Детективы и Триллеры : Триллер : Пирсинг : Рю Мураками

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0

вы читаете книгу

Данное произведение, является своеобразным триллером, однако убийство так и не состоится. Вся история, зачаровывает и одновременно приводит в ужас. Вполне возможно, что в процессе знакомства с этим произведением, появится необходимость отложить книгу, и просто прийти в себя и подождать пока сердце не перестанет бешено биться, после чего обязательно захочется дочитать книгу до конца.

РЮ МУРАКАМИ

Пирсинг

Маленькое живое существо спало в своей кроватке. «Как лабораторный зверек в клетке», — подумал Кавасима Масаюки. Он прикрыл ладонью настольную лампу, чтобы свет падал только на силуэт ребенка, оставляя комнату в темноте. Наклонившись пониже, он прошептал: «Быстро уснул». Когда беременность Йоко подходила к концу, и он все больше осваивался с ролью будущего папаши, его стало одолевать беспокойство: не будет ли ребенок плохо спать? Сам Кавасима с начальной школы страдал бессонницей, а ведь в жилах ребенка, однако, текла его кровь. Он слышал, что это нормально для новорожденного — спать беспрерывно целый день; если на то пошло, некоторые специалисты вообще говорят, что сон — это работа маленького человека. Что может быть ужаснее младенца, страдающего бессонницей?

Он бесшумно повернулся и посмотрел на Йоко, лежащую рядом с ним на двуспальной кровати. Ее ровное дыхание свидетельствовало о том, что и она мирно спит.

Кавасима проделывал это каждую ночь: вставал и разглядывал ребенка, пока жена спит Десять ночей подряд, если быть точнее. Это случалось сразу после двенадцати, и, поскольку Йоко вставала каждое утро спозаранку, чтобы подготовиться к занятиям, она, похоже, никогда ночью не просыпалась. Крепкая здоровая женщина двадцати девяти лет от роду, по профессии кулинар, Йоко и знать не знала о таких вещах, как бессонница. Когда они поженились, она оставила работу в крупной пекарне и стала давать уроки по искусству приготовления пиши соседям прямо в их однокомнатной квартире. Ее занятия по выпечке хлеба и готовке пасты пользовались огромной популярностью. Сейчас у нее были десятки учеников — от домохозяек и школьниц до пожилых вдовушек и даже мужчин средних лет. Она давала уроки почти каждый день, только дважды в месяц беря оговоренный выходной, и вся квартира, включая их спальню, пропиталась масляным запахом, который для Кавасимы символизировал счастье, Маленькой Ри (имя дано было в честь матери Йоко) исполнилось четыре месяца, и Йоко как-то ухитрялась приглядывать за ней и при этом не выбиваться из графика занятий. Не лишним оказалось то обстоятельство, что большую часть ее учеников составляли женщины и они всегда горели желанием помочь ей с ребенком.

Кавасима на мгновение выключил лампу и уставился на бледный лунный луч. пробивавшийся в просвет между занавесками. Узкая полоска света достигла кроватки, скользя по розовым пеленкам и по карману вельветовых брюк Кавасимы. В детстве он очень любил сидеть в комнате, освещенной только луной, рисуя себе картину: длинная узкая дорога, уходящая в никуда. Погрузившись в воспоминания, он осторожно, чтобы не поранить палец, вынул из кармана куртки нож для колки льда. Держа его за рукоять правой рукой, он легонько потянул левой за детское одеяльце. Обнажилась шейка дочери и часть ее груди, белее и мягче того хлеба, который пекла Йоко. Кавасима повернул лампу и направил свет от нее на грудь дочери. Ему показалось, что аромат свежего хлеба вдруг усилился, смешавшись с другим запахом, который он не мог распознать. Он не замечал, что на его лбу и макушке выступил пот, пока капля не упала на одеяльце. Обогреватель у стены напротив еле-еле отапливал комнату. Острие ножа чуть заметно дрожало. Еще одна капля стекла со лба Кавасимы в уголок его глаза…

«Неприятно, — подумал он и зажмурился. — Не знал, что потею. Никогда этого не чувствовал. Как будто это не я истекаю потом, а моя восковая фигура, незнакомец, выглядящий совсем как я. Черт побери!»

Открыв глаза, Кавасима обнаружил, что его зрение, слух и обоняние слились воедино, и сейчас ощутил какой-то хлопок и запах едкого дыма. Будто жгли что-то органическое. Волосы или ногти, к примеру.

Не дыша, он прохрипел:

— Только не это.

Так всегда начиналось: сперва он потел, затем этот ужасный запах паленого. Потом внезапное чувство изнеможения и, наконец, неописуемая боль. Как если бы воздух превратился в иглы и начал колоть его. Боль распространялась по телу, как мурашки при ознобе, — и вот он уже чуть не кричал. Временами глаза его застилал белый туман, и он почти видел, как воздух превращается в иглы.

«Тише, успокойся, — говорил он себе. — Расслабься. С тобой все в порядке. Ты уже пришел в себя, ты не сделаешь ей ничего худого. Все будет хорошо».

Сжав нож, чтобы тот не так дрожал, Кавасима приложил его кончик к щеке ребенка. Всякий раз, когда он рассматривал этот инструмент, это легкое, блестящее стальное орудие, завершавшееся зауженным острием, он недоумевал, зачем такие предметы вообще нужны: «Если он предназначен, только чтобы раскалывать лед, дизайн должен быть совершенно иным. Люди, которые делают и продают такие штуковины, ничего не понимают. Они не понимают, что некоторых из нас бросает в пот от сияния этой заостренной вещицы».

Губы ребенка шевельнулись без всякой видимой причины. Такие маленькие, что и на губы-то не похожи. Крошечные сосудики под персикового цвета кожицей, покрытой нежным пушком, окрашивали румянцем ее щеки. Кавасима потрогал этот пушок сперва пальцем, а потом острием своего инструмента.

«Все действительно в порядке, я не причиню вреда ребенку».

И только он подумал об этом, тишину нарушил голос Йоко:

— Что это ты делаешь?

Все его тело содрогнулось, и кончик ножа чуть оцарапал щечку ребенка. Кавасима отвернул лампу и медленно выдохнул. Взглянув на лицо жены, он стал засовывать нож в карман. Она полусидела на кровати, опершись на локоть.

— Я разбудил тебя? Извини. — Он на цыпочках подошел к ней и нагнулся, чтобы поцеловать ее в щеку.

— Который час? — спросила она.

— Половина второго.

— Ты смотрел на Ри?

— Да. Я не хотел разбудить тебя. Ты устала, спи.

— Ты все еще работаешь?

— Материал для проспекта в основном подобран. Нужно только наметить слайды. Они украсят презентацию.

Йоко снова легла в постель и погрузилась в сон, прежде чем он успел договорить. «Слава богу. Не поздоровилось бы мне, если бы она включила свет, чтобы сходить в туалет или попить воды. Она обнаружила бы, что я весь в поту, а может быть, заметила бы кончик ножа, торчащий из кармана».

* * *

Кавасима спрятал нож для колки льда в кухонный шкаф, умылся в ванной под краном и прошел в гостиную. Он сел за стол и стал ждать — тщетно, — пока утихнет сердцебиение. В горле пересохло, и он было подумал о выпивке, но тут же отогнал эту мысль. Он не позволял себе прикладываться к бутылке в такие минуты потому что знал, что в итоге сбросит некие цепи, нечто держащее его в узде, это поможет ему расслабиться лишь на краткое мгновение, а потом он потеряет власть над собой. Он будет пить, пока не потемнеет в глазах, и ничего не будет помнить на следующее утро.

Кавасима огляделся, стараясь дышать глубоко и размеренно. Они с женой по-прежнему называли комнату гостиной, но на деле это был рабочий кабинет для них обоих. Здесь не было ни дивана, ни стульев, только тяжелый деревянный стол в форме буквы «L» занимал больше половины помещения. Это чудище, привезенное из Швеции, за которым можно было расположить разом восемь-десять месящих тесто учеников, являлось любимым имуществом Йоко. Это был свадебный подарок Кавасимы, и ради него он опустошил свой банковский счет.

Он и сейчас относился к Йоко так же, как тогда: сам не мог поверить, что ему довелось встретить такую женщину, влюбиться и жениться на ней.

Они были ровесниками. Они встретились шесть лет назад в начале лета в картинной галерее Гиндза на открытии выставки французского художника-абстракциониста русского происхождения по имени Николай де Сталь. В Японии он был известен мало, и, хотя было субботнее утро, посетителей, кроме них двоих, не наблюдалось. Йоко заговорила первой.

— Вы художник? — спросила она.

Под мышкой у Кавасимы виднелся альбом для рисунков.

— Да, рисую кое-что…

Она носила очки в кремового цвета оправе, ей они шли, но он не мог заставить себя не думать, что без очков она может быть еще симпатичнее. Они вместе вышли из галереи и отправились в кофейню со стеклянными стенами, откуда открывался вид на улицу Гиндза. Он заказал двойной эспрессо. а она яблочный чай и фирменный сырный кекс. Солнце мягко сочилось сквозь шторы, и на каждом столике стояла ваза с орхидеей. От Йоко вкусно пахло. Сквозь запах ее духов Кавасима различал другой — тогда он еще не знал, что это аромат свежеиспеченного хлеба. Он только чувствовал, что он нравится ему потому, что ему симпатична эта девушка и ему легко с ней. (И наоборот, если его раздражало чье-то общество, даже окружающие запахи начинали бесить.) Йоко медленно ела кексик. одновременно листая альбом Кавасимы. В какой-то момент на страницу упала крошка, и она осторожно смахнула ее уголком салфетки. Все, что она ни делала, наполняло его счастьем.

Они начали встречаться раз в неделю — ужинали вместе, ходили в музеи или в кино. Кавасима работал на дизайнерскую фирму, а в свободное время рисовал. На всех его рисунках были изображены узенькие тропки в лунную ночь; больше ничто его не интересовало. Но как-то раз, ближе к концу лета, он сделал карандашный набросок портрета Йоко. Когда на следующем свидании Кавасима показал ей рисунок, она впервые пригласила его к себе. И там. поколебавшись, сделала нелегкое признание: годом раньше она встречалась с человеком старше себя, из фирмы, в которой работала. и в день, когда они расстались, она приняла горсть снотворных таблеток и попала в больницу. Что он думает о женщине, которая способна на такое? Кавасима ответил, что это не кажется ему чем-то особенным (так оно и было):

— Кто из нас время от времени не хочет умереть?

Вскоре они съехались. Они жили вместе уже шесть месяцев, когда однажды, морозной зимней ночью, Кавасима проснулся и вскочил с кровати, истекая потом, пропитавшим все одеяло. Проснувшаяся Йоко тревожно спросила его. все ли с ним в порядке, но он смог ответить только, что ему необходимо прогуляться. Натянув на себя кое-какую одежду, Кавасима вышел из дому. Вернувшись два часа спустя, он поведал ей нечто, о чем не упоминал никогда прежде:

— Иногда со мной такое бывает. Впервые это случилось в детстве, но я не знал, как это называется, пока не вырос и не нашел объяснение в книгах по психологии. Там это называется pavor nocturnus — ночные кошмары. Когда я был маленьким, было еще хуже. Я просыпался в страхе и вскакивал с постели. Как сегодня, только при этом еще и кричал во все горло. Иногда я бегал кругами по комнате, не знаю, минуты две или три. Потом ничего не мог вспомнить: не только то, что меня так испугало, но и кто я такой. Людей вокруг себя тоже не узнавал, казалось, будто они герои моих кошмарных видений. Это было так жутко, так жутко. Сейчас это уже не так страшно. Я имею в виду что я больше не забываю, кто я такой. И сегодня, например, я понимал, что это ты обращаешься ко мне, спрашиваешь, что случилось.

— Тогда почему ты один-одинешенек умчался невесть куда? Почему не дал мне поддержать тебя?

Кавасима покачал головой:

— Я всегда предпочитаю, чтобы, когда я теряю власть над собой, рядом со мной никого не было. Лучше остаться где-нибудь наедине с собой и глубоко дышать, пока не успокоюсь.

Кавасима решил здесь и сейчас рассказать Йоко всю правду — за одним исключением: он не упомянул, как однажды, девятнадцати лет от роду, ударил одну женщину ножом для колки льда. Он не хотел вдаваться в подробности отчасти потому, что память его смутно и расплывчато воспроизводила этот эпизод, отчасти потому, что боялся испугать Йоко. Он не хотел потерять ее.

— Я предполагаю, что стоит за этими ночными кошмарами… Думаю, вот в чем дело: когда умер мой отец — мне было четыре года, — мать начала поколачивать меня. Она чуть душу из меня не вытрясла. Отца я совсем не помню, только неясное воспоминание осталось о том, как он возил нас на машине. И знаю, что машина у него была, потому что мать описывала отца как дурачка, внесшего сполна платежи за машину, которая оказалась ему не по средствам. Я уже много лет не видел мать, но, когда мы встречались в последний раз, на выпускном вечере после окончания школы, она сказала мне, что так со мной обращалась, потому что я напоминал ей его, то есть отца моего, этого дурачка. Я боялся побоев, потому что это было на самом деле больно, но я всегда считал, что она делает это, потому что я действительно плохой ребенок. Однако самое гибельное во всем этом то. что к такому обращению можно себя приучить. Ты внушаешь себе, что бьют не тебя, а кого-то другого. Если как следует сосредоточиться, ты можешь попасть в такое место, где уже не ощущаешь боли. Не раз она била меня без предупреждения, что было особенно тяжело, поэтому я старался быть наготове все время. Я постоянно напоминал себе: «Сейчас мама меня побьет. Сейчас мама меня побьет…»

Но что особенно меня беспокоило — это что она била меня одного. На моего младшего братика она ни разу руки не подняла. Жили мы, как ты знаешь, в этом маленьком городке среди бамбуковых зарослей, и ближайшим более или менее крупным городом был Одавара. В Одаваре находился большой универсальный магазин, с аттракционами для маленьких детей на первом этаже. Мы несколько раз ездили туда втроем, но, когда мне исполнилось пять или шесть лет, мать стала запирать меня дома, а с собой брать только брата. Однажды я выскочил в окно и побежал за ними, однако она приволокла меня обратно домой и привязала к крану в ванной. Я помню это слишком отчетливо, будто вчера было. Я уснул прямо на кафельном полу, а когда проснулся, было уже темно, и я увидел за окном узкую пустую дорогу, ведущую прочь…

Вскоре после этого я, по ходатайству учителя средних классов, был помещен в приют для детей, подвергающихся жестокому обращению, и там начал рисовать. Сначала не рисовал ничего, кроме узкой тропинки в ночи. Раньше я тебе об этом не рассказывал…

Кавасима опустил голову: Йоко взяла его за руку и сжала ее.

Поженились они через год и восемь месяцев после встречи на Гиндзе. Йоко сказала своим родителям, что из-за убеждений, которые разделяет и ее жених, она не хочет устраивать никакой свадебной церемонии, и те неохотно согласились. Но дело было не в убеждениях. Она знала, что Кавасима не может простить свою мать и младшего брата, и не хотела ставить его в неловкое положение.

— Я провел в приюте больше двух лет, — продолжил Кавасима, — а потом стал жить с бабушкой по отцовской линии. Когда закончил школу, мать, сам не знаю почему, пришла просить у меня прощения. Конечно, это было очень эгоистическое покаяние, тем не менее извинение. Потом она спросила: «Ты прощаешь меня? Ты прощаешь свою мать?» Я машинально кивнул, а затем вдруг что-то вспыхнуло во мне. и я ударил ее по лицу со всего маху. Это был единственный раз в жизни, когда я ее ударил.

Кавасима не спорил с решением Йоко оставить работу. Он с самого начала решил поддерживать ее во всем, что она для себя решит. Он не высказал никаких возражений и когда она сказала, что хочет завести ребенка. Сослуживцы часто поддразнивали его: как, мол, он изменился после женитьбы, как повеселел. «Что такого замешивает в свой хлеб Йоко-сан?» Он сам не знал наверняка, изменился он или нет. Но с тех пор как он встретил Йоко, и особенно со дня. когда они решили — по ее предложению — пожениться, порочный крут ненависти к себе понемногу начал разрушаться. Ни разу не был он переполнен прежним ужасом, прежней паникой — даже тогда, когда родилась Ри и он впервые держал ее на руках. Ни разу — вплоть до той ночи десять дней назад.

Прежняя умственная и эмоциональная пытка, когда не можешь выдержать состояния одиночества, хочешь, чтобы кто-то был рядом, но приходишь в ярость, когда некто к тебе подходит, боишься, что, если он приблизится, произойдет то, о чем и сказать нельзя, так что в конечном счете страх от этого становится невыносимым, а одиночество — единственным выходом, возвращалась, кажется, на крути своя.

«Десять дней, десять ночей назад», — бормотал себе под нос Кавасима, направляя свет лампы на стол. Там были разложены тридцатипятимиллиметровые слайды, которые он взял из архива компании. Эти снимки предназначались для постера джазового фестиваля в Иокогаме, но ни один из них не имел ничего общего с джазом. Это была его обязанность — подбирать изображения, не имеющие прямого отношения к предмету. Когда в Кюси открылся первый скай-слоп фестиваль в закрытом помещении, постер с надписью «В самый-самый первый раз» и изображением целующихся мальчика и девочки стал лучшим среди всех, представленных другими агентствами, а он сделался новой знаменитостью в офисе. Для джазового фестиваля Кавасима приготовил фотографии чернокожих и белых манекенщиц 1940-х годов. Все девушки, полногрудые красотки с широкими улыбками, или лежали на песчаных пляжах, или купались в бассейнах, или прогуливались под зонтиками, или пили коктейли на террасах.

Но сейчас думать о подобном было невозможно.

Десять ночей назад он был в ванной с дочкой — только что закончил ее купать. Он передал ее Йоко, которая стояла с махровым полотенцем наготове, и потянулся к крану, оставив дверь ванной полуприкрытой. Йоко вытирала девочку, что-то шепча ей на ухо, и он знал, что улыбается им. А затем неожиданно некая мысль пронеслась в его мозгу — скулы дернулись и одеревенели.

«Но ведь я никогда не ударю этого ребенка ножом для колки льда. Правда?»

Мгновение он сам не был до конца уверен в том. кто именно находится в этой ванной. Йоко просунулась в дверь и увидела, что с ним что-то неладно, но непонятно что.

— Масаюки! Масаюки. что случилось? Что с тобой? — Она звала его несколько раз, пока он наконец не очнулся.

— А, мы еще здесь? Кажется, у меня галлюцинации… — Он уставился на жену и ребенка, а по его коже, несмотря на то что по ней стека-ля теплая вода, бежали мурашки.

Наточенное блестящее острие ножа — с этого момента данный образ не выходил у него из головы. «Ты не сделаешь этого. — говорил он себе. — Ты не убьешь своего ребенка». — сто раз повторял он себе. Но внутренний голос всякий раз отвечал: «Ты-то как раз можешь». Каждую ночь он теперь не мог лечь спать, не постояв перед детской кроваткой с ножом для колки льда в руке, уговаривая себя, что все в порядке, что он вовсе не собирается ее убивать.

Кавасима выключил свет, взял со стула свою кожаную куртку, надел ее поверх свитера и направился к двери.

* * *

Их квартира находилась на втором этаже четырехэтажного дома. Он бесшумно закрыл дверь, проверив несколько раз, заперта ли она, и спустился по лестнице. Ни охранника, ни консьержа внизу не было: чтобы войти, надо было набрать код или позвонить по домофону. Для выхода, разумеется, достаточно было нажать на кнопку «Открыть», но домовладелец настойчиво просил жильцов следить за тем, чтобы посторонние не проникали на лестничную площадку, когда из дома кто-нибудь выходил. Недавно все были потрясены случившимся, когда разносчик взломал замок и ограбил одну из квартир; дети, вооружившись баллончиком с краской, исписали весь холл своими граффити; а какой-то хулиган сжег спичками все кнопки на домофоне.

Выйдя на улицу, Кавасима застегнул куртку и поднял воротник, хотя холодный воздух скорее радовал его. В натопленной комнате он часто всем телом чувствовал, как стремительно растет стена между ним и окружающим миром.

Йоко проснулась, но, кажется, ничего не заметила. На мгновение, стоя на пустой улице рядом с их домом в Кубуни, находясь вдали от комнаты, где спал ребенок, он почувствовал облегчение.

«Да это просто мои неврозы, — убеждал он себя. — Я просто перевозбудился от собственных фантазий о том, что смогу убить ребенка. Не значит же это, что я действительно могу его убить. Кому в голову не лезут мысли, от которых сам же приходишь в ужас? Может, фантазии и не в такой крайней форме, но, скажем, многие, когда им предстоит произнести речь на свадьбе, воображают, как они собьются, как все будут над ними смеяться; или, скажем, видишь в электричке какого-нибудь психа и думаешь:,А что, если он увяжется за мной и пойдет следом до самого дома?» Благодаря воображению в этом мире нет конца вещам, способным привести нас в смятение. Нормально, когда ты в конце концов освобождаешься от подобных страхов, посмотрев им в лицо или рассказав о них кому-нибудь.

Нормально!»

Следующая дверь на первом этаже их дома вела в видеосалон. Йоко вечерами, после рабочего дня, любила посидеть со стаканом вина или пива и посмотреть кино. Однажды, когда она была на последнем месяце беременности, они вдвоем смотрели «Основной инстинкт». Кавасима, едва увидел первую сцену фильма с убийством ножом для колки льда, сразу захотел улизнуть, но Йоко сказала:

— Не уверена, что для ребенка это полезно, но история-то интересная, правда?

Именно это ее отношение к происходящему, этот спокойный интерес помог и ему расслабиться и усидеть до конца фильма.

В течение последних дней он часто спрашивал себя, почему он боится убить ребенка, а не Йоко. Вспоминая, как они смотрели «Основной инстинкт», он сам отвечал себе на этот вопрос: потому что Йоко могла разговаривать с ним. Беседа с другим человеком помогала ему нейтрализовать силу воображения. А Йоко деликатно, но умело касалась ран, терзавших его изнутри. Ее отношение ко всему этому не было ни небрежным, ни чувствительным; она не мучила его вопросами типа «Почему ты не выбросишь это из головы?» и не проявляла жалости: «Ах ты, бедненький!» Она никогда не пыталась избежать этих тем, и, когда о них заходила речь, ее доводы всегда были полны здравомыслия и поддержки.

— Если у тебя хроническая болезнь, — говорила она, — расстраиваться или беспокоиться по этому поводу — значит делать еще хуже, правда?

«Что она имела в виду? Что я должен жить в гармонии со своей болезнью? Думать о ней как о старом приятеле?»

Или:

— Почему, когда люди взрослеют, они забывают, как беззащитны и уязвимы были в детстве?

Или:

— Пока не родилась Ри, я и не догадывалась, сколько волнений это доставляет — иметь ребенка. Я не сомневаюсь: твоя мать сейчас понять не может, о чем она тогда думала.

То, как она говорила об этом, умиляло его и успокаивало. Начальная сцена из «Основного инстинкта» разбередила его, но к тому времени, когда нож для колки льда снова появился на экране, он уже успокоился и получал неподдельное удовольствие от сюжета.

Следующий дом — книжный магазин. Что-то промелькнуло в пролете между двумя домами, и он остановился посмотреть, что это было. Щель, достаточно широкая, чтобы в нее мог протиснуться взрослый человек, оказалась тупиком. Там было темно, но он был уверен, что видит движение двух или трех фигур. Таких маленьких, что это могли быть дети не старше девяти или десяти лет. Теперь они больше не шевелились, может быть, потому, что Кавасима остановился и стал смотреть в иx сторону, но он не собирался окликать их или устремляться вслед за ними. Он знал, что и девятилетние дети могут быть опасными. Уже собираясь идти дальше, Кавасима заметил красную светящуюся точку. Это мог быть огонек горящей сигареты, но он не видел дыма и не ощущал запаха. Может быть, это глаза какого-нибудь некрупного животного, отражающие свет уличных фонарей. Между домами, припомнил он, были пристроены мусорные баки, а под канализационной трубой растекалась лужа. Дети вполне могут ради забавы убивать крыс в этом узком темном пролете.

В приюте для детей, подвергающихся насилию со стороны родственников, Кавасима подружился со своим сверстником по имени Такучан. По неизвестной Кавасиме причине в приюте держали парочку ручных кроликов, и один из них был отдан на попечение Такучану. Такучан, казалось, любил это существо больше всего на свете, он даже настоял, чтобы ему разрешили брать кролика с собой в постель. Но однажды, прямо на глазах у Кавасимы и безо всякого повода, тот схватил кролика за его длинные уши. поднял в воздух и с силой бросил о бетонный пол. Звук получился такой, словно разбился фарфоровый сервиз, но бедное животное еще цеплялось за жизнь, оно извивалось на полу, как упавший воздушный змей. Такучан, с тем же туповатым выражением лица, с которым он часто гладил мех своего питомца, несколько раз ударил кролика по голове носком ботинка. И, не обращая внимания на распростертое безжизненное тельце, направился за очередным кроликом.

Кавасима и Такучан иногда вместе рисовали, и Такучан всегда изображал одно и то же. Он покрывал весь лист бумаги черной, или темно-синей, или красной краской, а в середине рисовал обнаженного маленького мальчика, чье тело было пронзено стрелами — десятки их торчали во всех направлениях, как перья.

— Кто это? — спросил однажды воспитатель.

— Я, — ответил Такучан.

— А если это не ты, Такучан, то кто это?

— Если это не я, — ответил Такучан, — то мне все равно, кто это.

Кавасима решил дойти до круглосуточного магазина в начале улицы. Шел он медленно, чтобы успокоиться, но сердцебиение все не утихало. Холод проникал через подметки его ботинок, и каждый выдох вырывался изо рта белым облачком, живо напоминая ему, как сбивчиво его дыхание. Напротив высился бетонный многоквартирный дом, и в неуютной комнате на третьем этаже коротко стриженная женщина курила сигарету. Рукавом она протерла запотевшее стекло и выглянула на улицу. В этом доме, вспомнил Кавасима, все квартиры однокомнатные, и живут в них одинокие женщины. Она стояла против света, и лица ее Кавасима разглядеть не мог, но, судя по прическе и по тому, как она курит, решил, что она немолода. Под сорок, вероятно.

В его сознании возникла рука с суховатой кожей, с морщинами и проступающими венами. Женщина под сорок лет, держащая сигарету в руке, похожей на осенний лист.

Он познакомился с ней, когда ему было семнадцать, и прожил с ней два года. Она была на девятнадцать лет старше его, и их часто принимали за мать с сыном. Когда это случалось, она пыталась улыбнуться и изобразить холодное безразличие; но потом, оставшись наедине с Кавасимой, она подолгу, иногда часами, с горечью в голосе бранила людей, которых угораздило сделать столь ложное заключение. Когда они познакомились, она работала стриптизершей в «Готанде», хотя за два года их совместной жизни она десять раз сменила работу.

Эта женщина все время водила мужчин, с которыми знакомилась в стрип-клубе, к себе домой и дурачилась с ними прямо на глазах Кавасимы. Если они опрашивали о нем, она пьяно бормотала: это, мол, мой младший братик. И каждый раз, когда гость уходил, она набрасывалась на Кавасиму с визгом и кулаками:

— Да если бы ты в самом деле меня любил! Ты не стал бы здесь вот так сидеть! И позволять другому мужчине! Заставлять меня делать такое! Ты бы душу из него вытряс! Или убил бы его!

Были случаи, когда он выгонял кого-то из них, и тогда она все равно набрасывалась на него, крича, что он хочет оставить ее без работы. Истерика продолжалась, пока она не выдыхалась. «Какая злобная сука, — думал Кавасима. — Как это человек может быть настолько жалок?» Он был убежден, что он — единственное существо на свете, которому есть дело до этой женщины. Потому-то он и верил, что она никогда его не покинет.

Ночь, когда он ударил ее ножом для колки льда, плохо отпечаталась в его памяти. Кавасима вернулся домой поздно — весь вечер нюхал с другом растворитель, так что был не совсем в себе. Посреди комнаты стояла керосинка, и на ней кипятилась вода в кастрюльке. Женщина вернулась с работы и смывала грим. Он попытался обнять ее сзади — она не позволила. Она только сказала: «Не трогай меня», но произнесено это было тем холодным и резким тоном, который так ранил его. Кавасима опять обнял ее, и она снова воспротивилась, на сей раз вывернув ему пальцы и оттолкнув с силой.

— Не дыши на меня своим чертовым растворителем! — крикнула она.

Кавасима оторопел. «Я заслужил наказание. Она на меня сердится. Она на меня сердится, но бить меня не будет, поэтому я должен наказать себя сам. Если я этого не сделаю, она уйдет». Он подошел к керосинке и сунул правую руку в кастрюльку с кипящей водой.

Когда Кавасима вынул красную, покрытую волдырями руку из кипятка, женщина обозвала его кретином и ушла в ванную, на ходу сбрасывая одежду. Он был убежден, что сейчас она примет душ — и уйдет из дому. И не вернется. И сколько же он будет здесь сидеть, испуганный до полусмерти, ожидая ее возвращения? Он не должен позволить ей уйти! Он напряженно прикидывал: нужно что-то сделать, пока она в душе. И тут случилось нечто вроде небольшого взрыва, какой-то внезапный наплыв ощущений — зрительных, обонятельных и слуховых. Его ноздри ощутили запах горящих волос или ногтей, а мгновение спустя он стоял перед занавеской душа с ножом в руках, и острие ножа беззвучно вошло в ее живот. Оно встречало не больше сопротивления, чем булавка, втыкаемая в губку. Без всяких усилий Кавасима вонзил нож в ее белый живот и, когда вытащил его, увидел, как густая струя алой крови хлынула из маленького отверстия.

Вероятно, нож выпал у него из рук, но с этого момента в его памяти образовался провал. Он не помнил даже, приезжала ли полиция.

Сотни раз во сне он видел, как нож падает на кафельный пол и закатывается под трубу. В сновидениях он становится на колени и тянет к ней руки, но только снова обжигает — на сей раз о решетку обогревателя. Иногда, просыпаясь, он был убежден, что его правая рука на самом деле горела. Если полицейские приехали, женщина, должно быть, не сказала им правды, потому что Кавасиму ни разу не допрашивали. И ему она об этом случае не напоминала, когда выписалась из больницы. Он просто съехал без разговоров, и все. Хотя в течение целой недели он несколько раз возвращался, женщина всегда избегала встречи с ним и иногда даже уходила из дому. Кавасима верил, что нож все еще там, под трубой в ванной. И он знал, что настанет день, когда он вернется сюда, чтобы проверить.

Он уже добрался до двери круглосуточного магазина, когда заметил нечто странное. Его сердцебиение пришло в норму. Размышляя о том, не связано ли это с воспоминаниями о стриптизерше, он вошел в магазин, где его сразу же окружили волны теплого воздуха и он почувствовал, как очертания его тела начинают расплываться. Кавасима прошел к стоящим одна на другой пластмассовым корзинам и взял верхнюю, когда кассир справа от него, до сих пор безмолвный, что-то завопил покупателям, вошедшим вслед за ним, — молодой паре, жмущейся друг к другу и дрожащей от холода. Парочка устремилась к выходу, а продавец отвернулся к своей кассе. Вот и все, но что-то в этой сцене было для Кавасимы мучительно знакомым и вызвало ужасное чувство, что на самом деле он вовсе не здесь. Не то чтобы он умер и присутствует тут лишь в качестве духа — нет, как будто он отделился от собственного тела и витает где-то в другом пространстве.

В детстве Кавасима уходил от побоев и угроз матери, сосредотачиваясь на мысли, что все это происходит не с ним, а с кем-то другим. Он методично приучал себя думать таким образом. Мать, вне себя от гнева на ребенка, который не кричит и даже голоса не подает, била его еще сильнее; но чем больше она его била, тем больше он внушал себе, что бьют не его, пока в конце концов не научился отделять себя от своей боли. Однако, опасаясь, что дело может зайти слишком далеко и что он не сможет отыскать дороги обратно в свое тело, он обещал себе ждать рядом наготове и вернуться назад, как только это будет возможно.

«Сейчас я переживаю, — говорил он себе, — какое-то воспоминание о том времени, как будто слышу эхо прошлого». Кавасима посмотрел на горку детских подгузников у стены напротив и вспомнил, как Йоко говорила ему, что, сколько подгузников ни покупай, все равно не хватит. Он решил приобрести несколько, но как раз в этот момент ощутил, что отделился от собственного тела и ждет себя где-то там, среди подгузников.

«Черт. — подумал Кавасима и попытался улыбнуться, но не сумел, и в груди его все сжалось от страха. — Что же это такое происходит, будь оно проклято?!»

Он действительно воочию видел, как его второе «я» стояло между магазинных полок в двух или трех шагах от него, держа в руках упаковку подгузников. Это другое «я» указывало на изображенную на пакете детскую физиономию и ухмылялось Кавасиме, будто поддразнивая его.

«Иди сюда, я скажу тебе кое-что важное».

Кавасима двинулся к полкам, как будто его тянули туда на веревках.

«Подумай, — говорил ему тот, другой, — почему ты мог так спокойно смотреть „Основной инстинкт»? Ты же на полпути к этому, да? Ты же помнишь Такучана? Такучан говорил: „Если это не я, то все равно кто». А потом ты вспомнил, как проткнул женщину ножом для колки льда, и у тебя сразу же прошло сердцебиение. Ты перестал волноваться о том. что можешь ударить таким же ножом ЕЕ — так ведь?» — Он указал на рисунок на упаковке — детское лицо, потом кивнул и скомкал пакет, отчего личико превратилось в жуткую маску. — «Быстрее справься с этим и иди ко мне». Кавасима пытался сказать: «Пожалуйста, не делай этого», но в горле пересохло, и он не мог выговорить ни слова. Прежде чем они слились воедино, второй успел прошептать ему отчетливо и ясно: «Это единственный способ избавиться от страха».

Кавасима охватило нечто вроде ступора, будто он получил откровение от Бога. Даже после того, как он слился со своим вторым «я» воедино, голос продолжал вещать откуда-то изнутри него: «Есть только один способ избавиться от страха: ударить ножом для колки льда кого-то еще».

* * *

— Масаюки, — сказала Йоко на следующее утро, суетливо готовясь к своим занятиям, — ты что, в лотерею выиграл? Ты просто светишься.

Кусая на ходу круассан, Кавасима объяснил, что он спал как убитый. Это была правда, и аппетит к нему вернулся тоже, к собственному удивлению.

Не существовало стопроцентной уверенности, что он не попадется, — первая мысль при пробуждении, — но что он по крайней мере ранил какую-то женщину, в этом сомнений не было. Если она жива, она наверняка обратилась в полицию и за ним могут прийти. Он отмахнулся от опасений, пока чистил зубы и умывался.

— Ты знаешь, — сказал он Йоко, одеваясь, чтобы отправиться на работу, — что наше агентство перешло на систему обязательных отпусков, как многие крупные фирмы?

— То есть ты должен брать отпуск, хочешь ты или нет?

— Да, именно так. На больших предприятиях это месячный отпуск или даже двухмесячный, но у нас скорее всего будет неделя или десять дней.

В агентстве, где работал Кавасима, на самом деле была такая система — обязательный отпуск для всех работников одновременно каждые три или пять лет. Для этого существовал специальный фонд, и человеку выделялась некая сумма наличными в зависимости от того, как он собирался провести свой отпуск.

— У меня есть одна идея, над которой я хочу поработать, — сказал он, — вот я и решил взять в ближайшее время свой отпуск.

— Когда?

— Ну, начиная с послезавтра, например.

— Это действительно скоро. Но это же не означает, что ты собираешься просто валяться дома?

— Нет. Но и появляться в офисе я тоже не намерен. Я задумал исполнить одно из своих желаний, осуществить мечту, о которой в свое время грезил. Один парень съездил в Индию, другой — в Нью-Йорк, посмотреть мюзиклы. Одна девушка поехала на Окинаву, училась там дайвингу, получила лицензию.

— Ты поедешь за границу?

— Вот что я придумал. Я хочу поселиться в одном крупном отеле в центре города. У тебя обычно нет причин сделать это, если ты местный житель, правда? Я хочу пожить там, где останавливаются обычные служащие из провинции, когда приезжают в Токио.

— Что ты собираешься делать?

— Это, может быть, звучит глупо, но я хочу лучше понять таких вот простых служащих. Знаешь, когда мне приходилось назначать кому-нибудь деловую встречу в одной из таких гостиниц, я всегда приходил в восторг от обсуждаемых ими тем. Ты не поверишь, очень часто это были живые, трогающие душу проблемы. Знаешь, я хочу всерьез заняться этим, потому что через год нам предстоит делать рекламу для новой компании. Вот я и хочу изучить получше потенциального покупателя.

Он нуждался в солидном запасе времени, чтобы довести до совершенства и в полной мере осуществить свой план. Но если бы он сказал Йоко, что, мол, должен дни и ночи сидеть в офисе из-за срочной работы, достаточно было бы одного ее телефонного звонка в агентство, чтобы разоблачить его. Едва ли кто-нибудь связал бы эту его ложь с преступлением, произошедшим где-то в городе, но не стоило запутывать дело, давая Йоко или фирме повод подозревать его в чем-то. Разумеется, желание провести отпуск в отеле в центре города должно наводить на мысль, что у него интрижка. Но он знал, что Йоко в нем никогда не сомневалась. Она по природе своей не была ревнива или подозрительна, и в те шесть лет, которые они знали друг друга, он, хоть и не все ей о себе рассказывал, но никогда не лгал. Не потому, что он следовал каким-то абстрактным принципам, а потому, что он не хотел быть неискренним с человеком, который столько для него значил. А даже если она заподозрит, что у него интрижка, — что с того?

На столе в форме буквы «L», господствовавшем в комнате, было разложено все необходимое Йоко для ее уроков.

— Тогда тебе надо собираться, — сказала она с искренней непринужденной улыбкой. — Не исчезай только. В смысле — не забывай звонить.

— Не забуду, — ответил Кавасима, кивнув.

Он прошел в спальню и склонился над кроваткой дочери. Коснувшись ее щечки, прошептал неслышно для Йоко:

— Все будет хорошо.

* * *

Четыре дня спустя Кавасима зарегистрировался в отеле «Акасака Принц» под собственным именем, использовав свою кредитную карту. Двухкомнатный номер с видом на Токийскую башню был зарезервирован на неделю. Прежде он никогда не брал отпуска всерьез, и поэтому — а также потому, что его постер джазового фестиваля выиграл конкурс, — фирма согласилась оплатить этот номер и даже выдала ему несколько сотен иен на карманные расходы. Его начальник пошутил в обычной своей пошловатой манере, что, мол, идея изучить жизнь служащих из провинции хороша, только не стоит влюбляться в одного из них, а то можно заразиться СПИДом.

Кавасима зарегистрировался сразу после полудня и в первый раз позвонил Йоко. Он слышал в телефонной трубке женские разговоры на заднем плане и, казалось, почти ощущал запах свежевыпеченного хлеба. Ни у Йоко, ни у кого-либо в агентстве не возникло ни малейшего подозрения относительно его мотивов. «Если на то пошло, — размышлял он, сидя на диване и глядя, как исчезает в сумерках центр города, — если на то пошло, я как-то незаметно для себя стал человеком, который ни у кого не вызывает подозрений. Наверное, что-то фундаментально изменилось с прежних дней, с тех пор, когда я жил со стриптизершей. Я вернулся в школу, опять стал рисовать, нашел работу и встретил Йоко. Часто чувствовал, что уже совсем не тот человек, каким был в юности. Но если я сейчас в самом деле другой, какой из них настоящий?» «Оба настоящие», — шептала часть его, но другая не была в этом уверена. Иногда казалось, что его прежнее и нынешнее «я» не имели друг к другу никакого отношения.

Вдохновленный журнальной статьей, которую он скопировал в библиотеке, Кавасима решил вдобавок к ножу для колки льда купить еще и обычный. В заметке речь шла о шлюхе тридцати одного года, которая была найдена в гостиничном номере с перерезанным ахилловым сухожилием. Анонимный полицейский детектив давал разъяснения:

«Когда перерезаешь ахиллово сухожилие, звук такой, будто стреляют из ружья. Убийца наверняка знал об этом и получал от этого удовольствие».

Кавасима решил, что, прежде чем вонзит в живот жертве нож для колки льда — или после того, как уж получится, — надо будет перерезать ей ахиллово сухожилие. Странно, что при этом появляется такой звук. И еще ему очень хотелось видеть выражение лица женщины во время насилия.

Эти мысли не возбуждали его сердцебиения; он не впадал от них в транс, не сидел, блаженно глядя в пустоту и пуская слюни. Скорее он испытывал спокойное творческое состояние — как тогда, когда размышлял о том, какое фото поставить на постер. Сердцебиение мучило его, когда Кавасима проводил ночи в страхе, что убьет своего ребенка, но после той ночи в магазине все прекратилось. Между человеком, который хладнокровно решил перерезать своим жертвам ахиллово сухожилие и размышлял над тем, на что похож этот звук, и человеком, который каждое утро улыбался своей жене в комнате, пропитанной запахом свежеиспеченного хлеба, очевидно, разверзлась пропасть. Он не мог точно сказать, чем эта пропасть наполнена, но она совершенно точно существовала.

Кавасима встал и задернул занавеску. Он вынул из сумки ксерокопию статьи из журнала «S&M», посвященного секс-индустрии, и записную книжку. Он снова сел на диван и начал делать в книжке пометки, чтобы упорядочить свои мысли.

Прежде всего жертва должна быть проституткой — это естественный логичный выбор. Но какого именно типа проститутка ему нужна?

Это было важно, и важен был выбор места. Несколько лет назад полицейские поймали его, нюхающего растворитель, но отпечатков его пальцев у них не было. Детективы всегда теряются, если убийца не знаком с жертвой и не совершал преступлений прежде. Кавасима уже понимал, что мало просто ударить и ранить женщину — надо ее непременно убить. Лучше, конечно, если тело так никогда и не обнаружат, но попытки уничтожить труп сопряжены с непредсказуемым риском. Она должна быть вольнопрактикующей шлюхой, не имеющей сутенера, не связанной ни с какой конторой, ни с каким синдикатом. Ударить ее, может быть, где-нибудь в темной пустынной аллее? Затащить уличную шлюху в такую аллею под каким-нибудь предлогом — скажем, поторговаться о цене — проще простого, но в таком слабо освещенном месте он не сможет отчетливо видеть, как нож вонзается в живот, и у него не будет времени перерезать ей ахиллово сухожилие.

Гуляя две ночи назад по Судзуки, по району Кабуки-тё, он убедился, что уличные проститутки, по большей части иностранки, в основном уроженки Юго-Восточной Азии. Было немало причин, по которым стоило выбрать именно такую женщину: например, если ее и будут искать, то вполсилы, ведь она вряд ли даже легально находится в Японии. Но очевидно, что кожа, которую пронзит нож, должна быть светлой — чем светлее, тем лучше. Чем больше он думал об этом, тем больше приходил к выводу, что не подходит даже рыжеволосая иностранка. Если жертва не говорит по-японски, трудно будет все организовать как надо, и, потом, крики ужаса непременно должны быть на японском. Почему? Он задумался было об этом, однако ход его мыслей прервался, когда в мозгу стал угрожающе проступать образ матери. Надо сосредоточиться на деле.

Нет, бессмысленно делать это в аллее парка или на пустой ничейной земле — где-нибудь на улице. Надо найти отдельную комнату. Проституток в гостиничные номера посылают агентства девушек по вызову, эротические массажные салоны и садомазохистские клубы — больше никто. Увидев нож, женщина может попытаться убежать или закричать. Ее придется связать, и на продолжительный период, пока она не умрет. В конце концов, он не собирается ударять ее прямо в сердце. Было бы гораздо лучше наблюдать, как она будет медленно умирать, от потери крови, но, конечно, кровь не должна хлестать из раны фонтаном. Надо вызвать внутреннее кровотечение, протыкая определенные органы, но какой в этом толк, если ты в подробностях не видишь, как это происходит?

В любом случае первый шаг — связать женщину и вставить кляп в рот. Значит, садомазохистский клуб. Обычно такие агентства посылают женщин в особые отели для свиданий. Преимущество такого отеля — ширма перед ресепшн, из-за которой персонал не может видеть твоего лица. Но персонал в таких отелях всегда настороже — понятно почему. Кавасима слышал, что, если агентство обеспокоено чем-то и звонит в отель, они просто входят в номер и проверяют, все ли в порядке. И потом, если что-то идет не так, узкий выход и маленький холл еще больше затрудняют бегство. Отели для свиданий чаще всего расположены на самых тихих улицах, где прогуливаются только редкие парочки, так что затеряться в толпе не получится.

А с другой стороны, в обычных отелях при регистрации будут видеть его лицо, и ему придется расписаться в регистрационной книге. Но он может использовать ненастоящие имя и номер телефона, и никто ни о чем не догадается, если только он вовремя зарегистрируется. Кавасима проверил это сегодня в «Акасака Принц»: он дал свой рабочий номер и назначил время регистрации на два часа пополудни, и, хотя он ждал на работе до часа сорока пяти, никто не позвонил. И удостоверение личности у него никто не потребовал. Подпись его была настолько стандартной, что тут бояться совсем нечего — разве что он сглупит, забыв где-нибудь свое водительское удостоверение, или кредитную карточку, или папку с логотипом агентства.

Маленькая, но немаловажная деталь: позволять ли гостиничному носильщику тащить его вещи в номер? Носильщик предлагает свои услуги для любой клади, даже легкой сумочки. Кавасима заметил, что японцам нравится, когда их вещи несут, а иностранцы, поскольку привыкли всем давать чаевые, склонны отказываться от помощи, если только в силах нести свои вещи самостоятельно. Ну, этот вопрос — про носильщика — из тех, над которыми он подумает позже. Кавасима записал в свою книжечку: «Вопрос о носильщике» — и перевернул страницу. Несколько страниц уже было исписано неровным убористым почерком.

Хотя какой у него будет багаж? Малюсенькой дорожной сумочки хватит. Он рассчитывал выйти из «Принца» с обычным бумажным пакетом из магазина, в который поместится все необходимое, а дорожную сумку купить по дороге в другой отель, где будет осуществлен основной ритуал. Можно остановиться на одной из главных железнодорожных станций, например, «Аэропорт Ханеда», и там в киоске купить подходящую сумку. Предпочтительно что-нибудь совсем дешевое, ширпотреб какой-нибудь, но даже сумка от популярного дизайнера—скажем, Луи Виттона — тоже сойдет.

Если взвесить все обстоятельства, лучше всего подойдет один из более крупных отелей. А когда он будет общаться на ресепшне, простая уловка спасет его. Тут главное слово именно «простая» — он не должен делать того, что может привлечь к нему внимание. Солнечные очки, например, могут быть полезны, но он заметил здесь, в этом отеле, что люди, появляющиеся перед регистрационной стойкой в темных очках, обращают на себя повышенное внимание. Создается впечатление, что такие люди пытаются спрятать свое лицо. Когда найдут тело, у полиции едва ли будет нечто большее, чем грубый рисунок лица убийцы. Это ничем особенным не грозит. Разве что он случайно встретит в отеле знакомого… Как свести риск к минимуму? Железное правило: если при регистрации он встретится с коллегой по работе, скажем, или с одной из учениц Йоко — с кем-нибудь, кого не удастся сбить с толку с помощью простой уловки, — вся операция отменяется.

Но что такое «простая уловка»? Если расчесать волосы по-другому и надеть очки с толстыми линзами — этого как будто достаточно, чтобы укрыться. Но надо подумать и об одежде. Встретив человека несколько раз, при следующей встрече узнаешь его и сзади: по походке или по манере одеваться. Лучше всего купить темно-синий или серый костюм, каких он прежде никогда не носил. И, может быть, дешевенький плащ. С покупкой надо поторопиться — чтобы привыкнуть к костюму, потребуется кое-какое время. И еще хорошая идея:

ботинки на высокой подошве — они прибавят несколько сантиметров к его росту.

«Конечно, — писал он, — нужен и костюм на смену: ведь придется иметь дело с кровью, и в больших количествах. Можно самому раздеваться догола, но это небезопасно, если женщина вздумает оказать активное сопротивление. И потом, обнажаться во время ритуала — это может быть неправильно понято: будто я придаю этому какое-то сексуальное значение. Я не хочу, чтобы женщина подумала, что я перерезаю ей ахиллово сухожилие для удовлетворения извращенной похоти. Она должна до конца оставаться в недоумении о том, что значат ее мучения, почему она истекает кровью. В том-то и суть: только постепенно умирая, она может постичь причину своей смерти. Горькую и печальную, но важную истину».

Кавасима конспектировал мысли, как только они приходили ему в голову, но вдруг он осадил себя, вернулся к написанному и зачеркнул все после слов «костюм на смену». Железное правило гласило: «Мыслям, не имеющим отношения к приготовлениям, в дневнике не место».

Солнце давно уже село, он посмотрел на часы: восемь. Прошло несколько часов, а ему казалось — всего несколько минут. Бывал ли он прежде так переполнен происходящим? Кавасима взял из мини-бара бутылку колы, открыл ее и сделал глоток. У него возникло такое чувство, что вся его прошлая жизнь подготавливала его к этой миссии. Странно будет, если это окажется не так.

Другими словами, он уже начал забывать изначальный мотив, побудивший его к этому плану, — страх убить своего ребенка.

«На смену — простые джинсы и рубашка. Но ничего слишком мешковатого или грубого. Рубашку выбрать из тонкого материала. Того же, что и джинсы. Две пары хорошо пригнанных кожаных перчаток. Использовать перчатки с большой осторожностью. Естественнее снимать перчатку с правой руки при регистрации в отеле».

Слава богу, не осталось никаких шрамов от ожога, полученного десять лет назад. Да и не стоит слишком уж заботиться о том, чтобы при регистрации нигде не оставить отпечатков пальцев. Едва ли кто-то запомнит, какую именно ручку он брал, и в любом случае поверх его отпечатков будет масса других. А вот если он будет писать, не снимая перчаток, — это привлечет внимание, как и темные очки. Жизненный опыт подсказывал Кавасиме, что чем больше пытаешься что-то скрыть, тем больше вероятность того, что кого-то это заинтересует, и уж конечно какой-нибудь служащий обязательно запомнит человека, заполняющего регистрационную книгу в перчатках. Гостиничный персонал натаскан на наблюдательность, хотя и скрывает это.

Допустим, он отказывается от помощи носильщика и отправляется в номер один. В таком случае он должен брать ключ рукой в перчатке, и дверь открывать, не снимая перчаток с обеих рук всякий раз, когда входит в помещение. Он не должен оставлять никаких отпечатков во время самой церемонии, если хочет, чтобы все выглядело как работа настоящего маньяка. Полиция склонна искать преступника среди тех, кто уже попадался, и у нее есть список лиц, предрасположенных к девиантному поведению и сексуальной агрессии.

Но, конечно, он не должен быть в перчатках с момента, когда пригласит женщину, и до тех пор, пока она не будет всецело в его власти, чтобы не вызвать подозрений. А вот связав ее, можно и надеть перчатки. С непроницаемым лицом, медленно, естественным движением натянуть их обе — по очереди. Потом в дело пойдут мячики. Не один мячик, который сразу заткнул бы ей глотку, нет, надо дать ей поорать вполголоса. Окровавленные перчатки, джинсы и рубашку он будет держать в отдельных полиэтиленовых мешках. Не забыть: прежде чем брать эти мешки, надо обязательно надеть перчатки. Лучше всего двух— или трехслойный мешок; значит, надо принести побольше мешков из универмагов. Клейкая лента. Картон и плотная бумага, чтобы протирать острия ножей. Нужен еще груз, который можно привязать к мешкам, прежде чем топить их в реке, оптимально — пояс для дайвинга. Добавить сюда еще пакетики с обоими ножами. Когда все будет закончено, безопаснее всего будет оставить дорожный мешок рядом с компанией бомжей в парке. Тогда Луи Виттон, разумеется, исключен.

Оба ножа — для колки льда и обычный — он может купить в пригороде, в двух разных супермаркетах. Лучше в субботу утром или в воскресенье, когда там больше всего народу. Надо ли проводить репетицию — приглашать женщину из садомазохистского клуба заранее, до решительной ночи, чтобы познакомиться с процедурой? Опыт может быть полезен, но он таит в себе также небольшую опасность. Что, если первая женщина и та, что будет принесена в жертву, — подруги, к примеру? Маловероятно, но есть же такой риск! В конце концов, если возникнет неловкость какого-либо рода из-за его незнания правил садомазохистских игр, можно просто прервать процесс.

Он пропустил ужин, но голода не ощущал ни малейшего, и сам недоумевал, почему так, когда зазвонил телефон. Это была служба гостиничного сервиса, которая осведомлялась, не хочет ли он, чтобы ему постелили постель, а то на дверях его номера весит табличка «Не беспокоить». Кавасима ответил, что работает и постелет себе сам; служащий в ответ учтивейшим тоном заметил, что горничная к его услугам круглосуточно и он может вызвать ее, когда освободится. Кавасима почувствовал, что испытывает благодарность по отношению к этому человеку за его доброту, отметил это про себя. Ему казалось, что даже люди, которые, сами того не зная, вовлечены в выполнение его миссии, ободряют его.

Вернувшись к своим записям, Кавасима отметил: «Кроме простых уловок, иногда надо повести преследователей по ложному следу». Перед служащими отеля, с которыми он будет иметь дело, можно использовать какой-нибудь простой прием: например, громко чавкая, жевать гамбургер. Говорить с кансайским акцентом, часто покашливая, немного прихрамывая — ничего такого, что может оставить слишком определенное впечатление: это будет контрпродуктивно. Об этом надо еще поразмыслить. Ложные следы — дело важное, и на финальной стадии этим тоже нельзя пренебрегать. Он еще не обдумал способ умерщвления. Самый традиционный — удушить ее. Удушение не особенно его привлекало, но, если уж останавливаться на этом, лучше использовать проволоку из тонкой нержавеющей стали. Если перерезать ей запястья или глотку, это может создать проблемы из-за большого количества вытекаемой крови, но, с другой стороны, такая кровавая картина смерти может сбить с толку полицию, которая заподозрит наркоманов, потребителей амфетаминов или душевнобольных. Можно усилить это впечатление, оставив записку с каким-нибудь бессвязным посланием. Если верить журнальной статье, в которой он читал о подобном происшествии, надо употреблять такие слова, как «Бог», «высшая воля», «радиоволны», «власть», «приказы», «команды», «небеса». Он может составить из этих слов короткую записку. «Я должен сделать это по Его приказу», или: «Да будет Его божественная воля», или «Бог говорил со мной», или «Не смею ослушаться приказа», или «Я открываю врата неба». Можно использовать один из этих текстов или какую-нибудь их комбинацию, а также бумагу и ручку, которые находятся в номере отеля. И опять-таки нет особой нужды писать левой рукой или как-то искажать почерк. Просто написать записку и оставить ее в углу номера.

Еще одна хорошая идея: подобрать билеты на какое-либо соревнование, которые обычно выбрасывают в поездах, чтобы потом «потерять» их в номере. Это могут быть билеты на скачки, на мотогонки или лодочные состязания, все равно. Особенно повезет, если удастся раздобыть какой-нибудь билетик из Осаки или Кобе или повестку, посланную куда-нибудь в те края злостному должнику, и при регистрации говорить с кансайским выговором. Времени съездить в район Кансай у него нет, но, когда он будет на Токийском вокзале или на станции «Аэропорт Ханеда» покупать сумку, надо посмотреть, не валяется ли там что-нибудь в этом роде. Хотя, если это может сбить расследование с толку, надо будет обратить внимание на мельчайшие детали. Если уловка раскроется, полиция сразу же начнет искать рационального и хитроумного человека, а не безумца или отчаявшегося психопата.

Он должен выбрать один из отелей в Западном Судзуки, где не редкость постоялец, приходящий пешком, а не приезжающий на такси. «Парк Хайатт», «Сентури Хайатт», «Вашингтон», «Хилтон», «Кейо Плаза» — в каждом из них надо зарегистрироваться под разными именами. Затем, так быстро, как это только возможно, он обойдет их и зарегистрируется. Тот, в котором у стойки будет самая большая очередь, а обслуживание будет наихудшим, подойдет для его дела. «Чем хуже обслуживание, — писал он, — тем меньше на постояльцев обращают внимания».

Кавасима отложил карандаш и посмотрел на часы. Половина двенадцатого. Йоко скоро ляжет. Он подумал, не позвонить ли ей снова, но решил, что звонить дважды на дню — это может выглядеть не вполне естественно. Он все еще не был голоден. Маленький холодильник был полон виски и прохладительных напитков, а он испытывал такое удовлетворение от проделанной работы, что решил позволить себе выпить. Кавасима взял из холодильника пробник дешевого виски местного производства, вылил его в стакан и сделал глоток. Ничего вкуснее он никогда не пил.

Кавасима перечитал все семь страниц своих записей, кое-что к ним добавил, потом положил записную книжку в дорожную сумку и закрыл ее на кодовый замок. Он отдернул занавеску и взглянул на Токийскую башню, чьи огни уже погасли, а когда сделал еще глоток виски, почувствовал, как от его пышущих жаром глотки и живота по всему телу разбежались круги страстного сексуального влечения. После второй бутылочки он решил больше не пить, опасаясь, что может поддаться искушению прямо сейчас позвонить в садомазохистский клуб и вызвать женщину.

Кавасима еще не решил, какого возраста будет его жертва. Идея, что ею станет женщина лет под сорок, была соблазнительна, но сейчас он чувствовал, что его больше прельщала мысль вонзить нож для колки льда в подтянутый, гладкий живот, чем в мягкий и отвисший. Да, молодая женщина, размышлял он, с упругой белоснежной кожей.

Всякий раз, едва Кавасима задумывался об этом, он начинал томиться от страсти к женщине постарше. Пришедшее под влиянием виски откровение о том, что жертва должна быть молода, сделало его совершенно беспомощным перед диким влечением. Решив, что, если он чего-то с этим не сделает, он не сможет уснуть, а это только подорвет его способность завтра утром продолжить свои приготовления, он пролистал секс-гид и позвонил в некое место, обещавшее «эротический массаж зрелой дамы».

— Добрый вечер.

Голос принадлежал мужчине.

— Я в отеле в городе. Не поздно еще сделать заказ на массаж?

Он никогда прежде не звонил в такого рода места, и сам удивлялся тому, каким спокойным голосом удается ему говорить.

— Пожалуйста. Какой отель?

— «Акасака Принц».

— Спасибо. Если можно позвонить по номеру вашей комнаты, мы сейчас перезвоним и подтвердим заказ.

Через десять секунд телефон зазвонил.

— Извините, что заставили вас ждать, — человек на том конце провода говорил со странной интонацией. — У нас есть тридцативосьмилетняя вдова, которая готова к вашим услугам.

Голос был монотонным и механическим и не давал никакого представления о человеке, которому принадлежал. Невозможно было вообразить себе, на что похоже лицо этого человека. Кавасима не ответил немедленно, и голос продолжил:

— Но если вас не затруднит подождать часок, мы пришлем женщину немного за сорок.

— Нет. Пришлите ту, что прямо сейчас свободна.

— Обычный массаж — семь тысяч иен, эротический вариант — семнадцать тысяч. Что вы предпочитаете?

Это прозвучало так, словно человек, разговаривая, держит ребенка на руках или сидит у чьего-нибудь смертного одра. Кавасима представил себе дряблого, находящегося в коме старика, скрюченного вчетверо.

— Эротический.

— Она будет у вас в номере в течение получаса. Разумеется, мы просим вас обеспечить ей проезд на такси в оба конца.

Перед тем как повесить трубку, Кавасима ввернул вопрос: многие ли молодые мужчины заказывают этих немолодых женщин?

— Не так много, — ответил ровный голос и сменился на автоответчик так мягко, что он едва услышал щелчок.

Что, если это будет она? Это было как раз десять лет назад — сейчас ей сорок восемь. Хотя голос сказал ему, что женщине тридцать восемь, то есть она на десять лет моложе, но женщины, занятые в секс-бизнесе, часто лгут о своем возрасте. Тогда, работая в стрип-клубе, она говорила, что ей двадцать восемь. Десять лет туда-сюда — многие ли мужчины могут найти отличие? Но если это окажется она — что он ей скажет? Остался ли у нее круглый красный шрам или все совершенно зажило? Они очень мало говорили после того, как она выписалась из больницы, но он помнил ее замечание о том, какого сложного и долговременного лечения требуют колотые раны. «Ужасно болит задница» — это были ее точные слова. Ну, у него не возникло особых угрызений совести. Если окажется она, все, что он скажет, это: «Давно не виделись». А может, он спросит ее про шрам.

Кавасима решил позволить себе еще немного виски. В конце концов, искушение позвонить в садомазохистский клуб отступило, когда к нему спешила тридцативосьмилетняя женщина. Он открыл третью миниатюрную бутылочку и вылил ее в стакан; в голове всплыли последние слова того человека из телефона: «Не так много». За запотевшим стеклом светился ночной Токио. С такой высоты прогуливающиеся по улицам люди казались движущимися точками. Недавно он смотрел по телевизору дневную передачу на тему: «Молодые люди, которые могут любить только женщин возраста своих матерей». Психолог в галстуке-бабочке разглагольствовал о том, что «это извращение. Разумеется, оно представляет собой вариант так называемого синдрома Питера Пэна, и, хотя симптомы различны, патология в основе своей такая же, как у молодых мужчин, которые испытывают влечение только к маленьким девочкам; ни тот ни другой тип не способен создать нормальные, здоровые отношения». Другими словами, мужчина, который вожделеет женщину намного старше себя, больной или ненормальный. «Когда я выполню свою миссию, — думал Кавасима, — следующим на очереди будет этот психолог — за то, что городит эдакую чушь».

Мальчики в приюте редко общались друг с другом. Он два года жил в одной комнате с Такучаном, но только один раз, прежде чем тот покинул приют, они беседовали сколько-нибудь долго. Да и в тот раз ничего особенно личного они не обсуждали.

Сейчас Кавасима пытался представить себе мальчиков, с которыми он общался в приюте, старался увидеть их своими нынешними глазами — глазами двадцатидевятилетнего человека. Их комната для игр, песочница, заполненная белым песком, разнообразные куклы, плюшевые звери, пупсики, танки, машинки, игрушечные телефоны, кубики, маленький трамплин, карандаши, кисточки, краски, сами дети. Кавасима силился вспомнить все происходившее: как если бы он, уже взрослый, находился там, глядя на детей другими глазами. Любая из черт, которая вызывает у старших отвращение к ребенку, могла быть обнаружена у любого в этом приюте. Тысячи тысяч взрослых, тесно пообщавшись с любым из этих детей, сказали бы одно и то же: «Какое невыносимое маленькое чудовище!»

Эти дети не говорили «здравствуй» и не отвечали, когда с ними заговаривали. Несколько раз окликни такого ребенка — и он повернется, посмотрит на тебя и скажет что-нибудь вроде: «Закрой пасть, говнюк! Я тебя с первого раза расслышал». Сделай другому замечание — и он придет в ярость, разбросает вещи, сломает игрушки и попытается укусить тебя за руку. Поведение многих из них напоминало повадки животных, даже пищу изо рта друг у друга вырывали. Были такие, кто лежал, свернувшись, в уголке и смотрел, не видя, в одну точку, только чтобы залиться слезами, когда кто-нибудь подойдет поближе. Были и другие, послушные, как собаки или рабы, которые преданно всматривались в лицо собеседника, ожидая приказа. Были девочки, которые льнули ко всякому взрослому мужчине и пытались направить его руку к себе под одежду, и были дети, которые импульсивно лупили себя по рукам. Дети, которые бились головой о стену, не останавливались даже тогда, когда кровь заливала их лица. При взгляде на этих детей становилось понятно, почему их родители колотили их. Это же естественно — ненавидеть таких детей, не обращать на них внимания и изливать свою нежность только на других своих детей.

На самом деле, конечно, все обстояло ровно наоборот. Такое поведение являлось не причиной дурного обращения родителей с детьми, а результатом. «Дети бессильны», — бормотал себе под нос Кавасима. Слезы, текшие по его щекам, стали для него самого полной неожиданностью, и он допил свой стакан виски за один глоток. Как бы страшно их ни избивали, дети не могут ответить тем же. Даже если мать охаживает их рожком для обуви, шлангом пылесоса, рукояткой кухонного ножа, душит их, обваривает кипятком, они не пытаются от нее убежать, не смеют по-настоящему возненавидеть. Дети страстно стремятся любить своих родителей. Скорее они станут ненавидеть не родственников, а самих себя. Любовь и ярость так переплетаются в них, что, когда они становятся взрослыми и вступают в какие-то отношения с другими людьми, только истеричное поведение может избавить их от сердечных мук. Доброта, ласковость — но в любой момент что-либо может вызвать возбуждение, и потому невозможно предсказать, когда нежные чувства перейдут в открытую враждебность. А жопа в галстуке-бабочке описывает этих несчастных как извращенцев, как ненормальных.

Пытаясь избавиться от этих мыслей, Кавасима сосредоточил взгляд на запотевшем окне, на панораме Токио у себя под ногами и стал думать о себе как о типичном представителе всех этих детей, что превратились в незаметные точки на темной диараме; как о мученике, вооруженном ножом для колки льда и противостоящем вражеским ордам. В нем вспыхнуло чувство всесилия; Кавасима мысленно обратился к детям из приюта: «Теперь ждите и смотрите». Он прижал лицо к стеклу, и несколько капель скатилось по внешней его стороне — как маленькие жучки. «Я убью всех их за вас», — повторял он опять и опять.

* * *

— Ты мне кого-то напоминаешь, — сказала массажистка. — Не помню имени. Но одного актера. Знаешь, кого я имею в виду?

Перед ним предстала ширококостная женщина, любившая поговорить. Она так мало напоминала ту, кого Кавасима ударил ножом десять лет назад, что он едва успел сдержать кривую усмешку, когда увидел ее. На ней были слаксы из тонкого блестящего материала, кричаще-яркий свитер и полушубок из черно-бурой лисы. Кавасиме и прежде, если на то пошло, говорили, что он похож на какого-то певца или актера. Но он считал, что это сходство слишком незначительно, чтобы оказаться роковым, особенно если он сменит прическу и наденет очки. Он предложил женщине выпить. Она попросила стакан пива, и он взял один для нее, другой для себя. Потягивая пиво, Кавасима спросил ее: не опасно ли это — приходить в гостиничный номер к человеку, которого прежде никогда не видела?

— Обычно можешь сказать, все ли в порядке с парнем, просто посмотрев ему в глаза, так что лично у меня проблем не было, а у некоторых барышень случались. Не то чтобы что-то действительно страшное — ну, скажем, позволишь парню сунуть грязные пальцы туда, чтобы подзаработать чуток сверх ставки, и подхватишь какую-нибудь инфекцию или что-то в этом роде. Ну, сам знаешь, как это все бывает.

Кавасима убавил освещение разделся и лег на кровать лицом вниз. Женщина села рядом и стала легонько водить кончиками ногтей по его спине, ягодицам и бедрам, медленно описывая крути на поверхности его кожи. Он чувствовал себя как пациент под руками больничной нянечки. Помогая ему перевернуться на спину, она рассказывала про человека, с которым живет, особо выделяя, что это он купил ей лисий полушубок. Она поставила на постель рядом с собой ящичек с притираниями и, зачерпнув ладонью, стала массировать ему уже эрегированный член. Он поднял голову с подушки и спросил, не хочет ли и она раздеться. Не останавливая движения руки, она ответила, что это будет стоить дополнительно десять тысяч иен.

— Я заплачу, — сказал он. Она вытерла руку об тряпку и напомнила, что он ее трогать не должен, только потом сняла одежду.

Желая лучше разглядеть ее мягкий живот и след, оставленный резинкой от трусиков, он включил лампу над кроватью. Женщина даже не пыталась скрыть свое тело. Оно будило в нем ностальгические воспоминания: кожа, в которую можно вжаться пальцами; грудь с проступающими венами и темными, обвисающими сосками; руки, живот и бедра, колеблющиеся при малейшем движении; жалкая поросль на лобке; желтый, вывернутый ноготь на большом пальце ноги. Кавасима настолько привык к такому состоянию женского тела, что, когда впервые спал с Йоко, свежесть ее плоти показалась ему необычной. Сейчас Йоко двадцать девять, она рожала, но и теперь, когда дотронешься до ее шеи, руки или попы, кожа пружинит. Глядя на тридцативосьмилетний (как было сказано) зад, распростертый на постели, Кавасима думал: «Эта кожа не представляет угрозы. Она как кекс, оставшийся после Рождества; кожа, которая поддается твоему прикосновению, а не сопротивляется ему. Это как если бы сами клетки знали о своем возрасте и отказывались защищаться».

Он пил это тело глазами, пока не кончил. Женщина вытерла его горячим влажным полотенцем.

Вручив ей тридцать тысяч иен и отослав, он лежал на спине в постели все еще нагой. Он ощущал некое чувство невесомости, облегчения, подобного Кавасима не испытывал прежде. Он сейчас был далек от тех опасностей, которые таила в себе непредсказуемая напряженная нервная система. Кавасима никогда не понимал, как и почему такое случается с ним — вспышки ужаса и гнева, полная потеря контроля над собой, а затем он всегда ощущал себя несчастным. «Но истина, — думал он, — в том, что я, возможно, постоянно должен проходить через подобное». Он излился как следует, и, хотя возбуждения испытал не больше, чем при хорошем чихе, был рад ощущениям, наставшим вслед за этим. Приятно так лежать, глядя в потолок. Он знал, что такие эмоции могут смениться холодящим чувством одиночества, но и это было неплохо. Он рисовал в своем воображении массивные бедра массажистки, когда какая-то мысль осенила его. Он присел на кровати и потянулся к сумке. Достав записную книжку, написал в ней еще пару строк:

«Женщина должна быть не только молода, но и миниатюрна. С крупной женщиной труднее будет управиться в случае непредвиденных обстоятельств».

* * *

Тиаки Санада уже проснулась, но решила подольше поваляться в постели. Ее электрообогреватель был включен на полную мощность, но из-за таблеток ксалкиона она чувствовала тяжесть во всем теле и озноб с головы до пят. Телефон отзвонил, и после гудков, когда включился автоответчик, раздался мужской голос:

— Ая-сан, так ты выйдешь сегодня на работу или нет? В любом случае отзвонись. Если ты нездорова, можешь взять на сегодняшнюю ночь выходной, только отзвонись, пожалуйста. Мы получили на сегодня вызов на шесть часов, «Кейо Плаза», комната 2902, господин Ёкояма. Новый клиент, судя по голосу — молодой и приличный. Можешь идти прямо туда, но свяжись с офисом, когда закончишь, как бы поздно ни было. И пожалуйста, не выключай свой…

Раздались гудки — время, отпущенное на одно сообщение, закончилось. Через мгновение телефон зазвонил снова:

— Меня прервали. Так вот что я говорю: пейджер не выключай. Если ты вне дома сейчас и если у тебя с собой твои игрушки, можешь домой или в офис не заходить. Чтобы там ни было, не ходи на встречу без снаряжения, ладно? В общем, ждем звонка. Если ты очень торопишься, можешь позвонить прямо из «Кейо Плаза». У тебя ведь месячные еще не начались? Если…

Аппарат снова прервал речь — и на сей раз он не позвонил снова. Тиаки решила, что лучше встать и съесть что-нибудь. Она взглянула на часы и увидела, что уже три часа дня. До «Кейо Плаза» на такси всего двенадцать-тринадцать минут, но после сна, вызванного тремя таблетками ксалкиона, требуется время, чтобы кровь опять начала нормально циркулировать в жилах. Она постепенно увеличивала дозу в последнее время и знала, что с этим надо быть поосторожнее. Таблетки стоили недешево, и ей говорили, что тот магазинчик в Сибуя, где она обычно их покупала, попал под подозрение полиции и там ведется расследование.

Тиаки повернулась на бок и потянулась к CD-плееру. Она включила кнопку «Power» — зажегся зеленый огонек. Тогда нажала кнопку «Р1ау». Это был не тот диск, на который она рассчитывала. Тиаки любила слушать струнные инструменты при пробуждении и могла поклясться, что, ложась спать, заложила диск с музыкой Моцарта, но из плеера доносилась сейчас мелодия саунд-трека из «Диких сердцем», со звуками саксофона, капавшими на нервные окончания, как патока. Такую музыку она любила слушать во время мастурбации. «Как странно, что я не помню, как заменила диск, — наверняка это из-за снотворных таблеток». Эта мысль всколыхнула волну гнева, и Тиаки решила припомнить по порядку, что делала, прежде чем легла спать. Судя по часам, сейчас была пятница — значит, она проспала пятьдесят часов. Таблетки она приняла поздним утром в среду, после того как проработала всю ночь и заработала сто пятьдесят тысяч иен. Деньги эти она еще не занесла в офис, поэтому менеджер и добивался ее с такой настойчивостью.

Клиент ее оказался мягким человеком средних лет, который, связав ее вполсилы и потыкав в нее вибратором, вдруг взял ее нежно за руку и попросил поспать рядом с ним. Спать ей не хотелось. Поскольку Тиаки беспокоило, что ее либидо в последний месяц стало пропадать, и поскольку этот человек не вызывал у нее отвращения, она готова была к обычному сексу, только в презервативе. Однако это был тот единственный случай, когда клиент хотел просто поспать у нее под боком. Он заснул сразу же, открыв рот, а она не могла себя заставить даже взгляд на него бросить. Курильщиком он не был, но дыхание его было зловонное и слегка отдавало спиртным. Он громко сопел, не разжимая мертвой хватки на ее запястье. Клиент еще не заплатил ей, поэтому сбегать не было смысла. Тем не менее все ее мышцы были напряжены, и чем больше Тиаки внушала себе, что надо уснуть, тем больше ей казалось, что кто-то шарится у нее в мозгу с фонариком.

«Неужели это опять начинается», — подумала она, и эта мысль напугала ее. С каждой минутой она все больше убеждалась, что Эта-как-ее забилась в угол потолка и поглядывает на нее и на этого мужчину.

Впервые Эта-как-ее появилась, когда Тиаки училась в средней школе. Сначала Тиаки просто просила Эту-как-ее не рассматривать, но Эта-как-ее только мерзко хихикала в ответ, и лишь одна Тиаки могла слышать ее.

На сей раз Эта-как-ее так и не обнаружила себя. Однако, поскольку до сумочки Тиаки было не дотянуться, она не могла принять снотворное и лежала без сна до рассвета. Но когда ее мышцы затекли и стали болеть, ее охватил испуг. Но что больше всего вселяло ужаса, так это то, что в ее теле не осталось ни миллиграмма сексуального влечения. В прежние времена, пока она не преобразила своя «я», она могла разбудить мужчину и потребовать секса.

Но сейчас она уже не такая. Она заново слепила себя через сто двадцать четыре дня после своего восемнадцатилетия, в год, когда закончила школу и поступила в колледж. В колледже у нее была подружка, к которой она заходила на чай и с которой обменивалась конспектами лекций и все такое, так вот когда она рассказала ей об этом, та пришла в ужас: «Быть того не может! Полностью измениться за одну ночь?»

«А у меня вышло, — подумала Тиаки. — Именно я так переродила себя. Я стала скромной и сдержанной, даже несколько замкнутой, и после этого многие захотели быть со мной в близких отношениях. Необязательно мы оставались друзьями надолго, и все же я изменилась потому, что поняла: если занимаешься сексом с мужчиной по собственной инициативе, это всегда получается как-то не так. В конце концов, если ты вынуждена просить его о сексе, значит, мужчине на самом деле не до того. А мужчина никогда не будет нежен и изобретателен в постели по принуждению. Выражение их лиц не отличаются привлекательностью, когда они кончают, и ты думаешь: чего ради вообще так тереться друг о друга частями тела, чего ради внутри тебя болтается эта штуковина?.. Чувствуешь себя даже более одинокой, чем если бы была одна. А отвалившись, мужчина показывает себя с еще менее отрадной стороны. „Что я делаю с этой потаскушкой?» — вот что написано на его физиономии».

— С этой потаскушкой, — нарочито грубым мужским голосом произнесла Тиаки, пытаясь приподняться на локте. — Как низко ты пала!

Заглянув себе под футболку, увидела кольцо в соске. Она сделала себе пирсинг семьдесят один день назад. Было больно, когда она втыкала иглу и когда вынимала, но успех был полный. Через неделю боль прошла. А на тридцать третий день все окончательно зажило. Тиаки гордилась собой. А парни в боди-арт магазине в Си-буя, в ста тридцати трех шагах от входа в магазин «Токю», такие милые и беспомощные. Потом ей захотелось сделать себе татуировки. Быть в состоянии выбирать себе боль — это страшновато, но и прекрасно по-своему. Она задрала футболку до шеи и потянула за кольцо.

Ее недавние клиенты были худшего сорта — мужчины, не интересующиеся никакими играми, а только желающие как можно скорее засунуть свои причиндалы. В частной жизни она встречалась с тремя парнями, но в последнее время все они по разным причинам перестали звонить, — может быть, она слишком резко реагировала на тот беспорядок, который они устраивали в ее комнате. Судя по диску и по тому, что на ней не было трусов, она мастурбировала перед сном, возможно, вечно. Тиаки смутно припоминала это: подстегиваемая собственной страстью испытывать страсть, в то время как на самом деле ничего не чувствовала, она гналась за ощущениями, пока ее собственный стон не начал ее пугать, пока ей не стало казаться, что он превратится в чей-то чужой голос, однако третья таблетка ксалкиона подействовала, и она погрузилась в омут сна.

В последнее время все шло как-то наперекосяк. Она трогала серебристого цвета кольцо указательным пальцем и думала: «Только в это я и могу поверить прямо сейчас». Даже когда она поглаживала его сама, это было чье-то чужое прикосновение. Украшение представляло из себя кольцо, замыкавшееся шариком из нержавеющей стали, с внутренним диаметром двенадцать миллиметров.

«Что это, золотко? — спрашивали ее порой клиенты. — Зачем ты над собой такое сотворила?» Пирсинг пугал их, как и вытатуированные знаки якудзы, а Тиаки на это отвечала: «Потому что я люблю смотреть, как червяки вроде тебя корчатся».

Она подумала, что надо бы вскоре сделать пирсинг и во втором соске — тогда кровь начнет двигаться по ее охлажденному ксалкионом телу быстрее. Хотя пирсинг и придает определенную смелость, ей в первую очередь надо восстановить собственную сексуальность. Не то чтобы сексуальное возбуждение придавало ей куража, но ее пугало полное отсутствие похоти, которое означало наступление первого этапа ее проклятого цикла, цикла ужаса, который основывался на страшном понимании, что она одна виновна во всем плохом, что происходит вокруг нее. Как только начинался ее кошмар, она больше не могла сама выбирать свою боль — это боль ее выбирала.

Тиаки сползла с кровати и несколько минут постояла на ковре, проверяя, не кружится ли голова и не тошнит ли. И голова кружилась, и тошнило, само собой, и озноб сводил мышцы. Что ей надо сейчас, так это витамина С и чего-нибудь желудочного. Она направилась к холодильнику — осторожно, соизмеряя движения, так чтобы добраться до цели, сделав ровно пять шагов. Она сможет налить минеральной воды в стакан баккара, который купила сто восемнадцать дней назад за восемь тысяч девятьсот тридцать пять иен, и развести в ней таблетку вишневого аспирина и две «Алкозельцера». «Один взгляд на миллионы пузырьков, мельтешащих в стакане, уже успокаивает», — подумала Тиаки, когда наконец достигла холодильника и заметила в плетеной корзинке на обеденном столе свой складной перочинный нож. Нож. ножницы, открывалка для консервов и для бутылок, штопор, напильник — он включал в себя все эти элементы. «Обязательно взять эту штуку с собой». — подумала она. Тиаки не забыла, что проделал с ней один клиент сто семьдесят один день назад. С хирургической точностью он отрезал ножницами эластичную ленту от края пластикового стаканчика, спереди и сзади проделал в этой ленте дырочки и продел в них тесьму. Тесьмой обвязал ее поясницу, засунув ленту ей между ног и сделав что-то вроде раздвоенного ремня. Он так закрепил его, что между двумя полосами пластика выступал только ее клитор. Это возбуждало. Может быть, сделай он это еще раз, ее либидо разом вернулось бы. Прежде чем открыть холодильник, Тиаки бросила нож к себе в сумочку.

* * *

Кавасима двадцать раз взглянул на свои наручные часы, сверяя их с настольными, но было только две минуты седьмого. Нет, конечно, никаких оснований предполагать, что женщина такого рода занятий будет пунктуальна. Она едет на такси, может попасть в пробку, что задержит ее не меньше чем на полчаса. В конце концов, даже массажистка, которую он вызывал вчера вечером, опоздала почти на сорок минут. Он уговаривал себя подождать, но это не очень хорошо у него получалось.

Кавасима выключил обогреватель некоторое время назад, и в номере стало прохладно, но его руки все равно потели. Новенькие черные перчатки, из-под которых сочился пот, выглядели несколько забавно. Он решил проверить свои записи, чтобы убедиться, что ничего жизненно важного не забыл.

До сих пор все шло как по часам. Он сел в отельный автобус у северного входа станции «Синдзуки» и добрался до «Кейо Плаза» точно по расписанию, в два пятьдесят пять. Было утро пятницы и благоприятный день по лунному календарю, когда играют много свадеб. Фойе гостиницы кишело заселяющимися постояльцами, и, поскольку одновременно в гостинице проводились форум бухгалтеров района Судзуки и конференция производителей компьютеров, перед стойкой тоже было не продохнуть. Кавасима еле удостоился взгляда от замотанного и несколько рассерженного служащего за стойкой, и ни один из носильщиков не появился рядом с ним. Он окинул взглядом толпу, но знакомых лиц не заметил.

Окна номера на двадцать втором этаже выходили на Тоха — высотный комплекс муниципального правительства. Ножи и смена одежды были в бумажных мешках внутри сумки, которую он купил в магазине на станции «Аэропорт Ханеда», — темно-коричневая сумка из искусственной кожи, какие можно найти повсюду. Он переоделся в дешевый новый костюм и надел очки, а в комнате отдыха аэропорта ухитрился найти билет на спортивные состязания в районе Кансай. Из-за толчеи перед стойкой Кавасима обменялся лишь несколькими словами со служащим, и, хотя говорил с кансайским говором, едва ли тот это заметил. Продолжить ли схему дезинформации, оставив в номере билет из района Кансай, он решил подумать после, когда все будет закончено.

Проглядывание заметок помогло ему успокоиться. Он взглянул на Тохо, на тысячи светящихся окон. На улице стоял туристический автобус, из окон которого семейные пары фотографировали здания в стиле модерн. С улицы доносился шум, похожий на звуки начала шторма. Близился день зимнего солнцестояния, наступили страшные холода, но туристы из провинции не обращали на это внимания. Он смотрел на вспышки камер, как на последние искры от фейерверка, виденного им в детстве. После встречи с Йоко это чувство стало не таким отчетливым, но и сейчас, наблюдая за парами, в груди его поднималась холодная волна. Эта волна направлена была против залежей собственной памяти, извлекающей образы из прошлого. Мать, которая улыбается, ставя любимого сына перед фотокамерой, напротив их дома. Он приглашает меня попозировать вместе с ним. Отказываюсь, качая головой, и улыбка с лица матери исчезает. Держа обеими руками камеру, она поворачивается ко мне и смотрит на меня пустыми глазами. «Рассердись, — думаю я. — Подойди и ударь меня». Она по-прежнему стоит с каменным выражением лица. «Давай, сделай это». Мать смотрит на меня, словно я мебель, камень, насекомое, а не человек.

Вызвав из памяти этот образ, Кавасима попытался представить себе упругий белый живот женщины, которая скорее всего уже направляется к нему в номер. Человек из садомазохистского клуба сказал по телефону, что она миниатюрная, светлокожая и несколько робкого нрава. Голос этого человека и его манера говорить были почти такими же, как у его коллеги из массажной службы. Как если бы он сидел у чьего-то смертного одра. «Если таким голосом, — думал Кавасима, — тебе говорят, что не о чем беспокоиться, ты моментально начинаешь паниковать». Он снова посмотрел на часы. Больше двадцати минут седьмого. Он подумал о Йоко, но понял, что позвонить ей не сможет: гостиничный компьютер фиксирует все звонки. Пока следует забыть про Йоко, ведь ритуал не завершен. Человек, находящийся в этой комнате, не Кавасима Масаюки, а Тори Ёкояма. И когда он, не дыша, повторял это имя, он почти начинал верить, что он тот самый человек, кому это имя принадлежит, другой, с иной биографией.

Он уже решил позвонить в садомазохистский клуб, когда зазвенел дверной колокольчик. Прежде чем открыть, Кавасима включил обогреватель. В номере должно быть достаточно тепло, чтобы ей было комфортно после раздевания. Он снял и положил в карман перчатки и взял в правую руку носовой платок.

* * *

«Кажется, вечность прошла с тех пор, как я в последний раз побывала в большом отеле вроде этого», — думала Тиаки Санада, бросая взгляд на скопление небоскребов в Западном Синдзуки. Садомазохистские отели с заляпанными свечным воском полами убивали всякую романтику. Для сегодняшнего клиента, человека приличного, по словам менеджера, она надела мини-юбку от Дзюнко Симада, черные чулки, бежевую кашемировую кофточку и тщательно потрудилась над своим макияжем. Чтобы не опоздать, она без двадцати шесть поймала такси напротив своего дома перед Син-Окубо. Пробки несколько задержали ее, но за пять минут до срока она стояла в дверях отеля. У входа толпились люди, ожидая такси, и, к счастью, швейцар был занят ими и не заметил ее. Тиаки всегда нервировало, когда ей перегораживал дорогу верзила с бляшкой и заявлял: «Добро пожаловать в такой-то и такой-то отель, могу я помочь вам донести сумку?»

Она вынула батарейки из вибратора, все ее игрушки были в непрозрачных полиэтиленовых пакетах — на случай, если кому-то вздумается заглянуть к ней в сумочку. Все равно есть что-то неприятное в том, как смотрит на тебя швейцар.

Фойе было переполнено народом, только что появившимся после свадебной церемонии. Они были одеты в парадные костюмы, платья и кимоно и держали в руках подарочные свертки. Их голоса так гулко вибрировали, отражаясь от стен и потолка, что Тиаки не слышала собственных шагов. Она направилась к телефонному автомату, чтобы позвонить в фирму: если клиент в первый раз пользуется их услугами, как сказал менеджер, он может быть обескуражен, вздумай она звонить в фирму прямо при нем. «Я в номере у этого господина» — это звучит так холодно, так официально…

Все четыре телефона-автомата были заняты. Подойдя к ним, она открыла косметичку и достала телефонную карту — ту, что с изображением зайчика. Топчась в нерешительности на небольшом расстоянии от автоматов, она никак не могла предугадать, какой из них освободится первым, когда заметила, что мужчина у второго слева автомата внимательно ее разглядывает. Ему было под сорок, а может, и немного за сорок, в плаще, и он окидывал ее взглядом с головы до пят, противно ухмыляясь. Но едва она успела заметить это, как вдруг он начал вопить, да так громко, что окружающие вздрогнули и начали оборачиваться.

— Заткнись и не рыпайся, сука! — заорал он и швырнул трубку, будто хотел ее разбить.

Тиаки застыла, ошарашенная внезапным переходом от кривой усмешки к яростному гневу, от которого лицо наливается кровью. Когда этот человек повернулся на пятках и прошел мимо нее, она напрягла каждый мускул своего тела, чтобы не завопить. Тиаки не заметила, что телефонная карта выскользнула у нее из рук, а когда этот человек нагнулся, чтобы поднять ее, она повернулась и бросилась наутек, вся дрожа от испуга.

«Это не кто-то из тех, кого я знаю, я его никогда не встречала, беспокоиться не о чем», — говорила она себе, подавляя искушение убежать отсюда прочь. Куда идти? Она больше не помнила, что это за отель и зачем она здесь. Сделав двадцать один шаг, Тиаки остановилась и оглянулась. Она была окружена людьми в парадных костюмах и платьях, и ей пришлось встать на цыпочки, чтобы поискать взглядом мужчину в плаще. Нигде его не обнаружив, она отдышалась и направилась на поиски туалета. Ей необходимо было побыть наедине с собой где-нибудь, где ее колотящееся сердце сможет успокоиться.

В туалете она зашла в кабинку и села, не снимая пальто, на сиденье унитаза. Она сама не понимала, что случилось. Снова и снова напоминала себе, что не знакома с мужчиной в плаще, никогда его не видела раньше. Но его взрыв что-то разбудил в ней, что-то находящееся в самом дальнем уголке ее памяти. Это как если бы все обрывки дремлющих воспоминаний, погребенные в разных частях ее тела, одновременно восстали к жизни.

Ее пульс все еще учащенно бился. Она встала, сняла кашемировое пальто и повесила на ручку двери. Закрыв глаза и теребя сквозь одежду кольцо в своем соске, она попыталась стереть образ человека у телефонного автомата. Материал от Дзюнко Симада был слишком плотным, чтобы она могла зажать через него кольцо большим и указательным пальцами, но Тиаки пыталась вызвать снова тяжелое металлическое ощущение — слабое напоминание о той боли, которую испытывала она в сам вечер пирсинга. «Помоги мне», — шептала Тиаки, теребя кольцо. Так всегда и бывало, когда она теряла свой сексуальный драйв на сколько-нибудь долгое время: что-то пробуждало в ней дремлющие воспоминания и вызывало к жизни ужасающий ряд событий. Теребя кольцо, она думала: «Быть бы мне где-нибудь в другом месте». И, едва подумав об этом, она вспомнила, где находится.

Это отель «Кейо Плаза», и на двадцать девятом этаже ее ждет клиент.

Она посмотрела на часы. Почти шесть двадцать. «Может, — думала она, — молодой и учтивый клиент поможет мне вернуть свой сексуальный жар и все эти мелкие воспоминания уйдут?»

* * *

— Я — Ая, — сказала девушка, когда Кавасима открыл дверь.

Он заметил, что она обернулась и окинула взглядом коридор, прежде чем войти.

— Привет.

Касаясь ручки двери через платок, он закрыл ее на цепочку. Табличку «НЕ БЕСПОКОИТЬ» Кавасима уже повесил с другой стороны двери. Девушка извинилась за опоздание и тут же, не переводя дыхания, попросила разрешения позвонить в офис.

С трубкой в руке, Тиаки окидывала взглядом помещение. Это был двухкомнатный, но неожиданно роскошный номер. «Носить такую простецкую одежду и при этом жить в таком номере, — думала она, — странновато. Но лицо как лицо, нормальное; если на то пошло, это более или менее мой тип мужчины. Не жирный, но и не тощий. Но отчего он не выпускает из рук этого дурацкого носового платка?»

— Могу я попросить чего-нибудь попить? — спросила она, повесив трубку.

У Кавасимы вызвало беспокойство то, что девушка не сводила глаз с двери. По-прежнему с носовым платком в руке он открыл мини-бар и достал баночку колы. Его томили тревожные мысли: что, если снаружи ее кто-то ждет? А может, ее остановили охранники и задали какие-то вопросы?

Подавая Тиаки колу, он указал взглядом на дверь и спросил:

— Что-то не так?

— Не так? — переспросила Тиаки, думая: почему бы вам, господин клиент, не заняться вашими собственными делами? Она сделала большой глоток, отпив половину баночки.

— Ты глаз не сводишь с двери, — пояснил он. — Что-то случилось?

Она достаточно хрупкая и маленькая, и кожа ее, пожалуй, не могла бы быть белей.

— Нет. Просто… — Тиаки не рисковала еще раз оживлять в своей памяти образ мужчины в плаще и потому решила попросту что-то придумать. — Я пошла в туалет… А там две женщины говорили на языке глухонемых, а мне всегда казалось, что видеть, как говорят на языке глухонемых, очень забавно, вот я на них и смотрела, а потом мы оказались вместе в лифте, а они все говорили, ну, в смысле показывали друг другу знаки. Хотя я не знаю… на вас производит сильное впечатление, когда люди разговаривают без голоса? Ну и вот, я не знаю — кажется, до сих пор о них думаю, — представляете, болтать, ничего при этом не говоря?

Тиаки была горда собой: эту ложь она придумала в одно мгновение, хотя основано было вранье на реальном происшествии. Восемнадцать дней назад она в самом деле видела, как две женщины разговаривают на таком вот языке жестов в местном супермаркете, и это впрямь произвело на нее сильное впечатление. Супермаркет был забит народом, там было шумно, но мирная тишина, казалось, окружала этих двух женщин. «Прекрасная ложь, — подумала она, — может быть, слишком хорошая для мужика в дешевеньком костюме и таких же ботинках».

— Язык глухонемых, вот как? — пробормотал Кавасима.

Он окинул девушку взглядом, не понимая, зачем она придумала такую смехотворную историю.

По крайней мере она благообразная, с ухоженными волосами и одевается со вкусом. Миниатюрная, но хорошо сложена. Маленькое личико, симметричные черты лица. Но взгляд глаз тревожный и немного стеклянный. Близорукая, что ли? Не то чтобы она боялась смотреть прямо в глаза, но, кажется, она не способна ни на чем сфокусировать взгляд. Как будто он не связан с ее сознанием. Такая женщина может находиться в комнате одна-одинешенька, не сводя глаз со стула.

Она напугана, внезапно решил Кавасима. Но чего же она так испугалась? И почему она вынуждена лгать? В любом случае надо обезвредить ее как можно скорее.

— Я никогда прежде не пробовал садомазохистского секса, — сказал он, — так что не уверен, что правильно представляю себе суть дела… Могу я попросить тебя раздеться и позволить себя связать?

Тиаки уже успела успокоиться, но тут ее шестое чувство вновь проснулось. Из личного опыта она знала: это худший из возможных типов. Что, если он, вместо того чтобы стимулировать ее либидо, в конце концов вновь пробудит в ней воспоминания, как тот мужчина в плаще? Эта мысль испугала ее. И что это за платок у него в руках? Выглядит он вполне мужественно — зачем же он держит платочек, как какая-нибудь старушка на похоронах?

— Может, мы лучше сперва сядем и поговорим? — предложила она. — Растопим лед, так сказать. И выясним, что каждый из нас больше всего любит…

— Ладно. И о чем же ты хочешь поговорить?

Кавасима в нетерпении взглянул на часы. Было уже почти семь. Мысленно представляя себе все, что нужно совершить по окончании ритуала, он хотел как можно скорее перейти к делу, однако боялся возбудить в ней беспокойство или подозрения.

— О чем угодно… Расскажи мне, что тебе нравится. Или, например, о самой гнусненькой извращенности, которую тебе удалось в своей жизни проделать?

Ей придется учить мужчину в дешевом костюме тому, как возбудить ее, и объяснять, как здорово им обоим будет, если они воспользуются эластичным бинтом, чтобы один только ее клитор выступал для него из повязки — чтобы смотреть, трогать, лизать…

«Самая гнусненькая извращенность, которую тебе удалось в своей жизни проделать». Кавасима поежился при этих словах, потому что сразу представил себе женщину, которую он ударяет ножом для колки льда. Колотить друг друга до изнеможения, потом плакать, просить друг у друга прощения и, сняв одежду, целовать только что поставленные синяки и шишки — вот такое она любила. Иногда, когда она как следует ударяла его кулаком, он думал: через минуту она будет вылизывать это самое место.

Он видел перед собой кожу клубной девушки, гладкую, без морщин. Как ему не терпится перерезать ей ахиллово сухожилие!

— Ты видел когда-нибудь, как женщина мастурбирует?

Тиаки улыбнулась, говоря это, но быстро прикусила язык. Она представила себе, что этот мужчина в дешевом костюме вообще никогда не делал ничего гнусненького, кроме как в стрип-клубах или в банях. Первое, что ей надо сделать, — это привести его в соответствующее настроение. Призывно глядя ему в лицо, она встала с дивана, подняла юбочку от Дзюнко Симада и уперлась одним коленом в ручку кресла, показывая красные трусики над черными чулками. Она засунула указательный пальчик в рот, как бы смачивая его слюной, а потом стала нежно трогать им внутреннюю поверхность своих бедер. «Наверняка он раньше ничего такого не видывал, — думала она. — Я вас так сейчас обработаю, господин клиент, что вы против воли истечете семенем и запачкаете ваши дешевенькие трусики. А потом мы вместе примем душ, и я научу вас, как закрепить эластичную повязку на душе».

«Какая странная обувь, — думал Кавасима. — Короткие, со шнурками сапожки, закрывающие лодыжки, черные, на шпильках. Надо попросить ее снова надеть их, прежде чем он ее свяжет. Потянуть на себя за шпильки, чтобы как следует выступило ахиллово сухожилие, а потом резко резануть острием ножа. А что потом будет с сапожками? — спрашивал он себя. — Просто съедут на носок или упадут, когда сухожилие будет рассечено?»

Девушка закрыла глаза и начала постанывать.

«В этих черных чулках ее ноги кажутся необычайно эффектными и стройными. И на ее бедрах и заднице мяса тоже немного. Когда она закончит, он мягким, учтивым тоном попросит ее раздеться. Что за нелепое представление, однако. Кто-то должен сказать ей, что от таких сценок хочется блевать».

Тиаки водила пальчиком по промежности, когда услышала, что мужчина смеется. Она открыла глаза: он сидел в своем дешевом костюмчике, прикрыв рот платком и покашливал.

— Хватит, — сказал он.

Униженная, она спустила ногу с ручки кресла, ударившись ею о кофейный столик и опрокинув банку с колой. Кавасима рефлекторно схватил банку голой левой рукой.

— Идиотка! — закричал он с таким чувством, будто его макушка охвачена пламенем. — Смотри, что ты натворила!

Сердце Тиаки ощутило тяжелый удар и бешено заколотилось. Глаза застил красный туман. Она пыталась завлечь клиента, а получилось, что только рассердила. Это чисто ее вина, и она не в силах остановить возникшую панику. Слова кружились, как мерцающие огоньки, и до них было не дотянуться: ПРОБУЖДЕНИЕ, МАСТУРБАЦИЯ, СЕКС, ДЕШЕВЫЙ КОСТЮМ, УНИЖЕНИЕ, ЯЗЫК ГЛУХОНЕМЫХ, ТУАЛЕТ… Неоновыми огнями светили эти слова в темноте, и воспоминания всплывали одно за другим. Это было страшнее всего — внезапное предчувствие кошмара. Когда он приходит, то, конечно, уже не может быть ничего ужаснее.

«Макияж, — подумала она. — Я должна поправить свой макияж». Кавасима не знал, что произошло с девушкой, но что-то случилось, и зрелище этого чего-то его нервировало. Рассердил он ее смехом во время мастурбации или испугал тем, что накричал на нее? Лицо ее превратилось в бледную маску, глаза — в монетки, глядящие из глазниц в никуда. Он было собрался ободрить ее, когда она внезапно потянулась к сумочке, валявшейся в ногах, поставила ее себе на колени и достала помаду. Она начала механически красить губы, глядя в зеркальце косметички, которую держала в левой руке. Значит, не сердится, выглядит совсем спокойной. Он не заметил, что кончик помады дрожит и линия, нанесенная на губы, неровная. Девушка положила помаду и косметичку обратно в сумочку.

— А сейчас мне надо принять душ, — сказала она.

Теперь ее голос звучал несколько иначе.

— А потом ты разрешишь мне тебя связать?

— Все, что захочешь! — хихикнула она. Сжимая в руках сумочку, Тиаки направилась в ванную и заперла за собой дверь.

* * *

Что она там делает? Прошло полчаса с тех пор, как эта девица накрасила губки и исчезла в ванной. Кавасима тщательно, несколько раз протер банку из-под колы, удаляя отпечатки пальцев. Все необходимое для ритуала было приготовлено. Он уже надел пару новеньких перчаток и вынул из чехлов оба ножа. Проделывая это, Кавасима воображал себе стройные ножки девушки. Талия у нее тоже, должно быть, тонкая, и живот плоский. Он купил самый длинный нож для колки льда, какой был в продаже, — острие пятнадцать или семнадцать сантиметров в длину. Оно должно пройти навылет. Он решил связать ее на диване, но стоило подумать над тем, чтобы не видеть, как нож протыкает ее насквозь. Хорошо бы подвесить ее к потолку, чтобы носками она касалась пола, — вот что было бы идеально, но в этом номере, увы, это невозможно. Нет ничего, через что можно было бы перекинуть петлю.

Сердце его учащенно билось, пока все эти мысли мелькали в его голове. Он прислонился к стене в прихожей рядом с ванной и позвал ее. Что она там делает — голову моет, что ли?

Больше всего его насторожила та тревога, которую он увидел в глазах девушки. Эти немигающие, странные глаза. Кавасиме даже казалось, что он прежде видел женщину с такими глазами, но он не мог припомнить, кем она была. Обо всех женщинах из прошлого у него были только самые неприятные воспоминания, кроме Йоко.

— Все в порядке? — спросил он, стуча в дверь ванной.

— Все нормально! — раздался голос оттуда. — Еще чуть-чуть!

Ответ прозвучал на высокой, искаженной ноте, будто кассету запустили не с нужной скоростью. Он по-прежнему слышал шум душа.

«Помаду размазала, — подумала Тиаки, впервые увидев себя в зеркале ванной. — Надо исправить оплошность». Она яростно стала тереть губы тряпочкой, почти раня их, но уже никакой боли не чувствовала. Она сняла верхнюю одежду, сложила ее, затем перетряхнула и сложила снова, потом проделала все то же самое со своим нижним бельем. Она включила душ и долго вертела ручки холодной и горячей воды, пока вся ванная не наполнилась паром, потом попробовала воду рукой и вскрикнула. Это был кипяток. Она стала медленно вращать ручку холодной воды, снова попробовала воду рукой, и так десяток раз, и в конце концов вернулась к зеркалу, оставив воду литься, а ванную наполняться паром.

Поправляя светильник, она вспомнила, как все это произошло с ней впервые. Она была в старших классах, когда в первый раз приключился кошмар. Только когда это начинается снова, как сейчас, она в силах отчетливо вспомнить, на что это похоже.

Второй год в старшей школе. Компания одноклассников собралась дома у одного из них — родители его были в отъезде. В конце вечера уселись смотреть порнографическое видео. Пленка не была перемотана, и все начиналось прямо с жесткой сексуальной сцены. Она сама не знала, как долго смотрела на это, но помнила, как в какой-то момент у нее заболел живот и внезапно ее сковал ужас, не имеющий имени. Это было, как если бы кто-то направил луч света ей в лицо, и перед ее глазами возникла совершенно иная сцена.

Это был первый случай, но кошмар посещал ее еще семь раз. Начиналось все с исчезновения полового влечения. Она знала, что с ней уже не все в порядке, когда могла разглядывать по-настоящему горячего парня без мысли о том, как она будет его облизывать или он ее. Кровеносные сосуды, или нервы, или что там еще закрывались, и голодная страсть, не способная больше выйти наружу, утратившая связь с ее либидо, начинала скапливаться глубоко внутри нее, хотя она в точности не могла сказать, где именно. Такое могло затянуться на долгое время. Однажды это длилось девятьсот тридцать восемь дней. Измученная тревогой, она иногда пыталась заниматься сексом с кем-нибудь — с кем угодно! — но всегда чувствовала, будто мужской член находится не в ее вагине или анусе, а в какой-то совершенно чужой дырке. Об оргазме и речи быть не могло, а бывали такие времена, когда она попросту не понимала, где она и что делает. И хуже того, у нее было мерзкое чувство, что Эта-как-ее глазеет на нее с потолка.

«Конечно, — подумала Тиаки, — я отлично знаю, кто такая Эта-как-ее. Эта-как-ее — это я сама, подсматривающая за собою, занимающейся сексом. Сначала я просила ее не смотреть на меня так, а она в ответ только ухмылялась, и я перестала. Кроме того, я боялась, что, если стану умолять ее не делать этого, я разделюсь на двух разных людей».

Она вспомнила о мужчине в дешевом костюме и задалась вопросом: «Уж не маньяк ли он, свихнувшийся на чистоте? Он шагу не делает без этого своего носового платка, ни на секунду с ним не расстается. Эти мужики похожи на больных. Что им надо — это всякая грязь, противная пошлятина. Сама-знаешь-кто тоже это любит. Сама-знаешь-кто?.. Подожди-ка. О ком это я? Он всегда носил белоснежно-белую рубаху, безупречно отглаженные брюки и нигде не появлялся без белого платочка. Некоторые дразнили его, говоря, что он выглядит как старушка на похоронах, но он говорил, что белоснежная рубашка и такой же носовой платок заставляют его чувствовать, что и сердце его чисто, как свежевыпавший снег.

Это был мой отец. Он любил делать непристойности. Когда я была в начальных классах, он даже велел мне не мыться. „Я очень люблю тебя, Тиаки. Поэтому хочу слизывать всю грязь с тебя сам. Это будет приятно, бояться нечего. Только не говори об этом никому. И маме не говори. Если кто-то узнает об этом, тебя заберут от нас с мамой, поэтому никогда-никогда никому не говори. Ладно?»

Но я в конце концов сказала. В средних классах я рассказала подружке, а потом и маме. Мать обвинила его, он стоял перед ней в своей белой рубашке, держа белый платочек и выслушивая все. что она говорила, а потом как заорет на меня: „Как ты могла придумать такую мерзкую ложь!» Это был первый раз, когда я услышала, как он возвысил голос, но уж точно не последний. После он превратился в другого человека, кричащего из-за каждой ерунды: „Мое сердце чисто, как свежевыпавший снег. Чисто, как свежевыпавший снег. Чисто, как свежевыпавший снег». Вот смехота».

— Не надо больше слов, — прошептала сама себе Тиаки. В этот момент раздался голос из-за двери:

— Все в порядке?

— Все нормально! — ответила она. — Еще чуть-чуть!

«Еще немного, и все слова уйдут. Только на самом деле пережив исчезновение слов, понимаешь, какими сухими и безжизненными они были, как мертвые листья или старые, вышедшие из обращения деньги. Ты проводишь часы, разглаживая морщинки и складки, но когда пытаешься что-то купить на эти купюры, никто их не принимает. И тебя не воспринимают всерьез. Ты сжимаешь кулаки, и купюры просто хрустят и крошатся у тебя в руках.

Исчезая, слова издают аптечный нежный запах, как пучки сухой травы, которые ветер скатывает в шарики и носит по полю, и они разливаются из мозга по голосовым связкам в кровеносные сосуды и нервы, попадая в самые дальние уголки твоего тела. Слова, как мячики для игры в пинг-понг, падают в самые тайные и глубокие щели, звуками своего падения пробуждая к жизни другие вещи. Эти воспоминания.

Воспоминания не похожи на слова: они ласковы и сентиментальны. Они покрыты слизью, как пенис после секса или вагина во время менструации, и подобны головастикам маленьких водяных лягушек. Как только спящие воспоминания пробуждаются, они начинают извиваться, а потом плывут, сперва медленно, затем все быстрее, к поверхности воды. Когда они делают это, твои чувства замыкаются. Первая волна ударяет тебя по губам, потом по ладоням, по ступням. Некоторые воспоминания ускользают сквозь поры твоей кожи и облаком висят над твоим телом, ожидая собратьев, которые всплывут и присоединятся к ним. Когда все в сборе, они сплетаются, чтобы создать образ, и ты видишь его ясно, как на экране телевизора.

Его лицо, когда он лизал меня там. Его лицо. Лицо как кучка гнилых овощей, обернутых старой рогожей. „Я люблю тебя», — шептал он. Он продолжал бормотать это, когда лизал, лизал, лизал. „Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя. Люблю тебя». И другой голос, присоединяющийся к этому. Голос маленькой девочки. Мой голос».

Тиаки потянула за кольцо в своем соске. Она ничего не почувствовала, никакой боли. Она потянула сильнее, пока ее грудь не встала, как маленький вигвам, и тонкая струйка крови не потекла из проткнутого в соске отверстия.

* * *

Звук работающего душа напоминал шипение ненастроенного радиоприемника. Возбуждение Кавасимы перешло в тревогу. Он стоял перед дверью ванной и недоверчиво смотрел на часы: прошло больше пятидесяти минут. За это время он позвал ее еще несколько раз, но она не откликнулась. Неспособный справиться с чувством, что что-то идет не так, он потянулся к ручке двери рукой в перчатке и тут же ее отдернул: дверь оказалась незаперта. Кавасима приоткрыл ее. Из образовавшейся щели повалил пар. и шум душа стал в несколько раз слышнее.

— Эй! Что там происходит? Я открываю дверь!

Нет ответа. Он широко отворил дверь и вошел в ванную. Когда пар немного рассеялся, на краю ванны материализовалась девушка. Она сидела там совершенно голая и методично вонзала в правое бедро ножницы из складного перочинного ножа.

Заметив Кавасиму, она слабо улыбнулась ему и протянула вперед ногу, как будто показывая куски окровавленного мяса, едва прикрытые лобковым пушком. Раны не были глубокими, но бедро она исколола себе довольно серьезно, и в ногах образовалась лужица крови.

Он инстинктивно бросился к ней, чтобы остановить, но в этот момент девушка открыла рот, сделала глубокий вдох и истошно завопила так, что зеркало треснуло, а его самого холод пробрал до костей. Да после такого крика в дверь через минуту постучат! Он дал девушке понять, что подходить к ней ближе не собирается, отступил к дверям, и она опять стала мило улыбаться.

Если кто-нибудь обыщет его сумку, обязательно найдут ножи. Может быть, надо позвонить в садомазохистский клуб. На стене ванной рядом с ним висела телефонная трубка, но только для входящих звонков. Он отступил еще на шаг, однако выражение ее лица внезапно изменилось. Ужас блеснул в ее глазах, брови поднялись, и она снова набрала воздуха. Явно собираясь завопить.

— Я никуда не иду, — произнес Кавасима. — Все в порядке. — Он прислонился к дверному косяку. — Ты поняла?

Она кивнула очень медленно и почти безотчетно.

«Вот проклятие, — думал он. — Она испугана до полусмерти. Совсем как дети там, в приюте. Она хочет, чтобы я находился рядом, но не очень близко. Ее охватывает паника, если я приближаюсь, но если ухожу, она впадает в истерику. Она ранит себя ножницами, потому что не знает никакого другого способа попросить о помощи».

Когда он вошел, девушка опустила нож, но теперь она снова подняла его и воткнула ножницы в темное от крови мясо. Звук был такой, будто лезвие вошло в глину, — плюх! Она не смотрела ни на острие, ни на рану — она не сводила глаз с Кавасимы. И как раз в это мгновение зазвонил телефон. Звуковая волна так толкнула его. что его плечо слетело с косяка и он чуть не упал на пол.

— Мистер Ёкояма? У вас все в порядке?

Звонили из администрации отеля. Разумеется, кто-то из соседей или, может быть, коридорный услышал крик.

— Все в порядке, — ответил Кавасима. Сердце его страшно колотилось, но он отчаянно пытался говорить спокойным голосом.

— Имейте в виду, господин Ёкояма, все номера по соседству заняты, и в некоторых люди уже спят, так что мы были бы вам очень признательны, если бы вы сделали громкость потише, если вы слушаете музыку или смотрите телевизор. — Человек в трубке поблагодарил его за понимание и пожелал спокойной ночи.

С какими обиняками они делают замечание. Где-то надрывается малыш, намочивший пеленки, где-то истошно кричит женщина, нарушая строгие правила, которую заперли в номере и выделывают с ней невообразимые вещи вдали от посторонних глаз, и тут звонит телефон и вкрадчивый голос произносит: «Все в порядке, господин такой-то? Спасибо за понимание, господин такой-то!» — замечание, которое звучит скорее как просьба о прощении.

— Кто ты? — со слезами в голосе взвыла девушка. Он откинулся к косяку, ничего не ответив. — Кто ты такой?

Он ничего не должен говорить. Что бы он ни сказал, она в ответ только накричит на него, не слушая. Она как раненое животное. Подойди поближе, и она глотку надорвет; попытайся уйти, и она завопит, моля о помощи.

Кавасима, не говоря ни слова, приложил палец к губам: «Ш-ш-ш-ш!» Он помнил, что он чувствовал в первое время в приюте, когда каждый взрослый, который подходил к нему с улыбкой и добрыми словами, казался врагом. «Сейчас-то они выглядят милыми, — говорил он себе, — но рано или поздно мне от них достанется, и я сам не догадаюсь, за что». Ребенком Кавасима никогда не понимал, что именно в нем сердит взрослых, но он знал, что быть ими совершенно отвергнутым и покинутым — это даже страшнее, чем подвергаться непредсказуемым нападениям с их стороны. Все, что выучил он за немногие годы, проведенные на земле, — это что он бессилен, неспособен выжить сам по себе и что все люди, с которыми он общается, кажется, презирают его. По собственному опыту он знал, что не может подойти к этой девушке, и что бросить ее не может, и что он должен прямо обращаться к ней и даже отвечать на ее вопросы. «Она молит о помощи, но не может подпустить своего спасителя. Потому-то она и смотрит на меня так, следя за каждым моим движением».

Когда он приложил палец к губам, девушка внимательно посмотрела на него и опустила руку, сжимающую нож. Кавасима медленно снял перчатки и опустил их в бельевую корзину возле двери. Он показал ей руки, как будто говоря: «Успокойся. Успокойся. Я не причиню тебе зла». Не поворачивая головы, он заглянул в ее открытую сумочку, стоявшую рядом с раковиной. Там лежали косметичка, записная книжка и маленький конвертик, из тех, в которых в больницах раздают лекарства. На конвертике, поверх напечатанного текста, гласившего: «Клиника Сирояма, доктор Ясихиро Сирояма, директор», от руки было написано имя Тиаки.

Кавасима не должен непосредственно обращаться к ней, даже отвечать на вопросы, поэтому он нуждался в неком посреднике. Он снял со стены телефонную трубку и прижал ее к уху, прикрывая второй рукой микрофон (не хватало еще в самом деле связаться с гостиничным оператором!).

— Алло? — заговорил он. — Да, все в порядке. Тиаки Санада здесь со мной.

Через плечо он посмотрел на девушку. Рука с ножом все еще была опущена, и Тиаки внимательно следила за ним, пытаясь понять, что происходит. В первую очередь надо отнять у нее этот нож.

— Она все еще не доверяет мне. Я полностью на ее стороне. Я никогда не причиню ей вреда, но она еще этого не понимает.

В первую минуту, когда этот человек вошел в ванную, Тиаки почувствовала, как на ее лице расцветает улыбка. «Это, должно быть, он, — думала она, — тот, кто однажды увез меня в больницу». Когда она начала бить себя ножницами в бедро, у нее, как обычно, не было никакого представления о том, где она и что с ней, и уж конечно она не чувствовала никакой боли. Вынув маленькие ножницы из складного ножа, она помнила, что хотела как-то с ними позабавиться, но не помнила, как именно. Хотя что она собиралась делать, Тиаки как раз помнила. То, что делала всегда, когда ей являлось это лицо — лицо Сама-знаешь-кого в белой рубашке. Она не знала, кто она такая. Но имя свое она знала, потому что Сама-знаешь-кто шептал ей его прямо в лицо. «Тиаки. Меня зовут Тиаки.

Я — кто-то, кого зовут Тиаки. Он так зовет меня, и он меня облизывает, так что нет никаких сомнений: я — Тиаки».

Но кем она была? И где она была? Вот вопрос, но ответ не так уж и важен. Важно то, что она заслужила наказание. А тот, кто знал, что она заслужила наказание, тот и был ей. Тиаки — просто имя. Ничего в нем нет. Ти-а-ки — три пустых слога. «Умри», — сказал голос. И это была она, действительно она: двигались ее губы и ее собственный голос произносил слова. Она приказывала себе умереть: это все, на что она была сейчас вправе. «Почему ты не умираешь, Тиаки? Почему ты не падаешь мертвой?»

«Как горда я была бы, если бы смогла в самом деле убить себя, — думала она. — Ударить себя в бедро и слышать, как протыкается кожа. Будто сосиску протыкаешь вилкой. Но потом все скрывает туман, и ты попадаешь в больницу. Кто-то всегда меня туда доставляет. Кадзуки говорил, что это он увез меня туда в последний раз, но это неправда. Это кто-то, кого я прежде не видела, и это точно не Сама-знаешь-кто. Все, что мог делать Сама-знаешь-кто, — это облизывать меня и кричать на всех ни с того ни с сего. Я всегда хотела встретить его, того, кто доставляет меня в больницу. Я всегда хотела увидеть его лицо, но не думала, что это взаправду случится. Это кто-то совсем особенный, необыкновенный. Встретить такого человека непросто.

И все-таки этим человеком может быть именно он. Я так и думала, когда он отворил дверь ванной, но, конечно, уверенности не было никакой. Может, это кто-то совершенно другой. Дурной человек. Кто-то, кто ненавидит меня и хочет от меня избавиться. Но когда я спросила его, кто он, он не ответил. Это хороший знак. Плохой человек что-нибудь соврал бы. По крайней мере, я знаю, что он не лжец. А сейчас он назвал мое имя кому-то в трубке. Куда он звонит? В больницу?»

— Да, Тиаки здесь. Она больна. Я хочу помочь ей, но она мне все еще не доверяет. Что? Вот как? Сейчас дам ей трубку.

Человек протянул ей трубку Она неуверенно встала на ноги, и кровь, скопившаяся ь ранах, залила ее ногу.

В тот момент, когда девушка коснулась телефонной трубки, Кавасима сделал резкое движение. Правой рукой он схватил ее за запястье, а левой разжал пальцы. Перочинный нож упал на пол. Девушка несколько мгновений смотрела на руку, сжимающую ее запястье, и затем внезапно стала извиваться, пытаясь ударить и укусить его. Ударом ноги Кавасима отшвырнул нож в дальний угол ванной. Он обошел девушку сзади и обхватил ее мокрое тело, прижав ее руки к бокам. Она смотрела него через плечо широко раскрытыми дикими глазами, открыв рот. глубоко и хрипло дыша.

Кавасима закрыл ее рот левой рукой, прежде чем она успела закричать. Она была такой маленькой, что ему хватило одной правой руки, чтобы более или менее обездвижить ее. Она била его по голеням голыми пятками, но слабенько, и он едва чувствовал удары. Проблема была в его руке, закрывавшей ее рот. Скаля зубы, как загнанный пес, девушка норовила вонзить зубы в основание его среднего пальца. Она кусалась так сильно, как только могла, скосив глаза, скривив лицо, ее зубы уже вонзились в мясо и достали до нерва. Болезненный озноб охватил все тело Кавасимы, но он поборол искушение отдернуть руку и начал шептать ей в ухо:

— Все хорошо. Все хорошо, все хорошо… Я никогда не сделаю тебе плохо, я не сделаю тебе больно…

«Это не моя боль», — мысленно твердил он; но это не помогало — палец чертовски болел. Ну он покажет этой девчонке! Она заслужила удар ножом для колки льда и получит его, как только успокоится.

— Не сердись, — нежно шептал он. — Только не сердись. Не злись, и все будет в порядке. Все будет в порядке, да? Все в порядке… Не надо бояться. Нечего бояться.

Голос этого мужчины был глубоким, мягким и милым, но мужчина не отпускал ее, и все, что Тиаки могла подумать, — кто-то пытается ее удержать в своей власти. Во рту было липко от крови; у крови был медный привкус. Голос, говоривший ей в ухо: «Не сердись», твердил это все время в одной тональности и с одинаковой громкостью. «Не сердись. Все будет в порядке. Не надо бояться. Нечего бояться».

И мало-помалу, все повторяясь и повторяясь, звучавшие слова начали проникать внутрь нее. Это правда: она сердилась и чего-то боялась. Никто раньше ей этого не говорил. Она решила, что можно довериться своему защитнику и безвольно обвисла в мужских руках.

Кавасима дотащил обмякшую девушку до дивана и опустил на него ее тело. Глаза ее были полузакрыты и затуманены, рот открыт, губы и зубы все в крови, дыхание слабое и редкое. Он вытер ее банным полотенцем и осмотрел раны, нанесенные ножницами. Кожа на бедрах была проткнута в десяти или более местах, но раны не были глубокими и уже перестали кровоточить. Еще не поздно убить ее. Она лежит перед ним, спокойная и бессильная, и оба ножа с ним, в открытой сумке, под джемпером. Кавасима коснулся одной из ее свежих ран, однако она никак не отреагировала. Она в оцепенении, решил он. Ударить ножом человека в таком состоянии — это все равно, что ударить манекен. Она наверняка даже не удосужится вскрикнуть, когда он будет перерезать ей ахиллово сухожилие, она и смерть примет с тем же отсутствующим выражением лица. «А кроме того, — подумал он, сжимая в левой руке платок, чтобы остановить кровотечение, — кроме того, она одна из нас. Родственная душа. Собираешься ли ты ударить ножом женщину, которая только что превратила в кровавое месиво собственную ногу и которая сейчас лежит перед тобой, похожая на ожившего мертвеца? Лучше отбросить эту нелепую идею. Весь план пошел наперекосяк. Мой костюм промок, на манжетах кровь. Он давно снял перчатки и оставил отпечатки пальцев всюду, где только можно. Левая рука прокушена и кровит. Невозможно будет скрыть эту рану, на ее зубах наверняка найдут клочки моей кожи. Нет, сейчас надо все заканчивать и потом начинать с нуля».

Кавасима снял рубашку и отрезал ножом длинный лоскут. Разрезав на части чистое полотенце для рук, он наложил его в качестве повязки на раны девушки, а поверх перевязал их этим лоскутом. Затем убедился, что кровотечение полностью остановилось. Переодевшись в джинсы и джемпер, он печально покачал головой: купить нож с лезвием длиной в его предплечье и использовать его, чтобы разрезать дешевенькую рубашку, а вовсе не женское ахиллово сухожилие… Глаза девушки были закрыты, ее нагая грудь медленно поднималась и опускалась. но он не мог сказать с уверенностью, что она на самом деле спит. Он вынул из шкафа одеяло и укрыл ее.

Наложив на левую кисть повязку, Кавасима снова завернул и спрятал свои ножи. Пакет получился довольно громоздким, из-за всех бумажных и картонных прокладок и неожиданно тяжелым. Надо спрятать его где-нибудь. Чем дальше, тем лучше. Это в идеале, но сейчас обстоятельства далеко не идеальные. Может быть, в один из мусорных баков перед лифтом, только на другом этаже, разумеется. Потом позвонить в садомазохистский клуб и попросить забрать девушку. Он скорее всего не будет ничего сообщать ни администрации отеля, ни полиции. Однако, поскольку полной уверенности в этом н


Содержание:
 0  вы читаете: Пирсинг : Рю Мураками    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap