Детективы и Триллеры : Триллер : ГЛАВА ВОСЬМАЯ : Наталья Нечаева

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11

вы читаете книгу




ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Ваня тоскливо смотрит в зарешеченное окно. Снаружи серая сырость. Это видно по мелким капелькам на стекле. Такой странный декабрь. Идет снег и тут же превращается в дождь. Прямо не долетев до земли. Хорошо, что на подоконнике немного снежка задержалось. Белый, чистый, как и должно быть перед Новым годом.

За окошком — покатая низкая крыша. Не то сарай, не то гараж. Часто слышен звук моторов, но машин не видно. Совсем вдалеке проглядывает какой-то высокий забор. Каменный или кирпичный — не понять, мрачный, высокий. За забором — жизнь. Наверное, большая шумная улица, потому что прямо в воздухе переливаются новогодние гирлянды. Красивые, раньше таких Ваня и не видал. Сначала вспухает большой разноцветный шар. Потом шар рассыпается на мигающие огонечки, гаснет и снова расцветает, теперь уже огромной хризантемой, сначала белой, потом зеленой, а напоследок — розовой. И — все сначала.

Жалко, Катюшка не увидит этой красоты. Она так любит Новый год! А может, еще и увидит. Следователь сказал, что суд совсем скоро, значит, Ваню вот-вот отпустят и он пойдет домой. Тогда мать съездит за Катюшкой в Архангельск, и они встретят Новый год все вместе. Еще с лета у Вани лежит для сестренки подарок — смешной резиновый клоун. Ваня в тире выбил сто из ста и заработал приз. Можно было взять пиво, но зачем? Сам он не пьет, а так — радость Катюшке. Матери пока подарка нет. Но у него же будет хоть немного денек. В ящике письменного стола припрятано триста рублей, как раз на большую коробку любимых материных конфет. Еще и Бимке на косточку хватит.

Ваня представляет, как они вместе садятся за стол: Катюшка в костюме Снегурочки, сам он нацепит бороду и усы, как Дед Мороз, Бимке на шею повяжут ленту шуршащей мишуры. Конечно, пес ее через минуту с шеи стащит и разорвет, но он делает это так весело и смешно, что украшения совсем не жалко!

А елка? Как же без елки? Искусственной у них нет, а настоящую он купить не успеет. Или успеет? В крайнем случае, на углу у метро каждый год продают хвойные ветки. Поставят в вазу на стол, чем не елка? Совсем-то без елки нельзя, Катюшка может расстроиться!

Далекий шар снова загорелся зеленым, Ваня отошел от окна и прилег. Вот уже неделю — или больше? — он жил в этой комнате совершенно один. Вернее, в камере. Ему так и сказали, что переводят в тюремную больницу. Странно только, что ехать никуда не пришлось. Сначала его везли на каталке по каким-то лестницам, потом на лифте. И все. Он и не знал, что при больницах существуют настоящие камеры. Или это вся больница тюремная?

Вот она, камера. Кровать да стул. Он же стол. Раковина в углу, а за шторкой унитаз. В двери — квадратное окошко, когда оно открывается, видно чье-то лицо, внимательно наблюдающее за обстановкой. Надзиратель, в тюрьме так положено. В камере — ни радио, ни телевизора, ни газет. Поэтому большую часть времени Ваня спит. Он никогда так много не спал. Не любил. А сейчас и хочет проснуться, да никак. Так и дремлет целыми днями. А может, это и от уколов. Вон ему сколько их колют: четыре раза в день по два шприца. Он не жалуется. Охота побыстрее поправиться. Тогда, наверное, и голова станет ясной, и спать столько не потребуется.

Скорее бы суд — и домой. Противный следователь после того раза, как заставил Ваню подписать какой-то документ, больше не ходит, зато два раза был адвокат. Странный какой-то, перепуганный. Сидит на стуле и все время оглядывается на дверь с окном, будто боится, что Ваня на него сейчас набросится с кулаками. Адвоката зовут Юрий Викторович. Он положен Ване от государства, потому что у матери нет денег заплатить частнику. Так сказал сам адвокат.

Если бы Ваню спросили, он бы ответил, что ему защитник вообще не нужен. Зачем? Если ты не виноват, от кого защищаться? А он следователю сто раз говорил, что не убивал. И докторша Клара Марковна сказала, что на суде разберутся. Конечно, разберутся! Ваня там все честно расскажет и про Бимку, и про то, как студенческий выронил, и что ни разу ударить не успел. Конечно, судья будет спрашивать: а кто же тогда убил? «Если б знал, то сказал бы», — честно ответит Ваня. Он ведь и в самом деле ничего не видал! Прибежал, когда все кончилось. Да и ребята подтвердят. Следователю-то они могли говорить все что угодно, а на суде скажут правду. У скинхедов так положено: своих никогда не подставлять и из любой беды выручать.

Ваня прикрывает глаза. Вызывает в памяти длинный, прикнопленный к стене в организации лист со строгой надписью: «Правила скинхедов». Глаза послушно бегут по знакомым строчкам.

«Настоящий скинхед не должен дружить с инородцами и не должен общаться с ними ни при каких обстоятельствах».

Не то, дальше.

«В любых случаях запрещается помогать инородцу, жалеть его или сочувствовать…»

«Твоя агрессия по отношению к инородцу — твое священное право! Бить, оскорблять, издеваться над инородцем — долг настоящего скинхеда. Помни, ненависть и презрение к инородцу ты должен выказывать ему при каждом удобном случае!»

Правил много, Ваня, конечно, знает их все наизусть, но сейчас почему-то хочется дойти до того, искомого пункта. К тому же вот так, с закрытыми глазами, представляя знакомую стену в организации, он вообще ощущает себя среди своих. И от этой мысли так не хочется отказываться!

— Изучаешь? — хлопает по плечу Костыль. — Правильно! Это — основа нашей жизни.

Вникай и неси знание в массы!

Так, дальше правила, как себя вести. Если встретишь черножопого с русской девушкой… Снова не то, тут и дураку понятно: чурке накостылять, а девушку не трогать! Дальше о необходимости активной деятельности на благо организации — расклейке листовок, распространении литературы, дружбе с братьями по разуму, вернее, по расе. А, вот, кажется дошел.

«Если ты видишь драку, в которой участвуют скинхеды, твой долг — присоединиться к бойцам, не выясняя причин. При любой возможности настоящий скинхед обязан помогать своим, особенно членам своей группы. Помни, ты не просто солдат, ты мститель! И если кто-то обидел твоего товарища, приди и отомсти. Если понимаешь, что твоих сил недостаточно, собери единомышленников и отомсти! Ни одна обида, причиненная скинхеду, не должна остаться неотмщенной!

Если не хватает сил твоей группы, объединись с другими командами, но отомсти!»

«Ну вот, — Ваня удовлетворенно улыбается, — конечно, свои не дадут меня в обиду! И я против них слова не скажу. Хоть пытайте!»

* * *

Они отпрыгнули друг от друга, расплескав полванны на зеркальный пол, застыли в потрясении: кто?

— Алексей, ты здесь? Открой! — раздался высокий требовательный голос. — Ты там с кем?

— Предки… — скривился побледневший Алик, — раньше приехали. — И заозирался в поисках одежды.

А откуда одежда? В ванную-то прискакали нагишом!

— Не открывай! — вцепилась в него Валюшка, видя, что любимый обматывает бедра полотенцем.

— Ты чё? — покрутил тот пальцем у виска. — Жить, что ли, тут собралась? На, прикройся! — И он подал ей пушистый розовый халат, висевший в углу.

Щелкнула задвижка. Открылась дверь.

— Так.. — На пороге возникла высокая красивая дама. Именно дама. Короткая стрижка, брючный костюм, ярко накрашенные губы. — У нас, оказывается, гости? Молодец, сын. Родители за порог, а ты полный дом шлюх натащил! Да еще и мой халат дал! А ну, милочка! — И дама одним движением сдернула с Валюшиных плеч махровое прикрытие. Халат угнездился в ногах розовой тучкой, дама брезгливо пнула его ногой. — Теперь только на выброс. Спасибо, сын. Откуда? На Московском вокзале подцепил? — Она презрительно оглядела голую девушку, присевшую на край ванны и обхватившую себя руками.

— Это… — сипло выдавил потрясенный Алик, — это… Валя… — И вдруг голосом неожиданно твердым, сорвавшимся в фальцет, задиристо закончил: — Моя невеста!

— Кто? — послышался из-за двери густой мужской бас. — Невеста? — И в проеме возникла еще одна фигура, мужская. Крупное темное пятно без лица, с блесточками очков где-то под самым косяком двери.

Теперь среди троих одетых людей, даже Алика в полотенце вполне можно было считать таковым, Валюта, единственная, сидела совершенно голая, дрожа то ли от холода, то ли от стыда, и наблюдала, как под ее мокрой косой, свисающей к самому полу, собирается лужа воды.

— Так, нечего тут голыми девицами любоваться, — выговорила дама, оттесняя темное пятно от двери. И тоном, выражающим верх ледяного пренебрежения, обратилась к сыну: — Одень… невесту! И проводи до выхода.

Алик снова обернул Валюшку в розовый халат и протащил мимо родителей к себе в комнату. Пока она одевалась, путаясь в рукавах и застежках, он, едва натянувший брюки, как заведенный бубнил:

— Не бойся. Сейчас я им все объясню. Не бойся. Сейчас я им…

— Не надо, — просила Валюша, — я пойду…

— Конечно, пойдешь, милочка, — снова возникла на пороге дама, теперь уже безо всякого стука, — только сумочку свою мне покажи, мало ли что там из моих украшений затерялось…

— Мама! — заорал Алик, увидев, как побледневшая Валюта покорно протягивает свою потрепанную джинсовую сумку. — Мама! Не смей! Это, правда, моя невеста! Я женюсь!

— Ну, сегодня уже, слава богу, не успеешь, — спокойно улыбнулась дама, — ЗАГСы закрыты, а завтра с утра к венерологу пойдешь.

Валюша отшатнулась, будто ее с размаху ударили по лицу, стукнулась спиной об Алика, оттолкнулась и бросилась вон. В коридоре подхватила свои сапожки, разбросанные на полу еще с вечера, и лихорадочно стала крутить дверные задвижки. Одну, другую, вправо, влево — никак!

— Помочь? — образовалась у плеча дама.

— Алла, да отпусти ты ее! — снова возник из глубины квартиры мужчина. — Подумаешь, с кем не бывает! Ну, вырос наш сынок, захотелось сладенького… Весна! Гормоны играют.

— Короче, — одетый в свитер и пиджак Алик, в нахлобученной на макушку шапке-ушанке, отодвинул мать, обнял за плечи Валюту, — мы уходим вместе.

— Позвольте спросить — куда? — смерила его насмешливым взглядом мать. — На вокзал?

— В общежитие, — гордо ответил сын.

— Ах, так девушка из общежития? Какое ПТУ? Швейное? Малярное? Кулинарное?

— Технологическое, — в тон ей машинально повторил Алик. И тут же поправился: — Институт. Пятый курс.

— Понятно, — по-змеиному улыбнулась дама. — Распределение на носу. Уезжать из Ленинграда не хочется. А тут такой вариант! С квартирой, с машиной! Умница, девочка! Хотя, извините, вы, конечно, давно не девочка. А ты — идиот! — повернулась она к сыну. — Она тебя еще не обрадовала, что беременна?

На этот раз защелка поддалась сразу, Валюта босиком выскочила на площадку, спустилась до двери парадной и только тут остановилась — обуться. Алик оказался рядом через минуту:

— Пошли!

— Уйди! — сквозь слезы крикнула девушка. — Уйди! И никогда больше не приходи!

И рванула в темноту, в какие-то проходные дворы, через какие-то подворотни, подальше от фонарей, от людей, от всей ленинградской постылой жизни.

Ночь была длинной и холодной. Валя заходила в подъезды, грелась на грязных батареях, снова оказывалась на улице, брела вдоль каких-то речек, переходила мосты и мостики. А когда вдруг оказалась перед освещенным входом в метро и узнала станцию «Площадь мира», поняла, что уже утро. Вошла в полупустой вестибюль, нашарила в кармане пятачок, села в пустой вагон. До общежития она добралась только часа через два, когда ее, отогревшуюся и задремавшую в вагоне метро, разбудила какая-то старушка, закричавшая прямо в ухо, что молодежь специально прикидывается спящей, чтобы место не уступать.

Первым, кого она встретила у входа в общагу, когда наконец дотелепалась до дверей, был… Алик.

Замерзший, с багровым носом и синими губами, он кинулся ей навстречу и стал трясти ее закостеневшее тело:

— Где ты была? Я тут всю ночь… дурочка! Я тебя люблю!

Он прижался к ней щекой, и по Валиному лицу покатились его слезы. Соленые, горячие, выжигающие на ее холодных висках щипучие больные бороздки.

В комнате не было ни души — видно, девчонки ушли на занятия. Не раздеваясь. Валюта с Аликом присели на ее кровать, обнялись…

Что случилось дальше, ни он, ни она не поняли. Это было какое-то сумасшествие. Взрыв. Землетрясение. Цунами.

Поцелуи, слезы, путаные движения и оборванные на полувздохе слова…

Алик входил в нее сильно, даже больно, будто вкладывал в движения все страдания и всю силу, и она, чуть ли не плача от этой сладкой ненасытной муки, подавалась навстречу, прижимая к себе его бедра, чтоб еще больше обострить и усилить то, что доставало до самого горла, вырываясь из губ даже не стоном, а почти криком, почти рычанием, уже не человеческим — животным.

Последний мощный толчок, прикушенный восторг Алика и вдруг — жемчужный туман вокруг, переливы радуг в глазах и мгновенный огненный смерч. Все. Пьянящая невесомость, острое ощущение невероятного счастья, парение и долгий, стремительный, захватывающий дух и дыхание полет.

Возвратившись, Валюша обнаружила, что не чувствует ни рук, ни ног, ни тела. То есть она почти видела все это сквозь ресницы, но даже пошевелить пальцем не могла. Да и не хотела.

За то, что она испытала только что, можно было влегкую отдать все — и руки, и ноги, и голову, и весь Ленинград со всеми его мостами и музеями…

Но даже поразмыслить об этом чудесном событии Валюша не успела. Лишь попыталась улыбнуться: «Милый» — и тут же заснула, даже не поняв, что и любимый тоже уже спит.

В этот же день Алик перебрался к другу, заглянув домой единожды, когда родители отсутствовали, за вещами и учебниками. Валюта продолжала жить в общежитии, дожидаясь назначенного районным ЗАГСом дня бракосочетания. На «подумать» им отвели полтора месяца, как раз до тридцатого апреля.

— Тихонько распишемся и махнем ко мне в Карежму, — мечтала Валюта, угнездившись на плече любимого. — Как раз целая неделя выходных, и дипломы уже сдадим.

— А жить первое время на даче будем, — вторил Алик. — Лето ведь уже почти. Тепло. Потом на работу пойду, комнату снимем.

В их счастливых планах все выстраивалось ладно и радужно. Общается ли будущий муж с родственниками, Валюта не знала. И не хотела. Лишь однажды, уже почти перед регистрацией, она попросила Алексея:

— Ты все-таки сообщи родителям. Они против, это понятно, но знать должны.

— И так знают, — отозвался жених. — Приезжали ко мне в универ, вернуться просили. Говорят, раз уж такая любовь, живите дома.

— А ты? — обмерла Валюта от нехорошего предчувствия.

— Что я? Сказал, не вернусь. Сами проживем. Они денег на свадьбу предлагали, я не взял.

— Правильно, — одобрила Валюта. — Решили сами, значит, сами. А в ЗАГС придут?

— Я у тебя умный, — потерся об ее щеку Алик. — Сказал, что регистрация в два часа.

— Так у нас же в десять…

— Вот именно! А в два часа мы уже в поезде сидеть будем! Пусть приходят!

Все бы хорошо, только вот теперь, когда Алик ушел из дому, Валюшиных денег на них двоих катастрофически не хватало! Даже та крошечная заначка, что она скопила на летние подарки родным, ушла на еду. А как домой без гостинцев явишься?

— Не плачь, старушка! — хохотнул Алик в ответ на ее сетования. — Вот, гляди — И показал Валюшке настоящую сберкнижку. — Моя! Родители страховку к окончанию университета оформляли. Имею право забрать.

На сберкнижке числилась огромная сумма — пятьсот рублей! Они сняли сотню, купили Валюше новую блузочку к регистрации, подарки родным в Карежму, билеты на поезд. Еще и осталось на первое время после возвращения.

Расписали их быстро, даже депутат не поздравляла как положено, а раздраженно тараторила, будто они очередь задерживали. Оно и понятно: что за свадьба? Ни платья, ни фаты, ни гостей…

— Заработаем денег и через год устроим настоящий пир, — пообещал Алик, целуя свежеиспеченную жену.

И в Карежме никакого праздника не получилось. Приехали и попали на похороны дедуси…

И все же тот самый первый год их брака оказался самым счастливым. Правда, единственным.

Вернувшись в Ленинград, Валюта поспешила в лабораторию, было как раз ее дежурство.

— Иди к завкафедрой, — подмигнула секретарь. — Не пожалеешь!

Случилось невероятное: ей предложили остаться в аспирантуре. Конечно, втайне она об этом мечтала, а толку? Мест на весь курс предполагалось два, а желающих — человек двадцать, и все ленинградцы. И вдруг…

От неслыханного счастья девушка не просто оторопела — обомлела! Сами собой отпадали разные проблемы — и с трудоустройством, и с пропиской. Одно тревожило: как они с Аликом проживут? Сколько он получать будет — неизвестно, а аспирантская стипендия немногим больше студенческой. Подрабатывать же вряд ли получится, кандидатская — это вам не диплом. И все же Валюшка торопилась на встречу с любимым неслыханно счастливая: очень хотелось порадовать мужа, увидеть гордость в его глазах. Жена без пяти минут кандидат наук — это вам не бедная студентка из глухой деревни!

Алик, встретив ее у метро, не дал сказать ни слова, подхватил под мышки, закружил:

— У меня такая новость!

— И у меня!

— Молчи и слушай!

Оказалось, что супругу в тот же день тоже… предложили остаться в аспирантуре! А зная о недавней женитьбе перспективного студента, пообещали отдельную комнату в общежитии.

— Представляешь, — восторженно кричал на весь Московский проспект юный муж, — на весь выпуск одно аспирантское место! И оно — мое! И комната! Нам жилье снимать не придется!

Конечно, Валюта обрадовалась. Особенно комнате. А про свою аспирантуру даже и не заикнулась. К чему? Два аспиранта на одну семью — это слишком. Пусть уж один наукой занимается, а второй — деньги зарабатывает. Вопрос, как именно распределятся роли, даже не встал.

* * *

Ване худо. День, ночь, вчера, завтра — все смешалось, ничего не понять. Мать не приходит, добрую докторшу Клару Марковну он тоже давно не видал. Да и откуда ей взяться в тюремной больнице? Адвокат последний раз сказал: встретимся на суде — и тоже пропал. Ваня совсем один. За окном — бело и тихо, снежок, который шел ночью, когда Ваня подходил к окну, теперь просто мирно лежит, ни следов на нем, ни отметин, будто там на улице и живого никого. Там — нет, тут — нет. Так бывает?

Ваня мечтает, что вот сейчас он подойдет к окну, а снаружи Бимка. Поднял голову к окошку и крутит хвостом, поскуливая, типа, где ты, хозяин, я соскучился. Конечно, соскучился. Мать и гуляет с ним мало, когда ей? И кашу варить не будет, насыплет сухого корма да воды нальет. А Бимка любит нормальную еду, человечью. Раньше-то Ваня каждый день ему свеженькое варил. И Катюшки нет, поиграть с ним некому.

Сестренка, наверное, тоже скучает. У тети Веры, конечно, неплохо, но Катюшку никогда одну никуда не отправляли. Это Ваня каждое лето в Карежме проводил, привык. А сестра — нет. Она без них не может. Скорей бы суд да домой. Да за Катюшкой съездить. Дома у него и рука так болеть не будет, а то от этих болей хоть на стенку лезь.

Ваня смотрит на то место, где раньше была рука, а теперь пустота, и снова силится понять необъяснимое: что тут может болеть, если ничего нету? А ведь у него никогда в жизни раньше так ничего не болело, как сейчас эта отрезанная рука. Хорошо, что уколы помогают. Правда, от них голова распухает, как чайник на пару, и язык заплетается. Язык — ладно. С кем ему тут разговаривать, когда всю дорогу один? Но если укол не сделают, то от боли хоть криком ори и совсем соображение отказывает. А на суде как? Там же говорить придется. Надо спросить у адвоката, как лучше.

Вдруг Бимка все же пришел? Отыскал ведь он его в подвале? Если и тут?

Ваня судорожно вздыхает, нарочно прикрывает глаза, чтоб ничего раньше времени не видеть, подходит к окну. Открывает. Никого.

За дверью какой-то шум, голоса. Ваня не прислушивается и так ясно: пришли уколы делать. Или еду принесли. Зачем ее носят? Он все равно ничего не ест. Не может. Сунет в рот ложку каши — горько. И котлеты горькие, и капуста. Чего они туда кладут? Может, тоже какое лекарство? Тут не больница, кушать никто не заставляет. Принесут — унесут. Сначала, правда, ругались, так Ваня приспособился: попробует и в унитаз. Дома поест, материного, привычного. Скорее бы. Он уже понял: если больше спать, то время проходит быстрее. Да лежать всяко лучше, голова хотя бы не кружится.

Ваня ложится, отворачивается к стене.

— Вот тут постой, — слышит он недовольный мужской голос, — сейчас узнаю.

— Давай-давай! — щебечет кто-то очень знакомый. Ваня не видит, что происходит за дверью, и разговора почти не слышит, так, бу-бу-бу.

— Товарищ капитан, у нас гости, — оповещает в мобильник дежурный.

— Какие гости? — удивляется трубка. — Откуда? Следак, что ли?

— Нет.

— Адвокат? Чего кота за яйца тянешь, говори!

— Девчонка. Подружка его.

— Какая еще подружка? Кто пустил?

— У нее пропуск, прокурором подписанный.

— Чего? — трубка удивленно свистит. — Интересно… Так-так-так, задержи ее. Буду минут через сорок.

— Проходи, — голос прямо в окошко. — И без глупостей! Я все время за вами наблюдаю.

— Давай-давай, — радуется тот же очень знакомый голос.

По камере пролетает холодный ветерок из отрывшейся двери, топ-топ-топ — прямо к койке.

— Ванька, привет! Спишь, что ли? Вставай. Смотри, что я тебе принесла!

Алка? Откуда? Кто ее пустил в тюрьму? Это у него, наверное, опять глюки. Сколько раз уже такое было. То ночью проснется от того, что Алка лежит рядом и теребит «ваньку-встаньку», то голос ее прямо в ухо всякую ерунду шепчет, от которой тело становится мягким, как Катюшкин пластилин, и начинает знобко колоться, как будто кто-то провод с током к спине поднес.

— Во, блин, засада! — Алкина рука теребит Ваню за плечо. — Приехать не успела, сразу к нему, а он дрыхнет… Уйду, если выпендриваться будешь!

Ваня поворачивает голову. Глюк? Нет. Живая Алка. Красивая, как с картинки, темная, как шоколадка. А зубы сияют, будто она негритоска.

— Ну? — Алка садится на кровать. — Онемел, что ли, от счастья? Гляди! — Прямо перед лицом Вани оказывается что-то странное — темно-зеленое, шипастое, будто кактус из горшка вытянули и за хвостик подвесили. — Это я тебе с Бали привезла. Прикольно, да?

— Откуда?

— Бали, остров такой есть. Видал по ящику рекламу Баунти? Это реально там. Меня предки возили. Мозги прочищать.

— Там лето, что ли? — недоумевает Ваня, оглядываясь на белое окно.

— Ты чё, вообще тупой? — Алка хохочет. — Там всегда лето!

Ваня молчит. Он не понимает, как это так странно течет время: он тут один, кажется, совсем и недолго, а Алка за это время успела скататься черт-те куда, где лето, и загореть.

— Ванька, я соскучилась, жесть! — Алка хитро оглядывается на дверь с раскрытым решетчатым окошком, сквозь которое на них пялятся любопытные глаза. — А у тебя тут и спрятаться негде. Беспонтовое место.

— Как тебя пустили? — наконец разлепляет губы Ваня. — Никого не пускают, даже мать. Это же тюрьма.

— Сам ты тюрьма, — хихикает подружка, — пропуск достала! — И запускает руку Ване под одеяло. — Ну-ка, где там наша неваляшка? Ва-ань, — капризно надувает она губы через секунду, — чё такое? Чё за прикол? Чё он не встает?

— Не знаю, — Ваня смущается и виновато пожимает плечами. — Может, от уколов? Вчера все нормально было.

Он и сам свято верит тому, что говорит. Ведь вчера? Или позавчера? Или… какая разница? Он проснулся от того, что в постели было мокро, как раз снилась Алка. И потом, у него вообще никогда не было, чтоб не вставал…

— Вчера? — Алла настораживается. — А ну, колись, с кем ты тут трахаешься? На санитарку какую-нибудь меня променял?

— Да нет тут санитарок, — оправдывается Ваня — вообще одни мужики.

— Здрасьте! — успокоенная Алка всплескивает руками. — Ты чё, на мальчиков перешел?

Они оба смеются, и подружкина рука продолжает дергать и мять сонного «ваньку-встаньку».

— Я буду не я, — хихикает Алка, — если не встанет! И ты давай помогай. Чего, зря пришла, что ли? Смотри, как я загорела. — Она приподнимает свитер, обнажая красивый плоский живот с лаковой пуговкой пупочка, украшенного колечком пирсинга. — Ну? Нравится?

— Очень! — улыбается Ваня.

— У тебя одна-то рука есть, чего застыл? — Подружка всовывает безвольную Ванину кисть себе под юбку, прямо меж горячих, облитых медовой гладкостью ног.

Ване становится жарко, аж до пота на лбу, он поднимает глаза и натыкается на настороженный взгляд из-за смотрового окошка двери.

— Алл, он смотрит.

— Кто? — Подружка оглядывается. — Во, гад! Ну, ладно. — Она легко поднимается, берет с постели тот самый страшненький балийский кактус, идет к двери. — Извините, — улыбается она охраннику, — у вас нож есть? Я из Бали презент привезла, дуриан называется. Это самый дорогой фрукт в мире. И самый вкусный. Лучшее средство для мужской силы. Хотите попробовать? Вы его там разрежьте сами, а нам половину отдайте.

Охранник в замешательстве, это видно. То, что девчонка держит в руках, фруктом может назвать только полный идиот, но с другой стороны, кто знает, что там на этом Бали аборигены жрут? Вдруг правда — вкусно?

— Самый дорогой, говоришь? — Дежурный приоткрывает решетку, забирает кактус.

— Ну, теперь мы его надолго нейтрализовали, — хихикает Алка, возвращаясь к кровати.

— Он что, ядовитый? — догадывается Ваня.

— Сейчас узнаешь, — подмигивает подружка и снова засовывает Ванину ладонь к себе под юбку.

Алка — умная, проносится в голове у Вани. Наверное, этот фрукт какой-то сонный. Она так специально придумала, чтобы им никто не мешал. Сейчас охранник попробует и уснет. Тогда и выход будет свободным? А что, если вообще домой уйти? Погоню, что ли, объявят? Закрыться дома, будто нет никого. Мать, понятно, не выдаст. А на суд он сам придет. Чего бояться, когда не виноват?

— Алл, а он надолго уснет? — шепчет Ваня. Вместо ответа из коридора раздается громкое «Фу-у!» и следом — шести— или десятиэтажный мат. Ваня такого никогда и не слышал.

— Дура! — вопит в окно охранник. — Сама травись! — И с силой запускает в окошко располовиненный кактус.

Кособокая тушка шлепается под окно и тут же в камере начинает дико, просто нестерпимо вонять, будто не фрукт забросили, а кусок падали.

— Алл… — Ваня зажимает нос и вопросительно смотрит на подругу.

— Я его ела, что ли, — гундосит сквозь пальцы, зажавшие нос, девушка. — Только слышала, что запах гадкий, зато вкус, говорят, классный. Их с острова вывозить запрещено, отцу прямо в самолет принесли три штуки. Подарок. Ну, я один и сперла. Думала, пока этот козел разбираться будет, мы с тобой успеем…

— О! — слышится из-за двери удивленный голос. — Газовая атака, что ли? Чем так несет? Канализацию прорвало?

И этот голос тоже Ване очень знаком, только не понять, чей он.

— Кто приперся? — поворачивается Алка к двери. И тут же расслабленно и кокетливо улыбается: — Привет, Путятя, сто лет не виделись!

* * *

Валентина одергивает на себе неудобный куцый халат. Нервно поправляет на голове шапочку.

— Да не трясись ты, — подталкивает ее в спину Клара Марковна. — За сына идешь просить. Не за убийцу какого-нибудь. Зайдешь, так, мол, и так. Не губите мальчишку, не виноват он. Расскажешь, что руки лишился.

— Так вспомнит же, что это он его ножом… Решит, что Ванечка с самого начала там был.

— Ты мать или кто? — злится Клара Марковна. — Меня же убедила, что Иван ни при чем, и его убедишь!

— Страшно мне, — ежится Валюша. — Он дочку потерял. Я бы на его месте вообще разговаривать не стала.

— Ты пока на своем месте! И вообще-то, — докторша останавливается, — чего я тебя уговариваю? На нарушение иду? Не хочешь — не ходи. Суд не моему сыну грозит. Все, снимай халат, пока тебя в этой одежде никто не застукал и меня не уволили. Давай-давай! — Она разворачивает безвольную Валентину в обратную сторону и снова начинает подталкивать. Теперь уже от дверей палаты.

Валюта покорно движется и у самой лестницы вдруг начинает тормозить. Будто ноги попадают в вязкое тесто, туловище еще дергается вперед, а ступни, как вклеенные, остаются сзади.

— Ты чего? — подхватывает Клара Марковна ее заваливающееся вперед тело. — Плохо, что ли?

— Нет! — отталкивает ее Валентина и, возвращая равновесие собственному туловищу, разворачивается назад. — Я пойду! Я скажу! Ведь не зверь же он! Сам ребенка потерял, зачем еще одну жизнь губить? Ванечка не мог. Он не трогал его девочку! Слушайте, — Валентина крепко хватает Клару Марковну за руку, — а может, мне ему сказать, что Ванечкин отец… ну… тоже не русский?

— Зачем? — изумляется докторша. — Кому от этого легче?

— Ну как же! — горячо шепчет Валентина. — Они же своих не трогают. Значит, он поверит, что Ванечка не мог.

— Не знаю, — качает головой Клара Марковна. — Сама решай. Поглядишь, как разговор пойдет. Сердце подскажет, говорить или нет. Ну? Идешь? С богом! Танечка, — приоткрывает она дверь, — мы пришли, как договаривались.

Секунда, и из палаты выскальзывает дежурная медсестра.

— Только недолго. Я пока на посту побуду, чтоб никто из посетителей не явился, а то к нему земляки как на дежурство ходят. А вы, Клара Марковна, тут на стреме постойте. На всякий пожарный.

В палате тихо и светло. И сама палата сильно отличается от той, где лежал Ванечка. Ковер на полу, сбоку — синий диван, рядом на тумбочке телевизор, огромная ваза с фруктами… Кровать — у самого окна. Под одеялом — крупное тело, на подушке перебинтованная голова. Спит?

Валентина на цыпочках движется к кровати, осторожно, неслышно, боясь потревожить больного. Останавливается за деревянной спинкой, задерживает дыхание.

— Что, снова укол? — вдруг открывает глаза лежащий. Голос скрипуч и глух. Как у старика…

— Н-нет, — мотает головой Валентина. — Я к вам по делу…

Мужчина устало и равнодушно смотрит на нее. Или сквозь? По крайней мере, лицо не выражает никаких эмоций.

— Новый доктор? — снова глухо скрипит он. — А где Роза? Дай очки, плохо вижу.

Валентина оглядывается. Находит глазами стекла в золотой оправе, лежащие на тумбочке. Протягивает мужчине. Он пристраивает их на нос, приподнимает голову, морщит переносицу, видно пытаясь разглядеть молчаливую незнакомку, и из-под повязки, белой, как снег за окном, выползает черная шевелящаяся гусеница. Доползает до носа и вдруг переламывается ровно посередине, словно кто-то невидимый, спрятанный под бинтами, перекусил ее ровно на две части…

— Нет… — шепчет Валюша, — не может быть!

Глаза, как приклеенные, не могут оторваться от кровавой круглой проплешины, что разделила шевелящуюся гадину пополам.

— Нет…

Она пятится задом, по-прежнему не отрывая взгляда от конвульсирующего мохнатого червяка, а он будто ползет следом за ней, прямо по нитке ее взгляда, жуткий, вспухающий, превращающийся с каждым мигом в неуправляемого дикого монстра.

Спиной в дверь, ноги, будто горячая вата, такой же ватно-обжигающий дым в глазах.

— Господи, что такое? — бросается к ней Клара Марковна. — Отказал, что ли?

— Эй, — слышится из-за открытой двери мужской голос. — Чего доктор испугалась? Я такой страшный, да?

— Машуня, — зовет Клара Марковна сестричку, усадив полумертвую женщину уже в своей ординаторской, — дай-ка нам димедрольчик.

Укол, несколько глотков воды, участливые лица доктора и сестры. Валентина понемногу успокаивается, понимает: надо бы объясниться, рассказать Кларе Марковне, да никак — язык неповоротлив и велик.

— Ну, что там произошло? — наконец не выдерживает докторша.

— Это он, — едва ворочая языком, шепчет Валюта. — Я его узнала.

— Он, а кто еще? Известно ведь было, к кому идешь. Чего так перепугалась?

— Вы не поняли… — Оказывается, выговорить правду гораздо тяжелее, чем понять. — Это он, тот самый, из Баку…

— Какой тот самый? — то ли не понимая, то ли тоже боясь понять, переспрашивает Клара Марковна.

— Рустам. Который меня тогда… Из-за которого все… Я же вам недорассказала.

* * *

Стыров свернул с Невского к Казанскому собору и пополз, едва притапливая газ, чтоб не заглохнуть, между плотно стоящими автомобилями. Миновал узкий проезд за колоннадой, выехал на набережную канала Грибоедова. Вот он, грузинский ресторанчик, где они договорились встретиться, напротив через воду. Осталось вывернуть на Гороховую и припарковаться на той стороне набережной.

Стыров не торопится. В запасе куча времени — двадцать минут! Он специально выехал пораньше, чтоб не опоздать. Проклятые пробки иногда закупоривают набережную Невы, как бутылку шампанского, но сегодня дорога оказалась удивительно свободной, и он долетел за пять минут. Даже в начале Невского при выезде с Дворцовой ждать не пришлось! Удача!

Аманбек, конечно, явится минута в минуту — школа! А он, Стыров, внезапно появившись из сумерек у него за спиной, откроет, как швейцар, дверь ресторана: милости просим!

— Профессионализм не пропьешь! — улыбается полковник, откидывая сиденье.

Он представляет, как уже завтра, да нет, что там завтра, прямо сегодня вечером, дома, приготовит себе любимый казахский чай и будет смаковать его, посасывая сурет.

— Хорошо! — прижмуривается Стыров.

Да что скромничать? Превосходно! Все идет по плану. Самим, кстати, Стыровым и намеченному. А то, что об этом и знать не знают те, кто сей план претворяет в жизнь, еще лучше! Есть в этом некая особая пикантность. Даже не пикантность, нет. Слово-то какое пришло на ум — изысканное, аристократическое. А какой из него аристократ? Пахарь. Трудяга. Хищник на промысле. Волчара. Матерый, хитрый, осторожный, безжалостный. Был бы иным — давно бы спалился. Штирлиц по сравнению с ним — щенок. На чужой территории, где все инстинкты, особенно главный — самосохранения, — обострены до предела, работать, конечно, опасно и тяжело, смертельно опасно и смертельно тяжело, но именно обостренность восприятия и помогает. А вот ты попробуй у себя дома! Где вроде опасаться нечего, таиться не от кого, то есть те самые инстинкты спят сладким сном, чуть ли не летаргическим. Попробуй в этой «дружественной» среде остаться самим собой и делать свое дело. Да так, чтоб ни одна живая душа — ни жена, ни родственники, ни начальство, ни друзья, ни коллеги, — никто и ничего не просто не знал, а и не догадывался! Вот высший пилотаж! Вот мертвая петля в невесомости!

Иногда — редко — в мутные рассветные часы, когда сон вдруг слетал, словно вырванная страница из интересной недочитанной книги, унесенная заполошным ветром, полковник Стыров, не открывая глаз, пялился в собственное будущее. И тогда морозный холодок, зарождающийся в пятках, ознобно пробегал по хребту, доходя до головы вполне сформировавшимся вопросом: что будет, если узнают? Грудь в крестах или голова в кустах? Объявят героем или государственным преступником? Умом аналитика он предполагал, что вероятнее первый вариант. Однако был готов и ко второму. И в голове ладно складывались фразы и абзацы будущей защитительной речи, сплошь состоящие из фактов и цифр, подтверждающих его личные свершения на благо Отечества.

Свой личный мир, в котором он состоял на службе и являлся единственным властителем, Стыров создавал долго. По камешку, по песчиночке. Зато и выстроил — любо-дорого посмотреть. Все — начальство, коллеги, подчиненные — знали: отдел полковника Стырова — аналитика и психология. Государство должно понимать, что происходит в головах населения. Пусть даже такого убого, как фашиствующие полудурки. Или — особенно такого? Скорее, последнее. Именно поэтому ни в деньгах, ни в технике, ни в специалистах полковника никто не ограничивал. Поначалу кривились: зачем? Потом, когда национализм стал набирать силу, сообразили: надо. И никто, ни одна начальственная голова не допетрила, что невидный служака-патриот создал замкнутую систему, воспроизводящую самое себя.

Информация, поставляемая его отделом, была безупречна. Стыров заранее знал обо всех готовящихся акциях и вполне мог их предупредить. Или предотвратить. Или развернуть в нужную сторону. Впрочем, и это решал он сам. Один. Ни с кем не советуясь. Конечно, иногда приходилось выполнять команды свыше. Но и эти команды, что самое увлекательное, инспирировались им же! Его аналитикой.

Его подразделение считалось исключительно результативным.

К тому же (он не знал это наверняка, но тренированным нюхом оперативника чувствовал) кто-то или что-то — вне его системы — активно ему помогает. Может, судьба, то есть высшие справедливые силы, а может, и кто-то из единомышленников, затаившийся так далеко и высоко, что как голову не задирай — не углядишь. Стыров мог поклясться: он постоянно ощущал незримый, но неусыпный пригляд. Не тревожащий, нет, скорее, любопытствующий и, что важно, одобряющий. Такой, под которым как спортсмену хочется прыгнуть выше, метнуть дальше, стрельнуть исключительно в яблочко.

Если же какому-нибудь умнику, размышлял Стыров, и придет в голову проанализировать происходящее и сложить общую картину, вывод последует совершенно однозначный: работает государственная машина. Охотники же связываться с государством, тем более в таком вопросе, вряд ли бы отыскались. Так что застрахован он был со всех сторон. Надежно, прочно, профессионально!

Никаких оправданий себе он никогда не искал. Не в чем оправдываться. Дело, которое он вершил в одиночку, было делом его совести. Так сложилось, что именно он, Стыров, видел дальше и глубже, чувствовал обостреннее и правильнее, чем остальные. И при этом, что грело особенно радостным оранжевым теплом, вполне довольствовался ролью скромного неприметного работника огромной государственной машины. Шофера. Который — один — знает дорогу и мчит по ней без страха и упрека, исполняя свою главную функцию: доставку к месту назначения тех, кто сидит сзади водительского кресла в тепле и удобстве безопасного салона.

Конечно, пассажирам казалось, что они знают, куда едут. Они именно так и полагали, что едут, совершенно не задумываясь о том, что их везут! А у Стырова вполне хватало ума и скромности им на это даже не намекать.

В многая знания многая печали.

Завтра начинается «неделя судов». Первой в бой пойдет провинция. Разминка, так сказать.

— Долго бу-удет Карелия сни-иться… — промурлыкал Стыров.

Пресса вся кинется туда. Пар спускать. И тут заплаканную испуганную глубинку поддержит центр!

— Дорогая моя столица, золотая моя Москва-а!

С Черкизовским рынком, конечно, напортачили. Прапорщик ФСБ среди обвиняемых не комильфо. Одно успокаивает — бывший. Ну а следом из всех башенных орудий бабахнет Питер. Обстановка в городе с каждым днем тревожнее, «херцы» свое дело знают! Уже и слухи поползли, что приверженцы «Русских маршей» готовят кровавую акцию. А мы по ним — залпом!

— Что тебе сни-ится, крейсер «Аврора»?

А снится нам одна большая звезда на погоне вместо трех средних. Пора. Закон принят? Принят. Теперь ни один журналюга не посмеет вякнуть, что в стране безнаказанно действуют экстремистские организации. Частные случаи да, есть, а где их нет? Вон как Париж трясет! Но чтоб существовали целые организации — извините! Запретит суд их деятельность — пожалуйста, в прошедшем времени, как о факте свершившегося возмездия, может вякнуть. Иначе уголовная ответственность! И ментам ручонки загребущие укоротили, запретив провоцировать подозреваемых на экстремистские действия. Зато прослушку разрешили. А как еще узнать о готовящихся планах террористов?

— Позвони мне, позвони! Позвони мне ради бога!

И телефон, словно услышав ласковый призыв полковника, весело затренькал, приглашая к приятной беседе.

Жена.

— Занят, — строго сказал трубке Стыров. — Буду поздно.

Конечно, поздно! Да и что дома делать? Сериал с супругой по телевизору смотреть? Детьми Стыровых Бог обделил. Дочка умерла во время родов, жену тогда едва спасли, а больше она рожать не могла. Стыров не пенял, судьба есть судьба, а потом, при его работе до детей ли? Да и время сейчас такое, что неизвестно, кто из твоего семени вырастет — герой или убийца… Конечно, как и всякий нормальный мужик, он мечтал о сыне. Но изредка, не всерьез. Нагляделся он на этих «сыновей», скулы сводит…

Сколько они не виделись с Аманбеком? Больше десяти лет? Где он? Кто? Что? Судя по тому, что друг позвонил ему прямо на службу, по-прежнему в органах. Только чьих? Раз привез сурет, видимо, прибыл из Казахстана. Ладно, скоро все узнаем!

Надо же, Стыров сам от себя не ожидал, что так обрадуется! Ведь подскочил как мальчишка, когда услышал доклад секретаря о незапланированном звонке. А потом голос в трубке, густо журчащий весенним степным ручьем:

— Товарищ полковник, разрешите доложить: прибыл в ваше распоряжение.

— Аманбек, черт узкоглазый, откуда ты взялся? — Стыров заорал в трубку, словно снова стал зеленым лейтенантом, откомандированным в неоглядные казахские степи. — Где ты? В Питере?

— В Питере, да, — согласился гость. — Скажите, товарищ полковник, куда сурет занести? Если вы, конечно, помните, что это такое…

Еще бы он не помнил!

Над каналом Грибоедова вкрадчиво пополз пуховый туман. Только что, когда Стыров парковался, на темном атласе воды дробились и барахтались разноцветные искры фонарей и новогодней иллюминации, превратившей город в одну огромную праздничную елку. Пяти минут не прошло — на тебе! Воды не видать, будто на канал набросили ворсистую пуховую шаль, парапеты то ли есть, то ли нет, кусками, даже ближние машины замохнатились, спешно укутываясь в серую невесомость, да и пропали с глаз долой, словно шапки-невидимки их накрыли! В пяти метрах белая «вольво» стояла. Где? Нету. Питер, одно слово. Оно и к лучшему! Над входом в ресторан — фонарь, Аманбека он не пропустит, а вот сам останется для него невидимым! Материализуется из тумана, как привидение. Раз! Рука на плече ниоткуда!

Стыров довольно хмыкнул. Открыл окно, впуская в тепло салона растрепанное облачко: заходи, дружок, погрейся!

Играть в шпионов он любил с детства.

* * *

Утром, отряхивая зонт от серых дождевых капель, Валюша уловила в своем отделе какую-то странную суету. Шеф с кем-то ругался по телефону, сотрудники перешептывались. Воздух в огромном помещении тяжело сочился валерьянкой и тревогой. Оказалось, под угрозой срыва важная командировка в Баку. Их КБ разработало новую технологическую линию для нефтеперегонного завода, ее смонтировали, и именно сегодня вечером шеф с двумя сотрудниками должны были лететь на отладку и прием. А один из командированных — пожилой инженер Прохоров — умудрился вчера вечером угодить в вытрезвитель. Да не просто угодить, а еще где-то по пути шваркнуться головой так, что его прямиком из вытрезвителя отправили в больницу. И что делать? Вопрос государственной важности, на торжественном пуске будет сам Алиев, первый секретарь компартии Азербайджана, а тут… Понятно, отчего в отделе такой кипеж!

— Господи, как быть? — причитал шеф. — Меня из партии исключат! Все пропало!

— А чего кого другого не пошлют? — шепнула Валюта подруге.

— Кого? — расширила глаза та. — Быков в отпуске, Соломатину на самолете летать нельзя. Ленка Костина беременная, еще родит по пути. Остальные не в теме. Тебя, что ли, посылать? Ты хоть и в этой группе, а толку?

— Как это что толку? — возмутилась Валюша. — Я эту линию за год как свои пять пальцев изучила! — И решительно шагнула к страдающему начальнику: — Я могу Прохорова заменить.

— Что? — взвыл тот. — Уйди, Корнилова! Не сыпь мне соль на рану! — Но не успела Валюша отойти, начальник вдруг резво вскочил: — Стой! Ты же с Прохоровым весь процесс прошла! Да?

— Да, — кивнула девушка.

— А чего молчишь-то? — радостно заорал начальник. — Паспорт с собой?

После ленинградской серости и холодрыги в Баку был истинный рай. Город представлялся огромной солнечной клумбой, ухоженной и душистой. Цвело все — деревья, кустарники, цветы, трава и даже земля! Розовато-коричневая, она будто светилась изнутри распираемая радостью и гордостью за все то великолепие, что роскошествовало на ней.

Валюта крутила головой, втягивая ноздрями сладкие, острые, пронзительные и пьянящие запахи. Ее обоняние вдруг обострилось невероятно: глядя на какой-нибудь цветок, она легко могла вычленить из суммы ароматов, витавших в воздухе, конкретно искомый. Никогда прежде видеть такой май ей не приходилось. На родном Севере, кроме рябины да черемухи, вообще по весне ничего не распускалось, в Ленинграде ей открылось чудо цветущей сирени, яблонь и вишен, и в первую студенческую весну Валюту это просто потрясло, но вот такого, чтобы цвело абсолютно все… Оказывается, кто-то в этом раю живет. И каждый год наблюдает всю эту красоту! Лично она согласилась бы любоваться этим вечно при одном условии: рядом должен присутствовать Алик.

Вечером из гостиницы она позвонила ему на вахту в общежитие, он ждал.

— Давай поедем в отпуск сюда! — кричала Валюта в трубку. — Здесь такая красота! Уезжать неохота!

— Возвращайся скорей, — попросил грустный муж. — Я уже соскучился.

Встречали их в Баку по-царски. Выяснилось, что на заводе и делать-то ничего не надо: линия работала исправно, неполадок не наблюдалось. Шеф немедленно попал в надежные ласковые руки принимающей стороны и тотально запропал. Валюту со старшим коллегой Игорем Масловым тоже опекали по высшему разряду. Завтрак в гостинице, экскурсия по городу, путешествие на романтические развалины каких-то древних замков, обед в одном ресторане, ужин в другом… Дегустации сладких азербайджанских вин, поездка в Мардакяны, где, как оказалось, бывал любимый Валюшин поэт — Есенин… Ленинградских гостей разве что на руках не носили, и то потому лишь, что они не позволяли!

Валюта чувствовала себя не просто гостьей — королевой красоты. Столько комплиментов, сколько она услышала за эти дни, ей не говорили за всю ее жизнь. Особенно старался молодой инженер Рустам. Высокий, квадратный, жилистый, тонкогубый, он смотрел на Валюту так, что ей хотелось в срочном порядке мчаться под душ, чтобы смыть липкую вожделенность и наглую страстность его раздевающего взгляда. Левая бровь Рустама, широкая и черная, как жирная гусеница, была перекушена ровно посередине большой ярко-розовой родинкой. Эта родинка постоянно притягивала глаза, как магнит иголки, вызывая одновременное чувство брезгливости и интереса. Из-за родинки бровь казалась все-время приподнятой, а выражение лица — удивленным. Это несколько сглаживало жадный огонь, пылающий в черных, без зрачков, глазах.

Рустам все время пытался ненароком прикоснуться к Валюше, поддержать ее под локоть, задеть бедром, поэтому приходилось постоянно быть начеку.

В день торжественного приема линии, когда отгремели приветственные речи и кортеж с Алиевым умчался в цветущие дали, для ленинградских гостей устроили пышный банкет. Особенно сразил девушку шоколадный фонтан. Посередине отдельного круглого стола из диковинной серебряной чаши била вверх густая коричневая струя, опадала вниз несколькими шелковыми лепестками и воспаряла вновь. Вокруг фонтана теснились блюда с фруктами и ягодами.

— Что это? — обомлела Валя.

— Шоколад, — объяснил тут же оказавшийся рядом Рустам. — Такой фонтан — символ нашего азербайджанского национального богатства — нефти. Похож, правда?

— Так он декоративный? — поняла Валюша.

— Почему? — Рустам, кажется, даже обиделся. — Смотри, как надо!

Он оторвал от тяжелой кисти винограда солнечную прозрачную ягоду, подставил под опадающий шоколадный лепесток. Шоколад обтек виноградину, превратив ее в блестящую конфету-драже.

— Открой ротик, — улыбнулся Рустам и нежно вложил лакомство в полуоткрытые Валюшины губы, успев ласково провести ладонью по ее щеке.

Ягодина оказалась теплой, даже горячей, горьковатая облатка стекла по языку, открыв кисло-сладкую дорогу виноградному соку.

— Вкусно? — сглотнул слюну Рустам и отвел в сторону глаза, иначе огонь, выплеснувшийся из них, мог бы запросто обжечь нежную Валюшину кожу.

— Очень, — подавилась сладкой вязкостью девушка и быстро отошла в сторону. Ни взгляд Рустама, ни его внезапно задрожавшие пальцы ей не понравились.

За столом много ели, а еще больше пили. Вино, шампанское, коньяк. Валюша лишь едва пригубливала — не хотела, да и не умела. Студенческие пирушки, на которых рекой лились противный портвейн «Агдам» и кислая, как моча, «Гымза», к потреблению спиртного ее так и не приучили. Невкусно. Хорошие же напитки она пробовала нечасто — несколько раз дефицитное «Советское шампанское», сладко-горький, как детская микстура, ликер «Ванна Таллин», да однажды — на свадьбе — коньяк. Тот ей вообще не понравился: чисто деревенская самогонка, только по цвету коричневый. Так и то если в самогонку, как делала соседка тетя Клаша, добавить щепоть заварки, то и она покоричневеет. За что такие деньжищи берут?

— За дружбу Баку и Ленинграда надо выпить! — провозгласил хозяин банкета, директор завода Усман Рашидович.

— Надо! — согласился уже мало что соображающий шеф.

— А почему твоя красавица ничего не пьет? — подозрительно уставился на Валюту хозяин. — Она нас не уважает? Она дружбу между советскими народами не уважает?

— Я вообще не пью, — пролепетала покрасневшая девушка, ощутив на себе внимание всего большого собрания.

— Надо, — твердо сообщил шеф. — Иначе уволю. Тут же образовался Рустам, вставивший в Валюшину руку рюмку с коньяком.

— До дна! — строго приказал начальник и пояснил довольному столу: — У нас дисциплина!

Задержав дыхание, девушка хлебнула из рюмки. Коньяк оказался вовсе не противным. Густой, с горькой вязкой кислинкой, он поначалу обжег огненной крепостью язык и гортань, а потом сам же и залечил, обласкав бархатистым послевкусием, в котором читались нежные цветочные тона, словно запах из весеннего сада осел во рту нежной пыльцой.

Рюмку тут же наполнили еще.

— Я не буду! — испугалась Валюша.

— Пей! — снова прикрикнул шеф. — От хороших напитков не пьянеют. Только настроение улучшается.

Начальник оказался прав. После третьей рюмки Валюте стало весело и свободно, будто она оказалась дома в Карежме. И лица людей, сидящих вокруг, тоже виделись родными, сто лет знакомыми, почти что любимыми.

Один за другим подходили усатые вальяжные мужчины, целовали руки, говорили приятности, приглашали на прогулку, в гости, выпить, потанцевать. Рустам, все время бдевший рядом, теперь выступал в роли добровольного сурового охранника, не позволяющего пылким землякам никаких вольностей.

— Усман Рашидович поручил охранять гостью, — объяснял он особенно недовольным.

Валюта взирала на него с благодарностью и признательностью и в душе ругала себя, что недавно позволила подумать о человеке плохо. А он, оказывается, совсем наоборот, приставлен к ней для того, чтоб ее никто не обидел.

* * *

Лениво и благостно щурясь, полковник складывал из близкого фонаря разновеликие звезды и эллипсы, то удлиняя лучи чуть ли не до спрятавшегося в тумане Казанского собора, то сужая световое пятно до размеров едва различимой острой точки. Впереди за лобовым стеклом вырос какой-то темный ком, будто пуховые клочья тумана сбились в войлочный шар, плотный и подвижный. Стыров вгляделся и не услышал — почувствовал, у сгустка темноты наличествует вполне отчетливое дыхание. Быстрое, прерывистое, тяжелое. Словно внутри туманного клуба роилась самостоятельная энергичная жизнь.

Дыхание вдруг прорвалось хрипом и голосами.

— Давай в кольцо его, как зайца!

— Дай ему в глаз!

— Да они у него и так не видят! Жиром заплыли! По яйцам его, по яйцам!

Шевелящийся шар приблизился почти вплотную к капоту, под тот самый фонарь, с которым только что перемигивался Стыров. Влажно блеснула кожаная куртка, вынырнула из тумана пара светлых стриженых затылков, взмахи рук, отсверки неона на чем-то металлическом снизу. Носки ботинок?

«Мои…» — похолодел Стыров. И напрягся, вглядываясь в вершащееся прямо перед носом действо. Так близко «работу» своих подопечных он наблюдал впервые. И мгновенно ушло ощущение нелепой тревоги, остался лишь инстинкт профессионала: акция или разборка между своими? Скорее, разборка. Трефилов говорил, что центр «херцы» трогать не будут. Или это вообще не наши?

«Черт, какие они тебе "наши"? — оборвал себя Стыров. — Оговорочка по Фрейду!»

— А это что у тебя такое вонючее? — услышал он близкий, срывающийся на фальцет, истеричный голос. — На помойке подобрал? Во, гниды черножопые, падаль всякую жрут!

Что-то белое, как тяжелая птица, взмахнуло крыльями над толпой и сгинуло в тумане.

— Ах ты падла, — донесся новый дикий вскрик, — он еще и приемы знает! Мочи его, чтоб мама родная не узнала!

Глухие частые удары. Кряхтенье. Маты. Клубок тьмы становится то гуще и напряженнее, то рассасывается в стороны, и тогда в слабые просветы на тротуаре видно чье-то дергающееся тело.

— Готов! Бежим!

Мгновенная тишина, как стоп-кадр, и тут же тяжелый частый топот мимо машины. Волна горячего потного воздуха врывается в открытое окно и плашмя бьет по лицу, заставляя Стырова отшатнуться в глубь салона.

Туман отлично гасит звуки! Секунда — и даже эха не слышно. Было не было — все растворилось в коричневых сумерках. Кроме тела на камнях. Большого, черного, неподвижного. Выйти поглядеть?

— Господи! Человека убили! — чей-то женский вскрик. Тонкий, зыбкий, испуганный. Тут же, впрочем, истаявший, как туман.

Над телом склоняются двое.

— Милиция! Вызовите кто-нибудь!

— «Скорую», скорую надо!

Перед капотом уже не двое. Пятеро? Интересно, где же они были все это время? Те четыре-пять минут, пока шла драка. Наблюдали со стороны? Или подошли только что? Странно. Центр города, всегда полно народу. Пока он сидел в машине, за окном то и дело мелькали люди, а когда началось ЭТО — ни души! Он мог поклясться: набережная была совершенно пустой! Или просто туман? Но тогда откуда их столько взялось сейчас? Целая толпа!

Стыров смотрит на часы, отмечая, что чувство времени его не подвело, акция и в самом деле длилась не больше пяти минут. Значит, до прихода Аманбека еще минут восемь—десять. То есть вполне можно выяснить, кому сегодня перепало. Пригодится.

Полковник выходит из машины, разрезает плечом нервную толпу.

Тело на камнях явно мужское. Крупное, плечистое. Одна нога подогнута, словно потерпевший собирается встать. Рука вытянута к решетке парапета. Рядом — открытый дипломат и разбросанные бумаги. Между ногой и рукой на уровне живота — черное, растущее на глазах маслянистое пятно. Кровь?

Стыров опускается на корточки, прикладывает пальцы к шее лежащего: пульс торкается редко, но ощутимо.

— Врача, — кричит он в застывшую сзади толпу. Осторожно приподнимает голову мужчины. — Можете сесть? Что с вами? Вы упали?

— Да нет же! — голосит какая-то тетка. — Его убили! Бандиты! Я все видела! Целая шайка, человек сто, и все с ножами! Наверное, ограбить хотели, вон портфель пустой!

— Не бандиты, а наркоманы, — перебивает сварливый мужской голос. — На дозу не хватило! Куда милиция смотрит? Не Ленинград, а Чикаго!

— Какие наркоманы? — вступает дребезжащий старческий баритон. — Подростки! Хулиганы. Они меня чуть не сшибли, еле увернулся. Пьяные. От них водкой за версту несет.

Мужчина, придерживаемый Стыровым, приподнимает голову, открывает глаза.

— Коля… — шевелит он губами, пытаясь улыбнуться. — Ты… сурет… сволочи… мать передала… выбросили. Запах не понравился…

Аманбек…


Содержание:
 0  Скинхед : Наталья Нечаева  1  ГЛАВА ВТОРАЯ : Наталья Нечаева
 2  ГЛАВА ТРЕТЬЯ : Наталья Нечаева  3  ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ : Наталья Нечаева
 4  ГЛАВА ПЯТАЯ : Наталья Нечаева  5  ГЛАВА ШЕСТАЯ : Наталья Нечаева
 6  ГЛАВА СЕДЬМАЯ : Наталья Нечаева  7  вы читаете: ГЛАВА ВОСЬМАЯ : Наталья Нечаева
 8  ГЛАВА ДЕВЯТАЯ : Наталья Нечаева  9  ГЛАВА ДЕСЯТАЯ : Наталья Нечаева
 10  ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ : Наталья Нечаева  11  ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ : Наталья Нечаева



 




sitemap