Детективы и Триллеры : Триллер : Отель Раффлз : Рю Муроками

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13

вы читаете книгу

Главный герой произведения — отель «Раффлз», символ прошлого, которое больше никогда не вернется. На фоне этой центральной фигуры и разворачиваются, переплетаясь, настоящие и воображаемые события.

Обманувшийся в своих надеждах фотограф Кария и молодой искатель приключений Такэо встречают в Сингапуре Моэко — хрупкую и эксцентричную актрису. Герои один за другим выходят на сцену и рассказывают о себе. Их истории перекликаются, возвращаются к своему началу, и мало-помалу перед читателем предстают картины душевных борений и терзаний, что сопровождают отношения двух человек, заблудившихся в лабиринте собственного одиночества.

Это мог бы быть роман о любви и разочаровании, но автор умышленно перетасовывает карты и превращает его в головоломку, которую предлагается разгадать.

РЮ МУРАКАМИ

ОТЕЛЬ «РАФФЛЗ»

НЬЮ-ЙОРК. ТОСИМИТИ КАРИЯ

Первый раз я встретил эту актрису в Нью-Йорке в 1986 году. В конце марта, как мне кажется…

Я был тогда в отпуске и приехал на пару месяцев на восточное побережье по приглашению Клауса Катцерманна, работавшего в ЮПИ.

Мы с Клаусом познакомились лет двадцать тому назад, еще будучи военными фотокорреспондентами. Он был спецкором ЮПИ, а я всего лишь безвестным фотографом, пытавшимся продавать свои негативы. Однако это не мешало нам то и дело встречаться в сайгонских барах, а потом разъезжать в одной машине по авеню Тудук и по автомобильному мосту, где проходила линия обороны в январе 1968-го и во время второго наступления, в мае.

Говорят, дружба между мужчинами, которые вместе рискуют жизнью, куда крепче обычной дружбы — возможно, из-за того, что оба пережили одни и те же невзгоды, однако, на мой взгляд, здесь не все так просто.

Ну, например, стоит мне встретить в каком-нибудь баре на Гиндза фотографа или журналиста, которые побывали во Вьетнаме, как тут же от радости и воспоминаний мне сносит крышу. Но скоро темы для разговора иссякают. Нет, не то чтобы нам нечего сказать друг другу, но вся эта обстановка — Токио, Гиндза — лишает наши военные истории какого-либо правдоподобия, и мне становится невыносимо скучно.

Я всегда чувствовал себя немного закомплексованным и полагал, что именно в этом и кроется причина моей тоски. Но как-то раз (помню, это было начало восьмидесятых, ибо тогда я занимался тем, что фотографировал всяких знаменитостей) я повстречал некоего С, всемирно известного военного корреспондента, и тот сказал мне, что и с ним происходит то же самое. И я понял, что это случается с каждым из нас.

— …Ты понимаешь, когда я разговариваю с тобой… с тобой или с Т., ну, ты знаешь, из «Никкеи», или с Ю., что с телевидения… нам надо рассказать друг другу кучу всего… нет, не кучу… ну, по сравнению с моей теперешней жизнью, у меня такое впечатление, будто бы у нас целые горы воспоминаний, о которых необходимо поведать друг другу… а потом, когда я встречаюсь со своими старыми товарищами… ну, там, выпить, конечно, и поболтать… и сначала все идет как надо, а потом я вдруг чувствую, что внезапно трезвею, и такая тяжесть наваливается, тяжесть… Вот на что это похоже.

Я испытываю неприятное ощущение тяжести, стоит только кому-нибудь начать: «А вот помнишь всеобщее наступление?» или: «А помнишь ту девчонку, владеющую приемами там куан?», «Знаешь, это пайковое питание…» Не погрешу против истины, если добавлю, что в памяти моей сразу же всплывают все эти Хюэ, Дананг, Кантхо, Тханьхоа, Бьенхоа, Митхо; я запомнил эти города вплоть до мельчайших подробностей, и все же иногда мне случается усомниться: а действительно ли я бывал в тех местах? И если я и соберусь снова в Камбоджу или куда-нибудь еще, то лишь для того, чтобы развеять эти странные сомнения и убедиться — ах да, конечно же, я был здесь!

Во Вьетнаме я знал Кэйити Савада, лауреата Пулитцеровской премии, Тайдзо Итинодзэ, недолгая жизнь которого уже стала сюжетом для фильма, пробивного Кэйдзабуро Симамото и еще тьму других фотографов и журналистов.

Я отработал там почти три с половиной года, но иногда мне удавалось свалить в Сингапур или в Гонконг, а во время первых парижских переговоров я вернулся в Японию, убежденный в скором окончании войны. И тем не менее я был одним из последних, кто покинул Вьетнам, в отличие от моих коллег, что бросились в Камбоджу, когда там началась заварушка.

Я, конечно, не имею в виду тех, о ком только что упомянул; многие журналисты и фотографы, приехав во Вьетнам искать неизвестно чего, с виду были спокойные, однако прямо-таки кипели внутри. Мне всегда казалось, что я единственный, кто не похож на них. Нет, разумеется, я ходил на передовую, чтобы затем продать мои снимки, но, как мне представляется, это чувство непохожести в большей степени было обусловлено моим буржуазным происхождением: мои родители были богатыми экспортерами из Йокосуки.

Мне немного стыдно признаваться в этом — ведь я ушел из дома именно из-за несогласия с образом жизни моих родителей, — но они неоднократно переводили на мое имя деньги из гонконгских банков.

Мне говорили: мол, незачем так терзаться, ты такой же военный корреспондент, как и мы… но все же только во Вьетнаме мне суждено было познать свой предел.

«Предел»… я не люблю этого слова, однако познание его является необходимым условием для того, чтобы стать взрослым; это обязательная составляющая процесса роста. До Вьетнама у меня не было такой возможности. Когда я родился, моим родителям было уже за сорок, а коль скоро я оказался единственным сыном, то рос в атмосфере любви и на меня возлагались большие надежды.

На поле битвы невозможно скрыться от чего бы то ни было. Именно там я впервые встретился лицом к лицу со своими страхами.

Вернувшись домой, я сразу же открыл небольшую фирму. Один мой старый друг, окончивший Массачусетсский технологический институт, искал себе партнера, так как не обладал достаточным капиталом. Идея заключалась в применении интересной технологии нанесения магнитных дорожек на кредитные карты, а поскольку в то время кредитки входили в моду, наша маленькая компания из четырех сотрудников приносила в год более миллиарда иен. А ведь термина «венчурный бизнес» в ту эпоху еще не существовало!

Четыре года спустя я основал инвестиционную компанию по внедрению и продаже новых технологий. Большая часть банков еще не интересовалась ни инновациями, ни материалами, конкуренции почти не было, и благодаря опыту, приобретенному в предыдущей фирме, мои доходы неуклонно росли.

Наверное, своим успехом я обязан Вьетнаму. Однажды на американской базе в Бонг-Сон я увидел радар, который, несмотря на свои небольшие размеры, мог прощупывать площадь от Ханоя до Пекина. Я был потрясен такой технической мощью.

— …Этим парням (имелись в виду вьетконговцы) палец в рот не клади. Так что нам остается только положиться на науку, — заметил генерал, сидевший перед инфракрасным индикатором.

Как бы то ни было, боевой дух вьетконговцев в конце концов оказался сильнее «науки» американцев, но именно на фронте я всерьез заинтересовался новыми материалами и технологиями.

Когда моя фирма достаточно раскрутилась, я женился на самой обычной девушке с большими глазами, которая была на три года моложе, училась в Лондоне и играла на виолончели.

— Эй, у тебя есть шанс, — говорили мне солдаты, отправлявшиеся в отпуск в Японию. — Японки самые красивые и милые девушки в мире. Ты должен быть счастлив, что родился в таком цветнике.

Их представления о японках ограничивались официантками и массажистками из турецких бань. Иногда моя жена играла на виолончели, раздевшись донага, и я спрашивал себя, что бы сказали те солдаты из вьетнамских болот, если бы ее увидели.

Потом у меня родился сын. Как-то, фотографируя его, я вдруг почувствовал, что в моей душе произошел какой-то странный сдвиг. Первый раз я ощутил это в тот день, когда ребенку исполнился год. Мы делали барбекю в саду нашего дома в Аояма; была приглашена куча народу, включая родителей жены. Она уже собиралась уложить малыша в кроватку, которую мы купили в антикварном магазине Мотомати. Охваченный внезапным порывом, я бросился к выдвижному ящику, достал свою тридцатипятимиллиметровую «Лейку» и направил на сына объектив. И в этот момент я ощутил запах пороха. Не знаю, может быть, этот запах исходил от фотоаппарата или же я ощутил его инстинктивно…

Той же ночью, впервые за много лет, я увидел во сне Вьетнам. Это был один из тех кошмаров, от которых вскакиваешь с кровати в холодном поту. С того самого дня я чувствовал, что внутри меня образовалась какая-то полость. Такая дыра не могла появиться в один момент. Что-то разъедало изнутри мое тело, как капли воды мало-помалу точат камень.

Это открытие привело меня на грань разрыва с реальностью. Стоило мне осознать это, как память моя стала извлекать на свет картины, о которых я старался не думать. Но тщетно я пытался избавиться от них; они всплывали снова и снова. Такое могло случиться со мной даже во время деловых переговоров — и между мною и моим собеседником сразу же возникала невидимая стена.

Я сказал себе, что это всего лишь легкий невроз. Потом поговорил об этом с женой, и та посоветовала мне снова заняться фотографией. «И не только ради того, чтобы снимать нашего сына, нет, профессионально, ради заработка», — добавила она.

Я передал дела одному из своих подчиненных, которому полностью доверял, и начал делать фоторепортажи для небольшого журнальчика. Вскоре меня сделали ответственным в одном общественном издании, и тогда заказы буквально посыпались. Но если мне и удалось найти такую работу в те времена, когда предложение превышало спрос и даже бытовала такая поговорка: «Брось камень, и обязательно попадешь в фотокорреспондента», то только потому, что я не испытывал недостатка в деньгах. Где бы я ни появлялся — в издательстве ли, или же в редакции журнала, — на мне всегда был лучший костюм, и приезжал я всегда на самой дорогой машине. К деньгам я относился спокойно. Япония переживала послевоенный период; мне было достаточно приехать на «феррари» или «бентли», в новом, с иголочки костюме из лучшей ткани и сказать: «Я провел три года на передовой во Вьетнаме», а потом добавить: «Дело не в деньгах, а в самой работе» — это действовало безотказно.

В конце концов я стал снимать знаменитостей: актрис, финансовых тузов, писателей, автогонщиков — словом, представителей высшего света. При этом я использовал тот же метод, что и во время войны. Он был хорош тем, что выгодно оттенял общественное положение и звание фотографируемого, чем сразу привлекал значительную часть клиентов. Те, кто смог оценить по достоинству мою технику, стали обращаться именно ко мне, когда им нужно было сделать фотопортрет для какого-нибудь издания. Кроме того, они знакомили меня с другими знаменитостями — таким образом я сделал себе имя в этой профессии.

Помню, как жена однажды заметила:

— Ты прямо как Гоген.

Кажется, в то время наш сын уже ходил в первый класс.

— Ведь не так уж часто случается, что люди бросают свою работу, чтобы заняться фотографией, да? Вот и Гоген тоже оставил профессию биржевого маклера, чтобы стать художником.

— Но я с самого детства хотел стать фотографом, — возразил я. — И я вовсе не думал, что стану заниматься тем, что делаю сейчас. Мне хотелось фиксировать на пленку события исторического масштаба.

— Но тебя очень ценят как портретиста, разве нет? Тебе что, не нравится твое занятие?

— Я не говорю, что оно мне не нравится. Если бы оно мне не нравилось, я бы этим не занимался.

— А что с тобой происходит, когда ты делаешь эти снимки?

— Ничего особенного.

— Это заставляет тебя вспоминать прошлое?

— Что, когда я смотрю в объектив?

— Да. Те, кого ты фотографируешь, — люди, добившиеся успеха, правда? А во Вьетнаме все было совсем иначе.

— В общем, да, я часто вспоминаю те времена.

— Трупы и все такое?

— Гм…

— То, что ты видел во Вьетнаме, и все эти знаменитости — все это не имеет между собой ничего общего.

— Я пытаюсь фотографировать в той же манере.

Мы долго так разговаривали, и я подумал про себя: мне приятно говорить с этой женщиной о таких важных вещах. Под конец она сказала, смеясь: «Когда я училась в Европе, я побывала во многих музеях, но больше всего мне понравились картины Гогена».

Благодаря тому, что я посвятил часть своей жизни фотографии, мой разлад с действительностью несколько уменьшился, но все же не исчез окончательно. Я свыкся с бездной внутри себя, я познал истинную природу ее.

«…Когда я увидел твою фамилию под снимком, запечатлевшим встречу экономистов в редакции токийского экономического журнала, то не поверил своим глазам. Ты еще не бросил свое занятие? Если будет время, приезжай ко мне в Нью-Йорк. Я купил бы у тебя негативы…»

Получив письмо Клауса, я тотчас же принял его приглашение, тем более что хотел поговорить с ним об этой самой «бездне».

Я оказался в штаб-квартире ЮПИ, какое-то время разглядывал фотоснимки с церемоний вручения Пулитцеровской премии и наконец впервые за последние семнадцать лет увидел Клауса. За это время он окончательно облысел. Клаус пригласил меня к себе на Семидесятую улицу. С женой он развелся и теперь жил с какой-то мексиканкой, моложе его на пятнадцать лет. Она говорила только по-испански и угостила нас произведениями своей национальной кухни, за которыми мы и поболтали, попивая «Корону».

— «Корону» наливают, положив в горлышко бутылки тоненький ломтик лайма.

— Ну, ты же знаешь, такое есть и в Японии.

— Это точно, в Японии можно найти все, что захочешь, — реагировал Клаус, трясясь от смеха. — А ты что же, живешь счастливой семейной жизнью? — спросил он, не отрывая глаз от рук своей мексиканки, которая внесла блюдо с фасолью и стручковым перцем.

Я рассказал ему о своей жене и сыне. Клаус слушал, обильно посыпая свою тарелку с чили бинс приправой табаско.

— Значит, ты предпочитаешь двусмысленность?

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ты же знаешь… Когда ж это было? Кажется, в Сайгоне… Я тогда уже не ходил на передовую и стал покупать у тебя негативы. Ну, помнишь, тогда зашел разговор о различиях японского стиля общения и всех прочих стилей?

Я кивнул. Я все прекрасно помнил.

— И, как мне кажется, мы пришли тогда к заключению, что японский язык — язык двусмысленный, неоднозначный. Вот английский или романские языки — они и практичные, и однозначные, ведь верно? А в японском у одного только слова «я» имеется тьма значений, так?

Действительно, по-японски «я» будет «ватаси», а также «орэ», «боку» и «васи»…

— Следовательно, это язык функциональный, но только на первый взгляд. Если рассматривать его с точки зрения практичности, он окажется двусмысленным; иными словами, то, что я называю двусмысленностью японского языка, означает, что ты можешь использовать вежливые формы, обращаясь к человеку, по отношению к которому не испытываешь никакого уважения, и таким образом обмануть свои собственные чувства. А вот английский язык для обращения к кому-либо располагает только понятием «you», все для тебя «уои» — и тот, кому ты обязан жизнью, и самый последний мерзавец. Это может показаться нам очень неудобным, но в действительности очень практично и точно. Правда, если ты обращаешься к человеку вежливо, ты должен сопровождать свои слова жестами и мимикой, выражающими твои чувства; когда же ты говоришь «you» с ненавистью, тебе нужно выразить свою ненависть. Лично я считаю, что временами двусмысленность языка предпочтительнее. Что этот «you» испытывает сейчас по отношению ко мне? Существует ли он в этом мире человеческих отношений, что ставят так жестко этот вопрос? Если так, то человеческие отношения должны быть установлены законом и в конце концов превратиться в некое средство платежа.

Вот, посмотри. Она — нелегальная иммигрантка, пробравшаяся сюда через Калифорнию. Она почти не говорит по-английски, а мой испанский просто ужасен… хотя, может, он будет и получше твоего английского…

Говоря это, Клаус указывал подбородком на свою смуглую женщину, которая только что поставила на стол блюдо такое — свинина с имбирем.

— Бракоразводный процесс вымотал меня физически и морально. Они могут судить о любви отца к своим детям по количеству выпивки и по тому, когда он возвращается домой! Как тебе такое, а? Я проиграл суд… я люблю своего сына, но теперь у меня нет права даже видеться с ним!

Взгляни на эту женщину. Для нее, ясное дело, слова «I love you» не имеют никакого значения, и она прибегает к жестам. Но зато у нее нет никакой возможности подвергнуть меня судебному преследованию, если она найдет на воротнике моей рубашки следы от губной помады. Все, что она может сделать, — показать всю силу своей ярости… это двусмысленно, но в то же время и однозначно. Фантастика, правда?

Я ответил, что мне не кажется это фантастикой, и Клаус Катцерманн вдруг как-то погрустнел. Вообще, о чем бы он ни говорил в тот день, все это мало трогало меня. И только после знакомства с той актрисой меня стали мучить мысли о «двусмысленности» и «точности».

— Это очень трудно объяснить, да и с моим английским вряд ли такое представилось бы возможным, — начал я и попытался рассказать Клаусу о своей «внутренней бездне».

— А помнишь Сайгон в сумерках? — спросил Клаус, устремив взгляд в пространство, когда я закончил рассказывать. — Не важно, о каком месте ты подумаешь, хоть о ночном клубе на авеню Тудук. А я никак не могу забыть ресторан с панорамным окном на пятом этаже «Мажестик», где я пил пиво и глядел на отблески заходящего солнца в водах реки, после того как принял душ, в очередной раз вернувшись с передовой. А ты помнишь, а, Кария?

— Как же я мог забыть? — отвечал я.

— Твоя «бездна»… да и моя тоже — разумеется, у меня она тоже есть. Но у меня, в отличие от тебя, с момента возвращения домой возникло столько проблем, что и времени-то не оставалось обращать на это внимание. Да и сейчас все недосуг. Так вот, эта «бездна» — что-то вроде черной дыры, в определенном смысле. Видишь ли, мне некогда думать об этом… для меня сейчас гораздо важнее то, как вытащить эту женщину из сальса-клуба в Восточном Гарлеме, где я ее нашел.

— Черная дыра?

— Да, черная дыра, которая проглатывает все на свете. Ты только подумай, Кария, никто нас не заставлял идти на передний край, мы шли туда исключительно по своей воле. Нам пришлось увидеть там немало жутких сцен… Я не Фрэнсис Коппола, но все же фронт чем-то напоминает карнавал.

Я начинал понимать, что он хотел сказать.

— Да, карнавал. Я могу так говорить, ибо я уверен, что ты поймешь меня правильно. Видишь ли, существует два типа людей: одни чувствуют себя сильнее, оттого что им удалось убить врага на поле боя, а другие — когда им удалось вернуться живыми с передовой и выпить пива. Да, два типа людей… но как только речь заходит о настоящей войне, то проигрывает та армия, которая по большей части состоит из тех, кто на поле сражения чувствует себя не в своей тарелке. Вьетконговцы, те были властелинами сумерек, потому что не позволяли себе ни малейшей передышки. А ты и я, вернувшись с фронта, к счастью или несчастью, угощались пивком, тем самым, которое не найдешь где попало. Все эти «Романэ Конти» и «Мутон Ротшильд», что пьют в трехзвездочных ресторанах в Париже, по сравнению с тем пивом всего лишь козлиная моча. Уверен, что коктейли, шампанское и вся прочая выпивка были изобретены как эрзац того пива, что пьешь после сражения.

Эти воспоминания таят в себе некий абсолют; это что-то совершенно отличающееся от образа счастливого семейного очага, хорошей компании, оглушительного успеха в делах. Действительно, нет ничего, что могло бы заменить это; мы живем и ищем замену… нет, поверь мне, единственные, кто может жить, не испытывая влияния этой черной дыры, — Капа и Савада. Да-да, такие, как они…

Черная дыра… я понял, что имел в виду Клаус.

В конце первого месяца, что я жил в Нью-Йорке, как-то ночью мне позвонили из Японии. Вызов шел не по прямой линии, а через оператора.

— Господин Кария? Вам звонок из Японии, — объявил оператор, после чего я услыхал тоненький голосок:

— Э-э… я хотела бы провести с вами фотосессию…

Я не проронил ни слова, не понимая, что происходит. Невероятно, если кто-то разыгрывает меня по телефону из Японии. Наконец я открыл рот, чтобы вымолвить «алло», и тут же послышался смешок. Так смеются молоденькие барышни.

— Прошу прощения, выслушайте меня. Я скоро приеду… и могла бы объяснить.

Связь оборвалась. Среди моих близких мало кто знал, что я в Нью-Йорке. Женщин среди них всего две — моя жена и хозяйка бара, что на Гиндза, куда я имел обыкновение захаживать. Но жене этот голос принадлежать точно не мог, я был уверен в этом; не мог он принадлежать и хозяйке бара. Значит, не шутка? Размышляя над этим, я уснул, а поутру уже не помнил о таинственном звонке.

Но когда мне принесли поздний завтрак, то сообщили, что на ресепшен, меня ожидают. Я поспешил вниз, ломая голову, кому же я мог назначить свидание в это утро.

Холл отеля «Плаза» изобилием зеркал и мрамора напоминал интерьер Версальского дворца. Постояльцы по большей части были богатыми европейцами. У черного кожаного дивана стояла девушка в солнцезащитных очках и рассматривала людей вокруг.

Эта девушка и была Моэко Хомма.

Портье, который через месяц уже начал узнавать меня, представил нас.

— Меня зовут Моэко Хомма. Это я вам звонила вчера.

Выглядела она довольно-таки эксцентрично. Куртка с темно-красным кожаным воротом, полы и рукава оторочены пестрым мехом; белый шарф; черная юбка с многочисленными складками поверх черных кружев; остроносые туфли на шпильках; оранжевые колготки и перчатки того же цвета. Юбка на первый взгляд больше всего напоминала трусики или плавки.

И при этом она совсем не походила на вертлявую пигалицу. Словно провинившаяся школьница у кабинета директора, она стояла за мраморной колонной у входа, почти сливаясь с тенью. Уже через пару минут эта девочка мне казалась созданной специально для отеля класса «люкс» в Центральном парке Нью-Йорка.

— Я хотела бы просить вас о фотосессии, — произнесла она, приподнимая очки.

Она приподняла их не одним резким движением, а медленно, всего на два-три сантиметра, и обратила на меня свои смеющиеся глаза. Ее жесты были такими естественными, что это сразу же привело меня в хорошее настроение. Я пригласил ее присесть на диван; девушка размотала свой шарф и положила ногу на ногу — ни одно ее движение не нарушало общей гармонии. Я видел много актрис и манекенщиц, но никто из них не обладал такой грацией.

— Так вы действительно хотите фотографировать меня? С этими словами Моэко сняла перчатки — вероятно, в холле было слишком жарко — и бросила их на столик.

— Так это вы звонили мне вчера?

Девушка чуть подалась вперед и рассмеялась, словно желая сказать: «Ну разумеется! А вы думали кто?» Она веселилась так, будто насмехалась надо мной, но в то же время ее смех звучал заразительно и для жертвы ее розыгрыша.

— Значит, после этого вы сразу же сели на самолет? Она кивнула.

— Видите ли, проблема в том, что я не взял с собою фотоаппарата.

— Вот как… — едва слышно промолвила она и опустила голову.

— Вы по делам прилетели в Нью-Йорк?

Девушка отрицательно мотнула головой, а потом подняла взгляд. К моему величайшему удивлению, в глазах ее стояли слезы.

— Я прилетела только из-за этого, — сказала она, смахивая слезу кончиком пальца.

— Я не совсем понимаю.

— Что же?

— Но я вас не знаю.

— Но я же здесь…

Сколько лет ей можно было бы дать? Восемнадцать? С таким же успехом ей могло быть и двадцать восемь. Странная она какая-то. Изъяснялась очень вежливо, при этом смотрела собеседнику прямо в глаза, но у меня все равно создавалось впечатление, будто бы она обращается не ко мне, а к кому-то сидящему далеко позади меня.

— Чем вы занимаетесь?

«Если бы дело происходило не в Нью-Йорке, — подумал я, — я бы принял ее за сумасшедшую». Она ответила так же коротко:

— Я актриса.

НЬЮ-ЙОРК. МОЭКО ХОММА

«Какой ужасный отель», — подумала я, но, поскольку все смотрели на меня, решила быть безразличной. Действительно ли тот человек, которому я вчера звонила, остановился здесь? Размышляя таким образом, я стала смотреть в зеркало на стене и вдруг заметила, что губная помада у меня положена не совсем ровно. «Непростительно!» — пробормотала я и тут же подумала: а что, если я на самом деле никуда не звонила, а все это, как обычно, просто возникло у меня в голове? «Да ничего я не знаю!» — вдруг вырвалось у меня. Возможно, я произнесла эти слова слишком громко — на меня посмотрел огромного роста негр, и это меня напугало.

Смелее, детка…

Этот чернокожий был похож на негра из книжки «Африканец Самбо», который играл на тамтаме и носил львиную шкуру. Когда-то давно, давно-давно эту книжку подарила мне бабушка…

Да звонила ли я на самом деле? Когда?

Если все это произошло не только в моем сознании, этот фотограф должен сейчас появиться. Если он согласится сделать мой портрет, то, быть может, весь этот ирреальный мир наконец исчезнет из моей головы?

Да, никто не может этого знать.

Лучше избегать мыслей о том, что знаешь что-то, чего не знают все остальные. Кто же это сказал? Мой бывший? Разве у меня уже был любовник? Ненавижу, когда до меня дотрагиваются… но теперь не об этом надо думать.

Откуда же я вчера звонила? От Дайканияма? Нужно быть повнимательнее — из этой квартиры идет канал связи с миром, что сокрыт в моей голове… не стоит звонить из такого места.

Но почему воспоминания об этом так туманны? Обычно я звоню в трезвом состоянии.

— Привет, как дела?

— А, это ты, Моэко? Знаешь, я видел твою фотографию.

— Какую?

— Рекламу босоножек.

— А, ту, что в «Мери Клер»?

— Не-а.

— В «Эль»?

— Тем более.

— Значит, в «Космополитен».

— Не угадала.

— Да где же тогда?

— В «Народном еженедельнике».

— Ах вот как?

— На каждой паре имеется индивидуальный номер, мы видели тьму народа в разных моделях, а на тебе были туфли из пластика, и ты прогуливалась по кладбищу в Хатиодзи.

— Пожалуйста, хватит молоть ерунду, тем более среди ночи.

— Не нравится мне твое агентство… Моэко, ты теряешь друга!

Щелк!

Нью-Йорк, я прилетела в Нью-Йорк. Так ли это? Ты можешь сказать об этом с уверенностью? Что же происходит в этом мире, я должна заглянуть туда и спросить обо всем, о чем они думают. Но не сейчас. Вон идет фотограф.

— Я хотела бы просить вас о фотосессии.

А, вот я и сказала это. У него скучающий вид. Интересно, он всегда такой? Действительно ли мой мир выбрал именно его? В любом случае он ничего об этом не знает. Мой вопрос его смутил. Но я ничего не знаю, на самом деле я не знаю, смутился он или нет.

Возможно, он намерен проверить, кто я.

Проверяет.

Ты меня проверяешь?

Ну и что мне делать? Может быть, следует рассказать ему все… все о мире, что таится у меня в голове… сказать ему, что он избран?

— Так вы действительно хотите фотографировать меня? О, опять! Какой у него скучающий вид! Вероятно, это его нормальное состояние. У него всегда такой вид… да ладно, бросьте! Хватит этих пошлых штучек. Прошли времена, когда мужчина мог напускать на себя разочарованный вид и пользоваться этим, все это закончилось, когда на улицы Лондона вышел Джек Потрошитель. Если хотите знать, так это именно он, Джек Потрошитель, все изменил, да-да, Джек Потрошитель.

Но разве я называла ему свое имя? Кажется, называла… да, определенно называла, когда звонила ему.

— Так это вы звонили мне вчера?

Не говори ничего, что доступно чувствам, ну же!

Ох, рассмешил! Нет, мне действительно смешно. Это напомнило мне фотографию из журнала «Best-select», которую отметил мой сказочный мир. Там был изображен русский тюремный надзиратель, который, смеясь, ломал пальцы заключенного. Под фотографией имелся комментарий японского писателя, у которого лицо все обвисло, как козье вымя: «Это смех палача, который и означает настоящую пытку».

Я едва успокоилась.

— Значит, после этого вы сразу же сели на самолет?

Именно. Точнее не скажешь. Теперь припоминаю: я звонила из салона первого класса «Сакура» в Нарита, проверить, на месте ли ты.

— Видите ли, проблема в том, что я не взял с собою фотоаппарата.

Что? Что он там говорит? Я не расслышала, что там с твоим фотоаппаратом? Я уверена, что ты единственный, кто мог бы меня сфотографировать, но почему? Ты должен знать об этом лучше, чем кто-либо другой.

— Вы по делам прилетели в Нью-Йорк?

Ах, не стоит так уж стараться, я прекрасно вижу, что ты хочешь прикинуться простачком, но, если ты начнешь переигрывать, я знаю одну проницательную девушку, которая живо поднимет тебя на смех.

— Я прилетела только из-за этого…

Я бы приговорила тебя к смертной казни.

— Я не совсем понимаю.

Да, было бы неплохо убить тебя.

— Но я вас не знаю.

Но нельзя же быть знакомыми вечно.

— Но я здесь.

Да, сейчас ты начнешь разглядывать меня, ну посмотри еще, я близорука, так что мне можно смотреть прямо в глаза, и это не будет меня особенно смущать.

— Чем вы занимаетесь?

У меня нет выбора, я расскажу тебе о том, что происходит в моей голове.

— Я актриса.

Все это произошло в воображаемом мире, погоди, я расскажу тебе… Это случилось, когда я поехала с отцом на этот остров, что на юге… как же он назывался? Там папа впервые встретился с мамой и ее отцом, это было до войны, значит, это точно был один из островов, которые оккупировала японская армия… может быть, Новая Гвинея? Или Минданао, или же какой-нибудь другой остров у берегов Филиппин, но в любом случае прошло уже больше десяти лет, так что пускай будет Новая Гвинея или Минданао. Там не было никакой туристической инфраструктуры… Мама не поехала с нами, не помню почему…

Нет, во всяком случае я уверена, что это был не Таити.

— Вы забронировали себе номер?

Ну так вот, и на этом южном острове…

— Вы знаете историю про гнома с южного острова?

— Как? Историю про гнома? Ну да. Хочешь, расскажу?

— Хорошо, а что, если нам позавтракать вместе? Проклятье, спагетти… Ну ладно, сойдет. Я прощаю тебя, но если шоколадный мусс окажется дрянью, то это будет совсем паршиво.

— Если желаете остановиться в этом же отеле, я закажу для вас номер. Итак, вы, значит, актриса? В каких же картинах вы снимались?

На южном острове живет отвратительный гном.

— Пока только в двух, и это были роли второго плана. Сначала в «Огнях гавани», это ремейк одного европейского фильма, а потом в «Ночи перед революцией». Речь идет о пролетарской революции в начале эпохи Тайсё, окончившейся полным крахом.

Этот гном нападает на людей во сне… Я лежала рядом с отцом и смотрела на вращавшийся вентилятор, который издавал такой странный звук… только оборотень может знать, когда я уснула. Этот гном поначалу выглядел не совсем как гном, скорее он походил на воздушный шарик; он совсем не был похож на карлика, но я поняла, что это он: у него было раздутое лицо, глубоко посаженные глаза, которые светились в ночи, словно планктон на дельфиньей коже… а разглядев его глаза, я увидела и рот… его лицо давало представление обо всем его теле, он был похож на образчик современного искусства — склеили вместе несколько наполовину спущенных резиновых воздушных шаров, и лишь лицо оставалось чуть более подкачанным, так что я почти сразу поняла, что это был точно сон, пляж был совсем рядом, за стеной нашего бунгало, и, вероятно, шум волн прорывался в мой сон… этот карлик стоял на песке, освещенный ярким полуденным светом.

Он смеялся, его глаза превратились в узкие щелочки наподобие лунных серпов, уголки рта искривились… это улыбающееся лицо на залитом солнцем пляже напомнило мне столько всего, с чем я уже успела познакомиться в своей жизни… Морской берег в полдень — кажется, это было в Испании… во всяком случае, точно где-то в Южной Европе, мы отправились туда на каникулы и жарили на пляже мясо…

Коста- Брава?

На берегу был гостиничный комплекс, нет, то был не курорт для миллиардеров, да и не похоже на те места, где любят строить свои летние виллы знаменитости из среднего класса… два дома отдыха, большое апельсиновое дерево, на котором, как говорили, однажды удавился какой-то знаменитый грабитель, иезуитская церковь с недостеленной кровлей, семь или восемь двухзвездочных отелей, ресторан под соломенной крышей, в котором подавали только дары моря, кафе, где продавались приторные пирожные, а эспрессо почти весь состоял из кофейной гущи — вот и все, что было в том курортном местечке… так что берег, на котором я увидела смеющегося карлика, служил пристанищем для преступников, детей и стариков.

Но во сне я не выступала на сцене.

Старики играли в салонные игры, дети постоянно ссорились, преступники обдумывали свои будущие дела, так что поначалу карлик оставался в стороне… так бывает всегда с теми, кто отличается от остальных.

Потом, когда солнце на мгновение спряталось в облаках, наружу вылились ненависть и месть, и словно карлик подал какой-то сигнал, все — старики, дети и злодеи — бросились друг на друга и стали убивать. Я всегда, с самого детства боялась жестоких сновидений, но на этот раз, несомненно, благодаря этому гному я стала кое-что понимать.

Все было прекрасно.

— Погоди-ка… да, что-то такое припоминаю, я уже слышал о тебе.

И тем не менее никто не знает обо мне.

Я впервые рассказываю кому-то о своем воображаемом мире… карлик сказал мне: «А теперь я иду к тебе», — я закричала и заплакала, я испугалась, и, думаю, именно в тот момент проснулась… отец укачивал меня и говорил: «Моэко, Моэко, приди в себя, что случилось?» Я увидела своего отца, но карлик не пропал, он был где-то рядом, он запечатлелся в моем мозгу… «Подумай хорошенько, — говорил он, — с самого твоего детства тебя окружали люди, которых ты считала хорошими, а они всегда были злыми».

И он был прав, этот карлик.

— Мне рассказала о тебе одна актриса, Рэйко Саито. Ты знакома с ней? Ей уже семьдесят, но она превосходная актриса. Она говорила, что из всех молодых актеров единственная, у кого есть талант, — это ты.

Рэйко-сан, когда-то давно, на студии Кинута она ткнула острием своего зонтика в глаз одному американскому солдату, который вздумал дразнить ее. Мне не нравится такой типаж…

— На мой счет часто ошибаются.

Странный он какой-то, этот фотограф, верно, у него такое амплуа — все время быть странным… Я ненавижу, когда на мой счет ошибаются, но прежде всего я ненавижу, когда кто-то думает, что может меня понять.

Но я, даже если и напугана, никогда не буду тыкать концом зонта человеку в глаз, я все растворяю, даже ненависть… все растворяется у меня в голове, но он говорил мне не об этом… то, о чем шла речь, осталось у меня в голове, а вернее, где-то позади ушей, словно идеально прорисованный пейзаж, линия морского берега с бьющим в глаза полуденным солнцем, апельсиновое дерево, тихие пустынные улочки… но они не всегда были такими, ведь когда-то в этом третьеразрядном курортном городишке жили люди, но что-то произошло… что? Эпидемия или бойня, которую устроили вражеские войска? А быть может, просто рядом закрылась угольная шахта или что-нибудь такое… ну, в общем, что-то заставило людей покинуть эти места.

Однако в реальной жизни я терпеть не могла пустынных пейзажей, в своем воображении всегда населяла их людьми, словно те, кто увлекается игрушечными железными дорогами и расставляет повсюду фигурки начальника вокзала, носильщиков и пассажиров… вот и я была похожа на такого любителя… так получалось не нарочно (ибо я отлично помнила то, что говорил мне карлик, а все эти ужасные сцены насилия все время повторялись в моей голове и становились только страшнее), но все эти люди в моем воображаемом мире отличались добродетелью, это были такие люди, которые могли бы откровенно сказать о себе: я беден, но веду честную жизнь; они не причиняли друг другу зла, они ненавидели жестокость, они не обладали никакими талантами, были неспособны произнести что-нибудь смешное, однако я решила, что курортик с таким населением убережет меня от ошибочных шагов — в те редкие случаи, когда курю траву или принимаю наркотики, я ощущаю, как меня встряхивает какая-то могучая сила.

Подобное случается и в моменты полного нервного истощения — я вдруг становлюсь подозрительной до такой степени, что сама себе удивляюсь: например, говорю себе: «Вот этот стилист, что так пристально смотрит на меня, верно, послан, чтобы загнать меня в какую-нибудь ловушку, он меня не любит». Подозрение мое становится все сильнее и сильнее, внутри меня образуется какой-то параноидальный сгусток, что-то вроде концентрированной реальности, и в такие моменты, если бы этот стилист умер с перерезанным горлом у меня на глазах, это доставило бы мне удовольствие… конечно, я понимаю, что нельзя допускать такие мысли… ведь подобное желание что-то значит…

В моем мире, что таится у меня в голове за ушами, жители этого грустного городка ведут такую скромную и честную жизнь, какую только могу себе вообразить, я считала, что они оградят меня, помогут мне отогнать желание видеть того стилиста с перерезанным горлом… но это так скучно…

— Ах вот как? Но это так, я оставил свой фотоаппарат дома. Я могу снять тебя в Японии, только надо будет улучить момент… было бы неплохо запечатлеть тебя во время работы. У тебя есть что-нибудь на примете?

Зло притягивает меня, но когда я в растерянности, все приобретает смысл.

— Да, есть. В этом году я буду сниматься. На этот раз у меня главная роль. Съемки в Канадзава.

Я искала беспричинное зло, зло, лишенное всякого смысла, и если бы я нашла его, в моем мире родился бы герой, а я стала бы в сто тысяч раз красивее, чем сейчас.

Я искала этого героя двадцать четыре года.

И вот наконец нашла.

— Ладно, тогда я сделаю снимки здесь… но скажи, почему ты выбрала именно меня?

Мне нравятся твои фотографии с офицерами южновьетнамской армии, которые держат в руках куски человеческой плоти.

— Потому что мне очень нравятся твои работы.

Та из них, на которой запечатлен улыбающийся офицер, который держит за волосы труп вьетконговца, развороченный взрывом гранаты.

— Мне приятно слышать это… Я постараюсь исполнить твой портрет в том же стиле, насколько это будет возможно.

Этот офицер представляется для меня воплощением того самого беспричинного зла, а труп, разорванный от груди, выглядит так, будто это плюшевый медвежонок.

— На самом деле мне кажется, что это самое главное в фотографии.

Этот плюшевый вьетконговец и беззаботный офицер поселились в моем городке и стали кем-то вроде почетных граждан.

— Я стараюсь не думать о том, кто находится передо мной, я заставляю себя не думать о том, что я фотографирую. Ты знаешь, я не люблю говорить на эту тему… но я был во Вьетнаме.

Да, конечно, я в курсе.

— Возможно, твое поколение никогда не слышало о том, что была такая война, а я вот был там.

Твоя жизнь сводится к ней.

— И я полагаю, что мой военный опыт сильно повлиял на то, что я делаю сейчас.

То, что ты делаешь сейчас, — дерьмо, размазанное на листе фотобумаги.

— А знаешь, идея с твоим портретом мне нравится все больше и больше.

Но смотри — надо, чтобы фотографии удались.

НЬЮ-ЙОРК. ТОСИМИТИ КАРИЯ

Я спросил Моэко, забронировала ли она себе номер. Она оставила свои два чемодана на попечение консьержа и, судя по всему, еще не решила вопрос с жильем.

Потом она спросила:

— Вы знаете историю про гнома с южного острова?

— Что? Историю про гнома? — переспросил я, но она уже отвернулась и ничего не ответила. Я, значит, думаю о том, где она будет жить, а ей вроде бы наплевать. Говорит о какой-то ерунде. Что это еще за гном с южного острова?

Я засомневался: выглядела она действительно странно, но когда я взглянул на ее профиль, то от моих сомнений не осталось и следа. Моэко Хомма напоминала чрезвычайно искусно сделанную куклу из стекловолокна. Один резкий вопрос: «Гном с южного острова? Что это еще такое?» — и она уже готова уйти.

— Гм, может быть, начнем с того, что позавтракаем вместе? Приближался полдень, и я пригласил ее в соседний итальянский ресторан.

Съев равиоли, салат и шоколадный мусс, она не проронила ни одного замечания.

— Если вы не против, чтобы остановиться в моем отеле, я сниму для вас номер. Так вы, значит, актриса? В каких же фильмах вы играли?

По ее манере одеваться да и вообще по всему ее виду было ясно, что она необычная девушка. Даже за столом ее жесты подчинялись некоему ритму… это было что-то невыразимое. Легкое движение, словно мановение рук дирижера, — и этого уже достаточно, чтобы вернуть вам хорошее настроение. Хотя это еще не означало, что она действительно актриса.

— Пока только в двух, и это были роли второго плана. Сначала в «Огнях гавани», это ремейк одного европейского фильма, а потом в «Ночи перед революцией». Речь идет о пролетарской революции в начале эпохи Тайсё, окончившейся полным крахом.

Мне показалось, что я слышал уже это выражение: «пролетарская революция». От него повеяло чем-то родным. И вдруг я вспомнил фильм «Огни гавани». С японским кинематографом я был мало знаком, но этот фильм я как-то, маясь от субботнего безделья, посмотрел. Сюжета я почти не помнил. Обычная история любви портовой девчонки и моряка с броненосца… Моэко Хомма смотрела на меня исподлобья и улыбалась так, будто читала мои мысли. От ее улыбки меня пробрал морозец. Теперь я вспомнил: она играла официантку из портового бара, где и происходило действие картины. Этакую юную и невинную барышню, которая ждет возвращения своего возлюбленного, и каждый раз, когда ее пытаются убедить, что он обманет, она качает головой, опустив глаза долу. В сцене, когда друг наконец-то возвращается после длительной разлуки, у нее на лице появляется такая же улыбка, что и сейчас.

Я не знаю, приподнимала ли она уголки рта или же у нее подрагивали мышцы лица — да и она сама вряд ли могла сказать, что это такое, — но улыбка ее длилась лишь мгновение, как вспышка или взмах ресниц.

Однако, чтобы заметить это, не нужно было особо пристально вглядываться в ее лицо — улыбка ее била в глаза, заставляя человека вздрогнуть, словно от брошенного предмета.

— Погоди-ка… да, что-то такое припоминаю, я уже слышал о тебе.

Мне не хотелось говорить ей, что я видел ее в «Огнях гавани». Уж не знаю отчего, но мне показалось, что девушка хочет посмеяться надо мной. Вместо этого я произнес:

— Мне рассказала о тебе одна актриса, Рэйко Саито. Ты знакома с ней? Ей уже семьдесят, но она превосходная актриса. Она говорила, что из всех молодых актеров единственная, у кого есть талант, — это ты.

И это была правда. Однако где-то в глубине души я никак не мог связать имя Моэко Хомма с той юной актрисой, которую расхваливала Рэйко Саито. — На мой счет часто ошибаются.

С этими словами Моэко Хомма вынула ложечку из шоколадного мусса, положила ее на стол рядом с тарелкой и чуть отвернула голову. Если принять за «ноль» ее нормальное состояние, то знаком «плюс» можно было бы обозначить легкую улыбку, а «минусом» — когда она слегка отворачивалась. Это не означало, что она не любила дешевых комплиментов или не замечала лести, скорее этим она хотела сказать: «И особенно не стоит говорить мне о том, что там обо мне болтают».

Я почувствовал себя сбитым с толку.

— Ах вот как? Но это так, я оставил свой фотоаппарат дома. Я могу снять тебя в Японии, только надо будет улучить момент… было бы неплохо запечатлеть тебя во время работы. У тебя есть что-нибудь на примете?

— Да, есть. В этом году я буду сниматься. На этот раз у меня главная роль. Съемки в Канадзава.

— Ладно, тогда я сделаю снимки здесь… но скажи, почему ты выбрала именно меня?

Что-то рвалось заполнить черную дыру внутри меня.

— Потому что мне очень нравятся твои работы.

Ничто не в состоянии уничтожить черную дыру, что поселилась в тебе на полях сражений. Эта бездна сама поглотит все, как сказал Клаус Катцерманн. Я был согласен с ним на все сто.

— Мне приятно слышать это… Я постараюсь исполнить твой портрет в том же стиле, насколько это будет возможно. На самом деле мне кажется, что это самое главное в фотографии. Я стараюсь не думать о том, кто находится передо мной, я заставляю себя не думать о том, что я фотографирую. Ты знаешь, я не люблю говорить на эту тему… но я был во Вьетнаме. Возможно, твое поколение никогда не слышало о том, что была такая война, а я вот был там. И я полагаю, что мой военный опыт сильно повлиял на то, что я делаю сейчас. А знаешь, идея с твоим портретом мне нравится все больше и больше.

Я почувствовал, что мой голос зазвучал неприятно. Моэко Хомма попала в поле притяжения моей черной дыры. Знаки сменились, то есть изменилось выражение ее лица… и оно навечно осталось внутри меня.

Такое было со мной впервые.

Потом мы вернулись в отель, и Моэко Хомма поднялась в свой номер. Она сказала, что хотела бы немного отдохнуть, а я тем временем отправился к консьержу и заказал два места на вечерний мюзикл.

Затем я вышел пройтись в Центральный парк. Всякий раз, когда на пути мне попадался молодой негр, я вспоминал военную базу Дананг, а если навстречу шел белый, я слышал рев винтов почтовых самолетов в аэропорту Таншоннют.

Мое душевное равновесие полетело к черту. И тем не менее, гуляя в парке, глядя на низкие облака — предвестники скорого снега, — я, к своему удивлению, ощущал накатывающие волны радости.

Потом я зашел в кафетерий и выпил там пива.

Вкус этого пива не сильно отличался от того, что я пробовал в Сайгоне после возвращения с передовой.

Вечером мы с Моэко посмотрели мюзикл в стиле танго, а после я пригласил ее в ресторан у Бруклинского моста, откуда открывался вид на весь Манхэттен.

Мы выпили целую бутылку «Клико», и Моэко развезло. Кажется, мы много о чем успели поговорить, но о чем точно — не помню. Ничто не смогло бы нас остановить.

КАНАДЗАВА. МОЭКО ХОММА

Сценарий никакой.

Несколько реплик, от которых возникает впечатление, будто сидишь неподвижно и пялишься на протухшую рыбину на залитой полуденным июньским солнцем кухне. И что же я должна тут делать?

«Не уходите!»

«Умоляю!»

«Не уводите его!»

Вот что я должна произнести, обращаясь к полицейскому, который арестовал моего возлюбленного. После этого я должна броситься к нему и выкрикнуть следующее:

«Подожди!»

«Я помогу тебе!»

«Я спасу тебя!»

Действие происходит в 1937 году. Старая история, мелодрама, однако в самом начале съемок продюсер объявил нам: «Это социалистическая картина!» А режиссер то и дело повторял: «Эта работа является определяющей как для вас, так и для меня; и вы, и я — все мы одинаково рискуем». Я играю служанку в кафе, внешне сдержанную, но при этом очень сильную внутри, которая становится кумиром социалистического движения.

Что это значит: «сильная внутри»? Я задала этот вопрос режиссеру, на что этот старичок посоветовал мне подумать об этом самой. Я подумала и решила, что «быть сильной внутри» должно означать решимость.

Я начала играть, исходя именно из такой предпосылки, и дело пошло. Я выкрикнула свою первую фразу «Не уходите!» так громко, что раздалось даже что-то вроде эха; «Подожди!» звучало не как призыв, а было произнесено тихим, исполненным слез голосом так, словно я пыталась убедить саму себя; «Я помогу тебе!» я произнесла, думая о том, как действительно помочь моему возлюбленному; последнюю же фразу «Я спасу тебя!» я прокричала, будто бы эти слова сами вырывались у меня из горла, в них слышалась безнадежность, словно я знала, что в конце концов никак не смогу помочь ему выбраться на свободу.

Мне говорят, что я играю спонтанно, но это не так. Спонтанны только дети, а я, выходя на сцену, играю инстинктивно… хотя, если бы я доверялась только этому методу, то мои роли не отличались бы одна от другой… Когда я получаю сценарий, я прочитываю его весь внимательно и без эмоций, даже эти реплики, что воняют тухлой рыбой… мне надо сделать из этого что-то достойное, и тогда я произношу их перед зеркалом десятки, сотни раз… существует несколько сотен способов произнести даже такую простую фразу, как «Я люблю тебя», и притом с разным выражением на лице… я произношу все реплики и трачу на это ужасно много времени, однако не успокаиваюсь, пока не найду лучший способ… на некоторые фразы у меня уходит вся ночь… случается, что и из ста вариантов не подходит ни один… это как собирать паззлы… и от величия до убожества один шаг.

А то вдруг натолкнешься на несколько гениальных строк — умри, лучше не скажешь, — и в такие мгновения мне кажется, будто подул благоуханный и прохладный ветерок, и у меня кружится голова, и вот я уже не сижу перед зеркалом, я становлюсь все легче, легче и лечу в облаках, еще выше, чем после магических грибов с острова Бали… и это уже не фразы, которые я произношу, напрягая голосовые связки и мышцы лица, нет, это нечто, пришедшее ко мне с другой стороны, со скоростью света пронзающее все мое существо, проникающее в мои внутренности и тотчас же исчезающее, доводящее меня до изнеможения… это не придуманное мною, но то, что я призвала к себе…

Кария видит в этом мою колдовскую сущность; в наших с ним разговорах эта тема появилась очень быстро; не прошло и года, как мы познакомились, а он уже бежит от меня. Где же это случилось? В Нью-Йорке или в Риме? Я перестала сдерживаться, я плакала и кричала: «Я убью твоего сына, вот увидишь!», а он замахнулся, словно собираясь ударить… а потом вдруг погрустнел и опустил руку… он был неправ, я постоянно говорю ему об этом, но он не понимает и отвечает испуганно: «Моэко, все, что ты говоришь, отдает черной магией»… мне становится тоскливо от таких слов, потому что это не так… все, что я хочу, так это жить, как в фильме «Ночной портье», только наши страдания были бы еще более красочными, чем у Шарлотты Рэмплинг и Дирка Богарда… а этот человек, способный фотографировать разорванные пополам трупы, словно плюшевых мишек, не смущаясь, приклеивает фото своего сына на обратную сторону паспорта, хотя даже Уильям Блейк говорит об этом… о смелости задушить ребенка в колыбели… но этот мужчина, которому я прощаю все, он ничего не понимает…

И это уже трагедия.

Хотя, если дела пойдут еще хуже, трагедия, возможно, превратится в комедию.

«Ты играла как королева, даже мороз по коже пробегал!» Я постоянно слышу подобные фальшивые комплименты от ассистентов режиссера, и вот еще один… не знаю, как его зовут… подошел ко мне, чтобы снять наручники, в которых я сидела перед камерой… его руки тряслись, он не смел поднять на меня глаз… «Спасибо большое», — ответила я. Если бы он мог перевести мои слова, как у мультяшного Дораэмона, он бы понял, что я на самом деле имела в виду: «Я хочу, чтоб тебя размазало в лепешку, начиная от груди»… вот что я хотела ему сказать.

Вот я выхожу на берег моря, раздвигая толпу поклонников, Кария ждет меня со своей зеркальной камерой, он зажег огонь в железной бочке и теперь мило болтает с местными старухами… почему ему нужно шутить с этими бабами? Почему его смелости никогда не хватает на большее? Хочу, чтобы он относился ко всему, что вне меня, так же, как Гиммлер относился к евреям.

«Что это такое, ты, идиот?!» — закричала я, едва заметив его… но на самом деле я со стоном упала ему на руки, а он удивился: «Что ты пыталась этим сказать, дурочка?» Какой кретин… если бы он был Дирком Богардом, он бы задрал мне юбку и стал бы тискать мне задницу на глазах этих старух, рыбаков и поклонников, что толпились вокруг… я хотела бы, чтоб у него достало сил сделать подобное, да и мне понравилось бы быть такой женщиной.

— Все на нас смотрят, — произнес мой идиот, старый военный фотограф, пока я, повиснув у него на шее, старалась засунуть кончик своего языка ему в ухо.

— А те, кто интересуется чужой личной жизнью, — просто подонки, — отвечала я.

Это выражение я услышала от самого Кария в день нашего знакомства, когда мы пили «Вдову Клико»… я напилась и стала немного развязной.

— …Там я видел столько человеческих тел, превратившихся в бесформенную массу… и теперь, когда я вижу ночные огни Манхэттена, ем эскалоп и салат из артишоков, а рояль наигрывает мелодии моей юности, я не могу понять, где же я нахожусь… видишь ли, я знаю, что человек может в одно мгновение превратиться в застывшее тело только из-за того, что в него попал заостренный кусочек металла… меньше, чем монетка в двадцать пять центов… превратиться в нечто, что нельзя назвать человеком… ну, как сказать… в труп. Труп выражает собой непреложность — он есть, и больше не будет ничего. Так вот и я, если хочу сделать идеальный снимок, я должен быть таким же непреложным; когда я навожу объектив на распростертого ребенка с обожженной спиной, мое сердце должно быть абсолютно спокойным… Когда я вернулся в Японию, ты знаешь, здесь, в журналах или по телевизору можно увидеть репортажи о свадьбах или разводах знаменитых артистов… и я сказал себе: «А, ну да, конечно, если так, то мир гораздо безобразнее и печальнее, чем война». Тебе так не кажется? Конечно, нехорошо говорить такие вещи, но мертвецы на поле боя выглядели куда более живыми, чем все это… в любом случае те, кто увлекается чужой личной жизнью, просто подонки. На войне, по крайней мере, ты это можешь прочувствовать…

Мне нравилось, когда он говорил так, и его профиль казался мне более изысканным, чем все огни ночного Манхэттена.

— …На фронте мы были в безопасности. Конечно, существовал риск получить пулю по ошибке, потому что мы носили ту же форму, что и американские солдаты, но если мы попадали в плен, то могли не опасаться казни. Многие даже специально стремились попасть в плен к вьетконговцам, так как это означало единственную возможность запечатлеть на пленку жизнь вражеских солдат. А вот в Камбодже все было по-другому. Многие фотографы и журналисты были казнены «красными кхмерами»… известен случай с Итинодзе… говорят, его расстреляли в Ангкор-Ват. Я ездил раз в Камбоджу и едва не остался там навечно. Я потерял свой батальон и уже думал, что мне пришел конец… Мы попали в заварушку у самой границы. Неподалеку от района Дананг нас окружили кхмеры. Разрывы минометных снарядов ложились все ближе и ближе, и я понял, что это конец. Корреспондент, потерявший своих, обречен… Но только лишь я подумал об этом, стрельба вдруг прекратилась, словно цепочка окружавших нас врагов неожиданно распалась. Я и сейчас не могу сказать, отчего так вышло… а тогда я не стал долго рассуждать и воспользовался затишьем, чтобы улизнуть. Я хотел выйти из зоны боев, и два дня и две ночи продирался сквозь джунгли. Я не страдал от голода, так как у меня был с собой запас еды, но я совсем потерял самообладание, так как постоянно думал о том, что если я попаду в плен к «красным кхмерам», то меня будут пытать и в конце концов расстреляют. Я думал только об одном: бежать. Говорят, что в таком состоянии забываешь об усталости. Но если ты переходишь некий допустимый предел, то все меняется с точностью до наоборот: мысли еще больше усиливают утомление. Я был вымотан до последнего, готов был сдаться, и тут я вышел на поляну, всю заросшую дикими орхидеями. Их корни свешивались с деревьев, словно лианы. Обычно можно увидеть лишь пару-тройку цветков, но там их было огромное количество — цветы покрывали даже заболоченную землю. Такого я больше никогда не видел… иногда мне кажется, что это был сон, но я очень хорошо помню каждый цветок, помню их цвет и запах.

Когда я встретил тебя, ты мне напомнила эти орхидеи… мне показалось, что ты похожа на одну из них.

Сейчас Кария готовит свой «Никон F501», оснащенный устройством для скоростной съемки… Кошмарный тип… интересно, неужели все мужчины такие? Только что он попросил гримершу припорошить мои волосы снегом… эта девица года на два постарше меня, она молода и у нее такое обыкновенное лицо… однако это не мешает ей благоухать духами «Пуазон»… какие у нее развратные губы! Вот застрекотал мотор, и Кария сразу изменился… куда же делся тот человек, который говорил мне, что я похожа на орхидею? Он сказал мне сесть в тень перевернутой лодки, разжег огонь рядом со мной, чтобы иметь возможность сфотографировать меня в его красноватом свете, а не при искусственном освещении… это ничем не отличается от того провонявшего тухлой рыбой фильма — там тоже режиссер велел зажечь огонь вместо софитов… темное море в Канадзава, фейерверк, опрокинутая лодка, огонь… какая дурацкая смесь… Я знала одну девушку, которая очень любила класть клубничное варенье в суп с лапшой… так вот, даже у нее вкус был лучше, чем у этих… ну почему Кария не хочет сказать мне прямо? Если он спал с этой гримершей, отчего ему не сказать мне об этом… мне стало бы лучше. Он бросил ей: «Эй, убери-ка снег с ее волос». По тону его голоса я сразу же почувствовала, что между ними что-то есть, есть что-то общее у мужчины и женщины, которые вместе вытворяли грязные штуки… эй, убери-ка снег с ее волос!., как естественно это у него вышло! В его голосе не было ничего принудительного, он звучал не грубо, но и не слишком нежно… ясно, что так не обращаются к женщине, с которой ты уже пять или шесть лет, так можно говорить только с той, с кем переспал два-три раза… «Будем более естественными, но ситуация действительно сложная, к тому же связь фотографа и гримерши — это довольно-таки пошлая вещь… как же теперь быть? В любом случае на съемках будем вести себя словно ничего не произошло, словно между нами ничего нет, а главное, надо быть поосторожнее с Моэко, у нее нюх на такие вещи, да-да!»

Но тут-то как раз и ошибочка вышла!

Никто не может меня обмануть.

Я даже могу представить, как они были вместе, Кария и эта тщедушная гримерша… должно быть, она окончила какой-нибудь ничтожный провинциальный университет, пару раз переспала с девушками… они даже не погасили свет и сразу сплелись в какой-нибудь отвратительной позе… от такого соития рождается иллюзия близости между мужчиной и женщиной, видимость какого-то странного отношения, где другого воспринимаешь только поверхностью кожи, и чтобы говорить как и раньше, он должен вспомнить ее белый зад вплоть до мельчайших деталей.

— Моэко, улыбнись, — говорит Кария.

Я тотчас же изображаю такую улыбку, что старики, поклонники и местные рыбаки, что окружают нас, одновременно испускают вздох и замолкают. Улыбка моя царит над простором зимнего Японского моря, это вышло у меня на удивление легко.

И мне приходит в голову идея.

Как-то раз, окончив фотосессию на берегу, мы отправились отдохнуть в японский отель неподалеку от горячих источников… казалось, что это заведение блюдет свои традиции уже лет восемьсот… Кария проснулся и захотел выпить охлажденного саке, что оставалось на донышке кувшина. После работы, угощения, любви и легкого сна стаканчик холодного вина прекрасно дополняет эту последовательность, это говорит в пользу Тосимити Кария… но чтобы разбудить его по-настоящему, нужна добрая порция хладнокровия и страха… я тихо подошла к нему с кремом для бритья в левой руке и намазала этим кремом его щеки и шею.

— Вы попали в засаду! Это «Спешл форс»! Не двигайся, не то я перережу тебе горло!

У Кария вид был скорее печальный, чем напуганный… он хотел уйти от меня, бежать, уже несколько месяцев он все объяснял мне, что должен уехать в Сингапур, чтобы отправиться туда, он собирался все бросить… когда он говорил «все», то имелось в виду действительно все: фотография, работа, семья и даже я… казалось, ему хочется поселиться в том приморском городишке, что таится в глубине моей головы, о котором я так много ему рассказывала.

Усталый вид у него.

— Если ты будешь плохо выбрит, то оцарапаешь мне кожу.

— А, гм, хорошо… — произнес он, бросив на меня испуганный взгляд.

«Так жаль, что ты уезжаешь в Сингапур… неужели ничего нельзя поделать, чтобы ты изменил свое решение?» Кария хочет стать кули в сингапурских трущобах, таскать тропические фрукты дурианы, ловить рыбу на затерянных маленьких островках, где живут одни малайцы, как в «Рэмбо-3» заниматься реставрацией католических храмов… слушая его, можно поверить, что только через все это он сможет поселиться у меня в голове.

— Расскажи про орхидеи.

Я стараюсь, чтобы голос мой звучал нежно.

— Да я тебе сто раз рассказывал.

Он говорит так, как я и ожидала, но в таких спорах я всегда оставляю последнее слово за собой… я на миг задумалась о самом что ни на есть печальном и разразилась слезами.

— Я знаю… ты собираешься в Сингапур… это решено? — произнесла я, захлебываясь от рыданий, бросив бритву на тарелку, где лежал разгрызенный крабовый панцирь.

Увидев, что я отняла руку с бритвой, Кария вздохнул с облегчением. Он принимает меня за опасную женщину, которой в любой момент может ударить в голову и сподвигнуть ее на такие детские выходки, как рыдания, крики, разрывание на себе рубашки, и все ради того, чтобы не дать ему вернуться к своим жене и сыну, ждущим его… которую может охватить приступ безумия, отчего последует предложение умереть вместе или попытка задушить его руками или же подушкой.

Он ошибается.

— Ну хорошо, давай расскажу тебе про орхидеи.

Он думает, что проявления моих эмоций столь же спонтанны, как и моя игра на сцене, но это не так, все, что я делаю, я тщательно продумываю.

— Я находился на границе района Дананг, окруженный «красными кхмерами». В отличие от вьетнамской кампании, в Камбодже захваченных в плен иностранных журналистов казнили, так что я волновался гораздо сильнее, чем на вьетнамском фронте… потом начался минометный обстрел, и я подумал, что моя песенка спета… в ту же минуту — я так и не могу понять, отчего это произошло, — кхмеры разомкнули кольцо окружения, и мне удалось выскользнуть… я потерял свой батальон и два дня и две ночи бродил по джунглям.

Я всегда слушаю одну и ту же историю, ничем не отличающуюся от историй, что рассказывают чтецы, благодаря ей нам удается преодолеть критические ситуации, Кария рассказывает медленно, с выражением отвращения, не глядя на меня… он играет очень бедно, без излишеств.

— И вдруг я оказался на поляне, заросшей дикими орхидеями. Теперь мне иногда кажется, что это была галлюцинация, но, как бы то ни было, я увидел настоящий ковер из огромных орхидей.

А сейчас скажу я:

— Они похожи на меня?

Я произношу эти слова, стараясь, чтобы в моих глазах стояло побольше слез, Кария кивает, на самом деле его игра еще более инстинктивна, чем моя: его реакция меняется каждый раз, этой ночью он улыбается, уголки его рта чуть-чуть приподняты.

— Гм, белые и красные цветы, смешиваясь, давали розовый тон невообразимого оттенка, а как они пахли! Всякий раз, когда вижу тебя, я тотчас же вспоминаю те орхидеи с камбоджийского фронта.

Далее обычно следуют объятия и любовь… но не сегодня.

— Моэко, я думаю, ты можешь понять…

Голос его изменился, он больше не ласкает меня, а проникает глубоко в мое существо.

— Мне надо в Сингапур… я не считаю, что действительно опустился так низко, как когда-то, но я потерял какую-то частицу себя по сравнению с тем временем, когда я был военным корреспондентом… в предместьях Сингапура я надеюсь вновь обрести те ощущения, я буду возить фрукты или ловить рыбу на забытых богом островах или даже реставрировать старые храмы, буду фотографировать людей, что живут там… Я верю, что твой фильм принесет тебе успех, которого ты так ждешь, а когда ты достигнешь самой вершины, приезжай ко мне в Сингапур, и там, обещаю, я сделаю твой лучший снимок, снимок, который еще никому не удавалось сделать.

Лучший снимок…

Именно тогда я впервые услышала эту фразу, которой до этого не было в сценарии… мне так хочется, чтобы он сделал этот снимок… единственная актриса, которую я уважала, мертва, болезнь свела ее в могилу, а в последний момент своей жизни эта женщина сфотографировала сама себя поляроидом с автоматическим спуском… она нашла бумажный носовой платок, разорвала его в клочки, собрала в горсть, подбросила в воздух и в тот же момент нажала на спуск фотоаппарата… однажды мой знакомый продюсер показал мне эту фотографию, и первый раз в своей жизни я почувствовала, как из глубин моего тела поднимается дрожь… я узнала, что такое настоящий мороз по коже, казалось, что холод пробежал не только по поверхности, но и по внутренностям… вот что я почувствовала, когда увидела тот снимок… если и существует нечто, что можно назвать актерской игрой, то все это заключалось в той фотографии, то была последняя, крайняя степень совершенства… я позавидовала ей до смерти.

Но тот фотограф, что должен сделать мой снимок, будет жить в моей голове, и пусть беспричинная злоба последует за ним, пусть она живет в нем, лишенная какого бы то ни было смысла.

Не это ли Кария собирается искать в Сингапуре? — Да, да, сделай, сделай же такой снимок! Рыдая, я повторяла эту фразу снова и снова.

КАНАДЗАВА. ТОСИМИТИ КАРИЯ

— На нас все смотрят!

Невозможно придумать более глупой фразы. Это случилось, когда съемки уже закончились и Моэко, пробившись сквозь толпу, подбежала и бросилась мне на шею. Действительно все смотрели на нас. Разве что какая-то пожилая женщина, которая привела своего внука взглянуть на известную актрису, заслонила ему ладонью глаза. А все остальные и впрямь смотрели: и рыбаки, и фанаты, и съемочная бригада.

— Те, кто интересуется чужой жизнью, — просто подонки, — произнесла Моэко так, словно это были слова из исторического костюмного кино.

Вероятно, съемочная горячка еще не улеглась в ней. Действие фильма, в котором снималась Моэко, происходило в тридцатых годах двадцатого века. Дело в том, что ей иногда трудно выйти из образа и понять, где она, а где ее героиня.

Это случается не только во время киносъемок. Моэко то и дело читает разные сценарии и репетирует, и ей постоянно приходится перевоплощаться. Из всех возможных персонажей ее особенно привлекают обуреваемые злом и те, в которых, как говорится, вселился дьявол.

Но, как мне кажется, именно эта ее черта помогает Моэко так хорошо играть. И когда она произнесла несколько патетическим тоном: «Те, кто интересуется чужой жизнью, — просто подонки», я не погрешу против истины, если скажу, что был очарован. При этом я прекрасно понимал, что вокруг собрались люди, все эти пожилые крестьянки, с которыми я болтал до появления Моэко, рыбаки и прочие. — Моэко, улыбнись-ка.

Едва я успел произнести эти слова, как она одарила меня фантастической улыбкой. Не знаю, как можно по команде изобразить такое. И при всем при том в этой улыбке сквозила какая-то хитрость, которую нельзя запечатлеть аппаратом, работающим со скоростью сто двадцать пять кадров в секунду.

Всего лишь незаметным движением лицевых мышц Моэко сменила недовольное выражение на изящнейшую улыбку так, словно в ней что-то растаяло. А потом на ее лицо пала легкая тень стыдливости, как будто Моэко хотела извиниться за такое совершенство своей улыбки. Этой женщине нет равных.

Однажды, когда съемки уже закончились, я собрался в Токио, но она не дала мне сделать этого. Я жил при ней в маленькой гостинице, где Моэко снимала номер. Мы оставались вдвоем выпить шампанского, и это были чудесные минуты. Любой мужчина был бы рад провести несколько чудесных мгновений в обществе актрисы.

Но через некоторое время наши отношения стали причинять нам больше боли, нежели наслаждения. Когда Моэко утвердили на главную роль в фильме, некое издательство заказало фотоальбом, и мы отправились в Европу на фотосессию. Моэко было на все наплевать, она стала ужасно капризной и нимало не заботилась о том, чтобы скрыть характер наших с ней отношений от технического персонала. Если мы были избавлены от назойливого внимания папарацци, так только потому, что это была Европа, да и к тому же Моэко еще не была настоящей звездой. Во время поездки она хотела разрешить навязший в зубах вопрос — кто же для меня важнее, моя семья или она? Вопрос этот возник еще после Нью-Йорка, но я никогда не отвечал на него прямо, опасаясь необузданного нрава Моэко.

Кажется, что все это путешествие в Европу было специально задумано, чтобы выжать из меня однозначный ответ. В Париже ли, в Гамбурге, Берлине, каждый вечер между нами вспыхивали бесконечные дискуссии на эту тему. Это напоминало допрос в полицейском участке. Хотя, если быть откровенным, то и дискуссий-то никаких не было.

Поскольку говорила всегда только одна Моэко. Если бы я снимал наши беседы на видео, эта запись стала бы, наверное, настоящей библией для начинающих актеров, наглядным пособием как изображать грусть, презрение, гнев, ненависть… Я молча выдерживал все эти односторонние атаки.

Но в последнюю ночь, в Риме, я не вынес и в конце концов сказал ей:

— Слушай, Моэко. Если бы мы оказались на борту тонущего корабля, первым я бы бросился спасать своего сына.

И тогда она ответила в манере Шарлотты Рэмплинг, с тем выражением, которое ей так идет:

— Я убью твоего сына! Убью!

Глядя на выражение ее лица, можно было поверить, что она именно так и сделает, так что с того момента к моим страданиям добавился еще и страх.

Я серьезно задумался о бегстве. Тут как раз проявился мой приятель из фирмы, в которой я раньше работал, и рассказал мне о проекте открытия филиала в Сингапуре. Фирма занималась уже не только сырьевым бизнесом и новыми технологиями, но также и финансовыми операциями. Филиал же, который друзья собирались открыть в Сингапуре, должен был стать своего рода форпостом компании на рынке Юго-Восточной Азии, прибыль планировалось извлекать из так называемых «junk bond» (Бросовые облигации, т. е. облигации с низким спекулятивным уровнем кредитоспособности, обычно приносящие более высокий доход (англ.). Это было поистине ценной находкой для меня.

Но как сказать об этом Моэко? Обычная ложь тут не сгодится, она раскусит ее в один момент.

Как-то раз, войдя в гостиничный номер, Моэко, не дослушав приветствия горничной, с ходу обвинила меня в связи с гримершей, что работала в съемочной бригаде фильма.

Эта женщина утомляла меня, она меня пугала, но я безоговорочно верил в ее талант, хоть и не понимал этой привычки обвинять меня во всех смертных грехах.

— Я не об этом тебе говорю… ты мужчина, а каждый мужчина хочет переспать с максимально возможным числом женщин… но если и есть кто-нибудь, кому бы я не пожелала такого, так это ты!

— Да, но я вижу ее первый раз в жизни!

— Слушай, я не хочу ничего знать! Если уж ты обманываешь любимую женщину, так изволь делать это так, чтобы она ни о чем не догадывалась!

— Слушай, Моэко, я не знаю ее!

— Кого ты хочешь убедить в этом?

— Мы встретились сегодня утром у стойки «Японских Внутренних Авиалиний», чтобы сесть на самолет из Такамацу, она сказала мне: «Здравствуйте, как ваши дела?», и мы отправились сюда, на побережье. Вот и все! Как же я могу тебя обманывать?

— Когда лжешь, первое дело — использовать побольше имен собственных; любая фальсификация строится на этом принципе. Можно сказать: «Мы встретились у стойки «Японских Внутренних Авиалиний» в ожидании рейса из Такамацу», — и это звучит достаточно правдоподобно; можно говорить все, что хочешь: Коматцу, Ивамисава, Хачиноэ, Ичиносеки, Такасиоромачиотоми, побережье Сироноура — чем труднее для восприятия, тем лучше, но, к несчастью, я знаю все эти штуки; кроме того, я видела тебя, когда ты прилетел, ты хотел сказать: «Попробуй, докажи, что это ложь!»; этакая адвокатская уловка… ты ведь окончил юридический факультет, да? Чтобы обвинить в совершении преступления, нужны веские доказательства, не так ли? Но представь себе — полагаю, если ты учился на юридическом, то должен это знать, — чтобы установить свою невиновность, нужно доказать, что ты не совершил ничего дурного.

— И вовсе нет. Невиновность доказывать необязательно, довольно будет и того, что есть сомнения в виновности. Моэко, есть ли у тебя хоть какие-нибудь доказательства, что я изменил тебе с этой гримершей?

— Здесь я задаю вопросы!

— Это в Средние века ведьмы должны были доказывать свою невиновность.

— Ну, если у тебя имеются грешки в прошлом, то это не оправдание.

— А у меня они есть?

— А ты можешь доказать, что нет?

Горничная принесла нам чай, приготовила постели, потом нам подали обед… и даже во время еды, да и после обеда тоже, спор наш никак не затихал.

Что самое странное, так это то, что Моэко завела этот разговор не от скуки и не из ревности — она была искренне убеждена, что я спал с этой гримершей. Она заметила массу особенностей в нашем поведении. Нет, речь шла не об обмене взглядами или о чем-то подобном… Скорее, наоборот.

Ее раздражало, что я веду себя совершенно естественно. Я встретил эту девушку утром и едва успел обменяться с нею парой слов, вел себя не «так, как будто у нас ничего не было», а «именно потому, что у нас ничего и не было на самом деле». И только Моэко наотрез отказывалась это понимать.

Например, она говорила, что на третий день нашей совместной работы я вел себя с этой барышней точно так же, как и с ней. Кажется, она была просто не в состоянии поверить в естественность чьего-либо поведения. Несомненно, эта мысль вытекала из ее теории актерского мастерства. Однако, по-моему, все же несколько странно применять эту теорию ко всем людям без разбора.

Между тем, пока я выслушивал рассуждения Моэко на мой счет, со мной начало происходить что-то непонятное. Если брошенный на женщину взгляд может служить поводом к началу адюльтера, то в этом смысле я, возможно, и имел что-то с этой гримершей. Может быть, в мечтах или наяву я запустил ей руку пониже пояса где-нибудь в тесном сортире «Внутренних Авиалиний»… или же в нашей прошлой жизни мы были с нею парочкой львов в саванне, и что-то с тех времен осталось в нашем мозгу? Каждый раз, слушая убежденные высказывания Моэко об актерской игре, я невольно погружался в такие мысли. Несомненно, подобное практиковали в китайской народной армии для перевоспитания масс.

Как обычно, наши бесконечные споры оканчивались любовью, что давало коротенькую передышку, и мне удавалось заснуть минут на двадцать. Но Моэко никогда не спала, даже после вспышек страсти; ее сознание просто не знало состояния покоя. В тех случаях, когда мы ложились вместе, засыпать раньше Моэко было опасно для жизни. Однажды она попыталась задушить меня своими чулками. Почувствовав удушье, я проснулся и увидел ее прямо перед собой. Ее лицо не выражало абсолютно ничего, но было все в слезах. При этом Моэко читала стихи, уж не помню чьи — Анатоля Франса или Уильяма Блейка. Охваченный ужасом, я оттолкнул ее что было сил. Моэко упала с кровати и покатилась по полу, продолжая бормотать с улыбкой: «Да, это так, это так!» Я уверен, что мое лицо во сне опять показалось ей чересчур естественно выглядящим. Моэко терпеть не может подобных слов. Она считает, что истинно «естественное» поведение в принципе невозможно. Все это лишь актерская игра…

— Вы попали в засаду. Это «Спешл форс»! Не двигайся, или я перережу тебе горло! — неожиданно выкрикнула она, и я ощутил на своей шее крем для бритья.

Я поступил так, как она приказала, почувствовав, как при воспоминании о Вьетнаме во мне закипает гнев. И сегодня я все еще вижу сны о нем и верю, что именно вьетнамский опыт помог мне выжить. Это повторялось несчетное количество раз, но если бы я распсиховался и закричал, то Моэко сразу же посмотрела бы на меня с насмешкой. Но как бы то ни было, всякий раз, когда она намекает на мою вьетнамскую эпопею, мое желание бросить ее становится все сильнее и сильнее.

И все же меня восхищает ее потрясающая память. Я не так уж часто говорю о вьетнамской войне. И термин «Спешл форс», насколько я помню, употреблялся мною один только раз. Засада, устраиваемая этой группой, — своего рода военная хитрость, которая применялась правительственными солдатами, действовавшими под покровом темноты. Бойцы «Спешл форс» перерезали глотки вьетконговцам, которые по ночам подкрадывались к позициям. Но именно вьетконговцы были настоящими мастерами ночного боя. Солдаты правительственных войск и американцы панически боялись темноты. Часовые называли вьетконговцев «змеями», потому что они могли подобраться прямо к лагерю и бесшумно перерезать все боевое охранение. Чтобы защитить себя от этой опасности, солдаты, участвовавшие в боевом охранении, рассредоточивались по местности и следили за перемещениями «змей». Вот что представляла собой та самая «засада», в которой я побывал один только раз. Если не считать Моэко, то самое сильное чувство страха я испытал, когда сидел в ночном охранении. Моэко часто просила рассказать что-нибудь про Вьетнам, но про засаду я рассказывал всего лишь раз, почти сразу после нашего знакомства.

Когда Моэко намекает на мое военное прошлое, я испытываю такое ощущение, будто она смеется надо мной. На самом деле так и есть, она все способна обратить в шутку.

Все, чем я сейчас обладаю, пришло ко мне благодаря Вьетнаму. И даже когда в моей жизни многое рушилось, Вьетнам оставался чем-то особенным, неподвластным разрушению.

Все, что я там пережил, было особенным. У меня было необычное ощущение полноты жизни.

Для меня это истина, но для Моэко — всего лишь фарс. Однако фарсом является не Вьетнам как таковой, а то, чем я являюсь в настоящее время… и мое отношение к прошлому.

При слове «засада» я почувствовал, как внутри меня закипает гнев, но из-за приставленного к горлу лезвия я не мог даже пошевелиться.

— Когда ты плохо выбрит, ты царапаешь мне кожу.

«А, гм, хорошо», — произнес я, при этом голос мой дрогнул. Моэко услышала это, и вся засветилась от радости. Конечно, она поняла, что эта дрожь в голосе была настоящей.

Лезвие бритвы укрепило меня в мысли убраться отсюда в Сингапур. И об этом я должен был объявить этой же ночью.

— Расскажи мне про орхидеи.

Ее постоянно тянуло еще раз услышать эту историю. Рассказ про орхидеи играл между нами роль своего рода смазки или охлаждающей жидкости — это кому как нравится.

— Но я же сто раз об этом рассказывал.

Мне не хотелось сразу же приступать к рассказу, так как он был единственным козырем в моей игре. Но что ее привлекало в нем? Моэко ведь не из тех, кто обожает сантименты вроде цветов на полях сражений.

— Я знаю, ты собираешься ехать в Сингапур. Это правда? С этими словами она опустила лезвие.

В ее голосе звучали слезы. Меня пробрала дрожь: так, значит, она может читать мои мысли? Я изо всех сил старался не показать своего страха. Без бритвы у горла сделать это оказалось легче. С чего бы ей пришло в голову самой заговорить про Сингапур?

— Хорошо, я расскажу тебе про орхидеи.

Моэко утерла слезы тыльной стороной ладони. Если бы заснять эту сцену со стороны и показать потом кому-нибудь, то про меня сказали бы, что я похож на монстра, обижающего несчастную женщину.

— Это произошло на границе района Дананг. Мы попали в окружение. «Красные кхмеры» в отличие от вьетконговцев иногда казнили иностранных журналистов и фоторепортеров, так что я чувствовал куда более сильное напряжение, чем на вьетнамском фронте. Когда разрывы мин участились, я уже решил, что для меня все кончено… но в ту же минуту, уж не знаю почему, кхмеры разомкнули линию окружения и мне удалось выскользнуть. Свой батальон я потерял, и мне пришлось бродить по джунглям два дня и две ночи.

Я рассказывал ей эту историю бессчетное количество раз, но Моэко всегда слушала не перебивая. Мне было противно повторяться, но все же эта история давала мне возможность немного передохнуть от споров — я ведь знал ее уже наизусть.

— И неожиданно я вышел на поляну, всю покрытую дикими орхидеями. Теперь мне иногда думается, что это была галлюцинация, но все же я видел самый настоящий ковер из орхидей.

— Они были похожи на меня? — улыбнулась Моэко.

Да, они были похожи на тебя, и это не ложь. Но проговорив эту историю около сотни раз, я и сам не отличил бы правды от вымысла.

— Н-да… орхидеи… Красные цветы смешались с белыми, отчего получался удивительный розовый оттенок, а как они пахли! Всякий раз, когда я вижу тебя, я вспоминаю эти орхидеи с камбоджийского фронта.

Так, теперь нельзя останавливаться.

— Моэко, я знаю, что ты можешь понять…

Едва я произнес эти слова, как мне показалось, что я вошел в ее мир. В мир, что таится в глубине ее головы, рассказами о котором она уже прожужжала мне все уши. Не помню, сколько раз я слышал о нем, но так до конца и не понял, о чем идет речь. Если говорить словами Моэко, то в процессе съемок она не играет чью-то роль, не старается влезть в шкуру другого человека, а просто следует указаниям, идущим из «приморского городка, затерянного в ее голове».

В определенном смысле я использовал тот же метод. Я лгал ей, но не играл при этом, а следовал кому-то или чему-то, что говорило внутри меня.

— Мне нужно в Сингапур. Не то чтобы я так уж низко опустился, но я действительно потерял что-то очень важное, что было у меня на войне. Я хочу освежить свои ощущения в сингапурских трущобах… буду перевозить дурианы или ловить рыбу на островах… а может быть, реставрировать старые церкви. Буду фотографировать людей, что живут там. Я уверен, что этот фильм даст тебе тот успех, которого ты ждешь; а когда ты станешь великой актрисой, приезжай ко мне в Сингапур, и я сделаю твой лучший снимок, который когда-либо смог бы сделать.

Я говорил, чувствуя, что внутри меня поселился кто-то другой, тот, кто управляет мною, словно марионеткой.

— О да, сделай такой снимок, сделай! — повторяла Моэко, обливаясь слезами.

Но и после этого я не испытал облегчения. Я не был уверен, что моя уловка удалась. Мне казалось, что кто-то сделал все это за меня. Была ли то Моэко, или же это был кто-то посильнее нас? Тот, кто управлял нами обоими?

СИНГАПУР. ТАКЭО ЮКИ

Сейчас я на дискотеке «Иссэй», что на первом этаже отеля «Голубая птичка». Взгляд диджея остановился на моей подружке: он хочет пригласить ее потанцевать для всех собравшихся. Подружку зовут Мэт Кристи, два месяца назад она прилетела из Нью-Йорка.

В Сингапуре, где я живу, между богатыми и бедными огромная пропасть. Учиться танцам или драматическому искусству в Нью-Йорке по карману только девушкам из очень состоятельных семей. Родители Мэт работают в инвестиционном бизнесе, кажется, они разбогатели на финансовых операциях при строительстве приморских курортов в Малайзии.

Мэт выходит на танцпол под звуки какой-то диско-песенки в исполнении израильской певицы. Все остальные мигом убрались со сцены. У нее неплохие данные, но после двух лет, проведенных в различных балетных школах Нью-Йорка, ее техника куда выше даже по сравнению с возможностями королевы диско. В Сингапуре Мэт не знает себе равных, и я замечаю чьи-то беглые взгляды в мою сторону. Должно быть, им интересно, какой же крутой парень должен быть у такой потрясной девчонки. Кто же он, черт возьми?

Ну, этот парень — я, то есть который родился и вырос в самом гнусном месте, какое только может существовать: на намывном побережье Кавасаки. Родители мои были самыми настоящими пролетариями — они могли бы стать идеальными исполнителями ролей в фильмах, снимаемых на деньги компартии. Мать у меня была красавицей с правильными чертами лица, она работала на полставки кассиршей в супермаркете, а вполне могла бы сойти за героиню какого-нибудь телесериала. Старший брат, достойный отпрыск своего папаши, судя по всему, решил посвятить остаток своей жизни бесполезным усилиям. Он окончил лицей, однако это обстоятельство не помешало ему устроиться в отдел садово-паркового хозяйства мэрии Кавасаки. Кажется, он и сейчас занимает эту должность, которая дает ему возможность подобострастно кланяться по тысяче раз на дню.

Я же бросил колледж и стал изучать английский язык. Я больше похож на мать как телом, так и душой и сильно отличаюсь от отца и брата. Останься я в Японии, то, наверно, и там нашел бы себе какое-нибудь занятие, где не нужно кланяться по сто раз всяким говнюкам из мэрии. На изучение иностранных языков меня вдохновила мама, которая в свое время проявляла в этом деле большие способности. Но поскольку она так и не получила высшего образования, знание языков мало чем могло ей помочь в поиске хорошей работы. Если бы у нее была возможность продолжить учебу, она никогда не вышла бы замуж за такого человека, как мой отец. Мать никогда не говорила мне об этом, но я точно знаю, что до замужества она долгое время общалась с парнем из высшего круга. У нее было несколько весьма дорогих украшений, которые она показывала только мне одному; к тому же я знаю, что мать была в Европе. Мало того, она разбиралась в деликатесах, таких как черная икра, мясо черепахи или улитки, причем не понаслышке.

Уйдя из колледжа, я поступил в небольшое турагентство, где и проработал года два, пока не перебрался в Сингапур.

В Сингапуре я продолжил изучение языков. Сейчас я говорю на диалекте хоккиен, по-китайски и немного по-малайски.

И все же я не совсем понимаю, чем я мог привлечь такую девушку, как Мэт. Сама Мэт утверждает: во-первых, я знаю иностранные языки, во-вторых, я вежлив, а в-третьих, я все же немного хулиган. Ну, право, не знаю…

Мама говорила: никогда не следует верить тому, что говорят женщины. И я того же мнения.

Мэт танцует так, что на ее лбу уже серебрятся капельки пота. Вот только что она подмигнула мне, а потом еще и сделала знак рукой. Кажется, весь зал смотрит на меня с завистью, но мне не нравится вкус алкоголя. Мне здесь не по себе. Да и сильно напиваться не стоит.

— А мне бы тоже хотелось познакомиться с этой актрисой. После дискотеки мы отправились в ресторан «Су До Донг»

закусить супом из акульих плавников. Вообще, слово «суп» всегда ассоциировалось у меня с понятием «жидкий», но если говорить о супе, что подают в названном ресторане, то это совсем другое дело. Он представляет из себя весьма густую жидкость с кусочками плавников размером с кисть руки. «Су До Донг» обслуживает довольно состоятельных людей. Его адрес не найдешь в туристических проспектах, находится он в жилом массиве и не имеет ни неоновых огней, ни даже вывески. Догадаться о том, что рядом находится ресторан, почти невозможно. Его посещают только избранные да их семьи. Цены — соответствующие.

За время моего пребывания в Сингапуре я научился понимать многое, и люди из «Су До Донг» здесь не исключение. Как правило, богачи любят выставлять напоказ свое благосостояние, однако супербогачи предпочитают его скрывать.

— Уверен, вы бы поняли с ней друг друга, — сказал я Мэт, поднося ко рту ложку, причем мне показалось, что я ем самое море.

Эта актриса по имени Моэко Хомма — мой двадцать первый клиент с начала года. Я человек серьезный: владею иностранными языками, ежедневно закаляю тело гимнастическими упражнениями, у меня есть классная подружка, я интеллектуал, читавший Пруста и Танидзаки, одним словом, я работаю не с толпами туристов. Туристическое агентство, где я работаю, занимается только такими клиентами, которые с самого своего рождения привыкли путешествовать первым классом.

— Почему же? Оттого, что я веселая по своей природе?

Можно ли сказать о такой девушке, что она веселая по своей природе? Не знаю, не знаю… В свои двадцать два года она бегло говорит по-английски, по-французски, на диалекте хоккиен, по-китайски и по-малайски, кроме того, она немного понимает хинди и сейчас изучает японский. Она говорит, что могла бы жить в любой точке мира, и я уверен, что высадись она на Марсе или Юпитере, то и там смогла бы счастливо устроиться и завоевать сердца всех местных особей мужского пола. Она умеет пить, однако старается не злоупотреблять, так как это портит цвет кожи. В постели она берет инициативу на себя, а я не имею права ни отказаться, ни настаивать. Иногда она не отпускает меня всю ночь, а в другой раз может не подпускать и близко к себе в течение целой недели.

Не то чтобы мы заключили некое соглашение из-за того, что она богатая и красивая, все получилось естественно, из самого факта совместной жизни. «Знаешь, так живут все животные, — сказала она однажды, — и только люди больше не знают, что такое период течки или гон. Все остальные самки способны спариваться только в определенное время, а человек нет, так требует инстинкт сохранения вида. Наверное, теперь, из-за перенаселения планеты, старый инстинкт возвращается».

— Да, эта актриса какая-то странная…

С момента ее прибытия в Сингапур рейсом SQ 85 «Сингапур Эйр Лайнз» не прошло еще и двух дней. Коллекционная машина, на которой я оправился встречать ее, то и дело глохла по дороге, да и пробок было предостаточно, так что в аэропорт я опоздал на полчаса.

Вид у нее был скорее вызывающий: белый костюм, черная шляпа, солнечные очки и… четыре чемодана от Гарри Бартона. Когда я подрулил к парковке, она уже направлялась в сторону стоянки такси. Белый костюм был самой заметной деталью во всем аэропорту, так что даже пилоты, выходившие в тот момент из здания, обернулись в ее сторону. Но странное дело: сейчас, когда я, сидя за тарелкой супа, пытаюсь вспомнить свое первое впечатление, мне ничего не приходит в голову.

Нет, это не похоже на историю с супом из плавников. Первый раз я отведал его где-то месяцев через шесть после того, как перебрался сюда. Его слегка вяжущий вкус прямо-таки обволакивал мой язык, глотку, желудок, и я уже не мог забыть его. Стоит мне проголодаться или просто подумать об этом супе, я тотчас же начинаю испытывать такое чувство, будто акульи плавники суть единственный и важнейший элемент моего организма.

Фигура и внешний вид этой актрисы заставили бы любого свернуть себе шею, однако в ней недоставало чего-то жизненного, плотского. В ней совершенно не чувствовалось крови, пота или слез. То есть она выглядела как робот или кукла, скажете вы, но это не так. По-английски я назвал бы ее «pale», то есть «бледной» или «прозрачной», но и это не совсем верно. А в китайском языке я не знаю подобных определений.

Фигура ее была совершенной. Прекрасно вылепленные нос, глаза, рот, подбородок; безукоризненные волосы, плечи, бедра, ноги; зад, грудь, икры — ни прибавить, ни убавить. Но при взгляде на нее у меня не возникло никакого желания. Некоторые парни признаются, что их совершенно не возбуждают слишком красивые девушки, но я-то совсем другое дело. Если я как следует захочу, то возьму любую без проблем, какой бы умопомрачительной красоткой она ни была. Нет, эта женщина казалась бесплотной не по причине своей идеальной фигуры.

Хотя нет, «бесплотная» — определение не совсем верное. Помню, я представился ей, извинился за опоздание, приоткрыл дверь и пригласил садиться. Актриса взглянула на меня поверх своих очков. В самом этом движении не было ничего странного, но у меня по спине пробежал холодок.

Мы уже выехали из аэропорта, а она так и не произнесла ни слова.

А потом, несмотря на шум ветра (машина была с откидным верхом) и рев мотора, я услышал ее голос:

— Какой красивый город!

Я глуповато переспросил: «А?» — и тотчас же осекся, потому что вел себя как идиот. Я прекрасно расслышал ее с первого раза, но был действительно сильно изумлен — ведь именно в тот момент я подумал, что она несколько странновата, а не разговаривает потому, что либо она немая, либо презирает меня.

— Простите? — сказал я, но она ничего не ответила. — Вы первый раз в Сингапуре? — продолжал я, глядя на нее через зеркало заднего вида.

В ответ снова молчание, лицо бесстрастно. Тут я подумал, что, возможно, вопрос мой был слишком банален, что мне следовало спросить о чем-нибудь пооригинальнее, например: «Любите ли вы Пруста?» или: «Какого вы мнения о коммунистической партии?», а еще: «Жаркое из какой дичи вы предпочитаете — из утки или голубя?» Но вот что удивило меня больше всего. Меня абсолютно не разозлил тот факт, что она не хочет со мной говорить. У меня было такое впечатление, будто бы я приблизился к ужасно хрупкой скульптуре.

— Тебе она кажется странной? Ну а я, что, не кажусь такой? — спросила меня Мэт, когда мы после супа из акульих плавников принялись за гигантские морские ушки — моллюсков по пять долларов штука.

Только что Мэт долго разговаривала с одним из официантов: «Вот тут приходил ваш батюшка, — говорил официант, — и заметил, что ваша учеба в Нью-Йорке была ошибкой, а еще он сказал, что после Нью-Йорка вы ушли из дома и предпочитаете жить с каким-то охламоном-японцем». «Боже, какой идиот, — отвечала Мэт, — он все еще считает меня ребенком». Официант, конечно, знал, что этот самый «охламон» — это я, но, должно быть, считал, что я не понимаю по-китайски. К тому же ему пришлось очень не по душе то, что молодой японец заявился в такое сокровенное место, как «Су До Донг», где обычно отдыхают китайские бизнесмены, так как он употребил более резкое выражение, нежели «охламон», улыбаясь мне при этом прямо в глаза. Мэт не обратила на это никакого внимания.

— Ты — символ величия Азии.

— Я тоже так думаю, — совершенно серьезно ответила Мэт. Она не из тех, кто легко стушевывается.

— Так, значит, я что-то вроде супа из акульих плавников или морских ушек! — прибавила она, смеясь.

Она рассказала мне, что ей случалось ненавидеть Нью-Йорк именно потому, что там невозможно было найти такого супа или ушек. Такая вот сила у этих блюд. Правда, это не обычные кушанья, а вкус, делающий вас своим рабом. Как наркотики. Эта актриса была из того же разряда.

— Так что же в ней все-таки странного?

Уже дома Мэт снова заговорила об этой женщине.

— Ну, я не настолько долго общался с нею, так что вряд ли отвечу на этот вопрос, — произнес я довольно неопределенно.

Квартиру, где мы находились, я снимаю с прошлого лета. До меня здесь жил высокопоставленный офицер японских Сил самообороны, а еще раньше здесь размещался отель для зажиточных иностранных туристов.

Здесь мы и жили с Мэт. Поскольку следующей весной она собиралась вернуться в Нью-Йорк, ей было проще жить у меня, чем в гостиничном номере. Ей пришлось бы изрядно потрудиться, чтобы найти отель, где в стоимость номера был бы включен молодой японец с легким нравом, который не осложнит ей жизнь в будущем и который, помимо прочего, отлично умеет делать приветливую мину на лице.

Конечно, у нее не было ни малейшего намерения выйти за меня замуж. Она часто говорила мне, что любит меня, и мне кажется, что она не лгала. Многие девушки смотрят на любовь точно так же. Я знавал одну, похожую на Мэт. Она приезжала ко мне с Ибицы. Еврейка, родившаяся в Швейцарии, она была дочерью банкира, представителя высших слоев буржуазии. Училась она частным образом, только у специально приглашенных преподавателей, но в пятнадцать лет она сбежала из дома и стала путешествовать по разным курортам — Ривьера, Форт-Лодердэйл, Акапулько, Ибица. Стиль ее жизни заключался в том, чтобы спать с мужчинами различных цветов кожи. С ней я ездил на Бали, Кота-Кинабалу и еще на Мальдивы. Эта девушка ни в чем не испытывала недостатка. Нельзя сказать, что она легкомысленно относилась к таким вещам, как верность, или была аморальным человеком, нет, напротив, на сей счет она была почти щепетильна. Такие, как она, познали в жизни все: секс, наркотики, алкоголь, высокую кухню, но ничто из перечисленного не смогло их погубить. Она хотела преуспеть в жизни, оставаясь свободной. Она говорила мне: «Мораль, верность — это оружие, к которому прибегают только те, кто не познал наслаждения. Но, как мне кажется, это потому, что я еще молода. У меня много знакомых женщин постарше, которые похожи на меня, но все они в конце концов стараются ухватиться за кого-то».

Странно, но что-то тянет меня к таким барышням. Моя первая любовь была активисткой группы в колледже. Ей только-только исполнилось четырнадцать, но она обожала проводить ночи напролет на дискотеке, куда ходили чернокожие американские солдаты с базы Йокосука. Девушка, лишившая меня невинности, бросила школу и отправилась в Индию, а затем в Пакистан. Там она неоднократно подвергалась насилию, после чего перебралась в Америку, где снова пошла учиться, чтобы стать впоследствии адвокатом.

Когда я говорю, что меня тянет к таким девицам, на самом деле я хочу сказать, что они мне нравятся. Иногда я спрашиваю себя: а не была ли моя мать такой же? На самом деле нет, я это знаю. Я ведь из тех, кто любит сам докапываться до сути. Но мне хочется думать, что она была такой в другой жизни, я даже уверен в этом, что была…

«Так что же такого странного в этой актрисе?» — не отставала от меня Мэт. Эта история не дает ей покоя. И не потому, что она боится, что я влюбился в ту женщину. За исключением двух или трех случаев, как, например, с той девушкой с Ибицы, я не сплю со своими клиентами, и Мэт это отлично знает. Ее интересует не характер моих отношений, а сама личность актрисы.

Меня не очень-то обеспокоило, что она не пожелала отвечать на мой вопрос. Но вот что меня сбило с толку и удивило: когда мы подъехали к отелю, я показал ей на вывеску и произнес: «Вот мы и в «Раффлз»». С этими словами я взглянул в зеркало заднего вида, чтобы посмотреть на ее реакцию, и тут заметил, что она плачет. Мне часто приходится встречать плачущих людей, но здесь я впервые увидел, как человека сотрясают неслышные рыдания, причем без видимых признаков печали на лице. Я бы сказал, что она плакала… равнодушно. Когда мы вошли в холл, она почти успокоилась, но сердце все равно тревожно билось у меня в груди. «Э-э, она сюда приехала отнюдь не в отпуск», — подумалось мне.

Пока я оформлял документы, актриса рассматривала длинную стойку, на которой рядами выстроились стаканы с коктейлем «Сингапур Слинг», и картины на мраморных стенах холла, изображавшие виды гостиницы в девятнадцатом столетии вместе со знаменитым Баром писателей.

Мы двинулись в сторону «Кеннедиз-сьют» через коридор, окна которого выходили в пальмовый сад, а я никак не мог понять, почему она выбрала именно этот отель. В Сингапур она приехала на одну неделю. Да, конечно, в «Раффлз» своя особая атмосфера, которой нет в других гостиницах. Лонг Бар, Бар писателей, Тиффани Рум, Гриль Рум превратились в туристические достопримечательности, и вызывают прилив ностальгических чувств. Во внутреннем дворике среди пальм я заметил нескольких гостей, приехавших ощутить дух старой британской колонии, который еще сохранился в этом уголке Юго-Восточной Азии. Богатый бизнесмен из Гонконга с внучкой, пятидесятилетний мужчина англосаксонского типа в компании четырех бостонцев, британский джентльмен таких огромных габаритов, что трудно себе представить (казалось, еще минута, и он бросится к своей печатной машинке; видимо, он воображал себя Сомерсетом Моэмом), несколько пожилых азиатов — любителей литературы… В их проживании в «Раффлз» был какой-то смысл… но актриса?

Что-то или кто-то ей очень дороги в Сингапуре. Едва только она оказалась здесь, как невольно расплакалась. Конечно, она пыталась сдержаться изо всех сил, стесняясь меня. Да, только вот в чем загвоздка: по внешности ее можно было подумать, что в ней нет ни грамма того, что называется сентиментальностью или чувствительностью. А «Раффлз» не очень подходит для людей, не обладающих такими качествами.

— Вот и «Кеннедиз-сьют». Перворазрядный номер, очень престижный, рядом с комнатами, где любил останавливаться Сомерсет Моэм.

На мои пояснения актриса кивнула, словно хотела сказать: «Понятно». Она чем-то напоминала какого-нибудь болвана-клерка, который первый раз в жизни попал в Британский музей и с отсутствующим видом слушает объяснения гида.

— Здесь также неоднократно останавливалась Ава Гарднер. Говорят, что однажды она забыла на постели свои черные панталоны.

Я говорил все это, отчасти надеясь увидеть ее реакцию на мои слова, но преуспел в том мало. Актриса прекратила кивать как болванчик и посмотрела на меня, словно собираясь спросить, откуда я выкопал такие скучные анекдоты.

— Что вы решили с обедом?

Некоторые гости по приезде желают сразу приступить к осмотру достопримечательностей, другие намереваются отправиться за покупками, но одиноко путешествующая состоятельная дама, как правило, сначала хочет отдохнуть, а потом обедает. Иногда кое-кто из женщин меняет свои планы ввиду моей авантажной наружности и приятной физиономии — результатов упорного труда. Но эта актриса ответила так:

— Я устала и хочу спать.

Спать? Но сейчас четыре часа дня! — изумился я. Но с другой стороны, я почувствовал облегчение. Эта женщина стала меня утомлять, и мысль о совместном с ней обеде не вызывала у меня особого восторга.

— Хорошо. Тогда я приеду за вами завтра к девяти часам утра.

Меня одновременно мучили усталость и любопытство, мне хотелось узнать о ней больше. Актриса не отрываясь разглядывала висящую на стене картину с видом города и ничего не сказала в ответ.

— Это слишком рано для вас? Может, лучше к десяти часам? И снова молчание. А ведь она не глухая.

— Интересно, как это Эва Гарднер умудрилась оставить свои панталоны? — вдруг произнесла актриса.

От неожиданности я вздрогнул. Мне показалось, что она нарочно исказила имя знаменитой американки, словно желая уязвить меня за то, что я осмелился при ней говорить о другой актрисе.

— Вы хотели сказать Ава Гарднер? — молвил я, сделав невинную гримасу.

Актриса утомленно улыбнулась, как будто говоря: «Ах да, пардон, вы правы». Первый раз за все время я увидал улыбку на ее лице. Но смешок ее было трудно разобрать.

— Ну, быть может, она была рассеянной… или их у нее было столько, что одна-две потерянных пары…

Актриса меня уже не слушала. Я хотел съязвить таким образом: «Ава Гарднер ни единого дня не могла обойтись без мужчины, поэтому постоянно оставляла свое белье в чьей-нибудь постели. Я слышал, что так поступают все актрисы, правда?» — но не смог. Она была так напряжена, что любое неосторожное прикосновение просто сломало бы ее. Я вежливо поклонился и закрыл за собой дверь. Актриса ответила мне легким кивком, словно двенадцатилетняя девочка. От этого ее кивка мне стало гораздо легче.

На следующее утро я приехал в отель к девяти часам. Актриса уже ждала меня в холле. На ней было платье удивительного оттенка, которого не было даже в наборе из двадцати четырех цветных карандашей, что как-то подарила мне мама на день рождения. Несмотря на жаркое сингапурское солнце, на коже актрисы не выступило ни единой капельки пота, а на лице ее не дрогнула ни одна жилка, даже когда на нее стала пялиться целая толпа туристов, одетых в джинсы, майки и кеды.

Я спросил, куда она хотела бы отправиться, и она ответила: «В Чайнатаун». Китайский квартал в Сингапуре напоминает японскую деревню эпохи Мэйдзи. Он совершенно не похож на китайские кварталы, образованные иммигрантами в Лос-Анджелесе, Нью-Йорке, Сан-Франциско или Лондоне. Китайцев в Сингапуре восемьдесят процентов, поэтому им нет нужды ютиться в одном гетто. Таким образом, китайский квартал, избежав разрушения, превратился в туристическую достопримечательность, наследие прошлого.

Я рассказывал ей все это по пути, но актриса не слушала ни единого слова. Мало того, она все норовила пуститься во весь опор, оставив меня позади, меня, который был ее гидом!

В какой-то момент мне показалось, что она нашла то, что искала. С горящими глазами актриса остановилась у прилавка с плодами манго. «Это дурианы?» — спросила она. «Вовсе нет, — отвечал продавец, — но на соседней улице есть два лотка с ними». Актриса бросилась к указанному месту почти бегом. Я поспешил следом, размышляя о том, что вряд ли она приехала в Сингапур ради одного только желания отведать дурианов — она даже не могла отличить их от манго.

На пути нам попался носильщик с корзиной дурианов — актриса вперилась в него взглядом и вздохнула.

Немного погодя мы уже упивались одуряющим запахом этого плода, и тут я узнал ее тайну.

— Ужасно пахнет, да? Говорят, что в Бразилии есть люди, готовые продать собственную жену ради одного такого фрукта, в Японии он стоит десять тысяч иен штука, но здесь вы можете купить его всего за двести. Дуриан называют королем фруктов.

— Королем?

— Да, а королевой зовется мангостан. Есть его гораздо легче, — заметил я и вдруг выпалил: — Скажите, вы кого-то ищете, да?

Своими ровными белыми зубами, красивее которых в мире еще не было, актриса отрывала ошметки кожицы плода. Мелькнул розовый кончик ее языка с прилипшей мякотью. Ее губы двигались словно живые существа, и я ощущал ее дыхание, смешанное с запахом дуриана. Один шотландский поэт как-то назвал дух дуриана «солнечным гноем» — видимо, впервые в жизни ощутив столь зловонное дыхание женщины. Едва я подумал об этом, как актриса неожиданно спросила меня:

— Вы видели, как улыбается ребенок?

Кусок дуриана застрял у меня в горле, и я с огромным трудом сдержался, чтобы не закашляться.

— Вы знаете, что младенцы улыбаются еще до того, как начинают видеть?

— А… — произнес я и разинул рот, как невоспитанный мальчишка.

Именно с этого момента и начались ее откровения, словно разговор об улыбке ребенка был прелюдией к ним.

Откровения, которые я пересказал слово в слово Мэт.

— Итак, определенно есть связь между улыбкой ребенка и ее целью путешествия в Сингапур — найти этого самого фотографа.

Мэт выслушала мой рассказ с интересом, попивая «Перье», слегка разбавленное коньяком.

— Именно так.

— И она говорит, что этот фотограф прячется где-то в сингапурских трущобах?

— Совершенно верно.

— А что, разве в Сингапуре есть такие места?

— А черт его знает. Но ради него я отвез ее на тот остров… Я сам впервые попал в такое место.

Судя по словам актрисы, тот фотограф сказал ей, что он стал носильщиком в Чайнатауне, так как хотел избавиться от преследований полиции и его старых товарищей по бизнесу. Еще он сказал, что, возможно, займется рыбной ловлей на каком-нибудь небольшом островке. Тогда я позвонил одному своему сослуживцу, который должен был знать все прилежащие острова, и спросил его, где еще местные жители промышляют рыбной ловлей. Мой приятель, голландец, расхохотался. Рыбной ловлей? Ох, не смеши меня, все близлежащие острова превращены в площадки для гольфа или в хранилища нефтеперерабатывающих предприятий. Единственное место, где еще осталось несколько рыбаков, — это остров Пулау-Секин. Там встречаются также «воскресные» рыбаки, поскольку большая часть местных жителей вынуждена все остальные дни зарабатывать себе на жизнь в городе.

На острове Пулау-Секин было много коз, кошек, кур и попугаев. Используя свои скромные познания в малайском, я спросил каких-то женщин, стиравших белье, не живет ли здесь японец. Женщины развеселились: мы с актрисой были третьими японцами, посещавшими остров за всю его историю, сказали они. Первый приезжал сюда по поручению японской инвестиционной компании, которая собиралась выстроить на острове туристический комплекс. Второй был промышленником, занимавшимся переработкой отходов от нефтедобычи. Старуха, с которой я разговаривал, показала мне несколько потрепанных визитных карточек, бережно хранимых ею у себя на груди. Актриса взглянула на них и покачала головой: нет, все не то…

На острове располагалось малайское кладбище. Словно героиня мелодрамы, актриса погрузилась в созерцание экзотических надгробий.

— Это могила?

Мне показалось, что она собирается стать на колени, чтобы поцеловать камень или холмик из красной земли.

— На острове нет ни одного японца, — заметил я, — соответственно, нет и японских могил.

«Да уж, достался мне клиент!» — подумал я в сердцах.

— Если бы он лежал в могиле, все было бы гораздо проще, — произнесла актриса и хихикнула. Она смеялась так, словно сама не знала отчего, и от этого мне стало не по себе.

— Вероятно, она смеялась сама над собой, — сказала Мэт, поднося к губам бокал, на дне которого таяли кубики льда.

Мэт всегда, когда пьет теплый коктейль, делает вид, что смакует его.

— Мне так не показалось.

— А что, по-твоему, она высмеивала того, кого искала? Ей было смешно, что его не оказалось ни на острове, ни в Чайнатауне?

— Это было какое-то необъяснимое веселье. Так, знаешь, словно она увидела, как старуха поскользнулась на банановой кожуре и бухнулась прямо перед ней. Конечно, ей стало бы смешно, но только потому, что это напомнило бы ей о чем-то таком, не связанном с упавшей старухой.

— А не кажется ли тебе, что она воспроизводит какой-нибудь этюд, что задают в «Акторс-студио», а?

— Что еще за «Акторс-студио»?

— Театральный курс. Участвуют двое студентов. Они читают сценарий, что-нибудь из классики вроде Шекспира или Теннесси Уильямса, потом выходят на сцену и интерпретируют его как заблагорассудится. Я могу сыграть что-то из Шекспира или изобразить на сцене ломку наркомана, не имеющего и понятия о Шекспире.

— Но играют ведь двое, так?

— Ну да.

— Но тогда другой может не понять своего партнера.

— Ну, тот, кто начинает импровизацию, имеет, конечно, преимущество, но такие курсы очень полезны для уяснения связи между реальным действием и действием, прописанным в сценарии.

— Гм, теперь я понимаю… Я что-то такое в ней почувствовал…

— А с орхидеями получилось уже после острова? Ах да, орхидеи.

Такое отвращение я испытывал всего два раза в жизни. Первый раз, когда воткнул стеклянную иглу в брюшко паука в период откладывания яиц; а второй — когда увидел, как собака несла в зубах дохлую кошку, кишащую червями.

Прочесав во всех смыслах этого слова Чайнатаун, а потом проведя два часа на катере, уставшие, мы вернулись в гостиницу. Холл отеля был забит народом, как метро в часы пик. Люди сновали взад и вперед, толкались, желая попасть в знаменитый буфет. Актрису то и дело кто-то задевал плечом, и она раздраженно косилась и яростно сверкала глазами. А я все размышлял о том, на кого же должен быть похож человек, ради которого такая женщина бросила все и отправилась на его поиски. Вдруг меня окликнул господин Дункан, управляющий:

— Эй, Такэо, тут счет для тебя!

— Какой счет?

— Зайди в кабинет, — увидишь.

В фирме, на которую я работаю, есть правило — работать без предварительной оплаты. Это касается билетов на паром, на площадки для гольфа и на приобретение сувениров. В принципе это правило распространяется и на покупку орхидей. Мы ездим с цветами даже в Японию, заказчику достаточно указать лишь имя и адрес получателя. Разумеется. Такие расходы включаются в общую сумму платежа за услуги при подведении окончательного расчета.

Когда я взглянул на протянутый мне листок, меня едва не вырвало съеденным дурианом.

Пятьдесят тысяч сингапурских долларов, то есть три с половиной миллиона иен!

Я бросился в «Кеннедиз-сьют». Актриса застыла напротив дверей, а потом сделала жест рукой, означавший: «Давай скорее!» Вся комната утопала в орхидеях. Если бы сэр Роберт Кеннеди увидел такое, он бы умер гораздо раньше от сердечного приступа. В комнате, как обычно, стоял диван и американский бар. Все свободное пространство было покрыто цветами разных оттенков и размеров. Кровать с балдахином, вход в ванную, пол, за исключением небольшого пространства вокруг плетеного кресла, — все было уставлено квадратными горшками. В ванной и на подоконниках тоже стояли цветы, и их красные, белые, желтые лепестки слегка трепетали. Я часто заморгал, мне сделалось дурно.

— Посмотрите! Я думаю, что он где-то здесь, в городе. Это же он прислал цветы!

Актриса смеялась, словно школьница, принесшая из школы отличную отметку, за что родители купили ей вожделенную игрушку.

— Вы хотите сказать, что эти цветы прислал тот человек, которого вы разыскиваете?

Я быстро сунул в карман счет на пятьдесят тысяч сингапурских долларов. Продолжая смеяться, актриса запрокинула голову и стала смотреть на бесшумно вращающийся потолочный вентилятор. Взгляд ее был исполнен такой нежности, какую я и не подозревал у подобной женщины. Мягкий, приветливый… Мне стало страшно. Я спросил, не нужно ли выключить вентилятор. Но актриса покачала головой и ответила:

— Когда я вхожу в пустую комнату или когда просыпаюсь посреди ночи, а он начинает вращаться… Он похож на маленького зверька. Вам не кажется, что он что-то бормочет?

Я закончил свой рассказ. Не помню уж, что сказала мне Мэт, — в моей памяти остались только последние ее слова:

— Эта актриса, должно быть, очень одинокая женщина… Я тоже так думаю.

СИНГАПУР. МОЭКО ХОММА

Как только я увидела очертания города в иллюминаторе самолета, мысль о том, что он находится где-то там, внизу, вызвала во мне прилив такой щемящей грусти, что долго сдерживаемые слезы едва не брызнули из моих глаз. Но даже когда слезы застилают мне взор, я не плачу, точно так же, как я умею сдерживать рвоту, когда уже подкатило к самому горлу. Я не заплакала и в этот раз.

В аэропорту я забрала свой багаж и прошла через досмотр. Встречающего нигде не было. Дело в том, что я воспользовалась услугами гида в этом глупом туристическом агентстве. И куда же он запропастился? Эта турфирма — самая дорогая в Сингапуре. Обращаясь к ним, я полагала, что за такие деньги они выполнят любую мою прихоть и даже не поморщатся. Есть такие дурачки, которые думают, что чем шикарнее место, куда они отправляются, чем дороже они платят, тем выше будет качество обслуживания, питания и всего прочего. Но это совсем не так. Единственное, что имеет смысл, — это гарантии. Гарантия сохранения в тайне подробностей вашей личной жизни и гарантия удовлетворения ваших капризов.

Как бы то ни было, в такой неаккуратности моего гида оказалась и положительная сторона. По крайней мере мне удалось справиться со слезами. Те гиды-японцы, с которыми сталкиваешься в Париже, Лондоне или Риме, ни к черту не годятся. Они просто не могут жить в самой прекрасной стране в мире, в Японии. Подходит к тебе этакая квашня и произносит: «Добрый день, мадам, я приехал за вами!» — и мои слезы чистейшего золота мгновенно обращаются в ржавчину.

Я вышла из здания аэровокзала, думая поймать такси, и сразу же почувствовала, как же здесь жарко и влажно. Впечатление было такое, словно ко мне прикасаются тысячи рук уличных попрошаек. Ну и как же перенести все это, если не помогают ни шелковое белье, ни шелковые чулки, ни платье из того же шелка? Тут приходится следить не только за слезными железами, но и за тем, чтобы не вспотеть.

Пока я старалась сдержать беспокойство, рядом остановилось коллекционное авто, белое купе из разряда тех, от которых писают кипятком молоденькие девчонки, сделавшие в свои тринадцать лет первый аборт.

Из машины выкатился юноша и воззвал:

— Госпожа Хомма? Это ведь вы, госпожа Моэко Хомма? И что все это должно означать?

Он был совсем не похож на тех тупиц, что встречаются в Париже или Риме. Красивое правильное лицо, ухоженный, умеет владеть собой, имеет четко обозначенную цель и старается стать чем-то более значительным.

Мне захотелось рассмотреть его поближе, чтобы составить о нем свое мнение; я бессознательно приподняла солнечные очки и пронзила его взглядом. И в тот же момент я поняла, что нельзя так поступать с человеком, который приехал меня встречать, пусть даже и с опозданием. К тому же в глазах у меня все еще стояли слезы, которые никак не могли высохнуть окончательно.

— Какой красивый город, — сказала я, мысленно превратившись в школьницу и вдохнув тяжелый тропический воздух.

Надо было сказать что-нибудь еще, но так вышло даже лучше. Голос мой был тверд и силен и шел от живота. Я могу контролировать свой голос в сто раз лучше, чем преподаватель вокального искусства. Как и следовало ожидать, мой гид произнес только: «А?»

— Вы первый раз в Сингапуре? — добавил он, причем голос его показался мне совершенным, словно он тренировал его сто лет.

Потом я поняла, что совершенство его речевого аппарата было следствием не столько тренировок, сколько постоянных занятий иностранными языками. Если свободно владеешь даже одним иностранным языком, невозможно поверить, как это облагораживает голос. Интересно, распространяется ли это правило и на сердце?

Разумеется, я не ответила на его вопрос. Но, судя по тону, молодой человек и не ждал от меня ответа. Неожиданно, к своему большому удивлению, я почувствовала симпатию к этому гиду, который так быстро среагировал на собственное невольное «А?».

— Вот и «Раффлз».

Когда он произнес эти слова и указал на старомодное здание, я позволила себе заплакать. В этот плач я вложила весь мой талант. Это было лучшее в своем роде исполнение. «Ты действительно гениальна», — восхищенно подумала я.

Отель «Раффлз» напоминал аквариум, который я видела в детстве. Я очень скучаю по тому времени. Моя первая экскурсия была на полуостров Миура, где и находился тот аквариум. Он был очень старый и белый. Внутри плавали большие усталые рыбы, между которыми вились стайки маленьких рыбок. Мелкие резвились и были похожи на идиотов.

Лонг Бар напоминал интерьер дома, какие строят на побережье Чиба. Кажется, именно в этом баре и родился знаменитый «Сингапур Слинг», который я впервые попробовала в четырнадцать лет в одном из кафе Синдзуку, что неподалеку от моего дома. За стойкой орудовал бармен, он приготавливал коктейли так быстро, словно жарил осьминогов, а потом наливал розоватую жидкость в стаканы, имевшие форму беременной женщины.

— На этой фотографии Сомерсет Моэм, — произнес бармен-китаец, когда мы вошли в просторный и прохладный Бар писателей.

Если бы этого бармена отделать так же, как того вьетконговца на фотографии Кария, он выглядел бы более по-человечески. Я не стала ничего заказывать у него. Когда я вижу ему подобных, не способных усидеть на одном месте, мне почему-то вспоминается Нанкинская резня.

— Это Герман Гессе, а вот там — Киплинг. Здесь запечатлен Джозеф Конрад, — продолжал китаец.

Зря он старался, я все равно ничего не заказала. Если бы я была последним китайским императором, то повелела бы закатать его в бочку с уксусом, как селедку.

— Простите, но…

Ну да, конечно, ты извиняешься… Ты думаешь, что тебя так все и извинят с твоими чертовыми «экскьюз ми» в заднице!

— Вы что, тоже писательница?

Ты когда-нибудь видел писателя, одетого с ног до головы в шелка, в черных очках, в шляпе, писателя, который может с одинаковым успехом контролировать свои слезные и потовые железы? Я актриса, болван.

Гид закончил все формальности и проводил меня в номер по галерее, окна которой выходили на пальмовый садик. Я решила, что какое-то время буду вести себя как провинциальная школьница, с трудом отличающая «Вуиттон» от «Дельво». Это было лучше всего на тот момент.

— Вот «Кеннедиз-сьют». Номер высшего класса. Рядом расположены комнаты, в которых любил останавливаться Сомерсет Моэм.

Ага, да, конечно…

— Здесь неоднократно гостила Ава Гарднер. Говорят, что однажды она забыла в постели свой чулок.

Моя затея сыграть школьницу окончилась полным провалом. А он выкручивается как умеет, этот гид. Надо же, приплел сюда и Аву Гарднер. Ава Гарднер, дочь садовника.

— Вы решили что-нибудь с обедом? — спросил гид уже в номере.

— Я устала. Пойду лягу, — ответила я с таким видом, будто вот-вот рассыплюсь, если кто дотронется до меня.

— Хорошо. Тогда я приеду за вами завтра, в девять часов утра.

При мысли, что он сейчас уйдет, со мной произошло что-то странное. Я почувствовала, как во мне прорастает нечто, словно из луковицы гиацинта. Мне стало непроходимо грустно. Я ничего не сказала, как будто не поняла его. Молчание — средство не из легких.

— Это слишком рано для вас? Может, лучше к десяти часам?

— Я все думаю, как это Эва Гарднер могла потерять свой чулок?

Я сказала это, чтобы прервать воцарившееся молчание. И при всем при этом я, кажется, переврала имя актрисы. Вот же растяпа!

Он меня правильно понял. Он умный и в придачу красивый парень, чтобы понимать еще больше. За это я одарила его своей фирменной улыбкой, одной из самых сложных в моем исполнении.

— Ну, быть может, она была расс


Содержание:
 0  вы читаете: Отель Раффлз : Рю Муроками  1  НЬЮ-ЙОРК. ТОСИМИТИ КАРИЯ : Рю Муроками
 2  НЬЮ-ЙОРК. МОЭКО ХОММА : Рю Муроками  3  НЬЮ-ЙОРК. ТОСИМИТИ КАРИЯ : Рю Муроками
 4  КАНАДЗАВА. МОЭКО ХОММА : Рю Муроками  5  КАНАДЗАВА. ТОСИМИТИ КАРИЯ : Рю Муроками
 6  СИНГАПУР. ТАКЭО ЮКИ : Рю Муроками  7  СИНГАПУР. МОЭКО ХОММА : Рю Муроками
 8  СИНГАПУР. ТАКЭО ЮКИ : Рю Муроками  9  СИНГАПУР. МОЭКО ХОММА : Рю Муроками
 10  ФРЕЙЗЕРС-ХИЛЛ. ТОСИМИТИ КАРИЯ : Рю Муроками  11  ФРЕЙЗЕРС-ХИЛЛ. ТАКЭО ЮКИ : Рю Муроками
 12  ФРЕЙЗЕРС-ХИЛЛ. ТОСИМИТИ КАРИЯ : Рю Муроками  13  УНЫЛОЕ МОРСКОЕ ПОБЕРЕЖЬЕ В ВООБРАЖАЕМОЙ СТРАНЕ.МОЭКО ХОММА : Рю Муроками
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap