Детективы и Триллеры : Триллер : Скинхед : Наталья Нечаева

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11

вы читаете книгу

Острый, временами шокирующий своей откровенностью роман в жанре социального триллера дает возможность увидеть за созданным образом фашистов и отбросов общества лица наших детей, друзей, соседей. Сломанная судьба скинхеда Вани Ньютона оказывается переплетенной самым невероятным образом с судьбой полковника Стырова, драматические события выстраиваются в сюжет, который держит читателя в напряжении на протяжении всего романа.

Кто стоит за их спинами и кого никогда не оказывается на скамье подсудимых?

ГЛАВА ПЕРВАЯ

В подвале было влажно, смрадно и очень жарко. Жар шел отовсюду: от перекаленных ржавых труб, обмотанных замурзанным разлохмаченным войлоком, грязного мокрого пола, где парили лужицы сочащейся из батарей мутной воды, липких бородавчатых стен и даже старого раздолбанного дивана, который испускал волны горячей тошнотворной вони, забивая рот смесью запахов мочи, пива и спермы. И все же главным источником этой изнуряющей дурманом жары были не трубы, стены или диван. Нечто, исполняющее роль адской перекаленной сковородки, пыточно поджаривающей тело, было где-то близко, рядом, только вот понять или увидеть, что или кто порождает этот смертельный непереносимый жар, никак не удавалось.

Ваня мучительно пытался сообразить, откуда так немилосердно печет, наконец уловил — солнце! — и теперь все норовил спрятаться от него, низкого, горячего, неведомо как зарулившего этой стылой ноябрьской порой в его тайное пристанище. Однако мерзкое светило, словно бы разгадав его намерения, нарочно падало ниц и мгновенно превращалось в жгучий громадный костер, который закольцовывал беспомощное тело в обжигающую раскаленную пружину. И кольца этой пружины все сжимались и сжимались, обугливая до самых костей руки, ноги, голову, особенным смертельным захватом собираясь на горле, чтоб окончательно перекрыть ток хоть и смрадного, хоть и дымно-горячего, но все же — воздуха.

Рим все не шел и не шел. Корчась, будто догорающая головешка, в жестких языках пламени, посекундно умирая и воскресая, Ваня никак не мог уследить за временем, да и не пытался. Просто совершенно точно знал: Рима нет давно. Так давно, что сто раз можно было бы купить и воды, и еды, и аспирина. Хотя зачем аспирин? Кому? От него, Ваня помнил по детству (взрослым-то он никогда не болел), становится еще жарче, а уж куда больше? Тогда зачем лекарство? Кто-то из них простужен? Вроде Рим сказал, что аспирин нужен ему, Ване. Потому что у него — рука…

Рука… Ваня попробовал шевельнуть обгоревшей в недавнем пламени конечностью. И тут же ухнул в шипящий чан с кипятком. Пузыри, скачущие на поверхности бурлящей воды, ринулись сквозь ослепшие глаза прямо внутрь головы и стали лопаться там, превращая в сухой пар разрывающиеся от боли мозги. Из черепа по горлу острый игольчатый жар стек в грудину, потом в живот, чуток притормозил в паху, скользнул по ногам. Там, где проходил его смертельный ток, не оставалось ничего, кроме тонкой обугленной оболочки. Горячая, изнутри распирающая кожу пустота помогала ненасытному огню, терзающему тело снаружи. И Ваня понял: надо немножко подождать. Когда кожа истончится и сгорит совсем, станет легко и хорошо. Потому что болеть будет нечему.

Изредка, на мгновения, эта дикая пытка огнем и кипятком заканчивалась, и в крошечные промежутки кто-то невидимый, но очень душевный выливал прямо на голову Ване чан ледяной воды. Раскаленное тело, шипя, впитывало влагу, заполнялось до отказа, до барабанной натянутости морозной жидкостью, в которой дробились острые осколки стеклянного льда. Становилось хорошо-хорошо, вольно и прохладно, хотелось свернуться калачиком и наконец отдохнуть, заснув надолго, а может, и навсегда. Но острые злые льдинки вдруг принимались бестолково и шустро двигаться, больно и безжалостно кололись, буравя кожу и выстреливая сквозь нее, искромсанную, наружу. И тогда Ваня становился большим взъерошенным ежом, неприступным и опасным. Как Мотя, который жил у бабушки под крыльцом. Попробуй тронь! Шипит, как змея, а иголки — что крошево тонкого лезвия, раздавленного каменным каблуком.

И все же игольчатый панцирь дал чувство защищенности и покоя. Отогнал жару и загасил пламя. Даже кипяток в чане стремительно остыл, и вдруг — этого Ваня никак не ожидал — вода стала растекаться по телу, заковывая кожу в плотную стылую оболочку льда. Руки-ноги налились тяжестью и неподвижностью, а та жидкость, что успела попасть внутрь, схватилась прочным прозрачным столбом. Будто Ване внутрь засунули громадную сосульку. Сосулька немедленно принялась пускать отростки, как дерево, они выходили из тела корявыми обледками, пара минут — и сам Ваня превратился в рогатую пугающую льдину, свисавшую по весне с крыши соседнего флигеля.

Пришли какие-то люди в оранжевых робах и принялись гулко и больно сбивать эту нависшую над тротуаром страшную глыбищу, не понимая, что там человек и что ему очень больно. Тело противилось ударам топоров и ломов, отчаянно вибрировало и тряслось, и Ваня подпрыгивал на вонючем мокром диване, как резиновая беспомощная кукла-пищалка, которую проткнули гвоздем. Подскочив на пружинах в очередной раз, Ваня увидел мать. Она стояла отдельно от всех, сама по себе, вдалеке, на крыльце бабушкиного дома в Карежме, как большой апельсин, потому что была одета тоже в оранжевую робу. Рядом прыгал на поводке и радостно подтявкивал верный Бимка. Собачий хвост преданно дрожал от нетерпения и быстро-быстро чертил на апельсине короткие дуги.

— Ванечка, Ваня, сыночек, отзовись, — слезно просила мать куда-то в пустоту. Туда, где никакого Вани не было. — Сыночка…

С матерью встречаться не хотелось. Ваня терпеть не мог, когда она начинала вот так, гундосо и плаксиво, выкликать его имя. Будто он маленький и не может за себя постоять. Будто ему кто-то угрожает. Бимка, конечно, учуял внутри сосульки хозяина и теперь, визгливо скуля, оголтело рвался с поводка. Ясное дело, чтобы отогнать оранжевых тупорылых обидчиков и помочь Ване. Вот! Бимка сейчас разлижет этот ненавистный ледяной панцирь и вызволит Ваню из плена. И они пойдут домой. И мать перестанет плакать.

— Бимка, — замороженными губами позвал Ваня, — ко мне!

Звука не получилось, но Бимка услышал. У него вообще был потрясающий нюх и слух. Видно, в награду за увечье. Пес рванул вперед, вырвав из слабых материных рук кольцо брезентового поводка, и тут же оказался рядом с Ваней. Он тыкался мокрым теплым носом в морозную коросту щек и лба, торопливо размораживал наждаком раскаленного языка ледяной панцирь, сковавший горло и мешающий жить, скулил, словно торопя хозяина поскорее выбраться наружу, к жизни.

Ваня приоткрыл глаза и в зыбком свете далекой тусклой лампочки, закутанной в паутину грязи, упрятанной где-то сверху, увидел близкий блестящий собачий глаз. Единственный. Потому что второго у Бимки не было. Вместо него, пересекая дурашливую пятнистую мордашку, выпукло корявился длинный шрам. За три года с того самого вечера шрам так и не зарос шерстью. Как был лысым, так и остался. Разве что чуть посветлел, превратившись из багрового в розоватый.

— Бимка, — улыбнулся Ваня, — хороший мой! Ты меня нашел? — И попытался высвободить руку, чтоб погладить родное, чутко оттопыренное ухо.

Рука не послушалась — видно, затекла от неудобной позы. Ваня повернулся на бок, высвобождая локоть, и — мгновенно ухнул в раскаленное нутро пылающей домны. Огонь, принявший его охотно и жадно, тут же принялся поедать тело, забираясь длинными обжигающими языками в самое нутро.

Откуда ни возьмись, объявился тот, носатый, в низко надвинутой кепке. И Бимка, еще совсем малыш, веселый и неугомонный, скакал рядом, подтявкивая от избытка чувств, пытаясь в смешном растяпистом прыжке достать сморщенный мячик, который был у Вани в руках.

Они шли по тротуару, и прохожие невольно улыбались, даже оглядывались на пятнистого ушастого щенка, так славно и забавно взвизгивающего, будто хохочущего.

Откуда тогда взялся этот носатый? Вывалился из блестящей синей машины? Но почему тогда у него лицо отчима? Отчим погиб. Давно. Если б не погиб, Ваня сам бы его убил. За мать, за Катьку, за себя…

— Мам, купи собаку! Ну ма-ам! — Ваня дергает мать за руку и заглядывает ей в глаза.

— Какая собака, Ванюш! Нам соседи не разрешат. Была бы у нас своя квартира, тогда конечно… А в коммуналку собаку нельзя.

— Мам, теперь мы возьмем щеночка? — Ваня счастливо носится из угла в угол по просторной пустой комнате. Весело хлопает дверьми, забегая поочередно на кухню, в ванную, туалет. — У нас теперь своя квартира! Ура! Значит, возьмем! Мам! Да? Ты же обещала!

— Конечно, возьмем, Ванюш! Только немного обживемся. Собаку же кормить надо. Поводок купить, прививки сделать. А у нас после переезда… А тебе форма в школу нужна. И новые кроссовки…

— Какая собака? Сдурела? — Отчим орет на мать так, что Ваня тихо сползает по табуретке прямо под стол. — Ты сначала этого щенка воспитай! Он «папа» говорить не хочет! Пороть его надо каждое утро, чтоб, пока жопа болит, о своем месте помнил! Собаку ему! А это? — Отчим сунул прямо под столешницу толстый волосатый кукиш, чуть не угодив Ване в глаз. — Ребенок скоро будет, а тут собака. Нассыт-несерет! Я для этого квартиру выменивал? Для этого ремонт делал? Чтоб тут псарню развести? Если этот урод еще раз о собаке заикнется, самого на улицу в конуру жить отправлю!

— Не трогай! Больно! — Ваня пытается вывернуться из крепких, сильных рук, держащих его над полом в железном захвате. — Пусти! Я маме скажу!

— Рома, что случилось? — влетает в комнату побелевшая мать. — За что ты его?

— Сама спроси! — ревет отчим, перехватывая каменными пальцами огненное от боли Ванино ухо. — Прихожу с работы, а этот урод на Катюшку, как на собаку, поводок накинул и команды дает «лежать», «сидеть», «голос». Эта, маленькая, не понимает, радуется выполняет все. Убью, говнюка! Мою дочь, как собаку… тарелка на полу. Он Катюшку из нее кашей кормил!

— Они, наверное, играли, Роман! — Мать прижимает к себе испуганную, плачущую Катьку. — Дети же!

— Мы играли! Играли! — трясет головой добрая Катька. — Я сама! Ваня хороший, папочка, не бей его!

Ваня злорадно переворачивает фотографию отчима с черной ленточкой наискось лицом к стене: вот тебе! Конечно, мать, когда придет с работы, поставит ее как надо, но, пока они с Катькой вдвоем, нечего этому гаду за ними наблюдать! Хоть он и Катькин отец, но лучше уж, как он, Ваня, совсем без отца, чем с таким! И ничего он не погиб! Ваня это точно знает. Прибили его! Свои же дружки и прибили! Сколько раз Ваня слышал, как отчима предупреждали, что своей смертью не умрет.

— Ванечка, сыночка, ты тут… — Мать вовсе и не ругается. И на перевернутую фотографию совершенно не обращает внимания. — Господи, а горячий какой… Ванечка, встать-то сможешь? Пойдем домой, сыночка, нельзя тут… это Бимка тебя нашел! Прямо как на аркане меня притащил. Мы же с ним все дворы-подвалы по очереди обходили, тебя искали. А сюда, видишь, в последнюю очередь. Я и не знала, что тут вход есть. Это все Бимка…

Мать говорит торопливо и путано. И все время пытается погладить Ваню по голове. Как маленького. Из дверей на крыльцо выходит бабушка, прижимает внука к мягкому теплому животу:

— Ну, чего ревешь? Ты же мужик! Смотри-ка, всех карежминских курей распугал, нестись не будут!

* * *

Этот особнячок, затерявшийся в перекрестье мелких переулков возле Литейного проспекта, мало кто из прохожих замечал. Сколько таких, неказистых, двухэтажных, с облупленными фасадами и обвалившейся лепниной на окнах, виновато сутулится под серым питерским небом? Не счесть. Явно не памятник архитектуры и искусства. И бедноватая простецкая чугунная решетка, и давно немытые мелкоячеистые окна, и убитая асфальтовая дорожка по периметру вдоль стен… Если же у кого-то вдруг взыгрывало любопытство и он непременно вознамеривался узнать, что ж за здание такое унылой бородавкой выросло на пути, то, напрягши глаза, вполне возможно было прочесть скучную вывеску — ржавой позолотой на выцветшем синем: «Межотраслевое управление по обработке статистических данных в легкой промышленности». Явная нелепица словосочетания не будила воображение и не трогала душу. Любопытствующий равнодушно следовал дальше, не испытав ровным счетом ни одной из отведенных человеку эмоций. На то и рассчитывалось.

Вокруг особнячка громоздились темные от времени кубы старинных домов, за которыми светилась чисто вымытыми огромными стеклами витрин уютная фешенебельная улочка. Несколько вальяжных магазинов, рестораны, кофейни, банк. Модные машины, дорогие улыбки на нарядных лицах. Тихий центр с огромными престижными квартирами, явившимися на месте бывших коммуналок, словно пасхальные яйца, разукрашенные к сроку умелой рукой.

Каждый раз, подходя или подъезжая к месту работы, полковник Стыров довольно щурился, взглядывая на особняк. И мысленно хвалил себя — чего скромничать! — за гениальную придумку.

Рассохшаяся дверь после легкого тычка кусочком электронного пластика подалась вперед приглашающе-бесшумно. Вытянулся у стойки дежурный, подобострастно козырнул.

— Как съездили? — поприветствовала серьезной улыбкой верная секретарша.

Не дожидаясь ответа, поскольку он и не предполагался, угнездила на поднос высокий стакан в серебряном именном подстаканнике, налила до половины коричневой, почти черной, пахучей заварки, плеснула кипятка и щедро булькнула густых студенистых сливок. Ничего иного начальник не признавал.

— Трефилова и Банщикова. Через пятнадцать минут, — приказал полковник, входя в кабинет. — И соедините с пятым.

— Пятый. Первая линия.

— Вот старая корова, — раздраженно ругнулся полковник, снимая трубку. — Раздеться не дала. Ну, сама чай налила, так дай шефу хоть глоток сделать!

Впрочем, это раздражение было, скорее, привычной же похвалой себе: подчиненные, вышколенные годами совместной службы, исполняли его указания немедленно и буквально. Однако, увы, не все. Некоторые, те, что пришли из других подразделений, позволяли себе черт знает что! Например, тот же Трефилов.

— Здорово, полковник, — возник в трубке вальяжный голос пятого. — Как столица нашей родины? Как встретили? А главное, как проводили?

— Взашей проводили, — мрачно хохотнул Стыров. — Требуют повторения весеннего подвига. Причем показательного.

— Деньги дают?

— И консультантов.

— Чего такой кипеж?

— Да депутаты наши опять закон на доработку отправили.

— Вот, пидорасы! Сидят там, в задницах ковыряют. А мы тут…

— Вот именно, а мы тут. Нашли убийцу? Да знаю, что не нашли. А он сейчас наша палка-выручалка!

— Найдем, куда денется? Компания вся у нас, одного только нет, который с этим Баязитовым сбежал. Как провалились! Оба. Отсиживаются где, что ли. Вчера начали подвалы прочесывать.

— Я чего-то не догоняю: как пацан с такой фамилией к скинам попал? Он кто? Казах?

— Нет, русский, фамилия по отчиму. Мать-одиночка воспитывала. Ходим за ней, пока без толку. Она сама его ищет.

— Ясно. Забрось материалы. А завтра — давай ко мне. Нам сейчас нужны буря и натиск. Массово и кроваво. Чтоб наши законотворцы аж взмокли от страха. И ищи пацана. Я сегодня своих подключу.

— Буря планируется только у нас?

— Да нет. Штормовое предупреждение по всей стране.

— Понял. Конец связи?

— Начало, Палыч. Исключительно начало. А сроку нам с тобой — два месяца.

Чай не успел остыть за время короткого разговора, и полковник с удовольствием отхлебнул из тонкого стакана. Такой чай он приучился пить в Казахстане, когда зеленым лейтенантом прибыл к первому месту службы — на Байконур. В морозы питье согревало лучше спирта, после пиалы такого напитка абсолютно не хотелось есть. Правда, казахи непременно подавали к чаю тонко нарезанное мясо — сурет. Вот это сочетание — густой сладкий чай со сливками или сметаной, а то и с куском масла да острая, крепко соленая вяленая конина — так и осталось любимым лакомством Стырова на всю жизнь. Ясно, теперь уже в усеченном виде. Откуда в Питере домашняя казахская вяленина? Раньше, до распада Союза, друзья-казахи, наезжая в Питер, непременно привозили сурет, зная, как любит его Стыров.

Так ведь раньше и солнце светило ярче, чего вспоминать?

За годы службы в Казахстане Стыров успел по-хорошему привязаться и к природе, и местным жителям, по достоинству оценив молчаливую преданность и исключительное дружелюбие казахов. И теперь, по уши погрузившись в новую, далеко не однозначную свою деятельность, все время опасался, что в сводках «с места уличных боев» среди жертв обнаружится казах по национальности. Он, полковник Стыров, этого искренне не хотел.

— Трефилов и Банщиков, — доложила секретарь.

Мужчины, вошедшие в кабинет, были совершенными антиподами: плотный, стриженный под ноль блондин — капитан Трефилов и его начальник — тощий, как рыболовный крючок, смуглый брюнет майор Банщиков. И все же они были очень похожи! Общей размытостью черт, блеклостью взгляда, одинаково неброскими темными костюмами. То есть они представлялись совершенно никакими! Как и положено. Сам Стыров выглядел точно так же. Если бы кто задался целью описать внешность любого из троих, находящихся в кабинете, то припомнилось бы лишь одно — масть. И то с сомнением, потому что ускользала.

С Банщиковым полковник работал давно, лет уже пятнадцать, приняв его к себе лейтенантом сразу после училища, а Трефилов появился в подразделении недавно, трех лет не прошло. Рекомендовали его сверху как замечательного специалиста по налаживанию психологических контактов с объектами исследований. Надо сказать, что по этой части капитан и впрямь был профи: столько связей, сколько он установил за короткое время, в активе стыровского отдела никогда не было, — но вот по части дисциплины и военной выучки… да и откуда всему этому взяться? Спецучилище не кончал, понятий о субординации — никаких. Звание получил за заслуги. Короче, раздолбай. Но — результативный. Не отнять.

— Ну, докладывай, капитан.

— За сутки ничего незапланированного. Завтра, думаю..

— Думают там! — Стыров задрал к потолку указательный палец. — А мы — выполняем. И пока — черт-те как. Баязитов — твоя разработка? С русской фамилией никого не мог найти?

— Баязитов — случайность. Должен был быть Костылев, вы же знаете. А этого сосунка и на акцию не звали. Он у них без году неделя.

— А теперь этого сосунка, как ты говоришь, найти никто не может? Он что, спецподготовку прошел? Терминатор? Джеймс Бонд?

— Вы сказать не дали, тащ полковник. — Трефилов спокойно выдержал взгляд командира. — Завтра мы его найдем.

— Мы или милиция?

— А есть разница? Ну, хотите — мы.

— Я что-то не понимаю, капитан, — начал демонстративно заводиться Стыров, — где ты работаешь, а главное — на кого.

— Я? — Трефилов равнодушно оглядел кабинет, нимало не обеспокоенный тоном начальства. — Я — на Россию.

— Ого! — хмыкнул полковник. — Круто. Майор Банщиков раздраженно крякнул:

— Помолчи, капитан. Операция под контролем, товарищ полковник. Судя по всему, этот Баязитов серьезно ранен, видно, где-то залег. Костылев и компания сейчас в СИЗО, с ними коллеги работают, нам пока доступа нет. Завтра, как только войдем в контакт, сразу выйдем на Баязитова.

— Хорошо. Имейте в виду, нам нужно довести дело до открытого процесса. Поэтому все ваши штучки — новичок, сосунок — в задницу. Боец! Со сформировавшейся идеологией. Главарь организованной банды. Ясно?

— Да не тянет он на главаря, тащ полковник, — снова влез Трефилов. — На суде расколют.

— Значит, надо сделать так, чтоб не раскололи. Научить?

— Справимся, — хмыкнул капитан. — Приятно работать, когда есть четкие указания руководства. — Рад за вас, Трефилов, — сухо обронил Стыров. — Принесли разработки? Капитан, свободен. Мы тут с майором… Наглец! — кивнул он вслед закрывшейся за капитаном двери. — Ну, давай излагай, чего придумали.

* * *

— Пойдем, миленький, Катюшка ждет, мы уже чуть с ума не сошли, куда ты пропал… Вставай, сыночка!

Мать пытается подсунуть руку под Ванину спину и приподнять его с дивана. И тут же на Ваню падает потолок! Стены со страшным грохотом обрушиваются прямо на голову, острые пыльные кирпичи расплющивают бескостное тело, горячая волна песка и пыли забивает рот и нос…

— Ваня, Ванечка! — тонко и страшно кричит мать. — Потерпи! Я сейчас! Врача, «скорую»…

— Сдохни, скотина! — перекрывает ее вопль гортанный голос того самого страшного, носатого, черного. — Убью урода!

Черный все трясет и трясет стены. И кирпичи все валятся и валятся, пока не замуровывают Ваню в узкую — ни вздохнуть, ни повернуться — щелку. Руки, ноги, голова — все придавлено горячей каменной тяжестью. Вот сейчас черный сбросит последний кирпич, и закроется последняя дырка, сквозь которую видно яркое синее карежминское небо.

— Не надо! — просит Ваня. — Это не я… Я не хотел..

Камень тяжело шлепается прямо на лицо. Все.

— Вань, смотри, кто у меня есть! — Катька бочком протискивается в дверь, что-то пряча за спиной. — Давай его себе оставим, он такой хороший!

Ваня затаскивает сестру с площадки в прихожую, разворачивает. К Катькиной спине прижат крошечный пятнистый щенок. Длинномордый, ушастый. Как раз такой, о каком Ваня мечтал всю свою жизнь.

— Ох, ты! Кто это? — Он осторожно вытягивает щенка из цепких девчачьих пальчиков. — Где взяла?

Щенок беззвучно открывает и закрывает рот, словно ему не хватает воздуха и он хочет на это пожаловаться. Тельце у малыша горячее и безвольное, будто тряпичное. Ваня ставит его на пол, и щенок тут же заваливается набок..

— Он за мусорными бачками лежал, — шепчет Катька. — Мы в жмурки играли. Я спряталась, а он — там. И не шевелится. Он, наверное, заболел. Или кушать хочет. Давай ему молока дадим! Вдруг он от мамы потерялся?

Щенок не стал ни пить, ни есть. Он тихо лежал все на том же боку, изредка открывая грустные глаза. Ваня с Катюшкой сидели над ним, осторожно, кончиками пальцев, поглаживая желто-черно-коричневые пятна на нежной шелковой шкурке.

— Может, у него температура? — испуганно шепчет Катька. — Потрогай, носик горячий, как батарея.

— Его надо к врачу! — принимает Ваня мужское решение. — Пошли!

Они выходят из дому на вечернюю, в нарядных фонарях улицу. И выздоровевший, повзрослевший Бимка, еще щенок, но уже большой и сильный, весело бежит рядом. Ваня торопится, потому что надо забрать из садика Катьку, а он и так задержался в школе. И Катька осталась в группе совсем одна и, конечно, плачет, потому что воспитательница снова ворчит, что Баязитову никогда не забирают вовремя и что персонал из-за нее должен… Будто Катька виновата, что мать работает допоздна, а восьмые классы в Ваниной школе перевели во вторую смену…

Вот и Катюшкин садик, а вот и она сама, увидела Ваню и понеслась, раскинув руки, к ним с Бимкой. Рядом тормозит красивая синяя машина. И еще одна малявка так же смешно растопыривает ладошки и бросается к калитке.

— Бимка, встречай Катю! — Ваня отстегивает поводок.

Из машины важно вываливается здоровый мужик с бритым черепом и огромным, загнутым, как клюв у школьного попугая, носом. Наверное, приехал за дочкой, той самой, которая бежит следом за Катюшкой. Это очень хорошо! Значит, сестренка сидела тут не одна и от воспитательницы ей не очень досталось.

Бимка с мячиком во рту несется вперед, прошмыгивает в калитку и, бросив игрушку к ногам Катьки, начинает громко и счастливо тявкать, пытаясь в прыжке дотянуться до девчачьего лица. Малышка, бегущая сзади, вдруг останавливается, неожиданно низким, испуганным басом выкрикивает «Папа!» и начинает громко реветь.

Веселый Бимка делает длинный прыжок от Катюшки и оказывается прямо перед девчонкой. Он крутится рядом с ревой, подскакивает, суетится, видно, очень хочет ее утешить и развеселить, как всегда делает, когда Катька вдруг начинает кукситься. Рыжий хвост, как заведенный, туда-сюда! Он уже не гавкает, а просительно поскуливает, типа: не плачь, все хорошо, давай лучше поиграем!

Плакса продолжает орать, отмахиваясь от Бимки руками.

— Убери собаку, ублюдок! — слышит Ваня откуда-то сбоку бас, даже не бас, а рык, страшный и хриплый. — Убью!

— Бим, — кричит Ваня, — ко мне!

Щенок на секунду застывает, потом подхватывает с земли мячик и снова бросается к девчонке, отчаянно желая утешить ее самым главным свои сокровищем.

Огромная темная туша проносится мимо Вани, отшвыривает его наземь ударом локтя. Падая, Ваня видит, как шлепается в клумбу точно так же отброшенная с дороги Катюшка. Истошно и жалобно, перекрывая девчачий плач и громкую ругань лысого, взвизгивает Бимка. Видно, носатый пнул и его со всей дури…

— Ну-ну, — слышится ласковый хриплый голос, — иди к папе. — И дальше какие-то быстрые ласковые слова на непонятном гортанном языке.

Носатый подхватывает плачущую девчонку на руки и быстро, не оглядываясь, уносит ее к машине. Звук мотора, визг резко взявших с места колес.

Ваня отряхивается, поднимает дрожащую, испуганную Катьку, берет на руки скулящего щенка.

— Бимочка, — Катюшка гладит собачьи уши, — тебе больно?

Пес, жалуясь, громко и судорожно вскуливает.

— Бимочка… — По Катькиным щекам ползут крупные прозрачные живые горошины. — Зачем он так, Вань? Что мы ему сделали. Злой, злой дядька! И Амина злая! Она никого не любит. И жадная! И все время ябедничает!

Ваня пристегивает поводок, берет за руку сестренку.

— Пойдем? — Он не знает, что сказать. Слишком все быстро и неожиданно. И в самом деле — за что?

Они едва заворачивают за угол, как рядом, круто развернувшись в тесноте переулка, тормозит машина. И Ваня еще не успевает сообразить, что автомобиль — тот самый, на котором только что уехал носатый… Если б сообразил, если б в тот момент не высмаркивал плачущей Катьке сопли из носа…

— А ну стойте, ублюдки! — Лысый вываливается из машины и преграждает им дорогу. — Собаку на людях дрессируешь? Черных не любишь, да?

Ваня и Катя останавливаются как вкопанные, а Бимка, впервые в своей недолгой жизни, вздыбливает холку и пробует рычать. Неумело, по-щенячьи, не злобно вовсе, а скорее, удивленно.

— Что? — взвивается мужик. — Ты на меня еще и хвост поднимаешь?

Он наклоняется к щенку, и от ярости, перекосившей носатое лицо, Ване становится еще страшнее. Испуганный Бимка, прячась за ноги хозяина, громко и звонко тявкает.

— Дяденька, — плачет Катька, — он не кусается! Он маленький!

— А большим уже никогда не будет!

Одним движением лысый хватает щенка за шкирку и, с силой размахнувшись, впечатывает собачью голову в близкий угол дома…

Дом, не выдержав этого сильного удара, подламывается в самом основании, как детский грибок в песочнице. И начинает заваливаться набок, бесшумно и страшно, накрывая своей величавой массой распластанное под водосточной трубой маленькое пятнистое тельце с кровавым месивом вместо веселой ушастой мордахи. Тяжелые кирпичи валятся на застывшую в немом жутком крике Катюшку, самого Ваню, почему-то лежащего на раскаленном тротуаре.

— Катька, — хочет оттолкнуть он сестренку от страшного места.

— Она дома тебя ждет, — шмыгая носом, извещает мать. — Даже в школу сегодня не ходила, говорит, Ванечка придет, а вдруг у него ключей нет…

— Бимка…

— Так это же он тебя нашел! Я говорю, пойдем Ваню искать, догадалась его с поводка спустить. Он как помчался! И оглядывается, меня зовет: мол давай шевелись быстрее. А я же, как он, не могу, у меня же всего две ноги, а не четыре.

Ваня чувствует, что мать очень боится. Оттого так и тараторит, подхихикивая, чтоб не разреветься, наверное. Чего пришла? Сидела бы дома с Катькой, а он бы отлежался да сам и вернулся. Только бы отдохнул немного.

— Иди домой…

— Заговорил, слава богу! А я уж думала, ты бредишь. Горишь весь. Температура у тебя, сыночка. Вставай потихоньку. Что тут в подвале лежать? Страшно… Я уж прямо не знаю, как решилась за Бимкой спуститься. Чуть от ужаса не умерла.

Мать не врет. Она и в самом деле жуткая трусиха, и Ваня ее за это презирает. Ну, скажите, как можно бояться жуков и пауков и даже божьих коровок? А когда Ванин одноклассник пришел к ним в гости с ручной белой мышкой, красноглазой красоткой Дунькой, мать вообще грохнулась в обморок. По-настоящему. Хорошо, что не на живот, а то вполне могла бы еще неродившуюся Катюшку придавить. И отчим, приведя ее в чувство вонючим нашатырем, матюками и пинками выгнал из дому Ваню вместе с другом и Дунькой. Хотя если матери кого и стоило бояться, то это отчима. Лично Ваня ненавидел его лютой ненавистью, а терпел его по одной причине: отчим был сильнее. А потом еще из-за Катьки. Уж очень она его любила и лицом уродилась точь-в-точь. Только отчим был страхолюдина, помесь гориллы с крокодилом, а Катюшка — красавица. И очень добрая. Да и вообще, Катька — единственное существо, кроме Бимки, кого Ваня любит. Мать он, конечно, тоже любит, но не так, как Катьку, а как любят убогих или больных скорее, жалко ее, да и все.

* * *

— Так, — Стыров вытянул из стопки просмотренных листков один. — Вот это поясни. Зачем нам мочить английского социалиста, да еще второе лицо в партии?

— Он — негр.

— А, тогда другое дело. Дата приезда точная?

— Из посольства скинули.

— Так. Снова индусы? Не многовато за последние полгода? Как-то на них пресса плохо покупается. Вот тут у тебя сын консула Танзании. Студент?

— В Кембридже учится, собирается к отцу на день рождения.

— Хорошо. Но чтоб не до полусмерти. И повод нужен, повод! Допустим, педик, к мальчишкам приставал.

— Подробное описание каждой акции вот здесь. — Банщиков подвинул шефу вторую папку. А этот — не просто педик, извращенец.

— Да? Вот сволота черномазая! Ну, остальное нормально. Конечно, размах не тот, что весной, но зато планомерно и наступательно. — Стыров довольно отхлебнул остывшего чаю. — Великое дело делаем, чуешь? Если наши словоблуды закон примут — а они примут, — у нас руки развязаны!

Оставшись один, полковник еще раз проглядел бумаги. Попробовал представить вместо равнодушных буквиц реальные картины. Впечатлился.

За десять лет существования его спецподразделения, именуемого скучным словом «отдел», они и в самом деле добились многого. И главное — изменили отношение к законной власти самих этих полудурков со свастикой вместо мозгов. Что у них раньше бродило в головах? Мы, скинхеды — оппозиция. Вряд ли хоть пять процентов из всех бритоголовых понимали значение этого слова: соображалки не те, — но кричать о том, что они против власти, скинам нравилось. Черт знает, куда бы они зашли, девять десятых — полные отморозки, но на то и содержит государство спецслужбы, на то и президент, слава богу, не из слюнтявых демократов, а свой, понимающий специфику, а главное, точно знающий, чего хочет.

Стыров улыбнулся, вспомнив первое свое знакомство со скинами, еще на прошлой должности. Он ехал с дачи и напоролся на митинг. Что они тогда орали? Ельцин — жид, Россия захвачена еврейским капиталом, долой сионистское правительство, не дадим превратить свою родину в колонию негров и китайцев…

Сейчас совсем другая ситуация. Сейчас они наоборот требуют от президента решительных мер, то есть считают его за признанного вождя. Один плакат «Будем мочить чурок в сортире!» чего стоит! Есть, конечно, особо упертые, типа «Херц-88», но и они постепенно дрессируются. Митинги устраивают санкционированные, шествия и пикеты — тоже. Кстати, до этого плаката, вот чудеса, скины сами додумались! Даже подсказывать не пришлось. Теперь их главный враг, наряду с чурками и евреями, конечно, милицейский министр. Типа, все преследования скинхедов — «его татарской морды дело». И пусть. И ладно.

Понятно, всякие там министры и депутаты думают, что политику в стране вершат они! Стыров ухмыльнулся. Пусть думают! На самом деле главные политики — это такие, как он, полковники. Не генералы, заметьте, а именно полковники! А в каком кресле они сидят — в президентском или, как он, вот в этом черном кожаном, с вмонтированным индивидуальным массажером, — не так уж и важно.

Стырову нравилось ощущать себя политиком. Нравилось придумывать комбинации, а потом наблюдать, какой резонанс они вызывали. Конечно, десять лет назад, когда его, перспективного и борзого капитана, озадачили совершенно новым назначением и дали в помощь всего-то трех таких же борзых лейтенантов, он поначалу занервничал. Мечталось о другом. Но — «партия сказала "надо!", комсомол ответил "есть!"». Хорошая была песня, правильная. А сейчас эти, его подопечные, как там они поют?


— Широка страна моя родная,
Много в ней лесов, полей и рек.
Поднимайся на борьбу с жидами.
Наш свободный русский человек!

— промурлыкал Стыров.

Тогда — жиды, сейчас — кавказцы. Кстати, здорово его парни придумали: взять подборку карикатур старых, семидесятых, годов и вместо еврейских морд забабахать чеченские носяры. Сериалы про «хороших» русских ребят и зверей-кавказцев уже потом пошли, тоже, кстати, по аналитической записке его подразделения, а в деле визуальной пропаганды, как ни крути, его орлы были первыми.

Так, что он на сегодня еще наметил? Где тут новая аналитика по связям скинов с криминалом? В Москве просили особо обратить на это внимание. Похоже, кое-где ситуация начала выходить из-под контроля. Ростов, считай, уже проморгали. А ведь перспективная организация была «Blood&Honour», развивающаяся. Но не убрали вовремя местного фюрерка, Вайса, теперь расхлебывают. Денег пожалели, что ли? Жадные они, эти южане. Вот Вайс и двинул свои «войска» под нацистскими знаменами прямо в объятия местных авторитетов. Те, молодцы, сразу просчитали, что на скинов можно свалить все, от убийств до грабежей. И тогда это уже не криминальные разборки, а политическая борьба угнетенного русского народа против поработителей-иноверцев.

А вот теперь к Ростову, похоже, примкнули еще два региона — Киров и Пермь. Только там все наоборот, не скины к уголовникам пришли, а местная шпана стала рядиться под скинхедов и подражать им. То есть обоюдное движение навстречу, к полному слиянию.

Нельзя, нельзя этого допускать! Если уж скинам и положено выполнять чьи-то заказы, то никак не уголовников! Слияние скинхедов с криминальным миром — это такая гремучая смесь… Что получим на выходе? Выражаясь научным языком, новую молодежную субкультуру. Иначе говоря, хорошо организованные банды, одержимые, помимо прочих криминальных устремлений, еще и расизмом. При нынешней тотальной криминализации России — это катастрофа. Не зря, не зря шеф просил обратить на это особое внимание. Значит, тенденция. Значит, и тут, в Питере попытаются на этом сыграть. Зря. Такой номер здесь не пройдет. Каким бы наглецом Трефилов не был, а дело свое знает и команду содержит отменную! Но все равно надо быть начеку. Сегодня — тихо, а завтра… Береженого, как говорится…

— Можно? — На пороге возникла секретарь с дымящимся стаканом чая на подносе.

— Неужели уже три часа прошло? — удивился Стыров. — Вроде только что в кабинет вошел… — Однако даже на хронометр смотреть не стал. Чай ему подавался строго через равные промежутки, вне зависимости от того, чем он был занят.

— Там вас Бекетов ждет, говорит, срочно.

— Зови.

Антон Бекетов контролировал связи питерских скинов с западными «учителями», время его доклада — среда. Сегодня — вторник. Раз недотерпел, значит, что-то важное.

— Завтра вечером ждем гостей, товарищ полковник.

Стыров молча ждал продолжения. «Гости» на языке Бекетова означали западных эмиссаров, по большей части неонацистов. Сколько их перебывало в Питере за последние годы — не счесть! В основном из Германии. И Немецкий народный союз, и Национальный народный фронт, и Союз правых…

Опыт, которым они щедро делились с русскими братьями по разуму, отделу Стырова выходил боком. Правда, вот уже год, как они и этот участок жестко накрыли: Бекетов постарался. Поэтому поводов для особого беспокойства вроде не наблюдалось. Тогда к чему эта срочность?

— Кто? — наконец недовольно бросил Стыров.

— «Молодежь викингов» и «Стальной шлем», с тургруппой из Таллина.

— Твою мать! — выругался полковник. Названные Бекетовым организации принадлежали к числу ультрарадикальных, то есть откровенно фашистских, и их деятельность в Германии была законодательно запрещена. Коньком «викингов» и «шлемоносцев» были антиправительственные и антипрезидентские акции. То есть сторона, прямо противоположная той, куда направляли местное скин-сообщество люди Стырова.

— К кому пожаловали?

— К «Русским братьям».

— Не понял. Добрыню разве уже выпустили?

— Нет, в «Крестах» загорает. Вот я и хотел получить добро на «Одноклассников».

«Одноклассники» были гордостью отдела. Ноу-хау. Впервые эту разработку, придуманную, кстати, тоже группой Трефилова, опробовали на эмиссарше из ку-клукс-клана, розовощекой бабульке, прибывшей из-за океана насладиться сокровищами Русского музея. В загашнике у бабульки присутствовало несколько адресов постоянных сборищ скинов. По ним она и полетела, взяв у «Европейской» такси. За рулем, понятно, сидел человек Трефилова. Он и доставил неугомонную защитницу белых меньшинств в указанный ею спортклуб. А там, молотя резиновые груши, отрабатывала навыки уличных боев одна из скин-группировок, числом в одиннадцать бойцов, во главе с зататуированным по самые глаза лидером — Путятей.

Бабулька распиналась часа два, пускала слезу и раздувалась от праведного гнева. Путятя вдохновенно переводил. Бритоголовые молодцы вежливо слушали, а потом даже задали несколько вопросов.

Закончилась международная встреча раздачей слонов: бабулька выписала чек на двадцать тысяч долларов, а русские патриоты подарили ей репродукцию картины «Три богатыря».

Сам же Путятя так понравился бабульке, что она попросила быть ее личным переводчиком и познакомить с другими коллегами по скиновскому цеху. Именно этим Путятя и занимался все три дня пребывания эмиссарши в Питере. Надо сказать, что на двух встречах из семи, им организованных, присутствовали-таки настоящие скинхеды, которые знали Путятю не первый день и считали одним из верных борцов за русскую идею. Американка вещала, Путятя переводил. Всем было хорошо. После этого визита Путятя — капитан Трефилов — вошел у скинов в непререкаемый авторитет, а «сформированная» лично им группировка, благодаря умелой и точной работе с прессой, стала по части жестокости и политизированности едва ли не примером для всех остальных разрозненных бритоголовых банд. В этом и состоял смысл «Одноклассников» — дорогие гости с Запада обязательно оказывались в спортклубе у Путяти…

Однако «викинги» и «шлемоносцы» были организациями особыми, тертыми, опытными, и, как точно знал Стыров, имели в своем составе представителей спецслужб. Недаром они навострились именно к «Русским братьям», одной из самых неуправляемых команд, в которую Трефилову никак не удавалось внедрить своих людей, потому что местный лидер — Добрыня — был маниакально подозрителен и помешан на конспиративности. «Русские братья» действовали скрытно и редко. Но чрезвычайно метко. За последние полгода, в отделе это знали, именно делом их рук (вернее, ног) были убийство армянского паренька-антифашиста на Лиговке, жестокое избиение двух таджиков у метро «Пионерская», поджог православного храма за то, что в нем собирали гуманитарную помощь для детей Кавказа.

То есть Стыров знал, что все это — акции «Русских братьев», но доказательств ни у него, ни у милиции не было. Сейчас Добрыня снова «отдыхал» в Крестах — его взяли неделю назад после нападения на морского пехотинца из охраны американского консульства. Пехотинца, уделанного в мясо, отправили самолетом на родину, штатовский МИД плюнул прямо в лицо российской демократии грозной нотой протеста, и Добрыню, снова не имея никаких доказательств причастности, кроме невнятных устных показаний очевидцев, пришлось ненадолго задержать. Милиция, конечно, надеялась в камере Добрыню расколоть или, что еще лучше, завербовать, но, похоже, план коллег из МВД по всем статьям рухнул, то есть самое время подключаться ребятам Стырова. Помимо прочего, Добрыню следовало задержать в Крестах еще на недельку, пока не отбудет обратно в прекрасный Таллин туристический автобус с «викингами» в «стальных шлемах».

Ну а самих эмиссаров — не обижать же гостей, что, зря из самой Германии перлись? — необходимо встретить по высшему разряду. Нужны вам питерские скинхеды — пожалуйста! Хотите им денег дать — кто же против? Желаете семинар провести — учиться мы всегда рады! У нас и спецпрограмма для таких встреч разработана с красивым теплым названием — «Одноклассники».

— Действуйте, — кивнул Стыров. — Законы гостеприимства, куда денешься?

* * *

— Ванечка, сына, ты сам дойти-то сможешь? — Голос матери очень мешает. Он не дает заснуть. И от этого все тело снова принимается болеть и стрелять. Особенно глаза и голова. — Из милиции приходили… Студенческий твой показывали. Говорят, на месте преступления нашли. Там, где девочку эту убили. Ой, ты же не знаешь ничего! У нас тут в Тишанском переулке бандиты до смерти отца с дочкой забили. Какие-то скинхеды. Я говорю, что ты студенческий обронил, наверное, что ты никаких скинхедов не знаешь. Надо сходить к ним, Ванюш, все объяснить! Я говорю, ты ни при чем, а они говорят: что же он тогда прячется? Они же не знают, что ты просто заболел! Вон, температура какая!

— Мам, иди домой, я потом… — Ване трудно говорить, очень трудно. Язык непослушен и тяжел и скребет нёбо и десны, будто ржавый рашпиль.

— Как же я тебя оставлю, сыночка, тебе лечиться надо! — Мать снова хлюпает носом. — Больного-то тебя кто арестует? А поправишься — сходишь в милицию, все разъяснишь. Ты ж не знаешь ничего! Звери какието, скинхеды эти, напали на людей за то, что нерусские. Девочку-то похоронили уже, а отец ее в реанимации. Не знают, выживет или нет.

— Он жив? — От огорчения у Вани снова темнеет в глазах, даже боль в руке проходит. — Жалко…

— Сынок, что ты такое говоришь? — Мать взмахивает руками, словно отгоняя от себя только что услышанную фразу. — Люди же!

— Нелюди! — злобно выдавливает Ваня. — Я его все равно убью!

— Сынок.. — Мать растерянно замолкает. — Сынок, как ты… — И вдруг тонко и громко всхлипывает, почти взвывает: — Ваня! — Вскрик тут же падает до шепота, словно матери на рот накинули толстую пыльную тряпку. — Так ты там был? Милиция не врет? Сыночка…

— Их всех уничтожить надо! — Ваня закрывает глаза. — Всех! А этого черножопого — первым!

Как же этот чурка мог выжить? Как? Ведь Ваня сам видел, когда тот кинулся на него с ножом, Костыль сзади ударил его трубой прямо по лысому черепу! Череп еще так странно блеснул, когда носатый заваливался на спину. Медленно, цепляясь руками за воздух. Как показывают в кино. Когда они убегали, Ваня обернулся: лысый лежал неподвижно. Но даже мертвый выглядел здоровенным и страшным. А они его завалили! Девчонка валялась чуть дальше, в стороне. Маленькая такая. Как манекен из витрины «Детского мира».

Вдруг девчонка шевельнула ногой… Или рукой.

И оказалось, что это — никакая не девчонка, а Бимка. Лапы у него дергались уже от конвульсии. Так сказала ветеринарша, к которой они его принесли. Вместо правого глаза на щенячьей мордочке чернела страшная дыра, в которой что-то пульсировало и булькало, а маленькое тельце было совсем неживым.

— Усыплять будете или пусть сам помирает? — спрашивает ветеринарша.

— Тетенька, вылечите его, пожалуйста, — жалобно просит зареванная Катька. — Он хороший, он никого не кусает, он добрый.

— Да как тут вылечишь? Череп раскроен… Что ж не уберегли-то? Под машину попал, что ли?

— Нет, это его дядька злой об стенку стукнул… — Сестренка снова рыдает, а Ваня ни слова сказать не может. Все пытается промокнуть Катькиным шарфом кровь, струйкой стекающую из щенячьего уха.

— Господи, — ветеринарша оседает на кушетку, — так это его специально? Звери, ей-богу, звери… Ну, давайте уж бесплатно укол вколю, чтоб не мучился. Похороните в скверике, на могилку ходить станете…

— Не надо! — протестующе кричит Катюшка. — Мы уже к папе на могилку ходим!

— Так у вас отец умер? — жалеюще морщит лоб ветеринарша. — Сиротки, значит?

— Я его вылечу! — Ваня снова берет Бимку на руки. — Вылечу! Только скажите — что надо делать? Какие лекарства?

— Да какие уж тут лекарства… — Ветеринарша подолом халата вытирает сестренкин нос. — Клади сюда. Посмотрим, если мозг не задет…

— Катюнь, не плачь! — Ваня прижимает к себе девочку. — Мы вылечим Бимку, обязательно! А этого лысого я сам убью! Встречу и убью!

Он прикрывает глаза и воочию видит, как хватает носатого за мощную шею и со всей силы бьет лысой башкой об тот же самый угол дома. И сопливые мозги из раскроенного черепа разлетаются по стенам, как мелкие серые воробьи с проводов!

— И Амину! — доверчиво прижимается к брату Катька. — Это она виновата! Это из-за нее Бимку! Ты ее тоже убьешь, Вань?

— Убью! — соглашается брат. И сам свято верит, что так и будет.

— Ванечка, да тебе совсем плохо! Ванечка, потерпи немножко! Я сейчас людей позову, «скорую» вызову!

Снова мать. Откуда она все время появляется? Сама же говорила, отпуска не будет, поэтому он в Карежме все лето проведет один. А голосит, как на похоронах, когда отчима закапывали. Но отчим в Карежме и не был никогда. Значит, кого-то другого хоронят?

— Сыночка, ты меня слышишь? Ванюша… Потерпи, родной, я сейчас…

Ушла. Наконец-то.

— Ваня, здравствуй, а вот и я.

Никакого покоя. Не подвал, а проходной двор.

Ваня вглядывается в сизую темень и видит, что на месте матери стоит девочка. Незнакомая. В белом платье, пышной фате. Невеста. Чья? Откуда?

— Я твоя невеста, Ваня! Не узнаешь?

— Узнаю…

Конечно, как же он может ее не узнать? Это же она, та самая девочка! Амина. Только взрослая, как будто прошло лет десять. И очень красивая. Черные кудри, черные глаза, тонкие, будто нарисованные на белом лбу брови.

— Вставай, — девочка протягивает к нему руки, — вставай! У нас сегодня свадьба! Все собрались, и дедушка твой, и отчим, и мои родные.

Как это — дедушка и отчим? Они же померли?

Ваня поднимается, подходит к невесте, осторожно отбрасывает с ее лица легкую пену фаты: он ведь должен ее поцеловать! На свадьбе так положено. Фата облачком улетает в сторону. Ваня прижимает к себе голову невесты и ощущает под пальцами что-то горячее и липкое. Удивленно отдергивает руку, смотрит на ладонь. Она в чем-то темном и тягучем. Шоколад? Девчонка еле шоколадку и перепачкалась? А, так это — Алка! Снова ее игры. Как тогда, в ванной. Нарочно вся вывозилась в шоколаде и заставляла Ваню слизывать его со лба, щек, шеи. Потом, когда он уже дрожал от нетерпения, окунула шоколадку в горячую воду и обмусолила ею соски. Соски из нежно-розовых, как яблоневые бутоны по весне, превратились в густо коричневые, как у негритянки из порнушки, что они смотрели вместе у Рима.

— Вкусно? — спрашивает хитрая Алка. — А вот тут? — И проводит толстую шоколадную черту от пупка вниз, к бритому круглому лобку. — Ну?

— Очень… — рычит Ваня, находящийся уже в миллиметре от неземного наслаждения.

— Стой, — приказывает Алка, — я тоже хочу попробовать! — Подтапливает в ладони очередной кусок шоколада и жадно хватает липкой рукой вздыбившийся Ванин член. Елозит по нему сильно и нежно, упаковывая бурую, со вздувшимися венами плоть в мгновенно застывающий коричневый панцирь.

— Смотри, у тебя член, как у негра! Я с негром еще не трахалась, надо попробовать! Говорят, они — полный улет!

Ваня стонет и порыкивает. А Алка вдруг наклоняется и одним движением втягивает горячими сильными губами твердый, подрагивающий от нетерпения шоколадный батончик. Сквозь праздничный шум в ушах Ваня слышит, как Алка чмокает и пристанывает, сквозь сладкий туман в глазах видит ее блуждающие зрачки и перепачканное шоколадом лицо…

— Иди ко мне, — улыбается Ваня. — Я тебя оближу!

— Меня нельзя облизывать, — строго говорит Алка, поднимает лицо, и оно оказывается вовсе не ее, а наоборот, лицом той самой девочки, которая в наряде невесты пришла и теперь стоит тут, рядом с Ваниным диваном. — Нельзя, — повторяет девочка. — Я умерла, а это — кровь. Ты должен пойти со мной, ведь я — твоя невеста.

— Уходи! — просит Ваня. — Я устал. — И разворачивает девочку спиной, подталкивая ее к выходу.

— Зачем ты меня гонишь? — оборачивается удивленная Катька, и белая фата светло колышется над ее белыми кудряшками. — Я так по тебе соскучилась.

— Катька?! — Ваня страшно пугается. — Немедленно иди домой!

— Не могу, — улыбается сестренка и размазывает по щеке что-то темное и страшное, сочащееся из-под белокурых кудряшек. — Ты разве не знаешь, меня убили!

— Кто? — холодеет Ваня. — За что?

— Как за что? — простодушно удивляется малышка. — Я же нерусская!

— Ну и что? — Ваня сходит с ума. — Кто про это знает? Ты же беленькая, голубоглазая! Ты — моя сестра!

— А папа-то у меня — татарин! — Катька дразняще высовывает язык. — Значит, меня тоже надо убить!

— Ка-атька! — голосом, громче самого громкого грома кричит Ваня. — Уходи! Дура! — И изо всех сил толкает хрупкую фигурку в белом подвенечном наряде. Вперед. К выходу. Туда, где за едва различимым проемом двери, он знает, безопасность и свет.

Слабая, легкая Катька взлетает прямо в облаке пышной белой юбки и стремительно летит к свету, сама становясь этим светом. Сияние, в которое превращается ее след, крепнет, набирает силу, заполняя собой все пространство подвала, вырывается наружу, придавливая солнечной тяжелой массой дом, улицу, город…

От этого слепящего света невозможно спрятаться. Он плющит затылок и плавит глаза. Он раздирает легкие и обжигает рот. И никак не понять, то ли это еще жизнь, то ли уже нечто совсем другое…


Содержание:
 0  вы читаете: Скинхед : Наталья Нечаева  1  ГЛАВА ВТОРАЯ : Наталья Нечаева
 2  ГЛАВА ТРЕТЬЯ : Наталья Нечаева  3  ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ : Наталья Нечаева
 4  ГЛАВА ПЯТАЯ : Наталья Нечаева  5  ГЛАВА ШЕСТАЯ : Наталья Нечаева
 6  ГЛАВА СЕДЬМАЯ : Наталья Нечаева  7  ГЛАВА ВОСЬМАЯ : Наталья Нечаева
 8  ГЛАВА ДЕВЯТАЯ : Наталья Нечаева  9  ГЛАВА ДЕСЯТАЯ : Наталья Нечаева
 10  ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ : Наталья Нечаева  11  ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ : Наталья Нечаева
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap