «Мани Мейринг транспорт» из Кейлс-ривера. Мы передавали им адреса и чеки, которые следовало вручить продавцам. Потом он посылал шофера с грузовиком.

— Многим ли было известно, что в ту неделю вас не было в городе?

— Не знаю. Наверное, только Яну.

— У вас есть прислуга? Садовник?

— Нет. Я… мы сами все делали.

— А уборщица в конторе?

— Вот и полицейские тоже меня о ней спрашивали. Возможно, кто-то знал, что меня не было, но у нас не было других служащих. А еще полицейские спрашивали, регулярно ли я уезжаю из города. Я уезжала каждый месяц, но не в одно и то же время. Иногда я отсутствовала только один-два дня, а иногда меня не бывало и по две недели.

— Тогда Ян Смит сам стирал одежду и убирался в доме?

— Уборки было немного, а на Веллингтон-стрит есть прачечная, в которой можно и погладить.

— Кто знал о сейфе?

— Только мы с Яном.

— Ни друзей, ни родственников?

— Нет.

— Мисс ван Ас, у вас есть какие-либо соображения по поводу того, кто мог подкараулить и убить его — и к тому же знать о содержимом сейфа?

Вилна ван Ас покачала головой, и вдруг, без всякого предупреждения, из глаз ее градом хлынули беззвучные слезы.


— А я вас знаю, — заявила Мзйвис Петерсен, когда ван Герден вошел в уродливое кирпичное здание в Бельвиле, на Касселсфлей-роуд, в котором размещался отдел убийств и ограблений.

Ван Герден шел на прежнее место работы без всякой радости. Он не хотел считать, сколько лет прошло с тех пор, как он вышел отсюда через те же самые двери. Здесь практически ничего не изменилось. Так же холодно, и так же воняет плесенью, те же кафельные полы, та же казенная мебель. Та же Мэйвис. Она стала старше. Но осталась такой же приветливой.

— Привет, Мэйвис.

— Надо же, капитан! — Мэйвис хлопнула в ладоши.

— Я больше не капитан.

— Вы только посмотрите на его глаз! Кто вам его подбил? Подумать только! И чем же сейчас занимается наш капитан?

— Да так, всем помаленьку. — Ван Гердену стало не по себе. Он не был готов к такому теплому приему и не хотел делиться с Мэйвис своими проблемами. — Тони О'Грейди у себя?

— Просто не верится, капитан! Вы очень похудели. Да, инспектор здесь, сейчас его кабинет на третьем этаже. Если хотите, я ему позвоню, предупрежу…

— Нет, Мэйвис, спасибо, я поднимусь к нему.

Зайдя за стойку, он вышел на лестницу, и в голове сразу же ожили воспоминания. Он подумал, что напрасно пришел сюда. Надо было позвонить О'Грейди и договориться о встрече в другом месте. На нейтральной территории. В кабинетах сидели незнакомые детективы; и навстречу по коридорам шли незнакомцы, новички. Ван Герден поднялся на верхний этаж, заглянул в комнату отдыха, где как раз кто-то сидел, спросил, как ему найти нужный кабинет. Наконец он подошел к двери с табличкой «Инспектор О'Грейди».

Толстяк за столом, услышав стук в дверь, поднял голову.

— Здорово, Нуга!

О'Грейди прищурился:

— Господи!

— Нет, не он, но все равно спасибо.

Ван Герден подошел к столу, протянул руку. О'Грейди привстал, но после рукопожатия снова сел. Рот его как открылся от удивления, так и не закрывался. Ван Герден достал из кармана куртки упаковку импортной нуги.

— Все еще любишь?

О'Грейди даже не взглянул на лакомство, из-за которого он и получил свое прозвище.

— Просто не верится!

Ван Герден положил нугу на стол.

— Ван Герден, ведь столько лет прошло! Как будто привидение увидел.

Он сел на один из серых стальных стульев для посетителей.

— И все-таки у привидений не бывает черных глаз, — сказал О'Грейди, переключаясь на конфету. — Ты что мне, взятку принес?

— Можно и так сказать.

Толстяк сорвал с упаковки целлофановую обертку.

— Где ты пропадал? Знаешь, мы даже перестали говорить о тебе.

