Детективы и Триллеры : Триллер : Последняя побудка : Дэвид Моррелл

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  4  6  8  10  12  14  16  18  20  22  24  26  28  30  32  34  36  38  40  42  44  46  48  50  52  54  56  58  60  62  64  66  68  70  72  73

вы читаете книгу
Генри Моррисону Воина — жестокость, и ее не смягчить Уильем Текумсе Шерман

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

ЭЛЬ-ПАСО, ТЕХАС, 8 МАРТА.

Согласно неподтвержденному сообщению, полученному сегодня генералом Габриэлем Гавира в Хуаресе, двое американцев Фрэнклин и Райт были в понедельник убиты бандой Вильи в Пачеко, между Каса-Грандес и Ханое, Чиуауа.

В сообщении не упоминается о жене и маленьком сыне мистера Райта, которые, как стало известно, находились в то время в Пачеко. Гавира заявил, что крестьяне-мормоны, живущие к западу от Каса-Грандес, проигнорировали предупреждения, которые он разослал всем американским жителям Чиуауа, узнав о передвижениях Вильи в этом районе.

Глава 2

КОЛУМБУС, НЬЮ-МЕКСИКО, 8 МАРТА. Согласно телеграмме, присланной американским управляющим ранчо, Франсиско Вилья и его войска сегодня совершили нападение на ранчо Земледельческой и Скотоводческой компании Палома в Ногалесе, Чиуауа, в десяти милях от границы и в сорока пяти милях к востоку.

В сообщении ничего не говорится об Артуре Мак-Кинни, Джеймсе Корбетте и Джеймсе О`Ниле, американских скотоводах, которые, по слухам, были взяты в плен.

Глава 3

ВАШИНГТОН, 8 МАРТА. Сегодня Государственный Департамент получил сведения, которые можно рассматривать как подтверждение сообщения о пребывании Вильи на ранчо Палома, в нескольких милях к югу от Колумбуса, Нью-Мексико. Вашингтон не имеет никакой информации о том, что Вилья убил американцев Франклина и Райта. Согласно сообщениям, все американцы, работающие на ранчо, кроме одного, пересекли американскую границу, узнав о приближении Вильи, с которым, по слухам, находится не менее четырехсот человек.

Глава 4

КОЛУМБУС, НЬЮ-МЕКСИКО, 1916.

Здесь нет ни одного дерева. Растут лишь какие-то кустики между палатками и домами, густой тростник у канавы вдоль дороги, ведущей с севера на юг, кое-где саксаул и кактусы. Пустыня: песок и камни.

Не веря своим глазам, он смотрел в окно и думал, что это, должно быть, городские окраины. Потом поезд остановился, он поднялся вместе с остальными и, забросив на плечо вещевой мешок, вышел из вагона, спустился вниз. Черта с два это окраины! Он посмотрел вперед по ходу поезда и увидел, что домов там больше нет, а весь город — не больше четырех кварталов. Он стоял, пытаясь привыкнуть к местному пейзажу.

В Эль-Пасо было зелено, как и в Рио-Гранде. За три дня, проведенные там, он просидел все свободное время в сквере Форт-Блисс под тенью деревьев, где гулял свежий ветерок. На севере, откуда он приехал, все еще была зима, деревья стояли голые, а трава оставалась пожухлой. Но в Техасе в марте было хорошо: достаточно тепло, но и не так жарко, чтобы зелень увядала и блекла. Ему говорили о весенних цветах пустыни, но кроме как в Эль-Пасо он нигде не видел никаких цветов. Прентис не понимал, почему на него так смотрели. Но теперь все стало ясно. Здесь вообще ничего не было. Полуразвалившиеся бараки, палатки, спекшиеся от жары улицы. Тощая собака, вывалив язык, исчезла в канаве. Он оглядел потрескавшуюся от солнца деревянную платформу, грязь, забившуюся в щели, провел по ним башмаком и, покосившись на окна станции, затянутые пылью, облизнул губы и еще раз огляделся.

Насколько он понимал, лагерь располагался на этой стороне города. Солдаты, возвращавшиеся из увольнения, вышли из поезда, свернули налево и потащили свои вещмешки к веренице длинных и узких деревянных домов, похожих на казармы, позади которых слышалось ржание лошадей. Он дошел до дальнего края перрона и увидел флаг и указатель: “Лагерь Фарлонг”. Из приземистой развалюхи вышли два офицера, и он понял, что не ошибся. Теперь солнце, стоявшее низко над железнодорожным полотном, светило ему в глаза, но небо по-прежнему оставалось белым и мутным. Его толстая шерстяная рубашка прилипла к потной груди. Он повернулся лицом к поезду; звук паровоза стал тише, вагоны медленно двигались, и, наконец, мимо промелькнул последний. Наверное, здесь такое солнце. Но другая сторона города ничем не отличалась от этой — дома-развалюхи, несколько двухэтажных строений, похожих на гостиницы, среди которых вроде бы магазин и почта; такие же твердые каменистые улицы. Но как только солнце окрасило городские строения в коричневатый цвет, все стало выглядеть по-другому. Как будто на фотографии. Он увидел, как двое людей в мешковатых костюмах завернули за угол, услышал пыхтение автомобиля, двигавшегося с севера, подошел к краю платформы и стал смотреть в направлении, откуда, шел звук. Но ничего не рассмотрел, хотя дорога была совершенно прямой и он видел дальнюю окраину города. Пять кварталов. Воды в канаве нет. И вообще ничего нет.

Глава 5

Скорее всего, сержант все время смотрел на него в запыленное окно станции. Теперь он услышал сухой скрип двери за спиной и, повернувшись, увидел его в дверном проеме: приземистый, широко костный, с открытым лицом; закатанные рукава просторной рубашки оливкового цвета и заправленные в башмаки брюки. Он наверняка брился, но при такой пылище и ветре его лицо казалось небритым.

Он встал по стойке смирно и отдал честь.

— Как ваша фамилия?

— Прентис, — ответил он.

— Прентис, сержант. Не нужно отдавать честь. Дайте-ка взглянуть на ваши документы.

Он порылся в вещмешке и достал бумаги.

— А где остальные?

— Не понял.

— Остальные. Мы просили десять человек, нам дали троих. Так где же еще двое?

— Я не знаю.

— Так, значит, вы из Огайо? Девятнадцать лет, в армии шесть недель, и вас определили в кавалерию. — Он замолчал и покачал головой. — Не знаю, куда мы катимся. Ну, так что скажете о них?

— Не понимаю.

— Лошади. Как насчет лошадей? Какой они породы?

— А-а, понятно. Вы об этом.

— Вот именно, об этом. Ну, так что скажете? Вы теперь кавалерист, так докажите это. Какие лошади…

— Помесь аравийских и квартеронов. Сержант заморгал, а затем продолжил:

— Ну, а седла?

— Усовершенствованный Мак Клеллан.

— Что это значит?

— Открытая щель между передней лукой и лошадиной спиной. Нет седельного рожка. Высокий перед и округлый зад.

— Это удобно?

— Не очень. Ружья скользят. Две боковых части проседают, передняя лука касается спины и весь груз ложится на лошадь. К тому же кожа у подпруг слишком тяжелая. Шкура лошадей вытирается.

— Где вас обучали? В каком-нибудь поло-клубе в Цинциннати?

— Нет. Неподалеку от Кливленда. На ферме моего отца. Сержант поджал губы и стал его рассматривать.

— Что ж, может быть, и правильно сделали, что прислали именно вас.

Глава 6

Десять квадратных футов, три койки, несколько полок, маленькая пузатая печка, на стене картинки из каталога “Сирс” — женские пояса.

— До завтра останетесь здесь. Эти трое в отпуске. Он снял вещмешок и огляделся. Земляной пол. Дощатые стены со щелями, в которые видно заходящее солнце. Он обратил внимание, что все ножки коек стояли в консервных банках. Он нахмурился и повернулся к сержанту.

— Да-да… И пока вы здесь находитесь, следите, чтобы койки не касались стен. Он не понял.

— Есть три вещи, о которых вам необходимо знать. Здесь не север. Пауки, змеи и скорпионы.

От мысли о пауках его передернуло.

— Первое, что вы делаете, входя сюда, — берете метлу и подметаете под кроватью. — Сержант говорил и одновременно показывал, как это делается.

— Потом откидываете одеяла и смотрите, нет ли чего под ними. Утром снова пошарьте под кроватью. Перетряхивайте одежду и проверяйте ботинки. Надевайте их как можно медленнее. Ничего особенного, вы быстро привыкнете.

— А почему кровати стоят в жестянках?

— Там керосин.

Сразу стал ощущаться острый сладковатый запах.

— Если что-нибудь захочет навестить вас во время сна, то придется проползти через керосин. Это сделать невозможно. Налейте в банку керосину и через неделю обнаружите там все, что угодно.

Об этом думать не хотелось.

— Ну, вот и все. Скажите поварам, что вы новичок. Вас накормят. Увидимся утром. Так где, говорите, ваша ферма?

— Недалеко от Кливленда.

— А-а, я и сам из тех мест. Так помните о ботинках. — Сержант ушел.

Он стоял посреди комнаты, вдыхая запах керосина, глядя на полоски заката, мерцавшие на полу; пахло еще пылью и деревом, он глубоко вздохнул, облизал губы и долго стоял не двигаясь. Сняв шляпу с круглыми полями, он повесил ее на крючок, поискал, куда бы положить вещевой мешок, наконец туго стянул его и повесил на другой крючок, потом подошел к двери. Сержанта нигде не было видно. Он оглядел цепь хибар перед ним, казармы поодаль, солдат, сидящих на завалинке, клубящееся облако пыли там, где, как он подумал, были конюшни. Мимо протарахтела линейка; солдаты на завалинке даже не взглянули на нее. Потом освещение изменилось: солнце село. Похолодало, поднялся ветер. Он стоял и думал, поесть ему или нет, вспоминал о ветчине, кофе, галетах. От этой мысли в животе заурчало. Он взглянул на койки, потом снова посмотрел на улицу и закрыл дверь.

Глава 7

Его разбудил гром.

Ему снились зеленые поля и цветущие сады на склоне холма, а под дубом на вершине стоял его отец, и чем быстрее он бежал, тем дальше казалась ему цель, а отец становился расплывчатым пятном. Когда же он, спотыкаясь, все-таки добрался до вершины, там не было никого. Он посмотрел вокруг, ища отца, вглядываясь в бесконечные зеленые поля и высокую траву. Один длинный холмик с камнями с одной стороны показался ему могилой, где был отец, который старался вырваться оттуда. Пошел дождь, сначала слабый, но потом он перешел в хлещущий ливень. Ничего не стало видно. Он протянул руки, чтобы дотронуться до дерева, но не нашел его и оцепенел от внезапной молнии и раскатов грома.

Они стояли у самой двери, а он сидел на койке с протянутыми руками, не соображая, где находится. Сержант ошибся. Только один солдат из барака был в увольнении. Двое других пришли вскоре после девяти, поздоровались и легли спать, а теперь они сбрасывали с себя одеяла, бормоча: “Боже милосердный! Что там за дьявольщина?”

Раздались ружейные выстрелы, и все стало ясно. Стены тряслись от непрерывного грохота. Они вскочили с коек, натянули бриджи и, схватив ружья, кинулись к двери и выбежали во тьму.

Он не двинулся с места. Сидя на койке, он видел, как мимо проносятся беспорядочно мельтешащие фигуры. Снова пальба, вспышки огня в темноте. Ничего не понимая толком, он натянул брюки, лежавшие сложенными на койке. Схватив ботинки, он на миг оцепенел, вспомнив слова сержанта, затем бросил их и, озадаченный, побрел к двери.

Казалось, всадники заполнили вокруг все. Их громоздкие фигуры проносились с непрерывным грохотом. Из домов начали стрелять, и всадники стали падать. Потом загорелся сначала один барак, затем другой. Из-за темноты и пыли, поднимаемой лошадьми, ничего не было видно, но при огненных вспышках во всадниках можно было распознать мексиканцев. Под полями сомбреро темнели мрачные усатые лица, сверкали зубы, ослепительно и неистово горели глаза.

Он так и не понял, как это получилось. Только что он стоял полусонный и оцепеневший от происходящего, протянув руки к двери. И вот он уже медленно идет вперед, загипнотизированный событиями и готовый слиться с происходящим. Он не мог остановиться. Вот лошади окружили его. Вот они все ближе и ближе… Все больше мечутся по обеим сторонам от него… Он понимает, что ему тут делать нечего, приказывает себе бежать, но почему-то не двигается с места. Одна из лошадей задела его, закрутила и чуть не повалила на землю, он вытянул руки, чтобы удержать равновесие, и упал на одно колено. Поднявшись, он увидел, как на него скачет еще один всадник, занеся мачете для удара. Тридцать футов, двадцать… Всадник движется все медленнее, становясь крупнее и крупнее. Он ощупал мягкую кожу у себя на шее, на груди, куда вот-вот ударит лезвие. Он снова приказал себе бежать, но не двинулся с места, а всадник все приближался, стремительно увеличиваясь в размерах. Мачете сверкнуло в воздухе, но тут откуда-то слева появилось ружье и сбило всадника с лошади; его нога запуталась в стремени, лошадь рванулась и понесла, а всадник, извиваясь, потащился за ней по земле.

У него перехватило дыхание. Ошеломленный, Прентис обернулся на выстрел, но ничего не увидел. Он приказал себе дышать и изо всех сил стал вглядываться в темноту.

Ничего не видно.

А потом от тьмы отделилась фигура. Мощная и крупная. Это был мужчина в штатском, высокий, с квадратным лицом и широкой грудью. Он бежал, приседал, стрелял и снова бежал. В одной руке он держал револьвер, из которого стрелял, в другой — ружье. Мужчина двигался по направлению к нему, а он стоял окаменев, как минуту назад, увидев всадника. Только теперь никто, наверное, не выстрелит, не собьет с ног этого человека. Мужчина подбежал и так сильно толкнул его плечом, что они оба упали.

Лежа лицом в пыли, он бормотал:

— Что это? Кто…

— Да лежи ты, черт подери!

Он почувствовал, как его схватили за пояс и за воротник и потащили, отчаянно проклиная и ругаясь. Он увидел впереди барак и почувствовал, как две руки втолкнули его внутрь.

С такой же скоростью, как появился, мужчина сразу ринулся во тьму, останавливаясь при выстрелах всадников; дважды он выстрелил сам, потом бросился в сторону и скрылся из виду.

Прентис лежал на глиняном полу барака, глядя вслед тому человеку в открытую дверь. Он все еще ощущал его руки на шее и спине, где незнакомец схватил его, чувствовал царапины на коленях и на руках. И что-то еще в своей руке. Ружье. Он и не заметил, как тот человек оставил оружие. Он лежал и смотрел на свои руки, потом с удивлением обнаружил, что вскидывает ружье, взводит курок и, не целясь, стреляет из дверей.

Глава 8

Всадник получил пулю в затылок и упал. Человек в штатском снова выстрелил и попал другому всаднику в грудь. Он был действительно здоровенным, как в первый момент и показалось Прентису. Трудно сказать, какого роста, но где-то шесть футов три дюйма, а может, и больше. Ковбойская шляпа с острой тульей и загнутыми полями делала его еще выше. Широкое лицо, толстая шея, массивные плечи, под рубашкой и жилетом на руках и на груди отчетливо вырисовывались мускулы. Длинные устойчивые ноги, плотный торс, даже удивительно, что он двигался так быстро и ловко, да еще в темноте. И вообще удивительно, что он такой подвижный. Ведь когда он подбежал и свалился на парня, тот заметил, что он стар — мужчине было лет шестьдесят, и то и шестьдесят пять, о чем свидетельствовало морщинистое, задубевшее лицо и слегка отвисшие щеки, покрытые седоватой щетиной. Словом, старик.

Первый выстрел он услышал, выходя из дома и направляясь к конюшням. Времени было чуть больше четырех; он сначала собирался дать своей лошади корма и воды, потом выпить кофе с беконом в столовой, выкурить папиросу и посмотреть, как взойдет солнце. К этому времени солдаты, с которыми он вместе несет дозор, встанут и будут готовы. Он присоединится к ним, поскачет на запад, проверит там границу.

Старик так и не дошел до конюшни. В десяти футах от барака он услышал первый выстрел и, остановившись, напрягся и подождал; очень скоро последовал второй выстрел, а потом еще и еще, и все звуки слились в единый грохот. Сначала он подумал, что этот шум — отголосок дальнего грома в горах; но теперь все понял. Гром? Как бы не так! Это лошади, а у него при себе ружье для патрулирования и пистолет в кобуре; он выхватил пистолет, отвел затвор, зарядил, стал вглядываться в сторону, откуда неслись выстрелы, вычисляя, где перехватить врага.

Они там, справа; он пробежал мимо казарм, увидел вспышки выстрелов возле склада, горящие бараки, услышал крики всадников, топот лошадей, звуки ружейных выстрелов; он бежал, пока не разглядел отчетливо всадников, и тогда начал стрелять. Вокруг происходило слишком много всего, поэтому было непонятно, попал он или нет. Он снова выстрелил, пробежал мимо двух бараков, прицелился, выстрелил; потом еще. Обойма кончилась, он вложил новую и снова стал стрелять в несущихся всадников. Ясное дело, мексиканцы; он прицелился во всадника в широком сомбреро с мачете наизготовку, выстрелил, вышиб его из седла; тот запутался ногой в стремени, лошадь рванулась и понесла, а всадник, так и застрявший в стремени, извиваясь, волочился за ней по земле.

Глядя вслед лошади, он вдруг обратил внимание, куда целился всадник, и глазам своим не поверил. Посреди всеобщей заварухи, опустив руки, стоял человек. Совершенно беззащитный. Собственно, мальчишка, одетый в кавалерийские бриджи, без рубашки, в одном белье. Легкая мишень — стоит и не двигаясь смотрит в его сторону. А вокруг скачут и кричат всадники. Он знал, что так нельзя. Это глупо. Но, Господи, мальчишка стоит и стоит, и он кинулся к нему из-за бараков, приседая и стреляя во всадников. Он подбежал к нему в такой ярости, что сразу сбил с ног, пихнул плечом прямо в грудь. Они повалились на землю.

— Что это? Кто…

— Да лежи ты, черт подери! — Теперь мужчина так разозлился на себя, что чуть не вмазал парню. Он схватил его за ремень и за ворот белья, потащил, отчаянно проклиная и ругаясь. К ближайшей казарме. Дверь была открыта, старик швырнул парня внутрь, бросил ему ружье, повернулся и снова побежал, стреляя в скачущих мимо мексиканцев.

Глава 9

Всадник получил пулю в затылок и упал. Человек в штатском снова выстрелил и попал другому всаднику в грудь. Он оглянулся на барак, где оставил мальчишку, увидел вспышку выстрела из дверей, понял, что все в порядке, и забыл о нем.

Он услышал за спиной выстрел, обернулся и увидел патрульного, стрелявшего с колена из-за угла здания. Затем появились еще пятеро солдат, сомкнувших круг с защищенными флангами, которые тоже стреляли. Стреляли из домов, из-за повозок, из канав, из кустов; всадники метались из стороны в сторону, к пламени горящих казарм напротив присоединилось пламя в городе, языки которого взвивались к небу.

Он увидел цепочку мексиканцев, двигавшихся по направлению к огню. Он нырнул между двух построек, побежал в ту сторону, стреляя в поток всадников, скачущих мимо вокзала, добрался до железнодорожной насыпи, поднялся на нее, остановился, чтобы убедиться, что с другой стороны никого нет, и поспешил вниз. Дорогу с севера на юг — слева от него — заполнили мечущиеся, стреляющие всадники. Справа были кавалеристы с карабинами; они скакали в город. Он пробежал через пустырь, миновал ряд домов, нырнул под изгородь, пронесся по переулку и выбежал на дорогу, шедшую с запада на восток. Вокруг полыхали магазины, и было так светло, как будто среди темной ночи внезапно наступил день.

На улице суетился пулеметный расчет, пытавшийся занять Удобную позицию. Несколько всадников выскочили из-за угла и налетели на пулеметчиков.. К ним присоединилась еще группа мексиканцев. Позже возникнут некоторые вопросы. Захваченный в плен мексиканец станет утверждать, будто их предводитель не вступал в бой, что, отдав приказы, он остался в пустыне с резервом, и — более того — скакал не на своей знаменитой белой лошади Сьете Легуас, “Семь Лье”, а на обычном чалом коне по кличке Таурино. Как бы то ни было, сейчас человек в штатском был совершенно уверен, что перед ним Вилья, приземистый и коренастый, с массивной грудью, почти непропорционально маленький по сравнению с огромным белым конем, которого он пришпоривал. Хотя он и был далеко, казалось, своим присутствием он заполнил всю улицу; в глаза бросались пышные висячие усы и холодные, пронзительно черные глаза.

Расчет пулеметчиков отчаянно пытался вступить в бой, один из них низко присел, чтобы укрепить треногу, другой вставлял ленту, третий быстро палил во все стороны из пистолета, чтобы прикрыть их. Но все было напрасно. Всадники надвигались и надвигались, стреляя и оттесняя их. Человек в штатском отступил в переулок, прицелился в Вилью, который скакал мимо, но ему пришлось увернуться от пули, попавшей в стену над его головой. Он снова прицелился, на этот раз выстрелил и промахнулся. Затвор его пистолета остался отведенным, обойма была пуста. Он нащупал в кармане новую обойму, увидел неподвижную тень и поднял глаза на мексиканца, который скалился ему в лицо. Мексиканец был меньше чем в десяти футах, он ухмылялся и вскидывал ружье, чтобы выстрелить. Но не тут-то было. Штатский сунул руку под расстегнутый жилет и выхватил револьвер западного образца, кинулся к лошади, поднырнул под ее голову, так что лошадь встала на дыбы, увернулся от удара копытом и выстрелил во всадника. Пуля попала ему в лицо. Он опрокинулся, под тяжестью его тела лошадь еще круче вскинулась на дыбы и упала вместе с седоком.

Глава 10

Потом по вокзальным часам, остановленным пулей, все узнают точное время атаки: 4.11. Возникнет вопрос, почему, собственно, Вилья совершил нападение? Два года назад он объявил себя сторонником Америки, приветствовал посланников президента США, консультировался с военными авторитетами США во время известной встречи на мосту Эль-Пасо-Хуарес.

Но тогда в Мексике четыре года бушевала гражданская война. Диктатора Диаса сменил народный любимец Мадейро. Его в свою очередь сменил Уэрта — Диас номер два. Вилья сражался на стороне Мадейро и, имея четыре тысячи солдат, обратил их против Уэрты. На это ушел год, но, с помощью вождей повстанцев, таких как Сапата и Карранса, он победил. Тут встал вопрос, кто будет править страной. Вилья все время давал понять, что не настаивает на своей кандидатуре, но, когда Карранса добился достаточной поддержки, чтобы победить, Вилья выступил против него. По всему северу страны, с востока на запад, происходили столкновения сил Каррансы и Вильи.

США сделали стратегический выбор. Президентом тогда был Вильсон; в Европе шла война, и он придерживался позиций строгой изоляции. Немцы, боясь, что со временем он присоединится к союзникам, посылали в Мексику людей и оружие. Они рассудили, что он никогда не двинется за океан, если будет опасность возникновения мексиканского фронта, а Вилья, в свою очередь, жаждал видеть Мексику мирной и без немцев. Вопрос был в том, кто из повстанцев достаточно силен, чтобы объединить страну. Каррансу поддерживали, но и Вилью тоже, и проамериканские взгляды Вильи склоняли Вильсона сделать выбор в его пользу. Но тут Вилья начал проигрывать сражения, пошли слухи, что он сторонник большого бизнеса, и, когда Карранса получил поддержку Американской федерации труда, Вильсон, которому нужно было быстро принять решение, выбрал Каррансу. Он прекратил поставки американского оружия и припасов Вилье, в то же время снабжая Каррансу щедро, как только удавалось. Конфликт разразился в Агуа-Приета, пограничном городе между Мексикой и Аризоной, где Вилья осадил размещенные в тамошних казармах войска Каррансы, а США позволили каррансистам ввозить в город подкрепление по железным дорогам, идущим через территорию Соединенных Штатов.

“Была создана обстановка для сражения, почти уникального в военной истории, — писал потом один историк. — Зрители могли наблюдать его из-за боковой линий, как футбольный матч… Подошли войска Вильи, американские траншеи заполнились людьми, американская артиллерия заняла предварительно выбранные позиции незадолго перед рассветом… Артиллерия каррансистов открыла огонь, и на протяжении всего дня шла бурная перестрелка между защитниками и атакующими. В полвторого утра Вилья пошел в наступление, его люди изо всех сил прокладывали себе путь вперед… Но все тщетно, потому что вильисты поняли то, что уже знали по обе стороны Западного фронта в Европе: наступление на позиции, защищенные колючей проволокой, прикрытые перекрестным пулеметным огнем и мощной артиллерией, обречено на неудачу. Наверное, впервые в военной истории Мексики поле боя было освещено. Прошлые успехи Вильи в ночных наступлениях заставили его глубоко уверовать в них, но в Агуа-Приета ночь была превращена в день мощными прожекторами, лучи которых не только освещали наступающих, но и ослепляли их. Эти прожекторы разозлили вильистов и быстро увеличили враждебность, которая уже у них назревала по отношению к США. Когда в следующие несколько дней стало ясно, что их поражению способствовала, если не целиком вызвала его, новая политика Соединенных Штатов, среди вильистов поползли слухи, что прожекторы предоставили американцы, управляли ими американские солдаты, и они находились на американской стороне границы”.

Оставшись без оружия, проигрывая сражения и теряя боевой дух, солдаты Вильи постепенно покидали его, от сорока тысяч скоро осталось четыре тысячи, а потом четыре сотни. Он переправился в район Чиуауа, покрытый пустынями и горами, и, обозленный тем, что США помогали Каррансе, обратился против американского горного бизнеса в том районе: похищал управляющих и держал их ради выкупа, перехватывал топливо и тоже требовал выкупа, врывался в поселения и поджигал их. В начале 1916 года произошло несколько подобных столкновений Вильи с Америкой, самое известное из которых случилось 10 января и получило название побоища в Санта-Исабель, когда из поезда, следовавшего в Чиуауа, похитили и расстреляли семнадцать американцев, которые ехали восстанавливать шахту, разоренную Вильей. Собаку одного из американцев ударом ножа рассекло почти надвое, но она как-то выжила. Золотое кольцо, снятое с одного из трупов, позже оказалось на убитом налетчике в Колумбусе. Судя по различным сообщениям, Вильи в поезде не было, но тем не менее все произошло по его приказу.

Итак, учитывая его острую нужду в припасах и резкую перемену в отношении Америки, неудивительно, что со временем Вилья совершил налет на американский пограничный город. Собственно, США ожидали этого. Сообщения о передвижениях Вильи возле границы каждый день приходили в Форт-Блисс и в Эль-Пасо. Гарнизоны вдоль всей границы были приведены в боевую готовность. Лагерь Фарлонг в Колумбусе патрулировал зону в шестьдесят пять миль.

Но все думали, что после провала нападения на мексиканский город Паломас к югу от Колумбуса Вилья направится в Эль-Пасо. Никто не понимал, как нужны были ему боеприпасы и лошади, и как зол он был на двух лавочников из Колумбуса. Братья Сэм и Льюис Равели владели отелем и магазином, где торговали всем понемногу, а когда США прекратили снабжать Вилью, они отказались продать ему оружие, которое он заказал, и вернуть уже заплаченные деньги. Главной целью налета и был их отель и магазин, которые сначала разорили, а потом подожгли.

Сам налет был проведен мастерски — внезапная ночная атака, — коронный номер Вильи. Прорвав ограждение в нескольких милях к западу от пограничных ворот, обойдя там патруль, ранним утром 9 марта он привел своих людей на окраину Колумбуса и атаковал две цели: лагерь, в основном конюшни и склад боеприпасов, и деловой центр города, магазин и все хозяйство братьев Равелей. За день до нападения он послал двоих людей в город осмотреть гарнизон, и те доложили, что там всего тридцать солдат. Собственно говоря, солдат-то было триста, но в течение дня большинство из них были заняты патрулированием, поэтому разведка их не видела, из-за чего кажущийся легким налет обернулся катастрофой.

Представьте себе небольшой город, состоящий из четырехсот человек гражданских лиц и еще трех сотен военных, к которым прибавились еще четыреста налетчиков, постоянно стреляющих. И днем была суматоха, а уж ночью все оказалось и того хуже. Когда просматриваешь список потерь, то искренне удивляешься, как это погибло всего лишь восемнадцать американцев, восемь было ранено, в то время как у налетчиков были убиты девяносто, ранены двадцать три и немного меньше взято в плен. Это говорит о хорошей боевой готовности американских кавалеристов: они быстро оправились от шока и мобилизовали достаточно сил. Именно поэтому налет, планировавшийся как молниеносный, кончился трехчасовым беспрерывным боем. И все равно Вилья получил то, что хотел. Не считая значительного количества продовольствия, его люди забрали восемьдесят лошадей, тридцать мулов, несколько повозок военного снаряжения, включая пулеметы, боеприпасы и триста маузеров, которые они, впрочем, вскоре почти все потеряли. Об изнасилованиях сообщений не было.

Глава 11

Мужчина со своей женой мчался по улице к саманному убежищу — второй гостинице. Жена была на шестом месяце беременности. Ее выпирающий живот отчетливо выделялся, когда его прошила пуля. Мужчина, который в отчаянии повалился рядом с ней, чудом остался жив.

Другой человек, с женой и трехмесячным ребенком, выехал на машине задним ходом из гаража, получив при этом пулю в плечо. Он кое-как добрался до дороги с севера на юг, снова был ранен и оказался беспомощен. Жена пересела на место водителя и отвезла свою семью в пустыню.

Семья пряталась в зарослях кактусов. Другая семья находилась в канаве, которую охранял лейтенант со своим братом. Когда всадник чуть не наехал на них, они выстрелили из ружья, только ранив его. Испугавшись, что новый выстрел может привлечь к ним внимание, мужчина подбежал к упавшему всаднику и ударил его ножом. Лезвие сломалось, и тогда один из мужчин прижал мексиканца к земле, а другой стал бить его прикладом. Пока он колотил его, жена и дочь лейтенанта съежились в канаве, заткнув уши, чтобы ничего не слышать.

Забившись в спальню, завесив матрасами дощатые стены дома, семья боялась, что плач пятимесячного ребенка привлечет внимание налетчиков. Мать засунула ребенку в рот наволочку и ненадолго отвлеклась от младенца. Когда она снова посмотрела на ребенка, он не двигался. Она выдернула кляп, чуть не закричав от ужаса. Но ребенок начал дышать.

Глава 12

Больше налетчиков не было. Человек в штатском перебегал от одного упавшего мексиканца к другому, чтобы удостовериться в их смерти. Стало светлее, и не только от пожаров вокруг, но от восходящего солнца. Поглядев через улицу, он увидел, как двое пеших мексиканцев выходят из дверей, волоча за собой сопротивляющегося мальчишку в одном белье. Они остановились и огляделись, думая, что остались одни; человек в штатском дважды выстрелил; один упал на деревянный тротуар, другой в сторону окна. Всадники, находящиеся недалеко, повернулись и поскакали назад; мальчик исчез.

Он снова нырнул в переулок и, наскочив на кого-то, обернулся и увидел женщину в крови с головы до ног, с невидящими глазами. Она отшатнулась, вытянула руки и снова двинулась к улице. Мужчина схватил ее, пригнул к земле, а сам упал на одно колено и принялся палить в стреляющих налетчиков, пробегающих по тротуару.

Теперь стало светлее, человек в штатском оглядывался, надеясь, что к мексиканцам не идет подмога, и продолжал стрелять. Налетчики завернули за угол слева. Один всадник упал, другой схватился за плечо. Потом они исчезли, и он услышал пальбу в лагере неподалеку и отдельные выстрелы по всему городу. Он взглянул на женщину в переулке, увидел, как она, спотыкаясь, все же пошла по направлению к улице, а другая женщина бросилась к ней. Он поискал глазами мишени, но не нашел, услышал звук полкового рожка, потом еще один сигнал, схватил поводья у убитого всадника, осторожно, чтобы не напугать лошадь, вскочил в седло — высокое широкое мексиканское седло было непривычно для него, — пришпорил лошадь и помчался по улице.

Затем состоялось конное пистолетное сражение; таких во всей истории США было потом еще четыре. Он завернул за угол, поскакал по дороге, перемахнул через рельсы — слева осталось депо, справа таможня, — услышал в стороне ружейные выстрелы и догадался, что кавалеристы стреляют с высокого места у флагштока в отступающих налетчиков. Он увидел колонну кавалеристов, скачущую к лагерю; потом слева к ним присоединилась еще одна, и обе колонны углом двинулись в пустыню. Светало, и хотя день вступал в свои права, видимость оставалась плохой, а пыль из-под копыт лошадей, которых он насчитал около пятидесяти, застилала все вокруг. Он поскакал к облаку пыли, промчался сквозь него и только тогда повернул направо. Огневое прикрытие из лагеря таяло, сменившись выстрелами кавалеристов впереди. Они повернули, двигаясь прямо на юг, поднялось огромное облако пыли. Он пришпорил лошадь, чтобы догнать их.

Становилось все светлее; копыта лошади мерно вздымались и опускались на каменистую землю пустыни. Человек в штатском увидел налетчиков далеко впереди, ярдах в трехстах, а может быть, и больше, — отчаянно скачущие, маленькие подпрыгивающие пятнышки среди песка и кактусов. Он проскакал мимо палаток и повозок, брошенных ими, мимо мексиканцев, лежащих в грязи и истекающих кровью. Он взглянул направо, на цепь кавалеристов, потом вперед, где виднелся овраг, въехал в него, выскочил с другой стороны и помчался дальше.

Он видел, как всадники миновали высокое место, оставив позади несколько человек, которые стреляли, прикрывая их. Пули ударялись в грязь. Два кавалериста упали, и кто-то отдал приказ быстрее подтягиваться. Сначала он испугался, что они возвращаются в лагерь, натянул поводья и замер. Остальные тоже постепенно останавливались. Человек в штатском смотрел, как кавалеристы сосредотачиваются справа от него. Они глотали слюну, вытирали лица, их рубашки потемнели от пота, руки крепко сжимали поводья. Облако пыли улеглось. Теперь впереди были отчетливо видны всадники, покрытые пылью, которые съезжали вниз с откоса. На холме поблескивали ружья. Человек, отдавший приказ подтянуться — теперь он видел, что это был майор Томпкинс, без шляпы, в бриджах и рабочей рубашке, с запыленными тонкими усами, — подъехал ближе. Они выжидательно смотрели на него, а он оглядел налетчиков, потом своих солдат и наконец сказал:

— В линию.

— Да, сэр, — широко улыбаясь, ответил сержант.

Остальные тоже заулыбались. Потому что они вовсе не возвращались в лагерь. Это был первый приказ для начала наступления, и, учитывая, как беспорядочно они съехались, человек в штатском мог только восхищаться быстротой, с которой они выстроились в линию: каждый солдат в своем взводе, каждый взвод на своем месте. Он пришпорил лошадь, занял место на левом фланге линии; майор проскакал вдоль построения, чтобы убедиться, что все на местах, приблизился, остановился и посмотрел на него. Человек в штатском кивнул. Майор кивнул в ответ. Затем майор перевел взгляд на солдат и сказал: “Проверьте пистолеты”. Но они опередили его — уже вынимали старые обоймы, проверяли затворы, с нестройным металлическим лязгом вставляли новые обоймы. Они сидели на лошадях в напряжении и готовности, сжимая пистолеты так, что костяшки пальцев у многих побелели.

Майор еще раз оглядел их и скомандовал:

— Шагом.

— Да, сэр, — отозвался сержант и повторил команду. Они двинулись друг за другом, как на скачках, когда стартуют одновременно.

Некоторое время они медленно скакали вперед, давая лошадям возможность войти в ритм движения. Потом майор скомандовал: “Рысью”, сержант отозвался, потом последовало:

“Вскачь”, и как будто огромная машина пришла в движение: гладкая, большая и мощная, которую почти невозможно остановить. Позади человека в штатском клубилась пыль, кавалеристы справа от него держали поводья в левых руках, правыми сжимая пистолеты.

Затем прозвучала команда “Галопом”, и на этот раз сержанту не пришлось ее повторять. Лошади неслись слаженно, старались удержаться в едином ритме, и всадникам нужно было всего лишь ослабить поводья, и лошади сразу перешли на галоп. Перед ними замаячил холм, обороняемый арьергардом налетчиков: отблески ружей, летящие пули. Один за другим конники приподнимались в седлах, наклоняясь вперед, наконец майор скомандовал: “Огонь!”

И они открыли огонь, наклоняясь вперед, держа пистолеты над головами лошадей, между ушей: свистели пули, от отдачи дергались руки, сыпались гильзы, как будто целую повозку патронов опрокинули в огонь. Залп за залпом катились по плоской пустынной равнине, стреляли из пятидесяти пистолетов. Колонна почти взобралась на холм, пули со звоном отскакивали от камней, кактусы разлетались, а мексиканцы на вершине отстреливались. Средняя линия держалась слегка позади, а фланги двигались вперед, и кавалеристы принялись взбираться на холм полукруглым порядком, стреляя, перезаряжая пистолеты. У некоторых кончились патроны. Держа поводья в левой руке и этой же рукой перезаряжая пистолеты, они продолжали стрелять. Все камни и кактусы на вершине буквально взрывались, налетчики падали, отступали, кавалеристы теснили врага, и наконец они достигли вершины, но там уже не было никого, повсюду валялись одни трупы, а оставшиеся в живых спустились за холм. Некоторые кавалеристы устремились в погоню, но тут майор прокричал:

“Стой!”, остальные спрыгнули с лошадей, держа ружья наготове. Майор снова крикнул: “Стой!” Сержант повторил команду. Им пришлось прокричать еще раз, пока их слова услышали солдаты, съезжавшие с холма; они натянули поводья и вернулись. Те же, кто выхватил ружья, начали стрелять. Они стреляли лежа или с колена, затем двинулись вниз с вершины холма, продолжая стрельбу. Всадники у подножия холма падали с лошадей, а солдаты, спускавшиеся вниз, снова поднимались наверх. Они прыгали с лошадей, хватали ружья и продолжали стрелять. Мексиканцы падали, потом их стало меньше. Затем мишени превратились в удаляющиеся пятна пыли… Майор приказал: “Прекратить огонь”. Некоторые продолжали стрелять. “Прекратить огонь!” — скомандовал сержант. Стрельба прекратилась.

Налетел ветер, ударил в солдат песком. Никто не двинулся с места. Потом кто-то закашлял. Другой, лежавший на животе с ружьем наизготовку, перевернулся на спину. Еще один вытер губы. “Господи”, — сказал кто-то. Все было кончено.

Солдаты смотрели друг на друга, ощупывали себя, чтобы понять, не ранены ли они. Многие осматривали взмыленных лошадей. Майор обернулся к штатскому.

— Они скоро приведут нас на границу? — Человек в штатском не понял. Потом до него дошло. Майор, очевидно, так увлекся погоней, что даже не заметил разделительной полосы, через которую они промчались. Он сдвинул шляпу и вытер вспотевший лоб. Потом показал рукой.

— Майор, по-моему, проскочив ее, мы продвинулись мили на четыре.

Майор не шевельнулся. Он пристально посмотрел на него, потом огляделся и, покачав головой, еле заметно улыбнулся. Человек в штатском улыбнулся в ответ и кивнул.

— Сержант, — сказал майор. — Пошлите посыльного в лагерь. Пусть доложит полковнику, что мы сделали, и попросит указаний.

— Да, сэр.

— Постойте. Давайте уточним. Пусть спросит у полковника, можем ли мы продолжать в том же духе.

— Да, сэр, — сказал сержант, оглядываясь.

Они ждали сорок минут, и, когда посыльный вернулся, выяснилось, что полковник не ответил, предложив действовать на усмотрение майора.

На усмотрение майора надо было продолжать преследование.

Они вскочили на лошадей и двинулись вперед, а мексиканцы, очевидно, не ждали погони, потому что через час кавалеристы снова догнали их, и было еще одно сражение, потом еще, и так продолжалось до утра, пока мексиканцы наконец не перестали оставлять арьергард для защиты и бросили все триста человек против пятидесяти кавалеристов. Американцам оставалось только занять позиции и перегруппироваться.

Оба войска встали в линии друг против друга, на расстоянии четырехсот ярдов. К тому времени наступил полдень. Ни еды, ни воды. Лошади выдохлись, боеприпасы кончались, и, подождав в течение часа нападения мексиканцев, майор скомандовал отступать. Возвращались медленно, лошади валились с ног, солнце жарило вовсю, люди чуть не падали с седел. Но на пути они насчитали тридцать убитых мексиканцев, подобрали несколько повозок с едой и одеждой, два пулемета, десяток ящиков с оружием и боеприпасами. Всю дорогу двигаясь через пустыню, они натыкались на лошадей, как своих, так и мексиканских. Человек в штатском помог забрать их с собой.

Глава 13

Прентис ухватился за ботинки, а его напарник за запястья. Они, согнувшись, подняли тело и потащили к огню. Даже завязав платком рот и нос, он не мог сдержать кашля. Он кивнул напарнику, они подняли тело выше, раскачали и с размаха отпустили его. Тело упало в огонь, на верхний труп в куче. Оранжево-белое пламя охватило волосы, поднялся черный дым. Ему пришлось отвернуться: невыносимым казался звук горящей плоти, пузырящийся и стекающий ручьями жир. Он отошел к трупам, сложенным, как поленница; они были покрыты насекомыми — маленькими жесткими жуками, которые бегали по одежде, выползали из ран и открытых ртов.

И мухи. Он слышал, что в пустыне мух нет, но это явная неправда. Потому что и мух было полно; на полуденной жаре трупы уже начали раздуваться, и даже в перчатках, почти ничего не касаясь, кроме ботинок, он чувствовал тошноту от ощущения плоти под руками.

Прентис посмотрел в направлении города. Низкие квадратные дома, в двух сотнях ярдов. Уже больше часа прошло с того времени, как прибыла последняя повозка с трупами, подобранными на окраинах, поэтому он решил, что вряд ли их будет еще много. И так достаточно. Сорок трупов уже сгорели, еще пятьдесят лежат сваленные в кучу, и, похоже, придется разводить еще один костер. Позади что-то громко шлепнулось, но он не обернулся. Наверное, в городе сейчас наводят порядок, работы хватит на несколько дней. Один квартал сгорел целиком, другой почти наполовину: обгоревшее дерево, искореженный металл, разбитое стекло и посуда и Бог знает что еще. Все это увезут из города, заменят доски и стекла, починят заборы.

Были и неожиданности, порой приятные, а порой позорные. Дежурные по кухне, которые уже встали и готовили завтрак, находились в их саманной кухне во время начала атаки; когда налетчики ворвались в кухню, они стали обороняться всем, что попадалось под руку, — кого облили кипятком, а кого стукнули топором, в одного запустили бейсбольной битой и, наконец схватив охотничьи ружья, выгнали мексиканцев. Напротив, санитарная бригада заперлась в больнице и отказалась выйти или кого-либо впустить. Склад боеприпасов был заперт, и пулеметной команде пришлось взломать двери. Все равно от пулеметов толку было мало. Французские пулеметы завода Бене-Мерсье почти никогда не использовались. В них все время набивался песок, и, поскольку в них было мало подвижных частей, они нуждались в постоянной чистке. А главное, их было трудно заряжать. Сначала нужно было сдвигать вбок использованную ленту, рассчитанную на тридцать патронов, а потом вставлять в узкую прорезь с правой стороны пулемета новую. Это и днем-то нелегко, а ночью и вовсе невозможно. Первый пулемет заело сразу. Остальные три никак не могли привести в готовность. Тем не менее Прентис слышал, как пулеметчик рассказывал, будто они дали двадцать тысяч очередей.

И он верил. Городские магазины превратились в горы развалин, так же как конюшни и казармы. По всем сообщениям, в городе не осталось ни одного неповрежденного здания. Если один пулеметный расчет столько настрелял, то сколько же всего было выстрелов с обеих сторон? Сто тысяч? Или вдвое больше? Он не знал, но в городе работала команда, единственным назначением которой было собирать стреляные гильзы.

Прентис поглядел на горящие трупы, на яркий оранжевый огонь в клубах черного дыма, поднимавшийся к небу, схватился за очередную пару ботинок, его напарник — за запястья. Потянули, подняли. В городе говорили, что надо бы раздеть трупы и забрать обувь, но, в конце концов, никто не захотел такой одежды, и у убитых взяли только деньги, оружие и патроны. Когда ему попадался нож или пистолет в кобуре, реже какой-нибудь кошелек, он брал их и бросал на дорогу. Чаще всего он просто поднимал тело, тащил его и бросал, стараясь ни о чем не думать. Что-то привлекло его внимание, и, взглянув к югу от костра, он увидел, как по дороге из пустыни движется двойная колонна. Это были кавалеристы, которые преследовали налетчиков. Должно быть, они обратили внимание на дым от горящих трупов.

Кавалеристы подъехали ближе; семь часов пути отразились на их внешнем виде: их покрывала пыль с головы до ног, лица казались изможденными, лошади были в мыле. Вот они почувствовали запах паленого мяса, достали платки, прикрыли рты и носы. Некоторые закашлялись. Они достигли дороги и повернули мимо костра к городу, пристально посмотрев на Прентиса и его напарника. Некоторые ругались. Впереди был офицер — майор, и еще сержант, с которым Прентис разговаривал на станции. Но он обратил внимание на человека в штатском. Не только потому, что это был единственный штатский в колонне. Хотя Прентис видел его всего лишь несколько секунд, он не мог не узнать эту широкую грудь, эти плечи и круглое лицо. Тот самый человек, который повалил его ночью, человек, из ружья которого он стрелял. Теперь он казался еще старше, лицо в подтеках от пота и пыли, морщины на лице виднелись отчетливо, как трещины на высушенном солнцем пергаменте. Он никогда не встречал такого внушительного и властного человека. Проезжая мимо, незнакомец взглянул на него — не пристально, не внимательно, а как будто мимоходом, но все-таки не совсем равнодушно. Потом повернулся к куче горящих тел, а затем снова стал смотреть вперед.

Непонятно, узнал он его или нет.

Подходили новые и новые кавалеристы, таращили глаза на костер, закрывали лица руками, сдерживая тошноту, отворачивались.

— Кто это? — спросил он напарника.

— Майор Томпкинс.

— Нет. Вон тот, штатский, рядом с сержантом.

— Штатский? Какой еще штатский? — Напарник вгляделся в колонну, нахмурился, покачал головой и сказал: — Понятия не имею.

Глава 14

Сержант отстоял очередь, налил себе чашку кофе, повернулся и сказал:

— Календар.

Он не понял.

— Его зовут Майлз Календар. А тебе зачем?

Столовая была наполовину пуста, солдаты сидели за столами из неструганых досок, другие стояли в очереди за своими порциями.

— Я должен кое-что ему отдать. Вы не знаете, где его найти?

— В сарае у конюшен, но я бы не стал на твоем месте к нему приставать.

Он подождал, пока сержант получил тарелку говядины с бобами, и сказал:

— Спасибо, — и повернулся.

— Эй, слышал, что я сказал?

Но он уже выходил из столовой.

Глава 15

Прентис постучал, ответа не последовало. Он открыл дверь и в полоске света, которая возникла за ним, увидел старика: тот растянулся на земляном полу, подложив под голову мешок овса. Шляпа надвинута на лицо, руки скрещены на груди. Он лежал неподвижно, видимо, спал.

Он не знал, следует ли разбудить его.

Старик даже не приподнял шляпы с лица. Его голос зазвучал приглушенно:

— В чем дело, парень?

Он не мог вымолвить ни слова.

— Давай-давай, парень. Выкладывай. Ты же видишь, я хочу спать.

— Я пришел сказать вам спасибо.

— Ну хорошо, считай, что ты сказал.

— В смысле за то, что вы сшибли меня ночью.

— Я понял. Нечего мне растолковывать. Дурак я был, что из-за тебя рисковал. Я ведь мог погибнуть. Зря.

Прентис ожидал совсем не этого. Когда он шел благодарить старика, у него было легко и хорошо на душе, но теперь он начал злиться.

— Что ж, все равно спасибо. И за ружье тоже. Я принес его.

— Почистил?

— Да. — Теперь он разозлился еще больше.

— Тогда оставь вон у той рамы. — Старик показал носком ботинка, куда положить ружье.

Он немного помедлил, потом сделал то, что ему сказали, и стал Хдать; оба молчали.

— Что-нибудь еще? — Кажется, нет.

— Тогда закрой за собой дверь.

Прентис почувствовал, что краснеет. Выходя, он резко закрыл Дверь, не то чтобы хлопнул ею, но сделал это достаточно громко.

Глава 16

Старик снял руки с груди, где под жилетом у него был пистолет, поднял шляпу и взглянул на ружье, лежащее у двери. Потом посмотрел на дверь, услышал, как парень уходит, чавкая башмаками по грязи, и провел рукой по лицу.

Глава 17

То, что случилось потом, во многом было реакцией на происшедшее с Мод Райт. Она была одной из немногих американок, живших тогда в Мексике, в ста двадцати милях в югу от границы, на маленьком ранчо недалеко от города Пирсон в Чиуауа. Первого марта, за девять дней до налета на Колумбус, она с грудной дочерью ждала на ранчо своего мужа и его друга, которые должны были вернуться, сделав покупки в Пирсоне. Двенадцать вооруженных всадников въехали в ворота и спешились возле дома. Это был разведывательный отряд главных сил Вильи, который двигался на север, к границе. Поначалу солдаты Вильи притворились, что они люди Каррансы, врага Вильи, и спросили ее, нет ли у нее съестного на продажу. Она ответила, что у нее есть только немного муки и крупы, которой хватит не больше, чем на одну семью, и когда они снова поинтересовались, нельзя ли купить продукты, она ответила, что отдаст их бесплатно.

К тому времени стемнело. Ее муж со своим другом вернулись из Пирсона с двумя нагруженными мулами, которых налетчики отобрали. Затем они связали ее мужа и его друга, обчистили дом, забрав все, что могли, ребенка отдали местной крестьянке, посадили Мод на мула и заявили, что она едет с ними. Она не видела мужа, позвала его, но он не ответил. Она соскочила с мула, бросилась к ребенку, но солдат выхватил саблю и, пригрозив смертью, снова заставил ее сесть на мула. Как говорила Мод позже, она поняла, что попала в ловушку.

Марш к северу продолжался до девятого марта. Разведывательный отряд присоединился к остальному войску Вильи, они отдыхали не больше трех часов в сутки. Она пошла к Вилье и стала умолять отпустить ее. Он отправил ее с жалобами к своим подчиненным — для этого, мол, они и существуют. Они велели ей заткнуться и ехать, пока есть силы. Девять дней провела Мод в пустыне Чиуауа. Воды и пищи не хватало. Глаза ее остекленели, она едва держалась в седле, над головой кружились хищные птицы. Вилья сказал, что образ жизни, который она ведет с ними, ей на пользу: “Щечки у тебя розовые и пухлые”. — “Обгоревшие и опухшие”, — поправила она. И когда они наконец достигли Колумбуса, он сказал, что заставит ее застрелить несколько горожан. Она заявила, что раньше застрелит его, но он только рассмеялся.

Но когда налет не удался, люди, охранявшие Мод, отпустили ее, и она, спотыкаясь, пошла из пустыни в город. Она встретила женщину, раненную около дома, и помогла ей добраться до врача. Она помогала раненым в лагере. Люди поняли, сколько ей довелось вытерпеть, и заставили ее лечь отдохнуть. Она спала целую ночь и целый день, впервые за девять дней нормально поела, узнала, что ее муж убит, но ребенок жив, и сказала, что пойдет пешком в Пирсон.

— Я хочу к ребенку. Всего-то девять дней пути.

История Мод Райт появилась на первых страницах всех крупных газет страны. Затем было еще несколько репортажей, и хотя выяснилось, что она вовсе не пошла в Пирсон, а ее отвезли в Эль-Пасо и доставили ей туда ребенка, детали, которые она припоминала, четко отпечатались у всех в памяти: как Вилья собирался сжечь всех мужчин, женщин и детей в Колумбусе; как он намеревался перебить всех американцев, в чем ему должны были помочь немцы и японцы; как в начале марша они наткнулись на дороге на американца. Десяток людей Вильи сшибли его с ног. Один офицер протащил его через всю роту. Другой выстрелил ему в затылок, и он пробежал сорок футов, прежде чем упасть. Его раздели и поделили одежду. Колонна затоптала его лошадьми, а последний всадник прострелил ему голову.

Такие подробности, вкупе с ее личным опытом, сделали трагедию Колумбуса настоящей и близкой каждому американцу. Одно дело говорить о том, что восемнадцать американцев убиты, восемь ранены. Но это все абстрактные слова. Даже сообщения о разрушениях в Колумбусе — только сухие факты. А нужен был живой, насыщенный подробностями рассказ, который воззвал бы к чувствам американцев. Таковым и оказался рассказ о мучениях Мод Райт. Женщина, у которой разорили дом, убили мужа, отобрали ребенка, не говоря уже о подразумеваемых сексуальных ужасах, которые она претерпела во время марша. Газеты старались не намекать на это, но, избегая упоминаний, они лишь подчеркивали такую возможность. Все это было как будто специально задумано, чтобы подстегнуть гнев американцев. Не хватало только знамени и яблочного пирога, но, учитывая, что границы Америки были нарушены, выплыло и знамя. К одиннадцатому марта американцы приняли решение отправить войска в Мексику.

Официально была поставлена цель отрезать войску Вильи путь на юг, чтобы он не смог напасть на поселение американских мормонов в ста шестидесяти милях от границы, в местности под названием Колония Дублан. Истинная цель была иной: нужен был повод, чтобы пересечь границу, застать врасплох войско Вильи и уничтожить его. Тут возникла некоторая путаница. Сначала был приказ просто захватить Вилью, но, как объяснил начальник штаба армии, это значило воевать с одним человеком, и если у Вильи будет возможность сесть на поезд и уехать в Гватемалу, Юкатан или даже Южную Америку, он станет недоступен для американцев. Главное — лишить его возможности действовать, а это значит, что нужно воевать не столько с самим Вильей, сколько с его людьми.

Для выполнения такого плана было выделено пять тысяч человек, что составляло одну шестую часть личного состава регулярной армии США. В качестве следующего шага один сенатор предложил мобилизовать полмиллиона солдат; большинство в сенате решило, что это слишком много, но военные сочли это количество смехотворным.

“Мы находимся на мексиканской границе уже более четырех лет, — заявил один полковник в Нью-Йорке в публичной речи, напечатанной в “Нью-Йорк таймс”. — В настоящее время здесь две трети регулярной армии США. Иными словами, вдоль границы рассредоточено двадцать две тысячи солдат. Но вы не представляете себе протяженности этой границы. Чтобы проехать на поезде из одного конца в другой, нужно трое суток, и вдоль этой линии расположены двадцать две тысячи человек. А подкрепление, если будет такая необходимость, может составить около девяти тысяч. Если бы это не было так печально, то было бы просто смешно.

До того как разразилась война в Европе, армия США выглядела как муха, на которую смотришь с другой стороны телескопа. Говорю вам, нет ничего более жалкого, чем американская армия, и другие страны знают это еще лучше, чем мы… Пришло время понять, что, когда в 1898 году мы отошли от политики, которую вели целое столетие, и объявили себя великой державой, мы взяли на себя определенные обязательства, и следует понять, что для выполнения этих обязательств необходимо, чтобы каждая нота, посланная нашим президентом, каждое действие, которое президент считает своим долгом предпринять, имели за собой реальную силу.

Как вы думаете, что значит для нас вступить в войну с Англией, Германией, Францией или любой другой сильной державой? Американцы, как вам известно, имеют привычку махать кулаками, едва что-то мешает их торговле. Все мы хорошо знаем, что Англия в настоящее время располагает четырехмиллионной армией, готовой занять свое место в боевых действиях, что Германия имеет от шести до восьми миллионов, Россия — от восьми до десяти миллионов. В плане коммерции мы тоже сейчас конкурируем со страной к западу от нас.

Я полагаю, следует серьезно подумать, что, если мы вступим в боевые действия на Атлантике, мы в то же время получим удар со стороны Тихого океана. С Атлантики могут прийти четыре миллиона и еще три миллиона с Тихого океана, а четыре и три — это уже семь миллионов. Как вы собираетесь действовать, если мы окажемся в таком положении? Наша береговая линия тянется самое малое на двадцать тысяч миль, и она уязвима в каждой точке, за исключением тех, где имеется береговая охрана, но и эта охрана несет вахту только в одну смену.

Мы можем создать регулярную армию из ста сорока тысяч человек, может быть, из двухсот тысяч, но если отвлечься от этих цифр, цена будет слишком дорогой, ведь мы должны выйти на свободный рынок и вербовать людей, потому что как последние идиоты мы живем при системе добровольного набора.

Здравый смысл подсказывает лишь один путь, а именно — обучать нашу молодежь и начать обучение, именно пока они молоды. Необходимо дать боевую подготовку этим мальчикам. Заставить их учиться, если это необходимо”.

Был сформирован первый американский летный дивизион, потом первые американские мотопехотные роты; затем — добровольные ополчения штатов. И на протяжении всех этих приготовлений США пытались достичь согласия с Мексикой, чтобы вступить на ее территорию. Много лет назад между двумя странами существовало соглашение, позволявшее войскам каждой из них пересекать территорию другой страны в погоне за враждебными индейцами. Теперь правительство Каррансы предложило возобновить это соглашение. Мексике будет позволено преследовать своих преступников на территории США, а США, в свою очередь, ловить бандитов в Мексике, “если налет, имевший место в Колумбусе, будет иметь несчастье повториться”. США вроде бы получили разрешение, но только на будущее. Ясно, что Каррансе ни к чему были американские войска в Мексике, но, США были в бешенстве, и об ограничениях никто не думал.

И Колумбус стал расти. Поезд, который приходил трижды в день и на котором приехал Прентис, стал приходить по десять, а то и двадцать раз, привозя людей, лошадей и боеприпасы: полевые пушки, ящики с патронами, винтовки, пулеметы. Возле дороги на краю лагеря стали строить взлетную полосу. Построили и аппарель: две полосы бетона с пространством между ними — первую аппарель американской армии. Появилось двадцать грузовиков, потом пятьдесят, затем сто; пятнадцать мотоциклов и разных легковых машин. Тысяча солдат, потом еще тысяча, и еще… Лагерь стал больше вдвое, затем еще вдвое. Город рос пропорционально лагерю.

Глава 18

— Господа, мы намереваемся, как вы понимаете, неофициально вторгнуться в Мексику.

Они, казалось, не поняли. Хотя и слушали внимательно, но смысл слов не дошел до них. Сержант подождал, пока они положили вилы, скребницы, седла и посмотрели на него. Он продолжал:

— Вот именно — в Мексику. Скорее всего, выйдем послезавтра на рассвете, так что если кому-то нужно написать письма, починить ботинки или пришить пуговицы, займитесь этим сейчас. А заодно помолитесь, потому что, можете мне поверить, там только Бог поможет вам… Бог поможет нам всем.

Если кто-то из вас завербовался сюда, рассчитывая провести время в какой-нибудь уютной восточной стране или ожидая, что мы ввяжемся в европейскую заварушку (сержант определенно имел в виду нескольких новичков), то вам следует знать, что нам предстоит. Вы будете скакать на юг — примерно девяносто четыре квадратных мили Богом проклятой, самой бесплодной и выжженной земли, кучи камней и пыли, какую только Господу случилось создать в недобрый час и которая называется провинцией Чиуауа.

В задней части конюшни, опираясь на перегородку, достающую ему до плеча, с лицом в подтеках пота и пятнах грязи после чистки стойл, Прентис посмотрел через головы мужчин, стоявших впереди него, на сержанта, а потом взглянул на мужчин, если их так можно было назвать, — самых молодых, новых солдат в лагере. Он чувствовал досаду, что его поставили в одну смену с ними. Не то чтобы он сам был не молод или не новичок. Конечно, это так. И не то чтобы ему претила эта работа. Прентис вспомнил, что случилось во время нападения, и подумал, что и они поступили бы точно так же. Более того, повторись все вновь, он и сам повел бы себя, как в первый раз. “Единственный способ избежать этого, — подумал он, — это поставить их рядом с опытными солдатами и дать им почувствовать, что к чему. Так, чтобы им не на кого было оглядываться”.

С этой стороны у конюшни не было стен, только крыша, которая держалась на кольях. Он перевел взгляд с солдат и сержанта, продолжавшего говорить, на другую конюшню и вязанки соломы, потом посмотрел на улицу и увидел приготовления, которые шли в лагере. Уже ходили разговоры о походе в Мексику, но большинство думало, что они отправляются туда, чтобы укрепить границу. Теперь все встало на свои места. Повозки, запряженные мулами, тащат поклажу. Кавалеристы сгоняют лошадей. Другие сматывают веревки коралей. И на какой-то миг среди солнечных лучей и пыли он увидел человека в штатском, который был на голову выше двух солдат-погонщиков, и сразу же подумал, что это Календар.

Потом мимо прошла еще одна цепочка лошадей, человек пропал из виду, а сержант продолжал говорить.

— Вы будете скакать без остановки, пока хватит сил, будете есть, спать, ругаться, не слезая с седла, ваши лошади так осточертеют вам, что, добравшись до места, вы будете готовы поклясться, что они-то и есть дьяволы во плоти. Вы будете молить Бога о дожде, но дождя не будет. Вы будете мечтать о еде, но увидите только бобы и хлеб. И все время, что придется там сражаться с Вильей, мексиканские власти будут преследовать вас, потому что какие-то идиоты в Мехико не поладили с нами, и мы переходим границу без их благословения.

— Сержант, а это надолго?

Сержант пристально смотрел на спросившего, не зная, как отнестись к этому вопросу. Через минуту он наконец решился.

— Майор сказал мне, что, по словам полковника, мы выходим на. шесть недель. Но если вы спросите меня, я отвечу, что поход займет шесть месяцев, а то и год. Поэтому я вас предупреждаю. Вы услышите разговоры, что мы, дескать, придем на место, наведем порядок и сразу вернемся, так что никто и ахнуть не успеет. Но не верьте. Это все равно, что переплыть океан и научить французишек воевать с немцами. Точно такое же вранье. Налетчиков уже и след простыл. Отыскать их будет нелегко. Земля всюду слишком каменистая, а в некоторых местах песчаные бури занесли следы. К тому же мы не можем надеяться, что сельские жители покажут нам дорогу, потому что Вилья слишком долго либо кормил их, либо запугивал. Так что рассчитывайте на худшее, а если дело окажется не так плохо, то тем лучше. Но на это не надейтесь… Только так я могу обнадежить вас.

Прентис посмотрел на него, потом снова скользнул взглядом мимо стойл и вязанок соломы на улицу, и теперь, когда лошади прошли и пыль за ними улеглась, человек в штатском, повернувшись спиной, — а это был, несомненно, он, высокий и внушительный даже на таком расстоянии, — подходил к группе солдат и кивал на ряд бочек, показывая, куда их переставить.

Глава 19

— Ну что, отдал ему то, что хотел?

Он услышал позади себя голос сержанта. Это происходило уже позже, но Прентис все еще был на посту, хотя работу закончил. Все остальные уже ушли, а ему хотелось что-то делать, и, кроме того, тот человек еще работал рядом, а он решил понаблюдать за ним. Прентис еще раз почистил бока лошади, посмотрел туда, где тот человек выстраивал пикет, положил щетку и обернулся.

— Ага, отдал. Несмотря ни на что.

Сержант пожал плечами.

— Я же тебя предупреждал. Он странный тип. Делает свое дело, держится особняком, никого к себе не подпускает. — Он на миг задумался. — Я еще не встречал никого, кто считал бы себя его другом, кроме разве что майора, да и он, я думаю, не считает это настоящей дружбой. Они просто работают вместе с тех пор, как оба служили на Филиппинах.

— На Филиппинах? — Представление о влажном воздухе, дождях и джунглях показалось ему столь неожиданным, что он даже переспросил.

— Ну да. Как я слышал, он участвовал во всех войнах, начиная с гражданской.

— Что-о? — Прентис не поверил своим ушам. — Сколько же ему лет?

— Лет шестьдесят пять, — сказал сержант и снова передернул плечами. — Я как-то подсчитал. Когда ему было тринадцать или четырнадцать, он стал кавалеристом, потом разведчиком во время войны с индейцами. Потом воевал на Кубе, на Филиппинах, как я говорил, а теперь здесь. Тут никто лучше его не знает своего дела. У Нас наступает горячее время, ничего не стоит попасть под пули, так что держись его. Поступай всегда так, как он. Он все делает правильно. — Они стояли и смотрели на него.

— Вообще-то грустно, — сказал сержант.

— Что грустно?

— Ну, ему ж шестьдесят пять, это его последняя война. В армию его больше не возьмут, особенно в германскую заваруху. Не важно, что он еще хоть куда, они не могут рисковать — вдруг он начнет ошибаться. Он профессионал, тянут сколько можно, но скоро ему будет некуда деваться. Вот это и грустно. Через десять лет я сам буду в таком положении.

Прентис взглянул на него, потом снова посмотрел вдаль. Солнце уже почти зашло, окрасив странным красновато-коричневым цветом человека, стоявшего на повозке и выливавшего воду из бочек в углубление за оградой кораля.

Глава 20

Старик смотрел на лошадей. Они пили воду, нагнув головы. Одна лошадь все время пыталась отпихнуть другую, пока та не укусила ее. Старик засмеялся.

Повернувшись, он увидел, что к нему подходит майор; старик свесил ноги с повозки и спрыгнул на землю. Левая нога чуть подогнулась, и он еле устоял. Майор, казалось, ничего не заметил.

— Ну как, совсем плохо, Майлз?

Старик сначала подумал, что он говорит о ноге, но тут же понял, в чем дело. Он вздохнул и покачал головой.

— Хуже некуда. У всех лошадей корабельная лихорадка. Кровавый понос. Их бы нужно недели две откармливать лучшим овсом. А у нас нет ни овса, ни повозок, чтобы его привезти, даже воду возить не на чем. Если там, куда мы отправимся, у нас не будет ничего, кроме алкалиновой воды и пустынной травы, которую лошадь может есть целый год и не прибавлять в весе, можно не беспокоиться о мясе для личного состава, оно перед тобой.

— Конечно, Майлз, — сказал майор, улыбаясь. — Но сумеем ли мы дойти туда и вернуться обратно?

— Нам же приказано, верно? Конечно, сумеем. Теперь улыбались оба. Майор вытащил две сигары.

Глава 21

Стоя в конюшне, Прентис смотрел на них. В лучах заходящего солнца майор дает прикурить Календару, прикуривает сам, вдвоем они идут в столовую, разговаривают, улыбаются, попыхивают сигарами. Он смотрел, пока они не дошли до столовой и не завернули за угол, скрывшись из вида.

Глава 22



Согласно плану, в Мексику должны были выступить три колонны: одна из Эль-Пасо к востоку, другая по центру из Колумбуса, третья — с ранчо, владельцем которого был некий Калберсон, близ западной границы Аризоны. Они должны были составить треугольник и загнать налетчиков в середину, где колонна, выступающая из Колумбуса, могла бы захватить их.

Поход из Эль-Пасо зависел от возможности использования мексиканских железных дорог, но мексиканское правительство не дало на это разрешения, так что восточный марш был отменен, а две оставшиеся колонны двигались по отдельности, к чему вынуждала не столько тактика, сколько создавшаяся ситуация. Обе армии были многочисленны, и казалось, чем объединять, легче заставить действовать их по отдельности, чтобы потом они сошлись под углом.

Сержант ошибся. Они не вышли на рассвете, как он сказал. Лагерь был так велик, что колонна не могла выстроиться почти до полудня. Стоя со своей ротой на дороге возле лагеря, Прентис ждал, пока заведут грузовики и закончат нагружать повозки. Он натягивал поводья и думал о своем коне, что он не лучше и не хуже других. Хотя помесь аравийца с квартероном сочетает в себе лучшие качества обоих — скорость и выносливость; конь был гнедой, с белой полосой на морде, достаточно маленький, чтобы на него было легко взобраться, и все же довольно-таки большой, чтобы нести его и тридцатифунтовую сбрую. Восьмилетка, решил Прентис, судя по тому, что зубы уже немного стерлись. Ему дали этого коня только вчера, и он всего дважды проехался на нем. Но под седлом конь шел хорошо, отзывался на команды, а если он бросался в сторону от машин и. ему требовалась дополнительная узда, то ведь и другие ведут себя также. Хотя правый глаз у коня видел немного лучше, чем левый, Прентис вскоре привыкнет к этому. Если он будет постоянно ухаживать за лошадью и проявлять к ней внимание, то скоро узнает ее характер и повадки во всех подробностях не хуже, чем своих прежних лошадей.

Лошадь вздрагивала, когда заводились машины. Кавалеристы съезжались на дорогу, поднимая пыль, которая садилась на Прентиса. Он смотрел на людей вокруг — все это были опытные солдаты, новичков Прентис не заметил. Он смотрел, как проезжают мимо всадники, как садятся по коням солдаты из роты напротив него. Потом подошел сержант и скомандовал тоже садиться на коней. Вскакивая в седло, держа ногу в стремени, а левой рукой ухватившись за гриву лошади, он увидел, как на дороге формируется колонна по четыре всадника в ряд. Впереди мелькали полковые знамена. Каждая рота подъезжала, по команде останавливалась и ждала своей очереди. Он тоже сейчас поедет. Повозки, грузовики, вьючные мулы, новые и новые всадники…

Он ждал, сквозь облака пыли ища взглядом Календара, но вместо него увидел полковника и майора. Они, разговаривая, выходили из здания, потом отдали друг другу честь. Полковник остался стоять, глядя, как майор вывел на открытую площадку женщину с маленькими детьми: мальчиком и девочкой, а потом стал прощаться с ними. Вокруг были кавалеристы, подходили офицеры. Майор нагнулся, чтобы поцеловать дочурку протянул ей маленький гостинец в яркой обертке, затем оглядел сына, протянул гостинец ему и поднял мальчика на пуки. Потом он повернулся к жене и поцеловал ее в губы. Прентис увидел, как майор что-то говорит ей. Потом услышал голос сержанта: “Марш”. Он вздрогнул, взглянул на сержанта, потом на майора, отпустил поводья, сжал круп лошади коленями и двинулся вперед.

Тут он увидел Календара. Посреди открытой площадки, к которой подъезжали кавалеристы, в облаке пыли старик неподвижно сидел на лошади и смотрел, как майор целует жену. Потом майор отошел от семьи, повернулся и направился к Календару. Мимо Прентиса проскакала цепочка всадников и скрыла старика. Двигаясь вперед, Прентис попытался оглянуться назад, ничего не увидел и снова повернул голову.

Вскоре он остановился позади всадников, прибывших чуть раньше. За его спиной останавливались другие. Затем он услышал приближающийся шум моторов: это подъезжали грузовики. Вскоре вдоль колонны проскакал майор, за ним Календар. Кто-то снова прокричал: “Марш”. Он увидел, как кавалерийские шапки пришли в движение. Опять проскакал Календар. Прентис обернулся, глядя на него, потом снова посмотрел вперед и подстегнул лошадь.

Они пересекли границу около часа дня. Было 15 марта, со времени налета прошло шесть дней. Возникали опасения, что граница будет закрыта, но там не оказалось никого, кроме мужчины, маленького мальчика и собаки. Через час кавалеристы набрали скорость, двигаясь по выжженной солнцем дороге, которая вскоре превратилась в тропу, а потом ее и вовсе нельзя было различить среди камней, песка и кактусов. В жаре, в пыли, посреди движущейся колонны некоторые кавалеристы от скуки затянули песню, сначала нестройно, потом все слаженнее. К ним присоединились и другие. Сержант стал смеяться, и, когда его спросили, что его развеселило, он ответил, что песня.

— Может быть, они и не знают, но это походная песня Вильи.

Ла кукараача! Ла кукараача!

Вторая колонна двинулась с ранчо к западу от границы через двенадцать часов, вскоре после полуночи. Там граница тоже не охранялась, и, если колонна из Колумбуса вышла в полуденную жару, когда воздух был так сух, что солдаты, казалось, и не потели, но все время хотели пить, то западная колонна выступила в ночной холод, такой отчаянный, что вода замерзала в канистрах. Поначалу дорога была ровной и удобной. Потом появились рытвины и ухабы, белая горькая пыль, собравшаяся за девять месяцев засухи, достигала до щиколоток и оседала повсюду. Она жгла глаза людям, забивала носы лошадей. Они завязали лица платками. Им пришлось остановиться и обвязать попонами морды лошадей. Цепочка мулов отстала. Всадники замерзли. Пехоте, которую больше всего донимала пыль, идти было труднее, но она меньше мерзла под тяжестью девятифунтовых винтовок и тяжелых вещевых мешков. Некоторые из тех, кто хорошо знал пустыню, прихватили автомобильные очки, но пыль все время залепляла их, и чем чаще солдаты вытирали ее, тем больше на очках появлялось пятен и подтеков.

Они остановились на рассвете, снова выступили в полдень, и если прежде они мечтали о жаре, то теперь затосковали о холоде. Тридцать миль, пятьдесят, шестьдесят. Ночной привал, и снова в путь. Через двенадцать часов колонны встретились.

Человека, который гнал их вперед с такой скоростью, звали Першинг. Будучи бригадным генералом, он получил прозвище “Черный Джек”, когда прослужил два года в негритянском полку в Монтане, где был единственным белым человеком. Когда произошел налет, он был комендантом Форт-Блисс в Эль-Пасо. Несколько лет назад он разговаривал там с Вильей и даже сфотографировался вместе с ним. Теперь, в пятьдесят пять лет, ему приходилось воевать с ним. Министерству обороны выбор дался непросто. Им нужен был человек, нюхавший порох: Першинг побывал под огнем на Кубе и на Филиппинах. Нужен был человек, знающий толк в партизанской войне: снова помогли Куба и Филиппины. Более того, нужен был человек, который мог повести войска в Мексику и в то же время не спровоцировать войну. Здесь его опыт перетянул чашу весов. Во-первых, как комендант Форт-Блисс, он знал все пограничные проблемы. Во-вторых, его отличительной чертой являлось желание понять противника прежде, чем напасть на него. Поэтому во всех кампаниях, особенно на Филиппинах, он выучился местному языку, обычаям, религии, всегда подходил к противнику с его мерками, а не со своими собственными. Техника эта срабатывала так хорошо, что некоторые племена сразу же сдавались, как только видели такое отношение. Тех же, кто не хотел сдаваться — это тоже было его отличительной чертой, — он уничтожал. С таким необычным сочетанием силы и предупредительности, готовности драться и в то же время желания выслушать он, казалось, был просто создан для мексиканской кампании. К тому же у него не было политических интересов. Хотя его жена была дочерью сенатора, он не использовал влияния родственника для собственной карьеры. И так его повышали в чинах достаточно быстро. Он обошел восемьсот старших офицеров, добиваясь получения генеральского чина, хотя некоторые все равно считали, что ему помогли связи. Сам Рузвельт заявил, что чин Першингу дали исключительно за отличную службу на Филиппинах. Его умение приходить к власти, не гонясь за ней, сделало его идеальной кандидатурой для мексиканской кампании. Возникали опасения, что лидер другого склада начнет привлекать внимание к собственной персоне, испортив отношения с мексиканскими властями. Першинг, напротив, мог выполнить задание и при этом остаться в тени. В этом плане, однако, его начальство слегка ошиблось. Не интересуясь политикой, Першинг оставался благоразумным человеком. Он воспользовался мексиканской кампанией, чтобы подготовить свои войска для войны за океаном. На всякий случай. Так что, когда Америка вступила в Первую мировую войну, а всем давно было ясно, что от этого не уйти, у нее был костяк обученных войск для таких сражений, и Першинг оказался командиром так называемых американских экспедиционных войск против Германии. Но до этого было еще далеко.

Глава 23

Впереди на дороге лежал труп; врач полагал, что человек мертв уже около недели. Может быть, это был американец. После того как над ним поработали солнце и койоты, трудно было что-то определенное сказать. Перед смертью ему завязали глаза и прострелили голову, башмаков, штанов и кошелька не было. Колонна остановилась, чтобы похоронить его. Капеллан произнес несколько молитв, и они двинулись дальше.

Майор послал за Календарем.

— Карта говорит, что впереди какие-то города. Возьми индейцев и сходи на разведку.

Календар отказался.

— Это еще почему?

Старик покачал головой.

— Индейцы? — сказал он. — Я не намерен с ними иметь дело.

— Ее дури, Майлз.

— Плевать. Мы так не договаривались.

— Ну, возьми белых. Мне все равно. Кого хочешь. Только сходи на разведку в те города.

Старик кивнул и повернулся.

Прентис смотрел, как он удаляется.

Потом, сквозь приглушенный стук копыт и лязг грузовиков, он услышал новый звук, похожий на шум какого-то незнакомого мотора. Сначала он был едва слышен, потом стал громче и громче; казалось, он доносится откуда-то сзади. Колонна как раз спустилась с холма, выровнялась у подножия, и, посмотрев назад, Прентис увидел хвост колонны, потом вершину холма и других кавалеристов, которые тоже оглядывались, как и он. Шум стал еще громче. Из-за пыли и жары вершины почти не было видно, можно было с трудом разглядеть там очертания грузовика. Вот он начал увеличиваться. Шум стал еще громче, и грузовик отделился от холма; пыль препятствовала видимости, но скоро стало ясно, что это вовсе не грузовик, а самолет. И он теперь летел. Это был двукрылый, обтянутый полотном “Кэртис”. “Дженни”, как называли его в лагере. Такой хрупкий и неустойчивый, что странно было, как он оторвался от земли. Он полетел прямо на колонну, да так низко, что лошади сильно перепугались. Но все равно кавалеристы приветственно замахали руками и закричали “ура”. Пилот выровнял крылья и тоже помахал в ответ под рев мотора; ясно были видны его очки и кожаный шлем. Затем он исчез так же быстро, как появился, шум мотора затих, самолет превратился в далекое пятно. Секунд через тридцать появился еще один самолет.

Глава 24

Он упал, пролетев около мили.

Календар растянулся на обрыве, надев полевые очки, и всматривался в то место, где, согласно карте, находился поселок, представлявший собой на самом деле только какие-то развалюхи. Он увидел двух кур и осла, но людей не было, и тем более не наблюдались представители федеральной армии. Поднимаясь на ноги, он услышал слева над собой гудение самолета и увидел не один, а сразу два: первый летел с легкостью, второй терял высоту. Сначала он решил, что самолет снижается специально. Но потом услышал, как мотор чихнул и заглох. Самолет под углом шлепнулся за кучей камней. Календар был уже на лошади, когда раздался грохот.

Глава 25

Он присоединился к другим разведчикам, и они направились к обломкам.

— Что это за дьявольщина?

Самолет лежал в лощине, одно колесо повисло на скале, другое зацепилось за кактус, крылья отвалились, фюзеляж каким-то чудом остался цел, хотя был побит и треснул, казалось, в сотне мест.

— Секретное оружие Першинга, — сказал пилот. Он, хромая и ругаясь, выбирался из-под обломков в таком бешенстве, что даже не удивился, увидев разведчиков. — По идее, мы должны летать с донесениями, но, скажу я вам, все, на что мы способны, — это долететь до Вильи, потерять управление и перепугать его людей до смерти, начав валиться им на головы. Господи, да полюбуйтесь на эту хреновину! Запчастей нет, топлива нет. Можете мне не верить, но у меня в этой развалине половина старого мотора от “форда”. — Он пнул ногой фюзеляж, который тут же развалился на части.

Глава 26

Пилот первого самолета узнал, что его напарник потерпел аварию только через пять минут, когда, миновав колонну кавалеристов, он обернулся и увидел, что в небе пусто. Он все же пролетел немного дальше, решив, что, наверное, неправильно определил расстояние и второй самолет просто отстал и старается нагнать его. Он уменьшил скорость и стал ждать, часто оглядываясь, но когда прошло еще пять минут и никто не появился, он снова прибавил скорость.

Обломки было разглядеть не просто, и он чуть не пролетел мимо. Потом пилот увидел лошадей под самой кромкой лощины и, опустившись ниже, разглядел, как лошади натягивают поводья, привязанные к камням, а его напарника окружили люди; потом он обратил внимание на обломки, а пилот махнул ему рукой. Он еще раз пролетел на бреющем полете, но на этот раз достаточно низко, чтобы убедиться, что люди эти — не мексиканцы. Его напарник, по-видимому, остался цел и невредим и делает ему знак лететь дальше. Так или иначе, почва была слишком каменистой, чтобы рисковать и совершать посадку, поэтому он сделал еще один круг, помахал рукой и улетел.

Глава 27

Пилот добрался до Першинга после полудня. Шел третий день экспедиции, и, поскольку колонна из Ко-лумбуса была всего лишь на полпути к месту встречи, он полагал, что Першинг тоже еще далеко. Собственно, он на это рассчитывал. Он и его напарник вылетели раньше, чем планировалось, и изо всех сил старались побыстрее добраться до места, так, чтобы у них был день или два в запасе до того, как начнется основная работа. Колония Дублан, как говорили, это какое-то чудо: деревья, ручьи, возделанные поля. Он рассчитывал, что прилетит туда первым и его будет ждать хороший прием: еда, питье, радостное гостеприимство, спать он будет в прохладе, а дни проводить на скамейке в тени.

И теперь, когда солнце оказалось справа от него, он заметил, что местность стала совершенно иной: скалы, овраги, пески и кактусы сменяются зелеными полями и высокими деревьями, кое-где поблескивает проточная вода. Посреди деревьев он разглядел точки домов — некоторые с плоскими крышами, другие с остроконечными, были даже дома с фронтонами. Одни белые, очевидно из крашеного дерева, как он подумал, а другие желтые, саманные. Он рассмотрел сложенные из камней ограды между полями, хорошо ухоженные посевы, по всей видимости, молодой кукурузы. Он увидел внизу фигурку величиной с булавочную головку — фермера, пахавшего на осле. Чуть дальше речка стала расширяться, там стирали женщины. Он увидел запряженную лошадьми повозку, которая медленно ехала по дороге, потом автомобиль, грузовик, палатки, солдат, пасущихся лошадей и понял, что Першинг опередил его.

Глава 28

Приземляясь, он непрерывно ругался про себя. Его уже ждал лейтенант.

— Першинг хочет вас видеть.

— Ну еще бы. Конечно.

Пилот прошел мимо палаток и повозок в тень нескольких деревьев.

Он никогда не видел этого человека раньше. Высокий и худой, усталый, с седоватыми усами, с впалыми щеками, он сидел на канистре из-под бензина и разговаривал с офицерами.

— Я хочу, чтобы вы полетели на запад, — сказал он летчика, указывая на карту. — Я послал три колонны на юг, на восток и на запад и хочу, чтобы вы были с западной колонной. Вы полетите вперед, на разведку, и будете приносить мне ежедневные донесения.

— Боюсь, что ничего не получится, сэр.

Першинг нахмурился и недоуменно уставился на него.

— Лучше пошлите меня на юг. На западе горы. Я не смогу перелететь через них.

— Вы… то есть как?

— На “Дженни” ничего не выйдет. Я могу подняться на четыре тысячи футов при безветренной погоде или на тысячу футов, когда ветрено. Но в горах всегда ветер, и к тому же эти горы, кажется, выше десяти тысяч футов. Я никогда не перелечу их.

Першинг не сводил с него взгляда.

— Видите ли, сэр, “Дженни” не очень-то хорошая машина. Если бы правительство мне дало что-нибудь вроде “Блерио” или “Мартинса”, которые англичане и французы используют против немцев, тогда все было бы в порядке. А с “Дженни” — нет. Нет, сэр, только не с “Дженни”.

Першинг продолжал смотреть на него.

— Эти вашингтонские… Господи, мы дали миру аэроплан, а авиация у нас хуже, чем у Японии.

Он поджал губы и покачал головой.

Глава 29

У одного грузовика сломалась ось. У другого из радиатора шел пар. Колонне пришлось остановиться. Впереди была деревня, и Календар поскакал туда на разведку. Двое других дозорных, разделившись, отправились осматривать местность с флангов. Издалека, через бинокли, казалось, что там все спокойно, — одни крестьяне, федеральных солдат нет. По сравнению с тем, что они видели раньше, это была даже не деревня, а городок: три сотни домов, а может быть, и больше, широкая дорога посредине. Календар поскакал по ней; копыта лошади цокали по плотному грунту; он оглядывал дома с обеих сторон дороги. Когда он смотрел в бинокль, здесь было оживленное движение, люди ходили по улицам, ослики стояли у домов. На полпути он заметил, что движение уменьшилось, а когда он въехал в поселок, там было почти пусто. У некоторых дверей стояли люди и смотрели на него. Остальные, видимо, прятались внутри. У окон не было стекол, они представляли собой квадратики из дерева, которые раскрывались изнутри. И теперь он увидел, как они захлопываются. Двери тоже закрывались. Впереди в открытых дверях стояла длинноволосая круглолицая девочка и с любопытством смотрела на него; тут из дома протянулась рука, втащила девочку внутрь и захлопнула дверь. Только и слышался приглушенный звук запираемых засовов. Какой-то мужчина плюнул под копыта его лошади, когда он проезжал мимо. Кто-то бросил камень. Он огляделся, но никого не увидел.

Он не мог их винить. В конце концов, за много лет местные жители узнали, что от чужаков надо ждать беды. Сюда могли ворваться либо грабители Вильи, либо федеральные войска и опустошить поселок. Вообще-то Вилья в лучшие времена сам снабжал такие местечки, воровал скотину на богатых ранчо и раздавал мясо крестьянам. Но только в обмен на верность. Не важно, что делали пришельцы — давали или отбирали, крестьяне знали, что рука, которая сейчас дает, вернется и отнимет, а рука, которая отнимает, вернется и снова отнимет. В конце концов, они перестали доверять кому-либо и полагались только на самих себя.

Для него это было не ново. Он видел такое много раз — на западе, на исходе войн с индейцами нейтральные племена одинаково боялись и банд грабителей, и белых. Они хотели одного: чтобы их оставили в покое. То же самое происходило на Кубе и на Филиппинах — всюду, где партизаны жили за счет местных жителей. Как бы они ни были дружелюбны, местным жителям доставалось с обеих сторон, и, в конце концов, они превращались в своеобразного противника. Они могли быть так же опасны, как настоящие противники. Хотя теоретически, даже если хочешь помочь, доверять никому нельзя. Если местное население давало повод к сомнениям, его приходилось уничтожать, не важно, нейтрально оно или нет. Сейчас, не желая будоражить местное население, он скакал, держа одну руку не на пистолете, а близ спрятанной под жилетом кобуры. Он никак не мог прикрыть себя со всех сторон, поэтому он послал еще троих дозорных, чтобы они следовали за первыми двумя и за ним, в пятидесяти ярдах позади, с единственной целью — следить, чтобы не выстрелили в спину. На улице по-прежнему не было людей, домов становилось больше, хижины сменились амбарами и квадратными домами с плоскими крышами из желтой глины; в глине виднелись камешки, торчали опорные балки. Он оглядел боковые переулки; кое-где попадались ослики и люди, которые тут же прятались. Взглянув вперед, он увидел главную площадь поселка с колодцем, выложенным кирпичом в центре; у колодца сидел старик в сандалиях на веревочной подошве. “Если и будут неприятности, — подумал Календар, — то именно здесь”.

Приблизившись, он поздоровался; крестьянин кивнул, не глядя на него. Он спешился и повел лошадь к колодцу так, чтобы она оказалась между ним и крестьянином. Календар увидел деревянное ведро и испугался, что в нем может быть вода. Он не думал, что местное население отравит собственный колодец, но крестьяне вполне могли отравить воду в ведре, поэтому, соблюдая меры предосторожности, ему придется его опорожнить. Однако вода здесь драгоценна, и если ведро не отравлено, он только оскорбит людей, выливая воду; поэтому он обрадовался, увидев, что оно пусто. Календар опустил ведро на веревке на глубину, как ему показалось в темноте колодца, около двадцати футов, вытянул его, выплеснув воду в ближайшую яму, и ослабил поводья лошади, чтобы она могла пить. Убедившись, что вода хорошая, он порылся в переметной суме, достал кружку, окунул в ведро, выпил остаток воды и поблагодарил старика за гостеприимство.

Старик снова кивнул. Он по-прежнему не смотрел на Календара.

Потом, взглянув на человека, прикрывавшего его, Календар поднял руку и махнул ему, и тот поскакал к нему через площадь. Городок был больше, чем ему поначалу показалось, — не три сотни домов, а все шесть, но на этой стороне площади их было меньше, чем на другой. Все равно он оставался начеку, пока не увидел, что напарник поскакал дальше по дороге и присоединился к остальным дозорным, которые объехали город кругом и ждали с другой стороны.

Теперь он был уверен: пока он тут, с колодцем ничего не случится, дозорные вернутся в колонну и скажут майору, что можно послать отряд за водой. Он снял шляпу, пробормотал что-то о жаре и, встав так, чтобы лошадь прикрывала его сбоку, принялся ждать.

Глава 30

Колонна разбила лагерь в ста ярдах от города. Приказания были ясны: не вступать в контакт с местными жителями без необходимости. В данном случае необходимость была: вода. Предполагалось, что грузовики будут возвращаться и привозить воду по мере необходимости, но грузовики прежде никогда не использовались для этого, и никто не подумал об ущербе, который нанесет дорога: севшие аккумуляторы, перегревшиеся радиаторы, лопнувшие шины, погнутые подвески, разорванные маслопроводы. Иногда масло выливалось, едва его успевали залить. Им необходима была вода в первую очередь для грузовиков и лошадей — люди могли и обойтись, в крайнем случае, пить меньше, и хотя еще были запасы на ближайшие дни, они не хотели рисковать. Кавалеристы вычерпали столько воды, сколько смогли достать из колодца, оставив немного местным жителям, а затем дали мэру вексель. Это вообще-то было бесполезно, так как его должны были оплатить по ту сторону границы, а он скорее всего никогда в жизни не бывал так далеко от своего селения. Но это было удобнее, чем везти ему деньги, и вообще, кому нужны деньги в деревне, где все основано на натуральном обмене.

Теперь, незадолго до заката, они поставили в круг повозки и грузовики, патруль охранял их снаружи. Лошадей распрягли, кавалеристы сняли уздечки и седла, привели лошадей в порядок. Прентис подождал, пока солнце почти село, принес канистру из-под бензина с отпиленным верхом, наполнил ее водой.

— Пока хватит. А то заболеешь.

Потом он подлил еще. Затем повесил на шею лошади мешок с овсом и стал смотреть, как она ест. Поход готовился впопыхах, и Прентис не отходил от лошади: вдруг в овсе окажутся камешки, и лошадь откажется есть. Если так, ему придется высыпать его на землю и принести новый, причем так, чтобы лошадь это видела. За камешками надо внимательно следить, чтобы лошадь не отказывалась есть. Но овес оказался хорошим. Когда лошадь наелась, Прентис еще раз почистил ее и, довольный, что сделал все, как надо, занялся собой.

В отличие от последующих походов, когда ставились специальные палатки-столовые и дежурные роты готовили обед на всех, сейчас солдатам приходилось стряпать себе самим. В основном питались пайками, выданными в первый день похода, — это были бобы и сушеное мясо, галеты, бекон, кофе. Пайки носили с собой и пополняли из грузовиков по пути, а в результате вещевые мешки оказывались переполнены. О разнообразии еды никто не думал, главное, чтобы она занимала поменьше места. К тому же пища не портилась, ее хватало надолго, правда, вкусом еда не отличалась.

Колени у Прентиса были натерты до красноты, поясница и бедра болели, потому что он не ездил верхом несколько месяцев. Он наклонился, согнув ноющие ноги, и стал рыться в переметной суме. Сунул в рот галету и стал сосать ее, доставая сахар, кофе и говядину; потом на подгибающихся ногах двинулся к сержанту и кучке солдат.

Они сидели на корточках, изо всех сил стараясь развести костер. В наступающей темноте он видел, как вспыхивали огоньки. “Интересно, — подумал он, — что они нашли в качестве топлива?” Подойдя ближе, Прентис увидел иссушенные солнцем ветки мескита, сложенные в кучку, и ямку, в которой сержант зажег еще одну спичку. Она вспыхнула и погасла. Сержант чиркнул еще одной, потом еще. Куски мескита медленно загорелись, края свернулись, обуглились, яркое пламя вспыхнуло, осветило землю у их ног. Сержант добавил побольше веток. Они тоже занялись, а сержант подбрасывал и подбрасывал ветки; наконец горел целый куст.

Но толку было мало. Во-первых, мескит быстро сгорает, а у них было всего два куста — это все, что они всем лагерем нашли поблизости. С темнотой наступил холод, огонь давал немного тепла, но для стряпни этого было недостаточно; они сгрудились вокруг костра и стали греть руки. Через десять минут кусты сгорели и огонь погас.

Он вернулся к лошадям, сел около своего седла, передвинул пистолет так, чтобы кобура лежала на правом бедре, отстегнул от пояса флягу и, поставив кружку на землю, налил в нее воды. Затем он всыпал туда ложку сахара из пакета, размешал в воде, затем откусил кусок говядины, прожевал, проглотил его, отхлебнул глоток из кружки.

У воды был легкий металлический привкус. Сахара почти не чувствовалось, и это означало, что у Прентиса в нем потребность. Когда-то он целыми днями сосал каменную соль. Как только начинал ощущаться вкус соли, Прентис знал, что ему достаточно. Теперь он потягивал подслащенную воду, жевал говядину и оглядывал лагерь.

Вокруг стояли солдаты, завернутые в одеяла, и дрожали. Некоторые пытались вбить колышки для палаток, но земля была слишком твердой, и они бросили это занятие. Другие лежали среди седел, подсовывали под себя камни, а вещевые мешки под головы. Несколько человек еще сидели вокруг угасающего костра, грызя сухари или куски мяса. “Господи”, — услышал он справа от себя, и это был самый громкий звук вокруг — солдаты не шумели, как в начале марша, они слишком устали, чтобы разговаривать.

Прентис продолжал задумчиво прихлебывать подслащенную воду — теперь он почувствовал слабый вкус сахара. Неподалеку заржали две лошади, он проглотил еще немного мяса и сухарь, наконец решился и встал. Напротив смутно различались темные очертания грузовиков, составлявшие часть границы лагеря. Прентис услышал лязг поднимаемого капота. Потом кто-то зажег фонарь, и он увидел трех водителей, которые разглядывали мотор; один из них указывал на что-то рукой. Чуть дальше при свете другого фонаря еще двое водителей отвинчивали колесо и заглядывали под кузов. Так он оглядел весь лагерь — сначала справа, пока его взгляд не наткнулся на лошадей, потом слева. Но он не увидел того, кого хотел. На небе высыпали звезды, но луна еще не взошла, и, несмотря на фонари и затухающие костры, было слишком темно, чтобы видеть детали. “Лучше всего, — подумал он, — обойти вокруг лагеря, а если понадобится — пересечь его”.

Но это ему не понадобилось. Двинувшись влево, в сорока ярдах от места, где кончалась вереница повозок и стояли грузовики, Прентис увидел его: он сидел, прислонившись к колесу повозки, вытянув ноги, опершись рукой на седло, и свертывал самокрутку. Рядом мерцал огонек костра, при котором было видно, как движутся его руки; но Прентис подумал, что нашел бы старика и в темноте. Он уже давно думал о нем, не с того момента, как старик спас ему жизнь, а после слов сержанта. Теперь он стоял в темноте и ждал, собираясь с духом, глядя, как большие руки ловко скручивают самокрутку и подносят ее к губам. Прентис стоял и смотрел, как старик облизнул край самокрутки, заклеил ее, повертел во рту, а потом посмотрел в темноту, прямо на него.

— Черт, только не говори мне, что опять пришел благодарить меня.

Прентис хотел повернуться и уйти. Он ожидал, что старик станет говорить с ним так же, как тогда, в сарае, и, собственно, готовился к такому разговору. Но Прентис думал, что подошел незаметно, а старик, оказывается, все это время знал о его присутствии. И снова Прентис почувствовал себя глупо, но сдержался и шагнул вперед.

— Нет. Я пришел вас кое о чем попросить.

— Попросить о чем?

Прентис запнулся, не зная, стоит ли продолжать.

— Научите меня.

— Чему тебя научить?

— Всему этому.

— Не понимаю.

Старик казался равнодушным. Он отвернулся и прикурил. В темноте вспыхнул яркий огонек, при свете которого были видны глубокие морщины на его выдубленной коже. Редеющие волосы, запавшие щеки. Он выглядел лет на десять старше, чем обычно.

— Прекрасно понимаете, но я все равно скажу. Когда я записался в армию и проходил подготовку, меня учили обращаться с гранатами, ружьями и пулеметами, но я и так это умел, а главное, хорошо разбирался в лошадях. Тогда меня усадили читать книги и сказали, что, когда я попаду на постоянную службу, опыт будет лучшим учителем.

— Что ж, они правы.

— Это все хорошо, когда только сидишь и смотришь, но ведь Колумбус был на самом деле. В следующий раз, когда что-то подобное случится — а такое случится обязательно, — не могу же я рассчитывать, что кто-нибудь вроде вас опять спасет мне жизнь.

Старик кивнул, затягиваясь самокруткой. Ее кончик светился в темноте.

— Ты же знал, что здесь опасно. Если тебе это не нравится, какого черта ты пошел в армию?

— Может быть, по той же причине, что и вы.

— Не думаю. — Прентис сделал ошибку и сразу же пожалел об этом; старик наклонился вперед, враждебно глядя на него. — Не наглей, парень.

Он покачал головой.

— Вы правы. Извините.

— Еще бы, черт возьми. Я не потерплю, чтобы двадцатилетние юнцы ходили и воображали, будто все про меня знают. Потому что ни черта ты, парень, не знаешь. Ни черта. Ты меня слушаешь? Хоть это ты понимаешь?

— Да, сэр, понимаю. Поэтому я здесь.

Он надеялся, что обращение “сэр” поможет, и действительно старик, казалось, смягчился, погасил самокрутку и задумался.

— И, собственно, с какой стати?

— Что с какой стати?

— Помогать тебе. Учить. Если этому вообще можно научить.

— Ни с какой, наверное.

— Вот именно.

Вот и все. Ничего ему не помогло. Старик повернулся и стал скручивать новую самокрутку, явно ожидая, чтобы он ушел. Прентис и хотел было уйти, но передумал.

— Разве что по одной причине. Вам шестьдесят пять лет. Вы побывали на всех войнах со времен гражданской, а сейчас, в эту минуту, немецкие подводные лодки плывут через Атлантику.

— И что это значит?

— Все рано или поздно кончается. Вряд ли кто-нибудь не понимает, почему мы сегодня здесь. Вилья — только предлог. Все это генеральная репетиция нашего похода за океан, а когда он начнется, жизнь, которую ведете вы, будет закончена, все, что вы знаете, окажется бесполезным. У вас впереди еще десять, ну пятнадцать лет, потом вас не станет, и все, что вы знаете, умрет вместе с вами. Я предлагаю вам возможность передать ваши знания.

Старик задвигался, открыл было рот, но Прентис не дал ему вставить ни слова.

— Я понимаю. Когда это закончится, мне они тоже не пригодятся, так что этим вас не проймешь. Но еще вот какое дело. Как с фермой моего отца. Точнее, у него была ферма, пока город не надвинулся и не проглотил деревню. Отец получил квартиру, а я записался в армию. Все меняется, а я — глупая деревенщина — в душе хочу сохранить старые привычки.

— Теперь все?

— Да, — кивнув, сказал Прентис.

— Ну ладно, теперь я тебе кое-что скажу. И слушай внимательно, потому что кроме этого я тебя ничему учить не собирать. Ты не первый. Их было много, бесконечная цепь этаких умненьких, бойких мальчиков. И в индейские войны, и на Кубе. Всюду. До сих пор. И все они были похожи на тебя, и все говорили как ты. Но все думали только об одном: как остаться в живых. И я говорил им “нет”, так же, как тебе. Потому что если вы хотите остаться в живых, то и я тоже хочу, а как только ты с кем-то связываешься, ты начинаешь заботиться о нем так же, как о себе. Тут-то тебя и убивают… Поэтому я не имею дела с индейцами: я воевал с ними когда-то, и до сих пор мне не по себе, если я знаю, что они за спиной. Поэтому, как говорят, я ни с кем не дружу. И это очень хорошо: мне не по себе, если у меня есть друг, и я знаю, что он впереди. Это единственное правило. Заботься о себе и не позволяй, чтобы кто-то или что-то отвлекало тебя. Помни это, и все будет в порядке. А теперь я устал. Через несколько часов мне становиться в караул. Я хочу поспать.

Последние слова он произнес без паузы, как будто не сменил темы разговора. Старик встал, взял одеяло, лежавшее возле седла, и закутался в него. Потом он еще раз взглянул на Прентиса и лег около колеса повозки. Прентис подождал немного, но глаза старика были закрыты; он медленно повернулся и зашагал прочь.

Он шел к своему седлу и сбруе мимо солдат, по-прежнему тихих и молчаливых. Теперь холод стал пронизывающим. Он, как и все остальные, завернулся в одеяло, посмотрел еще раз на старика и огляделся: лошади стояли спокойно, часовые обходили границы лагеря. Он снова взглянул на старика, потом на последний догорающий костер, удивился, как это он горит так долго; но костер затухал, огонь становился все меньше и ниже. Последняя вспышка, потом мерцание, и он погас.

Глава 31

На рассвете стало еще холоднее. В канистрах был лед, черпаки примерзли, солдаты ковыряли лед ножами, потом терли ладони, чтобы согреться. Старик увидел, что майор еще спит, закутавшись в одеяло, около грузовиков с овсом. Он встал на колени и положил ему руку на плечо. Майор вздрогнул и, нахмурившись, вопросительно уставился на Календара.

— Лучше посмотри.

Майор ни о чем не спросил. Старик продолжал смотреть на него. Потом он жестом пригласил его следовать за собой, майор вылез из-под одеяла и посмотрел туда, куда указывал старик, — мимо грузовиков с овсом, в пустыню. Там была большая колонна всадников, но она находилась слишком далеко, чтобы разглядеть их форму или знамена, но майор и так знал, что это мексиканские федеральные войска.

Старик кивнул, покусывая губу.

— Они, должно быть, разбили лагерь поблизости. Но это еще не все. Посмотри-ка туда.

Он указал майору на другой конец лагеря, мимо солдат, которые бросили свои дела и теперь стояли, размахивали руками и разговаривали, видно, они тоже обсуждали, в чем дело. Они подошли к повозкам на другом конце лагеря и взглянули на Деревню. У околицы собралась толпа крестьян с палками и дубинами, смотревшая в направлении лагеря.

— Наверное, они подтягивались ночью. Уверен в этом, — сказал старик. — Это я виноват. Нужно было остаться там и проследить за ними.

— Ничего. Давайте уходить отсюда. Лейтенант, стройте колонну.

Глава 32

За пятнадцать минут они управились с тем, на что обычно уходил час, но не позаботились о лошадях: что ж, те, которых еще не покормили, подождут; солдаты только оседлали их, затем собрали снаряжение, завели грузовики и впрягли лошадей в повозки.

Старик затянул подпругу на своей лошади и смотрел, как строится колонна; грузовики отъезжали друг от друга, чтобы между ними был проход, солдаты садились на лошадей и скакали прочь. Скоро и повозки стронутся с места, двинувшись цепочкой, а за ними грузовики и остальные всадники. Он смотрел. Как только колонна двинулась с места, навстречу ей направились крестьяне. Они держали наготове свои дубины и палки. Теперь, когда они оказались ближе друг к другу, он увидел среди них яркие мундиры — это федералисты давали им указания. “Должно быть, — думал он, — федеральные войска пришли поздно ночью, подняли их и сказали, что им делать, а может быть, даже заставили”. Среди нападающих были и дети и женщины. Оно и понятно. Если кавалеристы захотят избежать столкновения с федералистами, то тем более им не надо связываться с крестьянами. Одно дело — погибшие в бою солдаты, другое — убитое гражданское население, и федералисты рассчитывали на это, используя крестьян, чтобы заставить колонну кавалеристов прекратить привал и убраться побыстрее.

Глава 33

Прентис сел на лошадь и двинулся вперед вместе со своей ротой; вдруг он почувствовал, что его что-то ударило. Он дотронулся до плеча, увидев, как справа от него пролетел камень. Оглянувшись, он понял, что крестьяне наклоняются, хватают камни и бросают в них. Колонна ускорила движение. Впереди ждали федеральные войска. Колонна свернула налево, чтобы обойти их, а федералисты разделились, и часть их поскакала влево, чтобы окружить кавалеристов с фланга. Обернувшись, Прентис обратил внимание, что крестьяне остановились, а колонна целиком покинула лагерь и медленно движется вперед. Он посмотрел перед собой и увидел, как колонна следует через проход, оставленный для нее федералистами, которые стояли в сотне ярдов с каждой стороны, а когда часть колонны прошла, они двинулись вместе с ней, справа и слева сопровождая ее. Их высокий, худой командир приглядывал за ними с правой стороны. Должно быть, был приказ майора: Прентис увидел, как голова колонны сменила ритм движения, кавалеристы поскакали быстрее, передние группы солдат отрывались от задних, а те тут же заполняли образовавшийся промежуток, и вскоре вся колонна увеличила скорость. Он тоже поскакал быстрее, другие устремились за ним. Федералисты тоже прибавили шагу. Он не понимал, что происходит: то ли федералисты собираются напасть на них, то ли просто пугают. Так или иначе, это подействовало. Они заставили колонну обороняться, и что бы ни мучилось после этого, инициатива была в их руках.

Глава 34

Мимо колонны, поторапливая всадников, проскакал Кален-дар; рысь сменилась аллюром. Вокруг лошадей клубилась пыль, видимость стала плохой, но на какой-то миг Прентис разглядел впереди долину между двумя пологими холмами, к которой они направлялись. Солдаты федеральной армии по-прежнему сопровождали их с обеих сторон. Он так и не узнал, кто первым выстрелил: американские или федеральные войска, и был ли это сигнальный выстрел или прицельный. Он даже не был уверен, что услышал его, потом прозвучал еще один, и еще… И внезапно началась открытая перестрелка. Всадник впереди него падал с лошади… Выбора не было. Потом он сам удивлялся, что даже не стал раздумывать. Он просто выхватил пистолет, прицелился в мексиканцев слева от него и выстрелил. Пыль и расстояние не дали ему увидеть, попал ли он, но он выстрелил еще и еще раз и пришпорил лошадь, чтобы не отстать от колонны, приближающейся к долине.

Глава 35

Они скакали галопом, колонна теряла порядок, вместо четырех всадников в ряд, стреляя, торопясь, скакали восемь, а то и десять. Федеральные войска поджимали с обоих флангов. Даже при желании они не имели другого выбора. Дорога была такой узкой, что им пришлось тесниться. Наконец солдаты, скакавшие впереди, добрались до долины. Прентис увидел, как всадники останавливаются, спешиваются и целятся, встав на колено. Они стреляли мимо колонны в федералистов. Прентис миновал их, направляясь к долине, поднимая пыль и изо всех сил стараясь удержать лошадь.

Глава 36

Они сгрудились, толкая друг друга, на узком пространстве между холмами. Он слышал позади крики, выстрелы. Пыль сгустилась. Он пришпорил лошадь и внезапно вырвался на открытое пространство; на полмили вокруг него простиралось пыльное поле, окруженное со всех сторон покатыми склонами; колонна рассредоточилась, позади послышались выстрелы. Впереди, слева, он увидел, как старик упал с лошади.

Глава 37

Что-то дернуло его. Он почувствовал, что рукав у него разорван, плечо в крови, и, не успев ничего сообразить, упал, стукнулся о землю с такой силой, что не почувствовал удара. Затем Календар перекатился несколько раз и замер, лежа на спине; над ним раскинулось небо, он жмурился и ощущал, как приходит боль. Он потерял счет времени. Календар попытался собраться с мыслями, сесть, встать, но снова упал, выругался; наконец ему это удалось. Старик огляделся. Лошади не было, колонна проскакала мимо. Он поискал свое ружье, но не нашел, выхватил револьвер из кобуры на груди, принялся стрелять в мексиканцев и, узнав парнишку, которому помог, снова выстрелил и побежал.

Календар споткнулся и упал на раненое плечо, скривился, попытался встать. Склоны слишком далеко. Ничего не получится.

Вдалеке он увидел, как один всадник резко повернул и поскакал назад. Он не мог понять, что этот человек задумал.

Потом он увидел: это был тот самый парнишка.

И понял: парнишка возвращается за ним.

Старик устроился поудобнее. Потом выстрелил, чтобы у парнишки было хоть какое-то прикрытие; обернувшись, он заметил, что тот приближается.

Парнишка пригнулся в седле и стрелял через голову лошади, Спускаясь среди камней; лошадь даже не сбилась с шага. Старик поневоле восхитился легкостью, с которой парень управлялся с лошадью, снова стал стрелять, чтобы прикрыть его, подождал, попытался подняться, но тот проскакал мимо, почему — он сразу не понял, но потом увидел, что парень натянул поводья, поверНУЛ лошадь и снова скачет к нему; тут до него дошло. Прентис отлично знал лошадей и понимал, насколько труднее будет лошади поворачивать с двумя седоками; чем больше они проскачут вдвоем, тем больше времени потеряют. Теперь парень был совсем близко, он остановился, чтобы помочь старику подняться, и тут же погнал лошадь вперед.

Они неуклюжим галопом скакали по равнине. Впереди рассредоточенная колонна взбиралась на холмы. Позади осталось несколько кавалеристов, а за ними, совсем близко, скакали мексиканцы. Ружейные выстрелы эхом отдавались по равнине.

Глава 38

Впереди справа старик заметил свою лошадь; подтолкнув Прентиса, он сказал ему об этом. Она бежала среди всадников. Старик снова сказал парню о лошади, и тот, осторожно натягивая поводья, подскакал к ней поближе, а затем приблизился почти вплотную; теперь он мог схватить ее за поводья и заставить бежать медленнее. Старик подождал, пока лошадь почти остановилась, соскользнул с седла, ухватился одной рукой за поводья и луку седла, а лошадь рванулась вперед, едва не потащив его за собой, пока он нащупывал стремена и взбирался на нее. Левая рука у старика отчаянно болела. Он пришпорил лошадь и понесся вперед, оставив мексиканцев позади. Казалось, они стреляют прямо ему в спину. Он увидел, что майор впереди отдает команды, грузовики и повозки уже были выстроены в линию. За ними стояли солдаты и стреляли. Теперь они стреляли и со склонов, и с вершины холма; всадники спешились, стреляли кто как: лежа, стоя, с колена. Он проскакал мимо них, въехал на холм, спешился и пошел рядом с лошадью.

Глава 39

Парнишка прискакал раньше. Он уже вовсю стрелял, взводя курок, целился, опять стрелял. Он увидел, как старик, спотыкаясь, брел к вершине, все еще сжимая поводья. Наконец он, задыхаясь, упал; его плечо было покрыто кровью и пылью. Прентис поборол искушение подбежать к нему и выстрелил в направлении долины. Мексиканец, в которого он целился, упал, но Прентис не мог точно сказать, чья пуля сразила его. Когда он снова обернулся, старик лежал на том же месте.

Он снова выстрелил, характер схватки изменился, мексиканцы отступали, во всяком случае, ему так показалось. Они отошли к центру поля и перегруппировывались; теперь он понял, что они делают: готовятся к верховой атаке. Этому его когда-то учили. Они построились линией с высоким худым командиром посредине и медленно двинулись вперед; тут кто-то скомандовал прекратить огонь.

Это был майор. Он еще раз дал команду, ее же повторили лейтенант и сержант. Солдаты остановились, некоторые еще несколько раз выстрелили, но большинство опустили ружья и стали смотреть вдаль, на равнину, в то время как цепь всадников медленно надвигалась оттуда.

Прентис обернулся: старик сел, достал носовой платок, перевязал им плечо как раз над местом, откуда текла кровь, взял один конец в зубы и затянул узел. Потом он встал и посмотрел на медленно приближающуюся колонну всадников. Кривясь, он потрогал свое плечо, повернулся, схватился за ружье.

— Майлз! — произнес майор.

— Какой-то гад мне за это заплатит!

— Они слишком далеко!

Старик не слушал. Он осмотрел ружье. Такого длинного ствола Прентис никогда не видел; старик зарядил ружье, потом отвязал от седла сумки и поставил их на попа. Все смотрели на него.

Он лег, установил ствол на сумках.

Всадники подошли немного ближе, из-за слепящего солнца и пыли было трудно понять, на каком они расстоянии, — по меньшей мере, до них было ярдов двести и люди казались крошечными игрушечными фигурками.

Старик прищурился, целясь, вытер глаза, снова прищурился. Он пошарил в переметной суме, достал пару очков в стальной оправе, нацепил их и снова прицелился. Прентис затаил дыхание.

Когда стрелял старик, ему пришлось вытянуть вперед раненую руку. Он выругался, покачал головой, потом положил палец на курок, спустил, и раздался выстрел, громкий, как пушечный, отдавшийся эхом.

Секунда, не больше — и вот невидимая рука смахнула игрушку: высокий худой командир медленно сполз с лошади. Наверное, из-за расстояния казалось, что он падал очень долго.

Солдаты прокричали “ура”.

Колонна вдалеке остановилась, солдаты переводили взгляды с убитого командира на вершину.

— Достаточно, — сказал старик. — Мы выиграли время, и раз уж мы влезли сюда, им придется бросить это дело. Он поднялся на колени, потом встал на ноги.

— Судя по виду их теперешнего командира, того, что там разглагольствует, он не хочет брать на себя ответственность.

Старик оказался прав. Один из всадников внизу, казалось, очень много говорит, отчаянно жестикулируя; кто-то слез с коня и осматривал упавшего. С флангов подъезжали новые всадники. Колонна теряла порядок.

— Твоя рука? — спросил майор.

— Не сломана.

— И то хорошо.

— Ну да.

И Прентис невольно улыбнулся. Надо было видеть старика с очками на носу и окровавленной рукой, покрытого пылью с головы до ног. Он держал ружье, забыв о раненой руке, и наблюдал, как всадники на равнине разбиваются на группы. Одни крутятся вокруг упавшего командира, другие скачут на поиски убитых и раненых. В ушах у него до сих пор отдавались выстрелы. Он посмотрел на свои руки — они дрожали.

Прентис невольно улыбнулся. Сколько всего случилось, а он ни разу и не подумал о себе.

Сделал все, как надо.

Глава 40

Они добрались до лагеря через два дня, перед самым закатом. Люди из колонны Першинга, которые ожидали их, не верили своим глазам. Раненых несли на носилках, раненые сидели на повозках и в грузовиках. У одних солдат были перевязаны головы, у других ноги забрызганы кровью, и они с трудом двигались вперед, кто-то шел, держась за животы, — длинная, медленная процессия боли и изнеможения. Одна лошадь попросту свалилась: у нее подогнулись передние ноги и она упала вперед, всадник сполз с седла и рухнул в грязь. Остальные потрясение смотрели на поселок и деревья. Зелень, тень, прохлада — в тот миг им казалось, что ничего прекраснее они никогда в жизни не видели; лошади спотыкались, сбруя звенела, моторы тарахтели, а солдаты продолжали молча смотреть вперед.

Потом они дошли до деревьев, все новые люди подходили и подходили к ним, смотрели, как они с трудом пробрели мимо палаток и повозок другой колонны в ту часть лагеря, которая предназначалась для них. Вдалеке виднелись дома города. Они пересекли деревянный мост, под которым текла прохладная глубокая река; солдаты обрадовались, увидев воду, и сержанту пришлось остановить двоих из них, слезших с лошадей и направившихся к воде.

— Эй! — сказал он. Это скорее прозвучало как рычание. Сержант показал на лошадей, и солдаты сразу поняли его. Дело было не в том, что они нарушили строй, а в том, что они подумали о себе раньше, чем о своих лошадях. Слабо кивнув, солдаты вернулись, схватили лошадей под уздцы и двинулись туда, где колонна остановилась и начала рассредоточиваться.

Глава 41

Кто-то выстроил частокол.

Прентис распряг лошадь, отцепил уздечку, привязал веревку к частоколу. Он похлопывал лошадь, разговаривал с ней, стирал с нее пот. Среди прохладных, тенистых деревьев все звуки казались приглушенными мягкой землей. После камней и песка пустыни земля здесь казалась пружинистой, по ней было легко ходить, лошадь переступала ногами и фыркала; копыта издавали глухой звук. Он почистил лошадь, прервавшись, чтобы отлепить толстую шерстяную рубашку от вспотевшей груди, поглядел на реку, на заходящее солнце, еще немного почистил лошадь и, мечтая о еде и отдыхе, подождал, пока не убедился, что лошадь достаточно остыла, так что можно ее накормить, напоить и наконец заняться собой.

У реки, хотя это было довольно далеко, он увидел старика. Тот, вероятно, уже привел в порядок свою лошадь и медленно шел к воде, нагнув голову и хромая; левая рука его была перевязана. Он нагнулся, наклонился к воде. И вдруг исчез из виду.

Глава 42

Календар даже не снял ботинок, сунув ноги в воду; штаны и носки тут же намокли. Ноги у него сначала онемели, но потом вода нагрелась до температуры тела, хотя река все равно казалась прохладной и успокаивающей. Он вышел из воды, лег на поросший травой склон и стал смотреть на тускнеющее небо.

Тут Календар услышал, что кто-то идет по берегу, и остановился рядом с ним. Он даже не поднял головы, чтобы посмотреть, кто это, а только по привычке ощупал кобуру под жилетом, по-прежнему глядя в небо. Старик надеялся, что, кто бы это ни был, теперь он уйдет. Но послышался шорох травы: кто-то устроился рядом с ним. Он не поднял головы.

— Как бы то ни было, — зазвучал голос майора, — Першинг собирается выпустить тринадцатую колонну. Мы двинемся на юг, а потом на запад вдоль гор.

Старик кивнул, глядя в небо. Там плыло облако, одно-единственное. Сейчас оно было прямо над его головой, один край облака окрасился багрянцем на фоне желтоватого закатного неба. Мысль о Першинге вернула его к действительности.

— Ну, и как он?

— Зол, как черт.

Старик засмеялся.

Глава 43

Зол — это было не совсем то слово. Скорее Першинг был разъярен. Он как раз приехал на автомобиле, который взял в аренду у мормона, и майор рассказал ему о нападении. Автомобиль был знаменитый открытый “додж”, на котором Першинг собирался возглавить экспедицию. Он снял верх, открыл одну дверцу и, окруженный солдатами и журналистами, выслушал сообщение. Затем он сказал: “Дьявол!” и захлопнул дверцу.

— Если эти проклятые вашингтонские политики не позаботятся о том, чтобы мы получили подкрепление, я их заставлю. Вам, господа, я разрешаю написать, что хотите, об этом случае. Единственное, о чем прошу, — покажите мне ваши сообщения; не для цензуры, просто я хочу посмотреть, достаточно ли хлестко они написаны. Я хочу, чтобы все газеты рассказали об этом и чтобы все, кто прочтет эти газеты, связались с Вашингтоном. Пока мы это закончим, в Мехико-Сити должно прийти подкрепление.

Обычно Першинг так не делал. Как правило, он тщательно следил за тем, что пишут о нем репортеры. Позже, во время Первой мировой войны, все репортеры, приставленные к нему, имели облигацию в десять тысяч долларов, и если они пытались протащить репортаж помимо цензуры, он конфисковывал облигацию, а однажды чуть не обвинил репортера в государственной измене. В этом походе он вел себя мягче, просто просматривая то, что они пишут. Поэтому он разрешил репортерам остаться и слушать, они никак не могли написать о нападении без его разрешения. Теперь журналисты, казалось,


Содержание:
 0  вы читаете: Последняя побудка : Дэвид Моррелл  1  Глава 4 : Дэвид Моррелл
 2  Глава 5 : Дэвид Моррелл  4  Глава 7 : Дэвид Моррелл
 6  Глава 9 : Дэвид Моррелл  8  Глава 12 : Дэвид Моррелл
 10  Глава 17 : Дэвид Моррелл  12  Глава 19 : Дэвид Моррелл
 14  Глава 23 : Дэвид Моррелл  16  Глава 30 : Дэвид Моррелл
 18  Глава 39 : Дэвид Моррелл  20  ЧАСТЬ ВТОРАЯ : Дэвид Моррелл
 22  Глава 49 : Дэвид Моррелл  24  Глава 54 : Дэвид Моррелл
 26  Глава 56 : Дэвид Моррелл  28  Глава 58 : Дэвид Моррелл
 30  Глава 60 : Дэвид Моррелл  32  Глава 62 : Дэвид Моррелл
 34  Глава 47 : Дэвид Моррелл  36  Глава 50 : Дэвид Моррелл
 38  Глава 55 : Дэвид Моррелл  40  Глава 57 : Дэвид Моррелл
 42  Глава 59 : Дэвид Моррелл  44  Глава 61 : Дэвид Моррелл
 46  ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ : Дэвид Моррелл  48  Глава 65 : Дэвид Моррелл
 50  Глава 67 : Дэвид Моррелл  52  Глава 69 : Дэвид Моррелл
 54  Глава 72 : Дэвид Моррелл  56  Глава 76 : Дэвид Моррелл
 58  Глава 80 : Дэвид Моррелл  60  Глава 63 : Дэвид Моррелл
 62  Глава 65 : Дэвид Моррелл  64  Глава 67 : Дэвид Моррелл
 66  Глава 69 : Дэвид Моррелл  68  Глава 72 : Дэвид Моррелл
 70  Глава 76 : Дэвид Моррелл  72  Глава 80 : Дэвид Моррелл
 73  Глава 82 : Дэвид Моррелл    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap