Детективы и Триллеры : Триллер : ГЛАВА ДЕВЯТАЯ : Наталья Нечаева

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11

вы читаете книгу




ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

— А сейчас все вместе едем любоваться панорамой ночного Баку! — провозгласил Усман Рашидович, подхватывая под руку уже мало что понимающего шефа.

— Пойдемте, Валентина, — галантно подал ей руку Рустам. — Ручаюсь, такой красоты вы в своем Ленинграде не увидите!

В карманчике серпантина горной дороги, откуда и в самом деле открывались потрясающая панорама залитого огнями города и сверкающее россыпью прожекторов море, выпили шампанского за процветание бакинских нефтепромыслов, потом — за союз науки и производства.

— Нефть на воде, как одеяло перса, и вечер по небу рассыпал звездный куль, — громко продекламировала Валюша.

Все зааплодировали. Звезды сливались с прожекторами, в воздухе и далекой воде дробилось множество сверкающих солнц, южная ночь была прекрасна!

На обратном пути вдруг обнаружилось, что Валюша едет не в черной «Волге», а совсем другом автомобиле. И рядом вместо коллеги Игоря Маслова сидит Рустам, почему-то потно елозящий ладонями по ее коленкам.

— А где все? — спохватилась девушка, отдирая настырные руки.

— Машина сломалась, — сообщил Рустам. — Мы едем на горное озеро, на шашлыки. Нас отвезут, потом за другими вернутся.

Автомобиль и впрямь притормозил на скалистой площадке, в свете луны глубоко внизу сверкнула круглая водная чаша. Через секунду машина, в которой они приехали, громко шоркнула резиной о камни и исчезла. А через две секунды Валюта оказалась поваленной на спину сильными жесткими руками спутника и тут же ощутила, как железные пальцы жадно зашарили по ее груди.

— Уйди! — попыталась оттолкнуть она Рустама.

— Не ломайся, — грубо ответил тот и засосал влажно и горячо освобожденную от одежды грудь.

— Не надо, — всхлипнула Валюта, пытаясь выскользнуть из-под тяжелого тела, придавившего ее к редкой влажной траве, — я замужем!

— Тем более, — оторвался от второй груди Рустам и распластал по земле ее руки.

Чем больше отбивалась и плакала Валюша, тем сильнее распалялся Рустам. Изловчившись, он сдернул с нее порванные трусики, заплел меж своих сильных локтей ее руки и ноги, полностью лишив возможности двигаться, и…

Он молотился в нее сильно, ожесточенно, будто загонял внутрь раскаленную каменную болванку, будто наказывал, будто каждым движением хотел сделать еще больнее, а она, распятая и обездвиженная, только и могла, что мотать из стороны в сторону головой, стукаясь висками об острые камешки, проступившие сквозь примятую горную траву.

— Не надо! — рыдала Валюша. — Пожалуйста!

Но над ней, заслоняя и небо, и луну, и близкие звезды, продолжало ритмично двигаться чужое жуткое лицо с закатившимися куда-то под веки глазами и страшным полуоскалом-полуулыбкой. Живой омерзительной гусеницей извивалась, грозясь соскочить и ужалить, перекушенная кровавой родинкой бровь.

— Ва-а… — исторг последний рык Рустам, напрягся, замер и обрушил на полумертвую от боли и ужаса Валюшу всю тяжесть своего тела.

Ударились о землю освобожденные от каменного захвата руки и ноги, сползло на траву насытившееся животное.

Валюта, не мигая, смотрела вверх, туда, где двоились и троились игольчатые звезды, где в траурном хороводе кружились сразу несколько черных лун. Слезы жгли поцарапанные виски, прямо возле истерзанных чужим горячим дыханием ушей надсадно и язвительно орали какие-то насекомые.

— Ну что, — приподнялся на локте Рустам, — хорошо тебе было? Знаю, хорошо. Вон как кричала! Муж-то так не может! Русские все слабаки. Поэтому вы к нам, черным, и приезжаете, да? Хочешь еще? Давай приласкай его. — Он подвинулся к Вале и сунул ей в лицо что-то мокрое, сморщенное. — Ну, пососи! А хочешь, я тебя кончу прямо в рот?

Только тут Валюша сообразила, что именно так неприятно и липко холодит ей щеку. Дикий спазм из самого нутра прошел по телу, согнув его в ломаную дугу. Она едва успела повернуть голову набок, как гортань, болезненно и неудержимо, исторгла из себя что-то обжигающе кислое, сведшее мгновенной оскоминой скулы. За первым спазмом последовал второй, потом третий.

Валюту рвало долго, горько и мрачно.

— Умойся, — брезгливо сунул ей бутылку с водой Рустам. — Вставай, в гостиницу отвезу.

Оказывается, машина никуда и не уезжала. Едва Валюша шагнула за ближние кусты, как уперлась в ее гладкий светлый бок. И водитель сидел на своем месте, надвинув на лицо широкую кепку.

В номере она приняла душ, переоделась. Аккуратно собрала вещи. На гостиничной салфетке написала два слова «Алик, прости», положила бумажку сверху одежды, застегнула молнию на сумке. Потом подошла к открытому окну, точно зная, что должна сделать. Внизу у входа в гостиницу стояла группа людей, слышались смех и голоса.

— Я не могу прыгнуть прямо на них, — подумала Валюша. — Надо подождать, пока уедут.

И села под окно на пол, вся превратившись в слух. Она не хотела потерять ни секунды после того, как наступит тишина.

Внизу заработал мотор, девушка напряглась: сейчас!

— Валентина! — громко позвал кто-то снизу. — Корнилова! Спускайся! В аэропорт опоздаем.

Уезжайте же скорее, молила Валюша. Пожалуйста!

— Валюха! — ввалился в номер Игорь Маслов. — Опаздываем! Давай сумку. Ты чего такая бледная? Перепила? Эти азербайджанские друзья своим гостеприимством мертвого ушатают!

Подхватил пластилиновую девушку под руку и потащил к лифту.

В самолете она вдруг осознала, что летит в Ленинград, а в аэропорту ее встретит Алик.

— Как? — заволновалась она. — Мне нельзя домой! Отвезите меня обратно! Нет! Лучше откройте окно! Я сама!

— Что с тобой, Корнилова? — выплыл из похмельного сна придремавший шеф. И увидев лицо Валюши, мгновенно проснулся. — Стюардесса!

— У нее температура, — растерянно показала пассажирам градусник испуганная бортпроводница. — Почти сорок один!

На руки встречающему супругу Валюшку передали практически в бесчувствии.

— Наверно, так перемена климата подействовала, — предположил виноватый шеф. — Может, сразу в больницу?

— Лучше отвезите нас домой, — попросил Алик, — у нас сосед — аспирант из медицинского.

Почти четыре дня Валюта плавала в температурном бреду, и муж, не отходя от ее постели, менял мгновенно становившиеся сухими полотенца на лбу, поил с ложечки, обтирал водой с уксусом, строго, по часам, следил за тем, чтоб сосед-медик не забыл про очередной укол.

На пятый день Валюша проснулась рано утром, прижмурилась от яркого солнышка, шкодливым паучком влезшего в дырку меж шторами, и улыбнулась:

— Алик…

А к вечеру, весело напевая, уже прибиралась в изрядно захламленной комнате, услав мужа на общую кухню варить куриный бульон.

Ей было покойно и хорошо. Воспоминания о страшной ночи попросту сгорели в температурном огне. И когда на краешке сознания вдруг выплывала противно шевелящаяся гусеница, кроваво перекушенная пополам, Валюша забавно сморщивала нос, удивляясь: надо же, какой только кошмар не привидится!

Она не прилагала никаких усилий, не приказывала себе что-то забыть. Видно, сама природа решила по справедливости, что конкретный кусок Валюшиной памяти нужно стереть. Напрочь. Навсегда.

Разбирая сумку, девушка наткнулась на клочок салфетки, долго и удивленно разглядывала нетвердо выведенные слова, недоумевая, по какому поводу она их написала и вообще ее ли это почерк.

Даже когда через пару недель Игорь Маслов принес бакинские фотографии и Валюта увидела на одной из них рядом с собой Рустама, ее сердечко совершенно не екнуло. Ну, командировка, ну, большое гранатовое дерево, ну, один из новых знакомых…

А еще через три недели юная семья Корниловых праздновала чаем с потрясающим тортом «Полет» невероятное событие: Валюша объявила супругу, что беременна.

* * *

— Какие люди! — вваливается в камеру Трефилов. — Боевая подруга у постели раненого бойца! Респект и уважуха. — Он галантно целует Алкину руку. — Еле прорвался. Пришлось, сам понимаешь, кучу бабок вывалить. Но ради героя никаких денег не жалко! — О, а что это у вас валяется? Что за фрукт? Неужто дуриан? Молодец, Аллочка! Знаешь, чем поддержать героя! Я в Таиланде как-то пробовал, если не нюхать, то вкус — божественный! А воздействие… Виагра рядом не лежала!

Ваня млеет. Сам Путятя! Видеть его раньше приходилось пару-тройку раз. Видеть, не разговаривать. Путятя слыл чуть ли не самым крутым скином. Костыль, не признававший никаких авторитетов, при одном только имени Путяти закатывал глаза и вытягивался по стойке «смирно». А уж об остальных и говорить нечего! Ходили слухи, что Путятя связан с самым высоким командованием и чуть ли не руководит всеми питерскими скинами, да и московскими вроде тоже.

Короче, Путятя был личностью легендарной и загадочной, и то, что он вдруг сам пришел…

— Ну что, Ньютон, скоро суд. — Путятя смотрит строго и серьезно. — Прославиться готов? Стать примером для всего нашего движения? Чтоб с твоим именем на устах братья шли в бой за правое дело? — Путятя говорит торжественно, хоть и негромко, в его голосе слышны явные бравурные нотки, будто оркестровая военная труба на ветру поет. — А ты, Аллочка, понимаешь, какая честь для тебя быть подругой героя? Ждать Ньютона из заключения как верная декабристка будешь?

— А надолго его посадят? — интересуется притихшая Алка.

— Разве это важно? — пылко вопрошает Путятя. — Надолго не дадим. Честные люди по всей стране встанут, как один, и потребуют: свободу Ивану Баязитову! Свободу солдату расовой войны! Свободу герою! И из тюрьмы Иван выйдет под звуки русского марша!

— Из тюрьмы? — Ваня вдруг понимает, о чем говорит Путятя. — Почему из тюрьмы? Меня прямо в суде отпустить должны, Клара Марковна сказала.

— Какая еще Марковна? Жидовка из больницы? Слушай больше, они наговорят. За убийство, братан, срок дают, хотя твое убийство не срока, ордена достойно!

— Я не убивал, — виновато улыбается Ваня. — И следователь знает. Я же прибежал, когда там уже все…

— Ньютон, — Путятя ласково поправляет сбившееся одеяло, — тебе, конечно, досталось. Ты все выдержал, все вынес, как настоящий солдат. Увы, на войне случаются контузии, когда отшибает память. Тебя сильно ударили по голове, и ты — забыл!

— Что забыл? — недоумевает Ваня. — Как это — забыл? Я все помню!

— Вот тебе кажется, что помнишь каждую мелочь, так? — Путятя участливо и серьезно смотрит на Ваню. — А на самом деле твой мозг, защищаясь, блокировал в памяти самое важное. Поэтому ребята излагают все как было, а ты — фрагментами. Но это не беда, не бойся! Память обязательно восстановится! Ты молодой, сильный, здоровый. Когда очевидцы рассказывают все в подробностях, человек вспоминает. Куда памяти деваться, если за нее все вспомнили? — Путятя очень по-доброму смеется.

— Так это что, я… убил?.. — пересохшими вдруг губами спрашивает Ваня. — Убил и не помню? Так бывает?

— Бывает, брат, — соглашается Путятя. — Тебе сейчас надо знать одно: ты — герой! Эта мысль должна греть твою душу и наполнять восторгом сердце! О твоем подвиге узнают белые братья по всей стране. Мы позаботимся. Про тебя будут рассказывать в организациях, на твоем примере станут учиться новые бойцы! Солдат, потерявший руку в бою за Родину, за Россию! — Голос Путяти крепчает и звенит, заполняя все пространство маленькой комнаты.

Ваня смотрит на вдохновенное лицо гостя, а видит совсем другое: вечер, темно, тихо.

Он уже почти подходит к своему повороту. Почти поворачивает, как пустоту переулка взрезает, как бритва перину, испуганный детский крик, а следом летят, будто неуправляемые пух и перья, другие вскрики, какие-то тяжелые звуки, страшный отчаянный вопль что-то типа «беги!», — и снова звуки, будто рядом играют в футбол и со всей дури лупят ногами по многочисленным мячам. Звуки несутся с противоположной стороны переулка, оттуда, где под старым кленом толстеют три мусорных контейнера и где так любят парковаться навороченные автомобили, приезжающие за детьми в музыкальную школу.

Тишанский переулок так назвали, верно, в насмешку. Потому что в его сонной и мрачной тиши все звуки не просто удваиваются — удесятеряются!

Перину все трясут и трясут, и звуки все сыпятся и сыпятся.

Второй детский вопль, обреченный, жалобный.

«Катька! — вдруг обмирает от ужаса Ваня. — Это же она кричит!»

Уже в следующую секунду в его голове грохочет один-единственный звук — топот собственных ног, обутых в тяжеленные «Мартинсы».

Он с ходу врезается в разгоряченную плотную толпу, колышущуюся у мусорки.

— Ньютон, — звенит празднично-взволнованный голос Костыля, — нашел нас? Молодца! Давай внеси лепту! Прими крещение огнем и мечом!

Костыль выталкивает Ваню вперед, туда, где происходит возня и слышатся удары. В темноте, да еще затененное безглазой стеной, происходящее у бачков не столько видится, сколько угадывается. Ваня понимает: идет настоящая заруба. Только вот — кого с кем?

— Давай! — снова подталкивает Костыль. — Докажи, что ты не Баязитов, а Ватрушев!

«Вот оно!» — радостно понимает Ваня. Он попал на самую настоящую акцию! И прямо тут, в паре метров, идет святой бой за Россию! Против ненавистных чурок! Сколько он мечтал поучаствовать в серьезном деле, сколько просил, чтобы его взяли с собой, и вот наконец!

Он ввинчивается в толпу, впечатывается в чью-то спину. В центре круга, отбиваясь сразу от пятерых или шестерых, колотится какой-то здоровенный мужик. Черные руки и ноги, как метательные снаряды, врезаются в тела обступивших его бойцов. Стоны, хруст, мат, гортанные жуткие крики…

Ваня никогда так близко не видел настоящую акцию..

Черный — конечно, мочат именно черного — отбивается зло и сильно, но он один! А толпа вкруг все гуще, круг все уже!

Ваня бросается в гущу, намереваясь вмазать черному ботинком прямо по яйцам, но тут же оказывается на земле. Черный, видно, отшвырнул кого-то от себя, и боец, не удержавшись на ногах, затормозил об Ваню.

Приземлившись прямо на копчик, ударившись сильно и больно, Ваня тут же вскакивает пружинисто и быстро (тренер в секции не зря учил группироваться и держать любой удар!) и снова оказывается в круге. В голове горячими кувалдами колотятся злость и ярость. Ваня сжимается в комок, готовясь одним прыжком достать врага.

Что? Что такое?

Откуда этот свет?

Черт! Тренер всегда предупреждал: отвлекаться нельзя! Миг может стоить победы. Так и тут. Он и поднял глаза всего на секунду, ухватил в прострел между крышами неведомо откуда взявшуюся огромную испуганную луну, а черный уже совсем не там, куда прицелился Ваня. Промазал…

— Ньютон, — орет сзади Рим, — давай!

Луна сверху горит как прожектор. Дорожка от нее, голубая широкая, упирается прямо в стену. А в центре этой дорожки, метрах в трех от махалова, какая-то жалкая кучка тряпья. Отдельно — серебристый дутыш. Маленький, аккуратненький, Катюшка в таких ходит. На отлете от кучки темнеет какая-то веревка с огромным пышным бантом, то ли голубым, то ли белым, в этом мертвом лунном прожекторе и не понять.

Косичка с бантом, понимает вдруг Ваня. Так это не тряпки?

— Катька! — обмерев, шепчет он. — Катька, вставай..

Мгновенно осознает, что это не она. Откуда? У сестры отродясь не бывало никаких косичек, тем более черных, и никаких бантов — тоже. У нее — кудряшки, легкие, как пух у одуванчиков…

Но дутыш?

Ваня обходит дерущихся, бухает колени в асфальт рядом с лежащей девочкой. Осторожно трогает ее за холодную вывернутую руку, отчего-то снова хрипло зовет: «Катька?»

И пронзительно понимает: это, лежащее перед ним, — банты, косички, тонкие ледяные пальчики, — это уже неживое.

Что с ним случилось в тот момент? Какой полоумный петух тюкнул острым клювом в самое темечко, лишив разума и рассудка?

— Катька-а! — выкрикивает он утробно и жутко. И еще раз так же страшно: — Катька-а-а!

Его раненый вопль несется вверх, к луне, отскакивает от высоких стен домов и падает вниз, накрывая хрипы, стоны, маты… Яростно машущие руками и ногами бойцы на мгновение замирают. И этого мгновения черному хватает, чтобы сделать один огромный прыжок прямо из центра круга — к Ване.

Он летит к нему долго-долго, вечность, огромный, страшный. Распластанные в стороны руки будто крылья гигантской птицы, сейчас подхватят и унесут туда, откуда никому нет возврата. Лицо в кровавой пене совсем близко, да это и не лицо — разве у людей бывают такие лица? Сейчас он долетит и размажет Ваню на этой светлой дорожке. Как комара.

Не вставая, лишь стремительно оттолкнувшись ладонями от асфальта, Ваня отшвыривает себя в темноту, в безопасность. А черный, долетев, замирает над девочкой, накрывает ее страшными крыльями и тут же осторожно и медленно поднимается. Голова девочки свешивается с его рук, распущенный бант серебряно колышется над землей, как размотавшийся больничный бинт.

— Амина… — хрипло шепчет черный. — Амина…

А Ване, слышащему этот шепот, кажется, что рушатся все крыши и все стены в округе — так больно и страшно бьет он по ушам.

Мужчина осторожно опускает девочку на асфальт, распрямляется, поднимает лицо вверх, к небу, и в этот момент Ваня его узнает! Конечно! Это он, тот самый, который… Бимку… Значит, и девчонка — та самая, из-за которой…

Осмыслить это невероятное, невозможное открытие Ваня не успевает.

— Беги, Ньютон! — дико кричит Рим. — Нож!

Нож? Точно. В руке у черного, огромный, даже луну перекрыл.

Бежать!

Но ноги будто вросли в землю и тело деревянное, чужое.

Рука черного, страшно длинная, сверкающая, издает странный шипящий звук, летящий прямо в Ванино лицо.

— Ньютон! — хрипло и жутко орет Рим.

Не сам Ваня — тело — инстинктивно отклоняется в сторону, и нож, визгливо свистнув, врезается в руку. Новая вспышка металлического света уже прямо перед лицом. Глухой треск, будто рядом грохнули об асфальт переспелый арбуз. Черный, намертво вцепившись рукой в Ванин мгновенно горячо замокревший рукав, боком заваливается на землю, а от его уха, ясно освещенного луной, по щеке вниз спешно и страшно пузырится что-то черное и густое…

— Бежим! — дергает друга Рим. — Менты!

— Куртка… — Ваня беспомощно стоит, удерживаемый, как клещами, железными пальцами черного, который все еще продолжает оседать вниз.

— Снимай! — орет Рим. — Бросай! — Он дергает молнию и, как банан из кожуры, вытряхивает Ваню из прорезиненного кокона.

Последнее, что видит Ваня уже почти на бегу: черный, лишившись опоры, падает навзничь, и куртка, на мгновение распластавшись в воздухе, накрывает его мертвое лицо, будто похоронный саван.

Значит, Рим его тогда спас. Ну да, он же потом в подвале хвастался, что дербалызнул чурку трубой прямо по лысой башке и раскроил череп.

Как они добрались до подвала и почему оказались там только вдвоем, Ваня совсем не помнит. Вроде, когда они разбегались, в конце переулка уже голосила милицейская сирена и трепыхались мигалки… Вроде Костыль скомандовал: рассыпаемся по одному — и уже за углом, увидев Ванину руку, всю в кровищи, велел Риму отвести его в логово и держать там, пока рана не заживет. Значит, у него и в самом деле провалы в памяти? От контузии? Драку помнит, а все остальное…

— Я только про подвал не помню, — говорит Ваня Путяте. — Как будто туман в голове..

— Так бывает, Ньютон, — кивает гость. — Поэтому на суде надо молчать. Незачем давать пищу продажным журналюгам и хитрожопым политикам. Скажут еще, что ты ненормальный, в психушку отправят. У нас это умеют. Поэтому наша сила — в молчании! Молчание — это твоя позиция, твой вызов. В нем гордость нашей великой расы. Ты уже и так сказал все своим подвигом. А после суда, когда огласят приговор, ты станешь национальным героем! Ты хочешь быть героем, Ньютон?

По правде сказать, считаться героем Ване, конечно, охота. И гордиться своей культей как боевым увечьем. Особенно, когда Алка смотрит так восхищенно. Но еще больше ему хочется домой. К матери, Бимке, Катюшке…

— Думай над моими словами, брат, готовься к последнему и решительному бою, помни, на тебя будет смотреть вся страна. Да что там страна — весь мир! А мы пойдем. Пойдем, Аллочка? — подает он руку застывшей в ступоре подружке. — А то, не дай бог, придет сейчас кто-нибудь из начальства, сошлют нашего Ньютона в карцер за нарушение режима, оно нам надо? Держись, брат! — Он крепко жмет Ванину левую руку. — Мы с тобой! И помни: молчание — вот наш ответ всем недоумкам!

Ваня смотрит, как Путятя почти выталкивает перед собой обалдевшую и притихшую Алку, как за ними захлопывается тяжелая дверь.

На полу под окном, бесстыдно вывалив желтые потроха, по-прежнему валяется вонючий, омерзительного вида кактус. Пробовать его Ване совершенно не хочется. А запах… В том подвале пахло ничуть не лучше…

* * *

Молчание, долгое, как сумерки за окном, и такое же мутное, тяжело повисает в кабинете.

Валентина молчит, потому что все уже сказала. Клара Марковна тоже безмолвствует — от невероятности прозвучавших слов, в которые очень трудно, почти невозможно поверить. И Машенька смотрит, расширив глаза, оттого, что ничего ровным счетом не понимает.

— Иди, детка, — отпускает ее доктор, — спасибо. — И мягко, чтоб не обидеть, переспрашивает Валентину: — Ты, часом, не перепутала? Может, просто похож? Ну, тип один, кавказский, сколько лет-то прошло? Восемнадцать? Сама подумай, как он мог тут оказаться?

— Получается, — женщина беспомощно и жалко смотрит на докторшу, — получается, что Ванечка убил свою сестру?

— Тьфу ты! — всплескивает руками Клара Марковна. — У тебя совсем ум за разум зашел? Что несешь? Кто убил? Какая сестра? Знаешь ведь, наш Иван мухи не обидит!

«Наш Иван»? Из всей тирады докторши Валентина слышит только это. И — улыбается. Как-то сразу теплеет в груди, перестает резать глаза.

Раз Клара Марковна сказала «наш», значит, тоже полюбила Ванечку! И тоже не верит, что он мог сделать что-то плохое! Безысходное отупляющее одиночество, изгрызшее Валентину до печенок, вдруг отпускает, плавно сменяясь знобкой надеждой.

— Все будет хорошо, Клара Марковна?

— Конечно, — кивает та. — Вот сейчас ты пойдешь к нему и все расскажешь.

— Что?

— Как — что? Что Иван — его сын. Кавказцы, они детей чтят, что ж он родную кровиночку в тюрьму отправит? Напомнишь о вашей встрече, должен он тебе поверить, должен!

— О встрече? Так стыдно же…

— Кому? Тебе? Дура! Это он пусть стыдится. А тебе сына надо вытаскивать. Успокоилась? Пошли. А то через час другая смена заступит, снова платить надо будет.

На сей раз — укол все-таки ей вкатили не зря! — Валентина идет к Рустаму почти твердо. Чуть придерживает шаг у двери, набирает в легкие воздуха, выдыхает:

— Здравствуйте.

— Опять ты? Чего убежала? — Рустам приподнимается на подушке. Криво улыбается. Гусеница, скукоживаясь, прячется под бинты. — Давление будешь мерить?

— Вы меня не узнаете? — У Валентины тягуче пересыхает во рту. — Помните Баку, май восемьдесят девятого? Мы тогда приезжали к вам на завод открывать новую линию.

Мужчина удивленно приподнимается, почти садится, любопытная черная гусеница выползает из своего убежища.

— Банкет… фонтан из шоколада, — Валентина начинает торопится, — потом вы меня увезли в горы и…

— Чего пришла? — глядя странно и тревожно, интересуется Рустам. — Вспомнила, как тебе хорошо со мной было?

— Я тогда… — стыд, горячий и влажный, как воздух в распаренной карежминской бане, опускается с потолка плотным облаком и затягивает в себя женщину, — забеременела. И Ванечка — это ваш сын.

— Какой Ванечка? Какой сын? — Рустам сбрасывает одеяло, опускает на пол черные волосатые ноги. — У меня есть сын? Как ты меня нашла?

— Я вас не искала… вернее, не думала, что это вы. Узнала только сейчас по брови, — Валентина тыкает пальцем в свой наморщенный лоб.

— Ничего не понял, — Рустам болезненно щурится. — Сыну твоему сколько?

— Семнадцать. Восемнадцать в феврале будет. Я к вам пришла попросить, чтоб вы его…

— Усыновил, что ли? — нехорошо хмурится мужчина. — Или денег надо? Ты так все палаты по очереди обходишь? Бизнес?

— Нет, что вы, — Валентина съеживается, — нам ничего не надо. Вы просто должны знать, он не убивал. Скоро суд…

— Что? — Гусеница, угрожающе шевелясь, сползает к носу. — Ты кто?

— Валентина, помните, в Баку в восемьдесят девятом… — Она понимает, что говорит не то и не так, но как иначе — не знает. — А потом Ванечка родился, ваш сын.

— Сын, — сплевывает Рустам. — Ничего не понимаю. Вас там столько было! Все русские девки — проститутки. И в Баку приезжали за одним — натрахаться вволю. А корчили из себя целок-недотрог. Тебя не помню. — Он снова садится на кровать. — Уходи. Денег не дам.

— Мне не надо денег, — торопится Валентина. — Он не виноват! Он позже пришел! Он не бил! Он не мог! Вы должны… Это же ваш сын! Он не виноват! Вы его ножом, он теперь без руки, инвалид…

— Ты про кого? — начинает соображать больной.

— Ваня Баязитов, которого сейчас обвиняют в убийстве вашей…

— Баязитов? — Белки Рустамовых глаз наливаются розовым бешенством. — Сын?

— Да, — Валентина пятится к двери, — ваш сын… глаза черные… Сам беленький, а глаза…

— Убью! — выдыхает Рустам. И в этом коротком слове ничего, кроме ненависти и злобы. — Мой сын? Придумала, да? Русская блядь! — Он снова пытается встать, опираясь на спинку. — Моя дочь… Амина… девочка… Убью! — Он отталкивается от кровати и головой вперед идет на Валентину. Впереди, на лбу, как приготовившаяся к смертельному прыжку змея, разевает ужасный кровавый рот черная гусеница.

— Нет! — отскакивает женщина.

— Тебя, твоего ублюдка и весь твой род! — брызжет слюной Рустам. — Всех убью! Уничтожу!

С грохотом падает на пол огромная ваза с фруктами. Раскатываются по полу солнечные апельсины, красные яблоки, желтые груши…

— Убью! — хрипит Рустам.

— Что случилось? — вбегает в палату встревоженная медсестра. — Ему нельзя вставать! Уходите!

* * *

— Аська! — подхватился Стыров навстречу вошедшей женщине. — Тебя что, в вечной мерзлоте хранили? Нисколько не изменилась!

— Здравствуй, Коля, — торопливо и жалко улыбнулась женщина, будто с последней их встречи прошло не семнадцать лет, а максимум пара дней. — Как он?

— Нормально. Дырку уже зашили. Жить будет. Здоровый, чертяка!

— Кто его так? Их нашли? Он в сознании?

— Столько вопросов, — обнял женщину за плечи Стыров, — на какой отвечать?

— На все, — всхлипнула она. — Куда его?

— В бок, под ребра. Чуток легкое задели, но угрозы для жизни уже нет.

— А была?

— Была не была, какая разница? Хорошо, я рядом оказался.

— Так он же к тебе и шел! А мне на завтра велел праздничный стол готовить, тебя встречать по всем казахским законам.

— Встретимся, поправится Аманбек и встретимся. Какие наши годы?

— К нему можно?

— Сам жду. Обещали минут через тридцать—сорок допустить до тела.

— До тела? — Женщина схватилась за рукав Стырова.

— Аська, да ты что? Это ж, — полковник смутился, — так, ляпнул ради шутки. Прости. Садись. А я и не знал, что ты в Питере, удивился, когда Аманбек попросил сестре позвонить.

— Ты что, забыл? — укоризненно улыбнулась женщина. — Помнишь, какой скандал дома был, когда я замуж собралась? Чуть не прокляли меня тогда…

Забыл, конечно, забыл. Да не то, что забыл. Просто не вспоминал никогда, потому и не помнил… Аська, Асия, младшая сестренка Аманбека, лучшего стыровского друга, тоже в ту пору лейтенанта, уехала учиться в Ленинград, не пожелав осчастливить собственную столицу, а прибыв после третьего курса на каникулы, вдруг объявила семье, что выходит замуж. «За кого? — всполошилась родня. — Как так? Без знакомства с будущим мужем и его родителями мы тебя не отдадим! Да еще надо узнать, порядочный ли человек, хорошего ли рода…»

Асия все эти наказы внимательно выслушала, покивала, вроде бы соглашаясь, как послушная дочь, сообщила, что жених вполне себе самостоятельный, преподает в институте, и отбыла учиться дальше. А перед новым годом письменно известила родственников, что вступила в законный брак.

— Представляешь, Стыря, — кипятился Аманбек, — жениху, то есть мужу, уже под полтинник! Поеду в Ленинград в командировку — прибью! Старик, слюни распустил, голову девчонке задурил! Профессор!

Тогда, семнадцать лет назад, Асия была хорошенькой, аж скулы сводило! Степной тюльпан, налитой, крепкий, светящийся изнутри. Она и сейчас, Стыров не соврал, мало переменилась. Скуластая, с капризным ртом, большими, вроде и не казахскими, глазами. Ну, подвяла чуток, дерзости во взгляде поубавилось, кожа светиться перестала, а так… Такая же тоненькая, копна черных волос на длинном стебле шеи. Красотка! Немудрено, что какой-то там профессор…

— Как ты, Аська? — взял ее за руку Стыров. — Замужем? Дети?

— Замужем, — кивнула Асия. — Детей нет. Живем вдвоем с мужем. Он мне и супруг, и учитель, и ребенок. Три в одном.

— Тот же или второй?

— Тот же.

— Ну? — удивился Стыров. — Профессор? Он же старше тебя намного! Я думал, поблажишь и пройдет.

— Все так думали. Говорили — по расчету. А какой расчет, если я дышать без него не могла? Мы ж до брака два года тайком встречались. Он мне комнату снимал. У него за это время сын женился, внук родился. Я замуж хотела, а он семью бросить не мог. Ну, я и решила: рожу ему ребенка! Решить решила, а забеременеть не могу! Пошла к врачу, проверилась: все отлично, рожать и рожать! В чем дело? Сейчас бы сообразила: Бог наказывает за то, что семью разбить хочу, — отступилась бы. А тогда… Короче, тайком и его анализы сдала. И вдруг — заключение: у него детей вообще быть не может. И не могло. Представляешь? Значит, и сын — не его? Жена обманывала? Я от этой тайны чуть не двинулась! Вроде сказать надо, тогда его в семье ничего держать не будет, ко мне уйдет, но как такое скажешь? А первый кнут, как у нас говорят, недоброму гонцу. Но — решилась. Конечно, он не поверил. Накричал на меня, дверью хлопнул. А через неделю пришел насовсем. Жена во всем призналась, клялась, будто хотела брак сохранить, сама себя настолько убедила, что мальчик — их общий сын, даже боялась, что у него наследственные болезни проявятся, типа, тоже детей не будет… Сын его, кстати, до сих пор не знает, что неродной. Женился второй раз, дочка у него. Заходит к нам, редко, правда, занятой очень. Он же шишка большая, прокурор.

Прокурор? Стыров, прислушивавшийся к рассказу Асии исключительно из вежливости, даже крякнул от неожиданности. Хорошо, что женщина, погруженная в собственное прошлое, этого не заметила.

Кто же, интересно, у нас прокурор с такой непростой родословной? И почему он, Стыров, ничего подобного не знает? Непорядок!

— Ну вот, значит, у нас и в надзорных органах свои люди есть, — ласково приобнял он Асию. — Позвонишь пасынку, попросишь взять дело под свой контроль. Они этих ублюдков быстро отыщут!

По своим глубинным ощущениям, никогда его не подводившим, по особенному щемящему вибрированию, от которого все внутренности тихонько зудели, будто под ложечкой включился бесшумный, но мощный электромоторчик, полковник уже понял, что находится буквально в шажке от какой-то занятной загадки. Или даже тайны. Разгадывать и то, и другое он любил. И умел.

— Звони! — протянул он телефон.

— Завтра позвоню, — отодвинула руку она. — Они как раз из отпуска возвращаются. Две недели на Бали отдыхали.

Хоп! Все сложилось! И номер телефонный узнавать не надо. Стыров совершенно точно знал, что на Бали сейчас нежится прокурор города Корнилов. Неужели? Можно, конечно, проверить, нет ли на чудесном острове еще кого из питерских надзорников, хотя что проверять?

— Ася, а Алексей-то Владимирович неужели так и не догадался?

— Нет, — пожала плечами женщина. — Откуда? До сих пор меня ненавидит, считает, что это я, стерва, отца от матери увела. С другой стороны — так оно и есть.

Вот! Значит, прокурор города Корнилов! Ну и ну! Хороший козырь, просто отличный. Главное, вовремя его вытащить.

Стоп-стоп-стоп. Что там она еще сказала? Невестка с ребенком от сына ушла. От Корнилова? С каким ребенком? У прокурора — единственная дочь, кажется, еще школьница, то есть в то время, о котором Асия рассказывает, она еще и в проекте не намечалась.

— А у Корнилова разве второй брак?

— Конечно. Первый неудачный был. Что там произошло, я толком не знаю, вроде он на учебу уехал, а жена загуляла и к любовнику ушла. Вместе с сыном.

Вот это да… Стыров даже вспотел. Значит, у прокурора где-то есть сын? И надо же как постарался, ни в личном деле, ни в досье про это — ни строчки! Конспиратор… Одно дело, что он сам — дите неизвестного отца, это, как ни крути, не его вина, а вот то, что собственного ребенка бросил… Да еще скрыл такой факт биографии…

«А ты везучий, полковник! — сам себе позавидовал Стыров. — Вот и компра на непогрешимого законника! Надо же, не гадал не думал, само в руки! Хоть сейчас в Москву звони».

С полгода назад столичный коллега, которому Стыров по ряду причин не смел отказать, попросил потрясти бельишко питерского прокурора.

— Корнилов ваш, — сказал коллега, — у нас как кость в горле! Законник и трус. Каши с таким не сваришь. Вот же незадача! — сетовал москвич. — И человек у нас есть и место как специально для него, одна беда — кресло занято! А нам там, у вас, очень нужен свой прокурор!

С такой постановкой вопроса полковник был принципиально согласен. Свой всегда лучше, а уж тот, кому ты лично посодействовал…

— Факты, факты нужны, полковник, — просил коллега, — а он у вас такой чистенький, аж противно. Или такой осторожненький? Выясни. Как к генеральному идти? С чем? Поищи, а?

Конечно, Стыров поискал, правда, не очень напрягаясь, не до того было. Этот важный вопрос он отложил на январь. А теперь выходит, что января и ждать не стоит? Так… Надо срочно найти эту первую жену. И ребенка. Сколько пареньку должно уже быть? Лет восемнадцать, не меньше.

Вроде, обычное дело… Стыров улыбнулся. Ну, подкинула судьба нежданный подарочек. Сколько раз такое происходило? В случайности полковник не верил, точно зная, что любая из них — лишь результат мощной работы мысли и продуманных действий. Отчего же так разволновался? Просто на месте не усидеть. Что-то подсказывает, просто кричит: этот нежданный корниловский сын — не последнее звено в цепочке тайн. Ох, не последнее. Мальчик — ключ к гладкой дорогой двери с именем городского прокурора. И только он, полковник Стыров, этим ключом владеющий, может дверцу отпереть. И отопрет. Не впервой. Чего тогда он тут штаны просиживает? В мать Терезу играет?

— Ася, — склонился он к задумавшейся женщине, — мне на дежурство надо, дела. Ты уж тут без меня, ладно? Звони, если что. А завтра я к Аманбеку зайду.

— Конечно, Коля, — кивнула Асия. — Работа есть работа.

* * *

Дежурный на вахте сообщил, что следователя Зорькина в данный момент в прокуратуре нет.

— А где же он? — огорчилась Валентина.

— Нам не докладывают.

— А когда будет?

— Тем более. Вас вызывали?

— Нет, что вы, — перепугалась Валентина. — У меня к нему дело…

Зорькин и вправду говорил, что им надо будет увидеться перед судом, да запропал. Хотя в прокуратуру Валентина пришла не совсем к нему, вернее, к нему, конечно, но не только. Клара Марковна, которой Зорькин активно не нравился, все твердила Валентине, что этому скользкому типу доверять никак нельзя.

— Ну не сошелся же на нем свет клином, — убеждала она. — Сходи к кому повыше, самому прокурору или заму, объясни все, от них зависит, что на суде говорить будут, какое наказание просить. Надежды, конечно, мало, они там все заодно, но вдруг? Вдруг повезет и на хорошего человека попадешь? Даже в говне жемчужные зерна встречаются, поэтому попробовать надо! Сидеть и слезы лить проку мало. Бороться надо. Хочешь, вместе пойдем?

Они, собственно, и собрались вместе. Как раз у докторши выходной вышел. Да у метро, где уговорились встретиться, Кларе Марковне неожиданно позвонили и вызвали на работу. Вроде случилась большая авария где-то за городом и сейчас в их реанимацию привезли аж восемь человек сразу, поэтому все врачам надо быть на месте.

— Ты все равно иди, — настойчиво посоветовала докторша. — Ждать нельзя, времени мало.

Валентина жутко боялась разговора с незнакомым прокурором, да и как найти того самого, нужного, представляла плохо, потому и решила сначала зайти к Зорькину, выведать, кто тут у них самый влиятельный, от кого зависит Ванечкина судьба. А следователя на месте и не оказалось. Что делать? Возвращаться домой несолоно хлебавши? Знать бы в лицо, кто ей нужен, простояла бы тут до самого вечера, а когда тот бы вышел, прямо на улице к нему и подошла. Ну, не убьет же! Хоть пять минут, да послушает!

Валентина потопталась у мраморных колонн, понаблюдала за выходящими из здания людьми, сплошь серьезными, неулыбчивыми, важными.

— Здравствуйте! — подскочила к ней выпорхнувшая из тяжелой двери загорелая улыбающаяся девчонка. — А что вы тут делаете?

— Аллочка, — оторопела Валентина. — Не узнала тебя. Черная, как с юга. В солярий ходишь?

— Какой солярий? Мы только что с Бали вернулись. Предки меня вывозили для воспитательной работы! Все уговаривают за границу учиться уехать, чтоб с дурной компанией не связалась! — Девушка весело расхохоталась.

— Ну и как Бали? — вежливо и равнодушно спросила Валентина.

— Да так, — Алка пожала плечами, — тоска. Одни старперы. Ешь да загорай. Целыми днями на солнце жарились. Я еще ничего, узнать можно, а папахен вообще черный, как моджахед. Когда темные очки наденет, чтоб глаза прикрыть, просто «злой чечен ползет на берег, точит свой кинжал»! — Алка залилась веселым хохотом.

— А зачем ему очки? — откровенно тоскуя и от этой ненужной встречи, и от Алкиной болтовни, а главное, от полной неудачности собственного похода, автоматически поинтересовалась женщина. — Солнца же нет.

— А, маскируется. Типа, чтоб никто не узнал. Публичный человек, засада! Выделывается, будто артист знаменитый. Щас прямо народ к нему за автографами повалит. Прикиньте!

— Ну а за границу-то поедешь?

— Не знаю. Не хочу пока. Наверное придется. Папахен сказал, что никак нельзя допустить, чтоб меня на суд свидетелем вызвали. Имидж, блин, его пострадает.

— На Ванечкин суд?

— Ну да, на какой же еще.

— Так он же вот-вот, когда ж ты уедешь?

— Мамаша сейчас в Швейцарию умотала, договариваться. Папахен твердо сказал, пока я не уеду, суда не будет. Отложат. Я, конечно, не хочу. Я же должна Ваньку поддержать. Он хоть и герой, но все равно страшно.

— Герой? Какой он герой, Аллочка, — вздохнула Валентина, — инвалид безрукий. Эти друзья его все на него сваливают. А у нас ни знакомств, ни связей. Боюсь, посадят, заставят за всех отдуваться… Он же безответный, смолчит на суде, все и решат, что виноват.

— Ну, если посадят, то ненадолго, — уверенно высказалась девчонка. — Я же у него была вчера.

— Да ты что? — опешила Валентина. — Как? К нему же не пускают!

— Папахен помог, — Аллочка хитро ухмыльнулась.

— Ну и как он? Хоть чуточку поправляться стал?

— Наверно. Сонный какой-то был. Да мы толком и не поговорили: Путятя пришел, это у них главный, учил его, как на суде себя вести. Говорит, молчать надо, вообще ничего не говорить.

— Как это? — обомлела Валентина. — Если он промолчит, его же во всем обвинят! Следователь сказал, лет двадцать дадут…

— Двадцать? — Алка задумалась. — Нет. Путятя сказал, что, если Ванька будет молчать, они его быстро вытащат.

— Аллочка, кто такой Путятя? Они же и так на Ванечку все свалили, будет один за всех отдуваться… Боюсь я, так боюсь… Вот, пришла с прокурором поговорить, да не знаю, к кому сунуться. Денег, наверное, дать надо, а у меня нету. И посоветоваться не с кем.

— Путятя — это какой-то их скиновский босс. Очень крутой! Ему можно верить.

— А как бы мне его найти? — загорелась Валентина. — Может, и правда поможет?

— Не знаю. Он шифруется. С ним только у Костыля связь была, так Костыль, сами знаете, где.

— Неужели никак? — Женщина умоляюще сложила ладони у лица, будто выпрашивая милостыню.

— Через Дашку попробовать? — Алка наморщила лоб. — Вроде хвасталась, что у них, типа, ну…

Набрала номер, перекинулась парой фраз, похихикала.

— Повезло! Они как раз тут рядом, на углу Невского и Большой Морской, в «KFC» крылышки цыплячьи жрут. Дашка от них прется! Тачку возьмем? — Девушка огляделась, увидела стайку такси возле «Астории». — Побежали! До угла Невского, — приказала водителю.

— Щас, разбежался, — равнодушно известил тот. — Тут идти две минуты.

— Не пыли, — отозвалась Алка, усаживаясь вперед. — Вот, хавай! — И протянула таксисту пятисотрублевку.

— Алла… — оторопела от такой щедрости Валентина. — Ты что… Давай пешком.

— Не, — качнула головой девчонка. — Можем не успеть. Дашка сказала, что уже доедают.

Таки не успели. Выпрыгнули из такси и топтались на переходе, ожидая пробуждения уснувшего красного, когда Алка взвизгнула, дернув Валентину за локоть:

— Вон они!

На той стороне Невского, на углу, остановилась, о чем-то споря, сладкая парочка. Яркая, будто спрыгнувшая из витрины газетного киоска девушка-брюнетка с роскошными, до поясницы, волосами, в коротеньком красном пальтишке, лакированных сапогах-ботфортах на высоченных каблуках, и парень, много старше, коротко стриженный, крупный, в сером полупальто и синих джинсах.

Невский в этом месте узок, будто лодыжка, да еще как толстенной повязкой передавлен строительными лесами, зашторившими бывший кинотеатр «Баррикада», но все одно — разглядеть лица на другой стороне, да еще если это незнакомые люди…

— Дашка! — подскочив на месте, крикнула Аллочка.

Увы. Голос зацепился за многозвучье моторных шумов, шипенье резины, звяканье ползущего мимо троллейбуса, людские тротуарные разговоры и повис где-то посередине проспекта, на проводах, подгоняющих разноцветные огоньки к огромной, плавающей в сиреневатых сумерках сосновой лапе, радостно возвещающей о близком Новом годе.

Сонный светофор наконец замигал, просыпаясь, но парочка на той стороне уже села в серый автомобиль, припаркованный чуть ли не на самом углу.

— Блин! — сокрушенно выдохнула Алка. — Промухали!

Серая машиненка резво вырулила на Невский, доверчиво мигая левым поворотником, и покатилась в медлительном потоке прямо к ногам Валентины.

— Дашка! — снова запрыгала на тротуаре воспрянувшая Алка, призывно маша руками и описывая тяжелой сумкой опасные круги прямо перед лицом спутницы. — Путятя! Стойте!

И снова ее не заметили и не услышали.

Машинка ползла неспешно, будто никуда и не торопилась, парочка за несвежими стеклами о чем-то весело беседовала. Валентина просто воткнулась глазами в лицо водителя, того самого крутого Путяти, отметив про себя его совершеннейшую обыденность и незначительность, но мгновенно запомнив неприметное это лицо до последней веселой складочки под улыбающимися глазами.

Автомобиль прошуршал мимо беснующейся Алки, успев прошмыгнуть на закатывающийся зеленый, и рывками, поспешая за такими же тоскующими в пробке собратьями, стал неуклонно удаляться от перекрестка.

— 423 ЛИС, — вслух произнесла Валентина.

— Что? — обернулась расстроенная Алка.

— Номер машины, — ответила женщина.

— Засада! — сплюнула девчонка. — Едут как на параде, по сторонам посмотреть не могут! Дашку встречу — прибью!

— Спасибо тебе, Аллочка, — погладила ее по руке Валентина. — Пойду.

— Слушайте, а может, мне папахена напрячь? — вскинулась вдруг девушка. — А чего? — Похоже, Алке и впрямь очень хотелось помочь. Особенно сейчас, после казуса с Путятей. — Папахен сейчас, чтоб я в эту долбаную Швейцарию уехать согласилась, все что угодно сделает! И встречу любую вам организует. Когда меня следак на допрос пригласил, у него чуть выкидыш не случился! Кстати, в Швейцарии, я слыхала, самые лучшие протезы делают! Когда Ванька из тюрьмы выйдет, он ко мне в гости приедет, и мы ему там руку новую смастрячим! А? Здорово я придумала?

— А где твой папа работает? — Валентина спросила больше из вежливости, не придав особого значения пустой девчоночьей болтовне.

— Не знаете, что ли? — Девушка удивленно расширила глаза. — В прокуратуре! А вы Ваньку ко мне за границу отпустите?

— Куда угодно отпущу, — горько качнула головой женщина, — лишь бы не засудили!

— Слушайте… — На Алкиной мордашке читалось, что ей в голову пришла очередная умная мысль. — А может, вам самой с папахеном встретиться? Одно дело — я, другое — вы. Хотите прямо сейчас?

— Ну…

— Только вы сразу подумайте, о чем его просить. Он любит, чтоб говорили быстро и четко. Зануда жуткая!

— О чем просить? — Валентина растерялась.

А действительно, о чем? Чтоб Ваню отпустили? Кто ж его до суда отпустит… Чтоб следователю не верили? Что на него специально чужую вину сваливают? Как в двух словах перескажешь незнакомому человеку их с Ванечкой судьбу? А не рассказать, так ведь и не поймет.

— Постой, Алла, — остановилась Валентина. — А твой отец… добрый?

— Он же прокурор! — удивленно уставилась на нее девчонка. — Как он может быть добрым? Государственный обвинитель!

— А зачем тогда к нему?

— Как зачем? Начальник! Шишка! Как скажет — так и будет. Скажет посадить на десять лет, прокурор будет просить десять, скажет на год — год.

— Прямо так? — не поверила женщина. — А совсем отпустить может?

— Он все может. Если захочет. И если, как это он говорит, интересы государства требуют. Сейчас я ему позвоню.

Она вытащила мобильник, что-то пробурчала в трубку, капризно выгнула губы: «Ну, па-ап… мне сейчас надо!» Отключилась.

— Блин! Не может он сейчас. Совещание. Вообще-то папахен трус ужас какой! По телефону ничего не говорит — боится. Только если дома, и то каждый месяц парни из секретки квартиру проверяют, нет ли прослушки. Чокнутый! Это у них с бабкой семейное.

— Ну и хорошо, — Валентина улыбнулась. — Не судьба, значит.

— Прямо! — вскинула подбородок Алка. — Не хочет на работе — дома достанем. Приходите к нам завтра вечером. Бабка с восьми до одиннадцати в спортклубе, прикиньте, скоро семьдесят, песок сыплется, а она через день в клуб шастает! Красоту бережет! — Девчонка весело рассмеялась. — Матери нет, я да он. Очень даже хорошо.

— Неудобно, — помотала головой Валентина.

— Удобно-удобно! Ванька-то мне не чужой! Может, я его даже люблю. Так что приходите. Мы у Чернышевской живем, в центре. Будто вы просто ко мне зашли. Дома даже лучше, куда он денется с подводной лодки? — Алка снова звонко расхохоталась.

Сомневалась Валентина недолго: а вдруг? Что, от нее убудет? Если есть хоть какая-то надежда, хоть крошечка…

Загнав в недоступные осмыслению закоулки стеснение и страх, решительно кивнула: договорились.

* * *

Стыров внимательно вчитывался в отчет подполковника Елисеева. Несколько дней назад он озадачил зама поисками экс-супруги прокурора города и их первенца.

Поработали подчиненные на славу. Оказалось, что первым законным браком несгибаемый законник Корнилов сочетался еще в студенчестве с некоей гражданкой Ватрушевой Валентиной, студенткой Технологического института. В этом браке был рожден сын Иван. Дальше — коротенькая объективка на эту самую Ватрушеву: приехала из деревни, отличница. Работала на кафедре. С фотографии, видимо очень старой, еще из студенческого личного дела, ясно и светло смотрела красивая девушка с толстой, перекинутой через плечо светлой косой.

«Хороша, — отметил Стыров. — Губа у нашего прокурора была не дура. Так, а что же случилось потом?»

А потом шел пробел. Никакой информации по поводу того, что послужило причиной развода и почему Корнилов отказался от сына.

— Чего так? — холодно поинтересовался полковник у сидевшего напротив заместителя. — Нюх потеряли?

— Чуть дальше отчет о встрече нашего человека с Корниловым, посмотрите — все поймете.

— Нашего человека? Что, казачка засылали? Под каким соусом?

— Представитель кадрового управления Генпрокуратуры, — пояснил Елисеев. — Специально приехал, чтобы выяснить, почему Корнилов скрыл такую важную информацию.

— Выяснил? — Стыров уже нетерпеливо ворошил листочки. — Это?

Значит, наш юный аспирант попал в лапы провинциальной хищницы? Привычное дело. Девчонка окрутила завидного жениха, чтобы остаться в Ленинграде. Молодец. А на первый взгляд и не скажешь, вон глазки какие чистые и честные. Ввели, значит, неотесанную деревенщину в дом, обогрели, обласкали, а она вместо благодарности нагуляла ребенка от соседа. Да, это уже что-то новенькое. Так быстро оперилась? Или — нечаянная любовь?

Полковник внимательно прочел объяснения прокурора по этому факту, даже голос его услышал:

— Для меня это было почти смертельным ударом, я ее безумно любил. И сына. Вернее, тогда я еще думал, что это — мой сын. Мать глаза открыла. У нас в семье все блондины, у бывшей жены — тоже, а мальчик родился смуглым, с черными глазами. Если б не этот факт, я бы, наверное, до сих пор его воспитывал, считая родным. Но — законы генетики, куда денешься?

— И что же, вы кормящую мать с младенцем выставили на улицу? — поинтересовался «приезжий кадровик».

— Как можно! — возмутился Корнилов. — Не звери же, да и к ребенку вся семья привязалась. Полюбили, можно сказать. Перевезли их в благоустроенную квартиру, тоже в центре, мебель, детскую кроватку, одежду — все отдали. И содержали до самой школы. Чего она там одна зарабатывала? Я, правда, ее так ни разу с тех пор и не видел, не смог предательства простить. Но деньги передавал ежемесячно. А потом она квартиру поменяла. Переехала. Вроде замуж вышла.

— Почему же все-таки вы скрыли этот факт своей биографии? — упорствовал въедливый «инспектор».

— Ив мыслях не было, — искренне сообщил Корнилов. — Просто я тот брак и за брак считать перестал, года ведь вместе не прожили, да и ребенок не мой. О чем сообщать? Разве мои коллеги непременно извещают кадровое управление о всех сексуальных приключениях молодости?

«Кадровик» и прокурор вместе посмеялись, как два бывалых мужчины, отлично понимающие друг друга.

— Конечно, если это важно, я могу все изложить, — предложил Корнилов.

— Не стоит, — отмахнулся «проверяющий». — Все, что требуется, я выяснил.

— Смотри-ка, какой принципиальный, — ухмыльнулся Стыров. — По статистике у нас каждый тринадцатый мужик воспитывает чужого ребенка! Воспитывает, не бросает. А наш? Ну а эта гулящая сейчас где? — нетерпеливо постучал он по столу костяшкам пальцев. — Нашли?

— Конечно, — спокойно ответил Елисеев. Но в этом спокойствии полковник уловил такое неприкрытое торжество, что даже заволновался. — Вы просто перескочили несколько листков, вернитесь назад.

Вернулся. Снова стал внимательно вчитываться в текст отчета.


Содержание:
 0  Скинхед : Наталья Нечаева  1  ГЛАВА ВТОРАЯ : Наталья Нечаева
 2  ГЛАВА ТРЕТЬЯ : Наталья Нечаева  3  ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ : Наталья Нечаева
 4  ГЛАВА ПЯТАЯ : Наталья Нечаева  5  ГЛАВА ШЕСТАЯ : Наталья Нечаева
 6  ГЛАВА СЕДЬМАЯ : Наталья Нечаева  7  ГЛАВА ВОСЬМАЯ : Наталья Нечаева
 8  вы читаете: ГЛАВА ДЕВЯТАЯ : Наталья Нечаева  9  ГЛАВА ДЕСЯТАЯ : Наталья Нечаева
 10  ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ : Наталья Нечаева  11  ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ : Наталья Нечаева



 




sitemap