— Какое-то время был в Гаутенге, — на ходу сочинил ван Герден.

— В полиции?

— Нет.

— Подожди, сейчас позову ребят. А с глазом что?

Ван Герден небрежно отмахнулся:

— Так, несчастный случай. Тони, мне нужна твоя помощь. — Ему не терпелось поскорее закончить светскую болтовню.

О'Грейди откусил кусок и заработал челюстями.

— Уж ты умеешь добиваться своего!

— Ты вел дело Смита. В прошлом году, в сентябре. Йоханнес Якобус Смит. Убит в собственном доме. У него там еще большой встроенный сейф.

— Значит, ты теперь частный сыщик!

— Что-то вроде того.

— Господи, ван Герден, ведь это не жизнь! Почему не вернешься?

Ван Герден глубоко вздохнул, стараясь подавить всплывшие неизвестно откуда страх и злость.

— Помнишь то дело?

О'Грейди прищурился и смерил его пристальным взглядом, не переставая жевать. А он совсем не изменился, подумал ван Герден. Не похудел, но и не потолстел. Все тот же толстяк полицейский, который прячет острый как бритва ум за общительным характером и грузным телом.

— И в чем тут твой интерес?

— Его любовница ищет завещание, которое было в сейфе.

— И ты должен его найти?

— Да.

О'Грейди покачал головой:

— Надо же! Частный сыскарь. Черт! А ведь раньше ты был орел!

Ван Герден снова глубоко вздохнул.

— Завещание, — напомнил он.

О'Грейди снова посмотрел ему в глаза:

— Ну да. Завещание. — Толстяк положил лакомство на стол. — Знаешь, вот именно завещание нас особенно не волновало. — Он откинулся на спинку стула и скрестил руки на животе. — Завещание, будь оно неладно! Сначала-то я решил, что любовница его и прикончила. Или наняла кого-нибудь. Все так замечательно сходилось. У Смита не было ни друзей, ни деловых партнеров, ни наемных работников. А они ворвались в дом, пытали его до тех пор, пока он не выдал им комбинацию кодового замка, обчистили сейф и убили его. Больше ничего не взяли. Там явно поработал кто-то из своих. А своих у Смита, кроме нее, никого не было. По крайней мере, так она утверждает.

— Его пытали?

— Прижигали паяльной лампой. Руки, плечи, грудь, яйца — извини за грубость. Это его и доконало.

— Любовница в курсе?

— Мы ничего не говорили ни ей, ни журналистам. Я все скрыл, надеялся, вдруг она расколется.

— Нуга, она говорит, что знала комбинацию.

— Пытать его могли для отвода глаз. Чтобы отвести от нее подозрения.

— А орудие убийства?

— Тут еще одна странность. По данным баллистической экспертизы, его застрелили из винтовки М-16. Основное стрелковое оружие янки. У нас ведь не часто попадаются такие, верно?

Ван Герден медленно покачал головой.

— Всего один выстрел?

— Ага. В затылок. Вроде как контрольный выстрел у профессиональных киллеров.

— Потому что он видел грабителей? Или знал?

— Все может быть. Но возможно, его застрелили просто так, ради забавы.

— Как по-твоему, их было много?

— Этого мы не знаем. Они не оставили ни отпечатков пальцев внутри, ни следов снаружи. И соседи никого не видели. Но Смит был мужчина неслабый, в хорошей форме. Так что, наверное, к нему вломился не один человек.

— Что показало вскрытие?

О'Грейди наклонился вперед и снова придвинул к себе нугу.

— Ни хрена. Ни отпечатков, ни волос, ни волокон. Только один гребаный клочок бумаги. В сейфе. Нашли клочок бумаги размером с два спичечных коробка. Умные мальчики из Претории заявили: мол, это обрывок банковской обертки. Ну, знаешь, в такие заворачивают пачки денег. Например, десять тысяч купюрами по пятьдесят…

Ван Герден удивленно поднял брови.

— Но вот что интересно. Они обследовали химический состав бумаги и всякую такую дрянь и заявили: они уверены, что в нее заворачивали доллары. Американские доллары.

— Дьявол, — сказал ван Герден.

— Вот и я про то же. В общем, дальше — больше. Для начала у меня, кроме того обрывка, ничего не было, и я как следует нажал на Преторию через полковника. В отделе судмедэкспертизы есть эксперт по деньгам. Фамилия его, кажется, Классен. Порылся он в своих книжках, посмотрел в микроскоп, вернулся и сказал: судя по бумаге, те деньги были старые. Американцы так больше свои доллары не заворачивают. А раньше заворачивали. В семидесятых и начале восьмидесятых.

Ван Герден задумался, переваривая информацию.

— А ты спрашивал Вилну ван Ас о долларах?

— Да. И получил обычный ответ. Она ничего не знает. Никогда не принимала доллары в качестве платы за свою долбаную мебель, никогда не расплачивалась долларами. Даже не знает, как выглядит долларовая купюра, мать ее! Я что хочу сказать: баба прожила с покойным больше десяти лет, а все равно что те три обезьяны — не вижу, не слышу, не скажу ничего плохого. А ее адвокатша, секс-бомба, набрасывается на меня, как борец сумо, всякий раз, как я осмеливаюсь о чем-то впрямую спросить ее клиентку. — О'Грейди рассеянно откусил еще кусок нуги и снова развалился на стуле.

— И американских клиентов, и друзей она тоже никаких не знает, — произнес ван Герден просто так, на всякий случай. Ответ он знал заранее.

Толстяк ответил с набитым ртом; ему с трудом удалось выговорить фразу членораздельно:

— Ни одного. То есть если взять вместе ружьецо и доллары, тогда все имеет смысл; значит, тут наверняка замешаны янки.

— Ее адвокат уверяет, что она невиновна.

— Значит, ее адвокатша — твоя новая работодательница?

— Временно.

— Ты ее хотя бы в постель затащи. Потому что от нее, кроме секса, скорее всего, ничего не получишь. Тупик. То есть непонятно, какой у этой Вилны ван Ас мотив, мать его! Без завещания она ведь ничего не получит.

— Если только она не договорилась, что отдаст половину добычи. Через годик-другой, когда о деле подзабудут.

— Может быть…

— А кроме нее других подозреваемых не было?

— Нет. Не было.

Ван Герден понял, что пора унижаться и клянчить.

— Нуга, мне очень нужно взглянуть на дело.

О'Грейди смерил его мрачным взглядом.

— Нуга, я знаю, ты — отличный сыщик. Я ведь только так, ради проформы.

— С собой уносить нельзя. Читай здесь.

6

Землетрясение разбудило меня поздно ночью: я услышал грохот, доносившийся из самых недр земли. Стекла в окнах задребезжали, заскрипела железная крыша нашего дома. Я заплакал, и отец пришел меня утешить. Он взял меня на руки и объяснил: это только земля, которая решила устроиться поудобнее.

Я успел снова заснуть, когда зазвонил телефон, — прошел, наверное, час. Отца вызвали на улицу.

Остальное мне потом поведала мама; она соединила скупые официальные объявления, рассказы отцовских друзей и дополнила картину с помощью собственного воображения.

Отец возглавил один из спасательных отрядов; надо было вытащить из-под земли четырнадцать человек, оказавшихся в завале. Обрушился свод туннеля, и шахтеры оказались заперты в километре под землей.

Там, внизу, было жарко и суматошно. Когда их отряд попал на место, спустившись в дребезжащей клети, другие уже работали вовсю. Они прихватили с собой лопаты и киркомотыги, аптечки первой помощи и бутылки с водой. Ни на одном спасателе не было предписанной правилами каски, спустились в чем были. Все они, белые и черные, разделись до пояса, и их голые торсы блестели от пота в тусклом свете фонарей. Ритмичное пение чернокожих задавало темп, в котором все работали — забойщики, шахтеры, бок о бок, забыв о всегдашних разногласиях и распрях из-за цвета кожи, потому что из попавших в подземную ловушку четверо были белые, а десятеро — черные.

Час за часом они копали в кромешной тьме, пытаясь сдвинуть гору. На поверхности начали собираться родственники белых; они ждали новостей, и их поддерживали все соседи, друзья, сослуживцы, а также семьи спасателей, потому что и жизнь спасателей тоже была в опасности.

В те часы моя мать рисовала, включив радиолу и поставив пластинку Шуберта. Она не тревожилась; ей казалось, что отец непобедим. А я вообще ничего не знал об охватившей наш городок панике.

Перед самым концом смены — скоро их должны были поднять наверх — отец и его товарищи услышали стоны и приглушенные крики о помощи. Они заработали с новой силой, сразу забыв об усталости. В преддверии успеха у всех было в избытке адреналина. Эмиль ван Герден полз впереди, ловко огибая углы и повороты. Ему хотелось скорее добраться до заваленных людей.

Его отряд наткнулся на небольшой ход, который выжившие прорыли голыми руками, стерев пальцы в кровь.

Наверху быстро узнали о том, что внизу слышны голоса; люди, собравшиеся в зале отдыха, хлопали в ладоши и плакали.

А потом произошел новый толчок.

Отец вытащил первых троих своими мускулистыми, жилистыми руками и уложил их на матерчатые носилки. Четвертого, чернокожего, завалило по грудь. У него были раздавлены ноги. Он нечеловеческими усилиями подавлял боль, и понять, как ему тяжело, можно было только по каплям пота, покрывавшим лицо, да по бившей его крупной дрожи. Эмиль ван Герден копал изо всех сил; он отбрасывал землю от ног раненого голыми руками, потому что лопата была слишком большой и острой. Именно тогда земля снова решила «устроиться поудобнее»…

Двадцать пять трупов подняли наверх только через три дня; среди них был и отец.

Мама заплакала только в морге, когда отбросила одеяло в сторону и увидела, что сотворила с красивым телом отца обрушившаяся на него тонна породы.

7

Ван Герден оказался совсем не таким, каким она его себе представляла. Кемп сообщил, что ван Герден — бывший полицейский.

— Что я могу о нем сказать? Он… не такой, как все. Зато он отлично умеет расследовать сложные дела. Только будьте с ним потверже.

А ей очень нужно было «отлично расследовать сложное дело».

Хоуп Бенеке не знала, чего и ожидать. Не такой, как все? Может, с серьгой в ухе и конским хвостом? Но такого напряжения, какое она испытала при общении с ним, она точно не ожидала. Как он давил на Вилну ван Ас! Да, она испытала страшное напряжение, иначе не скажешь. С ван Герденом трудно общаться. Он как будто начинен взрывчаткой.

Они договорились о гонораре: две тысячи рандов в неделю. Авансом. Если ван Герден не найдет завещание, ей придется платить ему из собственного кармана. Большая сумма! Даже если Вилна ван Ас после отдаст ей долг по частям. Такие деньги ее фирма не может себе позволить. Придется звонить Кемпу. Она потянулась к телефону и вдруг обернулась.

На пороге стоял ван Герден.

— Мне придется еще раз побеседовать с ван Ас.

Хоуп невольно залюбовалась его стройной фигурой, черными глазами и бесшабашным выражением лица. Он стоял опершись о дверной косяк, с коричневым конвертом в руке. Хоуп испугалась его и поняла, что он видел ее испуг. Рука потянулась к телефону. Неприязнь к новому знакомому еще только зарождалась в ней, но обещала стремительный рост.

— Нам нужно все обсудить, — ответила она. — Кстати, перед тем, как войти, не мешало бы постучаться.

— Зачем нам что-то обсуждать? — Ван Герден сел на стул напротив и подался вперед. Все его жесты демонстрировали враждебность.

Хоуп глубоко вздохнула и заговорила, стараясь держаться как можно тверже:

— Вилна ван Ас — человек, и потому она вправе ждать от нас с вами сочувствия и уважения. Не забывайте, за прошедшие девять месяцев она перенесла тяжелую душевную травму; немногим доводится испытать то же, что испытала она. Несмотря на то что у нас очень мало времени, сегодня утром вы вели себя с ней совершенно недопустимо.

Ван Герден выпрямился и принялся ритмично постукивать по конверту ногтем большого пальца.

— Вижу, у вас тут женское предприятие.

— Что?

— Ваша фирма. Женщины-адвокаты. — Он поднял голову и смутно махнул рукой в сторону окружающих кабинетов.

— Да. — Хоуп не понимала, куда он клонит. И при чем тут ее пол и пол ее партнерши?

— Почему? — спросил ван Герден.

— Не понимаю, какое это имеет отношение к вашей черствости.

— Сейчас объясню, Хоуп. Вы нарочно создали такую фирму, где работают только женщины?

— Да.

— Почему?

— Потому что правовая система — мужской мир. А вокруг тысячи женщин, которые имеют право на то, чтобы с ними обращались чутко и уважительно, когда против них выдвигают судебные обвинения или когда они подают на развод. Или ищут завещание.

— Вы идеалистка, — заметил ван Герден.

— А вы — нет, — отрезала она.

— Да, Хоуп, тут мы с вами сильно различаемся. Вы думаете, что ваши женские группы, ваши фирмы, состоящие только из женщин, и регулярные взносы в фонд помощи беспризорным детям и миссионерам помогут вам стать чистыми и белыми как снег. Вам кажется, что вы и другие люди по сути своей хорошие. Вы ездите в дорогих БМВ, посещаете модные фитнес-клубы или клубы здоровья, и вы так довольны самими собой и окружающим миром, что просто тошно делается! Потому что все изначально хорошие. Позвольте вас разочаровать. Мы плохие. Вы, я, мы все.

Ван Герден вскрыл конверт, извлек оттуда две фотографии размером с почтовую открытку и бросил их на стол.

— Видали? Покойный Йоханнес Якобус Смит. Его привязали к собственному кухонному стулу. Что вы сейчас испытываете — сострадание, сочувствие, жалость? На что он вправе рассчитывать как человек? Подберите любое политкорректное слово. Его пытали. Прикрутили проволокой к стулу и прижигали паяльной лампой до тех пор, пока он сам не захотел, чтобы его пристрелили! Кто его мучил? Люди. А ваша не подлежащая критике клиентка, Вилна ван Ас, находится в самом центре событий. Толстый инспектор Тони О'Грейди из отдела убийств и ограблений считает, что она каким-то образом причастна к гибели Смита. Кое-что не сходится. А когда дело касается убийства, статистика на его стороне. Обычно виновными оказываются муж, жена, любовница, любовник. Может быть, инспектор прав, а может, и нет. Но если он прав, что останется от вашего идеала?

Хоуп оторвала взгляд от фотографий. Лицо у нее было бледное.

— И вы собираетесь проткнуть мой мыльный пузырь…

— Хоуп, вы когда-нибудь видели живого убийцу?

— Спасибо, достаточно.

— Или насильника-педофила? Мы… — Прежде чем продолжать, ван Герден помолчал какую-то долю секунды и сам себе удивился. — Я… однажды задержал насильника, который охотился на детей. Он оказался милым, симпатичным старичком пятидесяти девяти лет, который здорово смахивал на Санта-Клауса. Он соблазнил семнадцать девочек в возрасте от четырех до девяти лет; заманил их к себе в машину ирисками и отвез на Констанциаберг…

— Вы уже сказали все, что хотели.

Ван Герден откинулся на спинку стула:

— Так позвольте же мне, черт возьми, сделать свое дело!


Северо-западный ветер снаружи гнал в окна мрак, а внутри Вилна ван Ас говорила, говорила… Она искала Яна Смита с помощью слов; пальцы рук, лежащие на коленях, постоянно двигались.

— Наверное, я его совсем не знала. Его трудно было узнать, понять. Но я не настаивала. Я любила его, он был такой… Как будто у него была рана, как будто… Иногда я лежала рядом с ним ночью и думала: он похож на собаку, которую часто и жестоко били. Я представляла себе всякое. Может быть, думала я, у него где-то есть жена и дети. Когда я беременела, он страшно пугался. Поэтому я решила, что, может быть, у него была жена, которая бросила его и забрала ребенка. Или, может быть, он — сирота. В общем, кто-то когда-то так сильно его обидел, что он никогда никому об этом не рассказывал. А больше я ничего не знала и ни о чем его не спрашивала. Я ничего о нем не знаю. Понятия не имею, где он родился и вырос, не знаю, кто его родители, живы ли они. Не знаю, почему он начал заниматься именно торговлей старинной мебелью. Зато в одном я уверена: по-своему он меня любил. Ян был добр ко мне, нам бывало весело вместе — нечасто, но бывало. Мы вместе смеялись над кем-нибудь. Он терпеть не мог напыщенных дураков. И еще тех, кто выставляет напоказ богатство. Мне кажется, в прошлом ему пришлось пережить трудные времена. Он так следил за своими деньгами — был так аккуратен, так осторожен. По-моему, он боялся людей. Или стеснялся… Друзей у него не было. Мы были с ним только вдвоем. А больше нам никто не был нужен.

Она замолчала. В тишине стали слышнее завывания ветра и стук дождя по стеклу. Вилна ван Ас подняла голову и посмотрела на Хоуп Бенеке:

— Я много раз хотела что-то у него спросить. Хотела успокоить его: мне он мог рассказать все, я всегда буду его любить, что бы он ни натворил. Я была ужасно любопытна, мне хотелось узнать его получше. Наверное, дело в том, что я хотела куда-то его поместить, как мы поступаем со всяким, помещая в определенное место в голове. И тогда мы знаем, что сказать этому человеку в следующий раз при встрече, как ответить, чем утешить. Тогда жизнь становится чуточку легче. Но я ни о чем его не спрашивала. Боялась, если начну расспрашивать, то потеряю его.

Она перевела взгляд на ван Гердена:

— У меня ничего не было. Иногда я представляла, что его родители похожи на моих: отец крепко пил, и мать развелась с ним. Может, он тоже вышел из низов. Как я. Но у него была я, а у меня — он, а больше нам ничего не было нужно. Вот почему я не перечила ему. Даже когда я забеременела и он сказал, что надо что-то придумать, потому что дети не заслуживают того, чтобы бросать их в наш жестокий мир, и что мы не сумеем их защитить. Я ни о чем его не расспрашивала, потому что поняла, что его били. Как собаку. Часто и жестоко. Я пошла и сделала аборт. И попросила стерилизовать меня, чтобы я больше никогда не могла иметь детей. Нам с ним никто не был нужен.

Вилна ван Ас вытерла каплю с кончика носа, посмотрела на свои руки. Ван Герден не знал, что сказать, хотя и понимал, что не может задать ей те вопросы, которые собирался.

Дом превратился в могилу.

Наконец Хоуп Бенеке произнесла:

— По-моему, нам пора. — Она встала, подошла к ван Ас и положила руку ей на плечо.

Они вместе выбежали под дождь, к своим машинам. Когда она вставила ключ в дверцу БМВ, ван Герден вдруг оказался рядом.

— Если мы не найдем завещание, она ничего не получит?

— Ничего, — ответила Хоуп Бенеке.

Он молча кивнул. А потом направился к своей «тойоте». Струи дождя били его по плечам.


Он позвонил, когда лук, перец и гвоздика закипели.

— Я готовлю, — заявил он, когда мама сняла трубку.

— Который час? — спросила она, и ему не хотелось слышать в ее голосе удивление.

Он посмотрел на часы:

— Десять.

— Прекрасно, — ответила она.

Ван Герден повесил трубку. Он знал: мама будет довольна. Сделает собственные выводы, но ни о чем не будет его спрашивать.

Он вернулся к газовой плите на кухне — единственной комнате в домике, которая не свидетельствовала об упадке и нужде. Вода почти выкипела. Он высыпал на ладонь несколько палочек корицы и добавил к остальным ингредиентам, томившимся в серебристой сковороде. Налил оливкового масла, отмеряя на глазок, прикрутил огонь. Луку надо румяниться медленно. Потом он придвинул к себе разделочную доску, нарезал бараньи ножки на куски и переложил их на сковороду. Размолол в мельничке имбирь и два стручка кардамона, добавил к мясу. Помешал и еще прикрутил газ. Засек время по часам, накрыл сковороду крышкой. Стол он накрыл белой скатертью, положил столовые приборы, поставил солонку, перечницу, подсвечник с белыми свечами. Он не помнил, когда зажигал их в последний раз.

Пора снова за работу. Ван Герден вскрыл две банки итальянских помидоров — на его вкус, они были лучше свежих. Размял томаты, достал из холодильника маленький стручок зеленого перца чили, помыл под краном, измельчил, добавил к помидорам. Заранее почистил картошку, сложил в миску. Потом налил в раковину горячей воды, добавил жидкости для мытья посуды, вымыл нож и разделочную доску. Откупорил бутылку красного вина.

В том сейфе было что-то важное. И кто-то знал, что именно там лежит.

В отдельной кастрюльке — молодая морковь, тушенная с добавлением столовой ложки апельсинового сока и чайной ложечки коричневого сахара. Он добавил немного тертой апельсиновой цедры, напомнив себе попозже добавить к моркови немножко сливочного масла.

Только так все становится понятно. Потому что из дома больше ничего не пропало: грабители не рылись в шкафах и буфетах, постели не перевернуты, даже телевизор не вынесли.

Ян Смит. Одинокий волк с любовницей. Человек без биографии, без друзей.

Ван Герден посмотрел на часы. Мясо тушится уже полчаса. Он снял крышку, добавил к жаркому пюре из помидоров и чили. Включил чайник, выложил еще в одну кастрюльку рис басмати, подождал, пока закипит вода, залил ею рис, зажег газ, поставил кастрюльку на конфорку, засек время. Подошел ко входной двери, убедился, что она не заперта, зажег свечи. Она скоро придет.

Ян Смит.

С чего же начать?

Дождавшись, пока апельсиновый сок полностью выкипит, он добавил к моркови ложку сливочного масла. Пошел в спальню, вынул из кармана куртки записную книжку, сел в продавленное кресло в крошечной, тесной гостиной, просмотрел свои записи, которые он сделал в участке, когда читал взятое у О'Грейди досье.

Полный тупик.

Ничего. Он глянул на номер удостоверения личности. 561 123 5127 001. Жизнь Яна Смита началась 23 ноября 1956 года. Где?

Открылась дверь. Джоан ван Герден вошла с порывом ветра; с зонтика капала вода. Увидев сына, она улыбнулась, встряхнула зонтик и поставила его на пол у двери. Голову она повязала шарфиком. Потом мама сняла плащ. Ван Герден встал, взял у нее плащ, бросил на спинку стула.

— Пахнет вкусно, — заметила она. — А стул намокнет. — Она переложила плащ на маленький журнальный столик.

Он кивнул.

— Томатное рагу.

Ван Герден сходил на кухню за красным вином, разлил его в два бокала, один протянул маме. Она выдвинула из-за стола стул, села.

— Ты снова работаешь.

Он кивнул.

Она отпила маленький глоток, поставила бокал, развязала шарф, сняла его, тряхнула головой. Он вышел на кухню, открыл сковороду с рагу, выложил туда картошку, посыпал свежемолотым черным перцем, добавил чайную ложку сахара, щепотку соли, попробовал, добавил сахару. Погасил огонь под морковью. Вернулся к столу, сел напротив мамы.

— Невозможная задача, — сказал он. — Я ищу завещание.

— Как Сэм Спейд,[1] — кивнула она, и в глазах у нее заплясали веселые огоньки.

Он фыркнул, но беззлобно.

— Я так рада, — продолжала мать. — Ты уже так давно не…

— Не надо, — тихо попросил он.

Она посмотрела на него очень участливо.

— Расскажи, — попросила она, откидываясь на спинку стула. — Расскажи о завещании! — Язычки пламени танцевали в ее бокале с красным вином.


Хоуп Бенеке, не считая, зажгла тринадцать свечей в ванной. Свечи были разноцветные: зеленые, синие, белые, желтые, все короткие и толстые. Одна была ароматизированная. Она любила свечи; с ними ванная, выложенная белым кафелем, становилась более сносной.

Это временное жилище с двумя спальнями, небольшой кухней и белыми меламиновыми шкафчиками было ее временным вложением. До тех пор, пока фирма не начнет приносить доход. Тогда она купит себе дом с видом на океан, белый дом под зеленой крышей, с деревянной верандой, откуда можно любоваться закатами над Атлантикой. Дом с большой кухней, в которой можно принимать друзей. А в гостиной будет стоять мебель из дуба. И одну стену целиком займет стеллаж с книгами.

Хоуп Бенеке налила в воду масло для ванны и, наклонившись, энергично размешала его. В ее доме у океана будет огромная ванна, в которой можно плавать.

Она закрыла краны, медленно села в теплую воду и прислушалась. Когда с улицы доносится шум дождя, принимать ванну гораздо уютнее. Она вытерла руки о белое полотенце, взяла книгу, лежащую на крышке унитаза. «Лондон» Эдварда Резерфорда. Толстая, чудесная книга, заложенная закладкой, полученной в библиотеке.

«Женские группы. Клубы фитнеса или здоровья». Видно, не слишком-то он хороший сыщик, раз так легко — и так неправильно — навесил на нее ярлык.

Во всяком случае, она не любительница тренажерных залов и групповых занятий. Ей нравится бегать трусцой.

«Если мы не найдем завещания, она ничего не получит?» Как будто он не слышал всего у нее в кабинете, тогда, при первой встрече. Как будто Вилна ван Ас наконец достучалась до него только в тот вечер.

«Мы все плохие»…

Странный человек.

Хоуп Бенеке углубилась в книгу.


— Как вкусно! — воскликнула Джоан ван Герден, аккуратно складывая на тарелку нож и вилку.

Сын молча кивнул в ответ. На его вкус, мясо вышло не слишком нежным. Давно он не готовил, утратил квалификацию.

— Ты опять дрался? — Мама впервые упомянула его глаз.

— Да.

— Господи! — воскликнула она. — Из-за чего?

Он пожал плечами и разлил по бокалам остатки вина из бутылки.

— Сколько она тебе дала авансом?

— Две тысячи.

— Ты должен купить себе что-нибудь из одежды.

Он кивнул, отпил вина.

— И еще новые туфли.

Ван Герден посмотрел матери в глаза и увидел в них нежность, заботу, тревогу.

— Да, — ответил он.

— И еще: ты должен больше выходить в свет.

— Куда?

— Не «куда», а «с кем». Приглашать кого-нибудь на ужин. Есть столько красивых молодых…

— Нет, — сказал он.

— Как ее зовут?

— Кого?

— Адвоката.

— Хоуп Бенеке.

— Она хорошенькая?

— Господи, она-то здесь при чем?!

— Я просто так спросила. — Джоан ван Герден поставила на стол пустой бокал и медленно встала. — Мне пора домой.

Он задвинул свой стул, потянулся за ее плащом, подал ей его, поднял зонтик.

— Спасибо, Зет.

— На здоровье.

— Спокойной ночи.

Он открыл перед ней дверь.

— Спокойной ночи, мама.


Содержание:
 0  вы читаете: Смерть на рассвете Dead at the Daybreak : Деон Мейер  1  1 : Деон Мейер
 3  3 : Деон Мейер  6  6 : Деон Мейер
 9  9 : Деон Мейер  12  12 : Деон Мейер
 15  9 : Деон Мейер  18  12 : Деон Мейер
 21  15 : Деон Мейер  24  18 : Деон Мейер
 27  21 : Деон Мейер  30  15 : Деон Мейер
 33  18 : Деон Мейер  36  21 : Деон Мейер
 39  24 : Деон Мейер  42  27 : Деон Мейер
 45  25 : Деон Мейер  48  День третий Понедельник, 10 июля : Деон Мейер
 51  31 : Деон Мейер  54  34 : Деон Мейер
 57  30 : Деон Мейер  60  33 : Деон Мейер
 63  36 : Деон Мейер  66  День первый Среда, 12 июля : Деон Мейер
 69  40 : Деон Мейер  72  37 : Деон Мейер
 75  40 : Деон Мейер  78  День Д Четверг, 13 июля : Деон Мейер
 81  46 : Деон Мейер  84  49 : Деон Мейер
 87  52 : Деон Мейер  90  55 : Деон Мейер
 93  58 : Деон Мейер  96  44 : Деон Мейер
 99  47 : Деон Мейер  102  50 : Деон Мейер
 105  53 : Деон Мейер  108  56 : Деон Мейер
 111  59 : Деон Мейер  112  61 : Деон Мейер
 113  Использовалась литература : Смерть на рассвете Dead at the Daybreak    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap