Детективы и Триллеры : Триллер : Русский экзорцист : Андрей Николаев

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27

вы читаете книгу




Москва конца второго тысячелетия нашей эры. Город поделен на зоны влияния преступных группировок, разуверившиеся люди обращаются кто к экстрасенсам и целителям, кто к заполонившим страну сектам. Православная церковь в упадке. С целью окончательно дестабилизировать обстановку и вызвать отток верующих, группа ватиканских кардиналов, состоящих в оппозиции папе Иоанну Павлу II, организует проникновение демона на территорию православной конфессии, в столицу России. По просьбе одного из православных святых, древнему богу славян, с помощью молодого монаха, представителя тайного православного ордена экзорцистов, предстоит вступить в битву с демоном.

«Экзорцизм – (в русской православной церкви – отчитывание) англ. exorcism, от лат. exorceo, „изгонять“: изгнание злого духа (беса, дьявола), овладевшего волей человека. Совершается именем Божиим при помощи вербальных формул и сакральных действий.»

Андрей Николаев.

Русский экзорцист

«Экзорцизм – (в русской православной церкви – отчитывание) англ. exorcism, от лат. exorceo, „изгонять“: изгнание злого духа (беса, дьявола), овладевшего волей человека. Совершается именем Божиим при помощи вербальных формул и сакральных действий.»


Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень…

Ветхий Завет, псалом 90

Если не хочешь нести скорби, не берись помогать одержимым бесами.

Преподобный Амвросий Оптинский

Пролог

Полуразрушенный монастырь парил над озером, как мираж над знойными песками пустыни. Сквозь круто спускавшиеся к воде голые деревья были видны потрескавшиеся стены. Кое-где лес уже отвоевал себе место в красной кирпичной кладке. Мелкий кустарник нахально полз вверх по стенам. Через поврежденный купол главного собора, возвышавшийся над деревьями, проросли березки, еще слабые, еще не набравшие силу, чтобы развалить корнями старые стены.

Смешанный лес пестрел зеленью огромных елей. К озеру по крутым склонам сбегали осины и березы, казавшиеся особенно голыми и беззащитными на фоне хвойных великанов. Снег лежал только в низинах и под деревьями, там, где солнце пока не съело его. Середина озера освободилась ото льда, ветер гонял по серым волнам барашки, но берега были скованы потемневшим панцирем. Удлинившийся к середине весны день заканчивался, солнце падало в лес и сумерки укрывали поросший камышом и осокой противоположный берег, сливая детали в одну сплошную темную полосу.

Почти на самом берегу, на очищенном от сгнивших прошлогодних листьев клочке сухой земли, стояла ярко-зеленая, с синим тентом палатка. Полог был откинут. Парень и девушка лет восемнадцати, накрыв плечи спальником, сидели, обхватив колени, глядя на догорающий закат. Вечерний морозец уже пощипывал щеки. Рядом с палаткой лениво тлели два положенных крест-на-крест бревна.

– Ну, правда, здорово? – спросил парень.

– Здорово то здорово, только послезавтра зачет сдавать, так что это последняя ночь, – ответила девушка. – И если ничего не будет – ничего не получишь!

Парень огорченно вздохнул.

– А звезды разве не волшебные здесь, а монастырь, а озеро?

– А где обещанный снежный человек, а где языческое капище Капище – от «капь"(идол), место совершения культовых обрядов, поклонения духам, божествам у язычников.? А где крокодилы? Пусто, как в холодильнике перед стипухой!

Парень засопел.

– На месте капища монастырь построили, а крокодилы спят зимой.

– Ничего знать не хочу, – девушка, повернувшись, чмокнула парня в нос, – не будет крокодила – ничего не будет!

Ночь накрывала озеро, как фокусник накрывает плащом цилиндр со спрятанным кроликом. На западе еще догорал закат, а мелкие северные звезды, светлячками отражаясь в темной воде, уже рассыпались по небу, словно бусинки с разорванного ожерелья. Девушка встала, потянулась, пошуровала в углях палкой, подбросила сухих веток и, осторожно ступая по раскисшей земле, подошла к озеру. Потемневший лед заканчивался возле самого берега, и прозрачная вода облизывала мелкий песок. Парень повесил над разгоревшимся костром чайник и, подойдя, обнял ее за талию и положил голову на плечо. Девушка потерлась щекой о его щеку. Костер отбрасывал на ноздреватый лед их слившиеся тени. Из-за леса на другом берегу вставала огромная желтая луна.

– Ладно, не расстраивайся. Вот приедем сюда на Ивана Купалу…

– У-у, – тихонько подвыл парень, – это ж в июле!

– А кому сейчас легко?

Лунный свет, призрачный и таинственный, залил озеро и берега. Ветер стих, слышалось только потрескивание веток в костре.

– Фантастика, – пробормотал парень.

– Не подлизывайся.

– У меня спальник большой. Знаешь, как холодно одному.

– Уговор дороже денег! Все, – девушка глубоко вздохнула и решительно сняла руки парня со своей талии, – пойдем-ка спать.

Она повернулась к палатке, и тут лед в нескольких метрах от них внезапно треснул, вспучился, словно от подводного взрыва, и с гулом разлетелся кусками. Огромное черное тело, извиваясь в брызгах и пене, взметнулось в воздух. На миг оно зависло, окруженное сверкающим ореолом льдистых осколков и воды, и рухнуло на лед, с громким треском проломившийся под его тяжестью. Мелькнул мощный гребнистый хвост, бешено дробящий остатки льдины, и скрылся среди бурлящей воды и ледяного крошева.

Парень пришел в себя первым. Он лежал на спине в подтаявшем снегу, девушка барахталась на нем, пытаясь встать и неистово визжа. Парень прикрыл ей рот ладонью. Визг прекратился.

– … твою мать, – сказал парень и тут же отдернул руку, – ты чего кусаешься?

– А ты чего ругаешься?

– Зато я не визжал, как резаный. Слезь с меня.

Девушка встала и, не отрывая глаз от пробитой во льду полыньи, подала ему руку. Парень, не видя ее руки, встал на ноги, упираясь в грязь ладонями.

– Слушай, а кто это так прыгнул?

– Золотая рыбка, – пробормотал он, держа на весу измазанные ладони и пытаясь через плечо рассмотреть, насколько промокли джинсы. – Штаны намочил…

– Ой, нас чуть не сожрали, а ты про штаны.

– Просто он нас подслушал, и ему стало меня жалко. Вот он и показался.

Парень подошел к срезу воды и, опасливо косясь на полынью, вымыл руки.

– Кто показался?

– Крокодил!

Девушка покачала головой.

– Жалостливый крокодил, – то ли утверждая, то ли спрашивая, сказала она и пошла к палатке.

– Ты куда?

– Спать хочу. Замоешь джинсы – приходи. А вдвоем точно не замерзнем в твоем спальнике?

Парень расплылся в счастливой улыбке.

– Нет, вдвоем нам некогда мерзнуть будет, – сдерживаясь, чтобы не заорать во все горло, рассудительно сказал он.

Глава 1

Поздним апрельским вечером аэровокзал был почти пуст. Сувенирные палатки, кассы и справочные были давно закрыты. Чуть влажный после уборки пол блестел, отражая фигуры редких пассажиров, слоняющихся в ожидании автобусов на ночные рейсы. На втором этаже в баре за столиком сидели двое. Сонный бармен, по привычке протирая бокалы, ждал, когда клиенты уйдут и можно будет хоть часок вздремнуть. Один из посетителей, пожилой мужчина с круглым добродушным лицом, протирая замшевой тряпочкой стекла очков в тонкой оправе, подслеповато щурился на собеседника. Его плащ лежал на соседнем стуле, шерстяная водолазка под темно-серым пиджаком добавляла объема тонкой шее.

– Ну что вы, что вы, – легкий акцент выдавал в нем иностранца, – пан не должен благодарить меня. Я только посланник. Я передам всем братьям вашу благодарность. Ведь нам это …м-м…, пся крев, в радость и удовольствие. Да, удовольствие поделиться знанием. У нас с вами один Господин, что у православных, что у католиков, и разобщенность конфессий ему не мешает.

– Нет, нет, – его собеседник, одетый в черную кожаную куртку и джинсовую рубашку под ней, махнул рукой с зажатой в пальцах тонкой сигарой, – мы тыкались, как слепые котята. Ваша помощь просто неоценима, господин Стаховский. Я очень надеюсь на продолжение контактов.

– И я надеюсь, – пожилой водрузил очки на нос, – как знать, допустимы и даже …э-э, приемлемы и необходимы совместные м-м…, холера ясна, таинства, служения! Давайте выпьем за это.

Мужчина в куртке, брюнет лет тридцати пяти с черной бородкой на бледном лице, поднял тонкими пальцами рюмку с коньяком.

Они выпили, глядя друг на друга. Опуская руку, брюнет мельком взглянул на часы.

– О-о, – пожилой господин приподнял брови, – пану совсем не обязательно провожать меня, самолет на Варшаву только через четыре часа. Я понимаю ваше нетерпение, тем более, что сегодня очень удачный день для, – он опять запнулся, – для мессы, обряда. Не забудьте: точность рун, правильность имени и слов молитвы. К сожалению, латынь теперь мало кто знает.

– У меня медицинское образование.

– Да, да, я помню. Это хорошо. Однако, пан Рец, вы упустите время. Нынешняя ночь очень, очень подходит.

– Пожалуй, вы правы, господин Стаховский, – Рец встал, – я, конечно, сообщу вам о результатах.

Стаховский проводил его до лестницы на первый этаж.

– Надеюсь, вы понимаете, что мы не афишируем свою деятельность, и, к сожалению, я не смогу оставить вам свою визитную карточку. Впрочем, запишите телефон, – он продиктовал номер. – Скажите, – Стаховский несколько замялся, удерживая руку собеседника в прощальном рукопожатии, – ваш э-э…, псевдоним, он очень напоминает одно имя.

Рец улыбнулся.

– Да, вы угадали. Но в русской транскрипции оно звучит несколько странно и я просто добавил нечитаемую букву. Согласитесь, барон Жиль де Рэ Жиль де Лаваль барон де Рэ, сеньор де Блезона, Шемийе, Ла Мот-Шатура, предводитель дворянства герцогства Бретань, маршал Франции, сподвижник и телохранитель Жанны д'Арк, 1404-1440г. Обвинен в колдовстве, вызывании демонов, ереси, убийствах. Отлучен от церкви, казнен. Получил прозвище Синяя Борода.был неординарной личностью.

– Несомненно, несомненно. Конечно, немного театрально: барон де Рэ, Синяя борода, но это впечатляет.

Рец вышел под мелкий апрельский дождь, оглянулся и помахал собеседнику. Стаховский поднял руку и не опускал ее, пока серебристый «гранд чероки» не скрылся за гостиницей, выезжая на Ленинградский проспект. Потом он расплатился в баре, вышел на площадь и подозвал такси.

– В Шереметьево. К рейсу Москва – Рим. И хотелось бы побыстрее, – нетерпеливо скомандовал он водителю.


– Алло, Вика, это я, – Рец, обозначив поворот, пересек проспект возле метро «Динамо», – собираемся сегодня ночью. Нужны два чистых, невинных существа. Не важно какие. Подготовьте все к двум часам.

У кафе возле стадиона, несмотря на поздний час и накрапывающий дождь, тусовались любители то ли футбола, то ли просто выпить. Небритые нацмены, стоя возле подержанных иномарок, обсуждали свои вечные проблемы, оживленно жестикулируя. Вдоль стадиона Рец проехал к Нижней Масловке, свернул налево и припарковал машину в тихом дворе кирпичной пятиэтажки. Выключив двигатель, он взял с соседнего сидения пакет, просмотрел содержимое и посидел несколько минут, прикрыв глаза.

– Да, – прошептал он, – сегодня я пойму прошлое и настоящее. Я узнаю будущее и стану первым среди подобных и подобным Великим.

Закрыв машину, он вошел в подъезд.

Остановив джип за несколько кварталов до нужного дома, Рец прошел оставшуюся часть пути пешком. Мокрые улицы были пусты. Дождь то усиливался, то стихал. Московская ночь обволакивала, оседала каплями на лице, окружала редкие фонари ореолом тумана. Мокрые стены домов посерели от влаги. Перепланировка города почти не коснулась центра столицы. Старые купеческие дома прошлого века, возведенные на месте еще более древних, сохранились почти в нетронутом виде. Лишь некоторые были перестроены под современные офисы.

Через решетчатую дверь в невысокой чугунной ограде Рец прошел во двор одного из домов. Остановившись в тени кустов сирени, он еще раз осмотрел улицу, затем проверил знак, нарисованный мелом на стене у подъезда, и вошел внутрь. В особнячке располагалась чудом уцелевшая контора советского образца. Контора потихоньку умирала, продолжая по инерции что-то согласовывать и чем-то руководить. Денег на ремонт помещения не было, и подъезд являл жалкое зрелище облупившейся краски на стенах и выщербленных ступеней. Впрочем, толстые стены защищали как от жары, так и от холода.

Рец постучал в обшитую жестью дверь полуподвала. Через несколько минут дверь открыл худой парень в бесформенном свитере и вытертых джинсах на тощих ногах. Его длинные сальные волосы его были забраны в хвост, отечное лицо со слезящимися глазками выражало нетерпение.

– Все посвященные здесь? – спросил Рец, проходя внутрь.

– Все, все, – зачастил парень, задвигая за ним засов, – подготовили место, как ты сказал. Что так долго? Ну, что, сегодня?

– Да.

Подвал был загроможден сломанными ящиками и подмокшими картонными коробками из-под тары. Тусклая грязная лампочка на шнуре освещала середину помещения, оставляя стены в тени. Пахло сыростью и кошачьей мочой, с труб отопления капала вода. В углу парень отодвинул кусок фанеры. За ним в стене было пробито отверстие в половину человеческого роста. Рец пропустил вперед провожатого, пролез в пролом и задвинул за собой фанеру. Парень зажег фонарь. Кирпичные своды старого подземного хода смыкались над головой. С одной стороны проход был завален слежавшейся в камень землей и обломками кирпича, с другой – ступени вели вниз, в темноту. Спуск привел к кирпичной арке. Эхо шагов гасло среди кирпичных стен, пропадая, словно капли воды в песке. Повеяло сухим холодом и пылью. Рец, отведя в сторону лохмотья паутины, шагнул вперед. В небольшом помещении на стене чадил факел. Красноватый отблеск освещал кусок земляного пола возле еще одной арки. На широкой доске, уложенной на кирпичи под факелом, лежала одежда, сумки, стояла накрытая тряпкой плетеная корзина.

– Переоденься, – сказал Рец, – иди ко всем и ждите меня.

Провожатый достал длинный балахон, надел его через голову, накинул капюшон и вышел в соседнее помещение. Рец освободил место на доске и достал из пакета папку для бумаг, широкую серебряную чашу и нож с черной рукояткой. Последней он вынул из пакета свернутую в трубку рукопись, перевязанную витым шнурком. Подойдя к свету он развязал шнурок, развернул ее и, шевеля губами, несколько раз перечитал написанный каллиграфическим почерком латинский текст. Восковая печать внизу листа была смазана, но Рец все равно с видимым удовлетворением осмотрел ее. Чадящий факел отбрасывал на стену и пол изломанную тень Реца. Достав из папки несколько листов бумаги, он взял нож, чашу, накинул капюшон и прошел в следующую комнату. Здесь было гораздо светлее. По стенам горели факелы, освещая выложенные потемневшим от времени белым кирпичом стены и свод. Возле вбитых в кирпич колец для светильников камни были черны от копоти. Несколько человек в длинных балахонах, вполголоса переговариваясь, ожидали его. В одной половине помещения был выложен круг из камней, рядом на земле был расчерчен треугольник и еще один, тщательно выметенный изнутри круг. В центре каменного круга стоял небольшой алтарь. Еще один алтарь находился между нарисованным кругом и треугольником. По углам треугольника, в массивных низких подсвечниках горели белые свечи.

Рец подошел к собравшимся. Беседа стихла, стало слышно, как потрескивают факелы и шуршит где-то сбегающая по стене струйка песка.

– Братья и сестры, – негромко сказал Рец, – сегодня у нас особый день. Этот день изменит нашу жизнь навсегда. Мы долго готовились, нас преследовали неудачи, среди нас были легковерные, отчаявшиеся, не дождавшиеся этого дня. Настал наш час! Сегодня мы проведем двойной обряд.

– Сегодня четный день, Рец, – резко возразила ему темноволосая женщина. У нее было нервное, несколько надменное лицо с глубоко вырезанными ноздрями тонкого носа. Голос был высокий с легкой хрипотцой, – и луна убывает.

– Это не важно. Ты, Виктория, поможешь мне, – Рец указал на нее пальцем.

– Я простая жрица…

– Ты будешь работать вот с этими знаками, – он подал ей бумаги.

– Но это не …

– Сегодня мы не будем вызывать Vessago Vessago – могущественный демон, который называет вещи прошлые и настоящие. Открывает грядущее, повелевает легионами духов., ты вызовешь…, – он отвел от ее лица край капюшона и прошептал что-то на ухо женщине.

– Кто это?

– Зажжешь вот этот ладан – не отвечая, он подал ей полотняный мешочек, – и назовешь эти имена.

Жрица, поежившись, взяла бумаги и ладан. Через широкий вырез ворота мелькнуло обнаженное тело.

– Почему ты дрожишь? Тебе страшно?

– Нет, просто холодно. Ты постился, Рец?

– Это тоже не важно. Данный обряд не требует поста. Все, начинаем.

Один из хранителей вышел в соседнюю комнату и вернулся с корзинкой. Рец откинул тряпку. Два полуторамесячных котенка, задрожав от проникшего в корзину холода, подняли к свету пушистые мордочки. Рец выбрал дымчатого. Тот жалобно запищал, махая лапками. Прошептав что-то успокаивающее, Рец прижал его к груди. Котенок повозился устраиваясь и сунул нос ему под мышку.

Виктория разожгла ладан. Голубоватый дымок поплыл по комнате, обволакивая собравшихся терпким приторным запахом.

– Какой вопрос написать? – спросила она, держа в руке лист с малым демоническим знаком.

– Никаких вопросов писать не надо. Просто вызывай.

Рец встал в каменный круг, зажег черные и белые свечи и замер, сложив перед грудью ладони и склонив голову.

– Дайте жертву, – сказала женщина.

Хранитель подал ей котенка. Поглаживая, она положила его на спинку. От холода котенок описался. Подождав, пока иссякнет струйка мочи, женщина зашептала просьбу принять приношение. Не глядя, она протянула руку назад. В ладонь ей вложили нож. Придерживая пальцами шевелящийся серый комочек, она высоко подняла руку с ножом. Длинное лезвие, отражая игру пламени, казалось, сочилось кровью. Хранители вразнобой зашептали просьбу не отвергнуть жертву. В гул мужских голосов вплелись еще два женских голоса.

Нож резко пошел вниз. Удар был неточен. Лезвие, пробив тельце сбоку, глубоко вошло в землю. Котенок закричал, сворачиваясь в клубок и пытаясь слабыми лапками сбросить держащую его руку. Рец, поморщившись, оглянулся. Острые коготки впились в руку жрицы. Закусив губу, она выдернула нож, пальцем откинула котенку голову и с силой провела лезвием по горлу. Жалобный крик оборвался. Кто-то подал женщине чашу. Крепко сжимая, она подняла над ней бьющееся тельце. Болтающаяся на лоскуте кожи голова мешала стекать крови, и женщина одним движением оторвала ее и отбросила в сторону. Голова котенка, постукивая по твердому полу, откатилась в угол. Хранители смотрели, как заполняется чаша. Крови было немного, но ее запах, казалось, окутал собравшихся. Наконец последняя капля упала в серебряный сосуд. Жрица бросила трупик в корзину и поставила чашу рядом с алтарем. Ноздри ее трепетали. Пальцами, подрагивающими от возбуждения, она взяла лист с большим демоническим знаком.

– Создание из бумаги, нарекаю тебя…, – рисуя над знаком диаграмму курящимся ладаном, она двинулась по кругу, трижды повторяя заклинание.

Остановившись лицом к востоку, она подняла жезл.

– Именем Standar и Asentaser,

Я умоляю тебя.

О, ты, Великий и Святой…

Рец, следящий за правильностью ритуала, отвернулся и сосредоточился. Быстро убив сонного котенка, он слил кровь в чашу и поставил ее за пределы каменного круга. Затем, развернув рукопись, он встал лицом к северу.

– Amorule, Taneha, Latisten, Escha…

Поворачиваясь поочередно к четырем сторонам света, каждый раз повторяя заклинание, он просил темные силы появиться перед ним. Слова его вплетались в гул голосов посвященных, и казалось, будто голос солиста ведет партию в сопровождении хора. Впервые они проводили двойной обряд, но по мере того, как все тверже звучали голоса единомышленников, заглушавшие потрескивание факелов, он чувствовал, что с каждым мгновением уверенность в успехе крепнет. Запах крови, смешиваясь в холоде подземелья с могильным запахом слежавшейся земли, вызывал озноб. Встав в центр круга, Рец положил руку на пентакль.

– Per Pantaculum Salomonis advicati…


Смазливый прислужник в светлой сутане открыл тяжелую створку украшенной золотой резьбой двери.

– Его Преосвященство ждет вас, – тихо произнес он, склонив голову.

Стаховский, любовавшийся из окна видом на подсвеченный прожекторами собор и величественную колоннаду, поспешил войти.

– Здравствуйте, Войцек, здравствуйте, – навстречу ему из-за широкого, как площадь Святого Петра, стола поднялся невысокий черноглазый мужчина.

Движения его были плавными, хотя казалось, что ему с трудом удается сдерживать свой темперамент. Свет большой хрустальной люстры отразился на гладкой лысине, обрамленной венчиком седых волос.

– Присаживайтесь, – мужчина плавно повел рукой в широком рукаве в сторону стоявшего между двух глубоких кресел небольшого инкрустированного столика и, указав глазами на дверь в приемную, еле слышно попросил, – говорите тише, пожалуйста.

Сам он сцепил пальцы рук перед грудью и стал медленно прогуливаться по кабинету.

– Итак, дорогой господин Стаховский, – спросил он, останавливаясь перед собеседником и глядя на него сверху вниз, – каковы результаты вашей миссии?

– Я полагаю, результат будет положительный, Ваше Преосвященство, но рукопись пришлось оставить. Я передал ее лидеру группы, за которой мы наблюдали.

– Ничего, это только копия. Оригинал, как и прежде, в папской библиотеке, а та книга, которая ему понадобится впоследствии, ждет его в надежном месте. Ждет давно, очень давно. – Кардинал склонил голову, как бы сожалея о долгом ожидании. – Ну и как вам этот лидер?

– Сама группа слабовата, – Стаховский небрежно махнул рукой и тут же, как бы устыдясь слишком вольного жеста положил ладони на подлокотники, – дилетанты. Щекочут себе нервы. О черной мессе самое приблизительное представление. Но главный у них, верховный жрец, как он себя называет, сильная личность. Близок к богеме, не хочет прозябать на задворках.

– Жалко подавлять сильную личность, – почти прошептал кардинал, прикрывая глаза.

– Но, Ваше Преосвященство…

– Не обращайте внимания, дорогой Войцек. Это я так. А люди в группе, что они?

– Если найдется что-то подходящее, это будет использовано. Но в любом случае, – Стаховский приподнял ладонь и снова опустил ее на подлокотник, как бы прихлопывая муху.

– Да, именно тот случай, когда цель оправдывает средства. Прости их, господи, – снова склонив голову, сказал Его Преосвященство, – ибо не ведают, что творят. Миссионерство, дорогой Стаховский, вступает в новую фазу, вернее, возвращается к радикальным мерам. То, чего никогда не добьется Папа с его вояжами по миру, с его проповедями и благословениями, сделаем мы. А люди, добровольно отдавшиеся во власть сатане, богопротивны что с точки зрения православия, что с нашей. Не жалость испытывать к ним следует, а омерзение. Но! Ищи друзей своих среди врагов своих, не так ли? – голос кардинала стал бархатным.

– Конечно, конечно, – поспешил согласиться Стаховский. Он помялся, подбирая слова, и осторожно спросил: – Его Святейшество в курсе, я полагаю?

– Что вы, что вы, Войцек. Не нужно волновать старика. Он и так сильно ослабел в последнее время. Эти обязательные церемонии на страстной неделе так обременительны, – как бы сожалея о преклонных годах Папы, кардинал скорбно покачал головой. – К тому же возраст, дорогой Стаховский, возраст. Время не щадит никого, даже раба рабов божьих, наместника Иисуса Христа нашего.

– Я думал, все делается с его ведома…

– Мы преподнесем ему эту победу, как сюрприз, – кардинал прищелкнул пальцами. – Кроме того, он вряд ли бы согласился на такое э-э… мероприятие. К сожалению, ему присуща некоторая щепетильность в вопросах веры. Излишняя, я бы сказал, щепетильность. Но вы не беспокойтесь, в накладе не останетесь. Вы ведь претендуете на одно из польских епископств, не так ли? Так что поддержка Ватикана вам не помешает. Или я ошибаюсь? – голос кардинала снова стал вкрадчивым.

– Она была бы очень кстати, – поспешил сказать Стаховский, – но если делом займется «Сакра Руота Романа» Высший суд католической церкви…. – он замолчал, поджимая губы.

– Вы так боитесь Ватиканского трибунала? – кардинал удивленно приподнял брови, – бросьте, Стаховский, времена не те, к тому же я сам член Высшего Церковного Суда. Так что с этой стороны все в порядке. Если вы удовлетворены, то вернемся к делу. Когда произойдет проникновение?

Стаховский взглянул на часы.

– Полагаю, в ближайшее время, возможно, даже в эти минуты.


– …Спустись и покажись в стекле!

Открой врата, приди и зачни повелителя,

Что поведет нас по новому пути!

Жрица бросила диаграмму в центр треугольника и, сжав кулаки, запрокинула лицо. Даже под балахоном было видно, как по ее телу пробегает крупная дрожь.

Хранители, стоявшие позади нее широким полукругом, замерли, склонив головы в капюшонах и скрестив на груди руки. В наступившей тишине было слышно, как Рец шепчет латинские слова второго обряда. Несколько минут прошло в молчании. Чадили факелы, белые восковые свечи оплывали прозрачными слезами. Наконец затянувшееся ожидание наскучило. Один из хранителей откинул капюшон и насмешливо хмыкнул.

– Ну что, все как всегда? Тишина и спокойствие, – он взъерошил короткие рыжие волосы, – лично мне надоело. Детский сад какой-то.

Пламя свечей, стоящих по углам треугольника, чуть заметно дрогнуло.

– Вика, – позвал рыжий жрицу, – давай завязывать. Поехали лучше в какой-нибудь кабак.

Жрица резко выдохнула долго задерживаемый воздух, плечи ее опустились, пальцы разжались. Возбуждение оставляло ее.

Пламя свечей снова затрепетало, хотя застоявшийся воздух подземелья был по-прежнему неподвижен. Вика заметила это и протянула назад руку с раскрытой ладонью, призывая к вниманию.

Рец возвысил голос. Отразившись от каменных стен, эхо его последних слов заметалось по подземелью.

– … intelligibili, et sine omni ambiguitate.

– Рец, – не унимался рыжий, – кончай свою латинскую галиматью. Ничего не будет.

Внезапно Рец отшатнулся, будто от опалившего его пламени. Капюшон упал с его головы, лицо стало бледным, как у пролежавшего неделю в воде утопленника. Дико озираясь, он выставил вперед руки с рукописью, схватив ее за верхний и нижний края, и заметался в каменном круге, словно пытаясь оттолкнуть что-то страшное, пытавшееся проникнуть в круг.

Хранители замерли.

– Наширялся, что ли, – неуверенно предположил парень с хвостом на голове.

– Театр одного актера.

– Рец, что с тобой, – спросила одна из хранительниц.

– Подожди, – крикнула Вероника, – он кого-то видит.

Рец метался по кругу, обороняясь свитком от невидимых противников. Трясущиеся губы на белом бормотали слова обряда.

– …ecce personam exorcisatorus, in medio exorrcismi…

Рвущийся голос то понижался до шепота, то срывался на фальцет.

– …qui vocatur Octinomos, – прохрипев последние слова, он остановился в центре круга, набрал полную грудь воздуха и дунул на восток. Повернулся, дунул на север, потом на запад и юг. Замерев на месте с нелепо поднятым свитком, он уставился на что-то, видимое только ему. Белое лицо, обрамленное бородкой, подергивалось, глаза раскрывались все шире, вылезая из орбит.

– Бегите, – прохрипел он, – бегите отсюда. Меня обманули! Бегите все!

Факелы на стенах внезапно затрещали и зачадили. Красноватое пламя, приобретая яркость и мощь фотовспышки, стремительно заполняло подвал режущим, почти осязаемым светом.

– Бегите, – ревел Рец.

Вика замерла возле алтаря каменным изваянием. Люди крича и толкаясь бросились к двери. У них на глазах возникшая из воздуха кладка белых кирпичей замуровала выход. Дикий крик жрицы покрыл тяжелое дыхание людей. Вытянув руку, она кричала, как роженица.

Словно на негативе фотопленки, свет стал тьмой, а тьма светом. Лица и руки людей сделались черными, черные балахоны ослепительно белыми. Белые тени от черного пламени факелов прыгали по черным стенам. Черные искры, рассыпаясь бенгальскими огнями, гасли на земляном полу.

Материализуясь из пустоты, нелепые гротескные существа с изломанными сочащимися слизью телами заполняли подземелье. Серые, окутанные смрадным туманом фигуры, кривляясь перекошенными оскалами чудовищных лиц, обступали людей. Капавшая с кривых клыков слюна шипела на полу, оставляя глубокие впадины.

В подвале стало тесно, как в общей могиле. На каждого человека приходилось по два чудовища. Они быстро отделили людей друг от друга. Крики прекратились, будто у всех разом отказали голосовые связки. Слышалось только тяжелое дыхание и шарканье ног по земляному полу. Рыжий парень провернулся на стопе, нанеся безупречный «ура-маваши» в голову подступавшего к нему чудовища. Нога вошла в осклизлую морду и завязла в ней, как в замазке. Два чудовищных существа, один со спины рыжего, другой спереди, стали смыкаться, сдавливая его тело, как подтаявшее масло в сэндвиче. Хрустнули связки в тазо-бедренном суставе, когда нога, все еще завязшая в морде чудовища, прижалась к голове парня. Существа, продолжая смыкаться, все сильнее сжимали его тело. Захрустели, как сухие ветки, сломанные ребра. Резко запахло выдавленными из тела фекалиями. Порванный в немом крике рот наполнился кровью. Стремясь соединиться, головы чудищ зажали голову несчастного, как в тиски. Громко захрустел раздавливаемый череп. Чудовища слились друг с другом. Было видно, как останки человека бьются в агонии внутри соединившихся тел, словно олень в проглотившей его анаконде.

Больше никто не посмел оказать сопротивления, но это не спасло оставшихся. В страшной тишине, нарушаемой треском костей и бульканьем выдавливаемой крови, чудовища сливались, погребая в себе людей и застывали студенистыми сталагмитами.

Затянувшаяся магниевая вспышка разом погасла, уступая место обычному свету факелов. Вероника застыла изваянием. Серый, как бетонная стена, Рец рванул ворот балахона и стал судорожно массировать горло, надеясь вернуть голос.

– Не выходи из круга, – наконец прохрипел он, – ни в коем случае не выходи из круга.

– Она не слышит тебя.

Эхом отдавшийся в подземелье шепот заставил его оглядеться.

– Кто здесь?

Два факела из пяти погасли, и тьма, воцарившаяся между ними, материализовалась в неясную фигуру.

– Ты вызывал меня.

Размытые очертания приобретали четкость. Так поднимающаяся из темной бездны океана акула на глазах замершего в страхе пловца превращается из неясного силуэта в кошмарное создание, встреча с которым несет неумолимую смерть.

Странной птичьей походкой обходя застывшие полупрозрачные сталагмиты, ставшие саркофагами членам секты, фигура, будто ныряя вперед при каждом шаге, приблизилась к каменному кругу, внутри которого стоял Рец. Бесформенная одежда не позволяла судить о том, что под ней скрывается. Казалось, даже в тени капюшона была пустота, тем не менее, шепот раздавался оттуда.

– Мы нужны друг другу. У тебя есть тело, но тело слабое, почти беззащитное. Я реален, у меня есть сила и знания, которые тебе никогда не откроются, но я почти бестелесен. Мы можем объединиться, – шепот был тих и шершав, как наждачная бумага. – Мы должны объединиться!

– Как они? – Рец показал на страшные скульптуры.

– Нет, ты останешься в своем обличье, ничего не изменится, только возможности, стократно возросшие возможности служить нашему Господину возвысят тебя над всеми.

– И возврата не будет, – прошептал Рец, то ли спрашивая, то ли утверждая.

– Что удерживает тебя? Кто-то, кто особенно дорог?

– Таких людей нет.

– Какие-то соблазны? Их у тебя не останется, все будет доступно.

– Я должен подумать.

– Время на раздумья кончилось.

– Что будет с ней, – Рец кивнул на стоявшую статуей Веронику.

– Она нужна тебе?

– Я не знаю, – задумчиво сказал Рец, – у нас с ней все в прошлом. К тому же она экзальтированна до невменяемости.

Двигаясь резкими изломанными шагами, фигура приблизилась к женщине.

– Прикажи ей выйти из круга.

Рец откашлялся.

– Вероника! Вика, все в порядке, подойди ко мне.

Жрица подалась вперед, словно падая, и, сделав два шага, вышла из круга.

– Она нужна тебе? – повторился вопрос.

Существо подтянуло рукав одежды. Длинные, сухие, как стебли полыни, пальцы скользнули в вырез балахона жрицы и резко рванули шелковую ткань. Балахон упал, как падает покрывало со скульптуры на открытии памятника. Женщина качнулась, никак не отреагировав на свою наготу. Казалось она не чувствует ни холода, ни стыда, только синеватая жилка билась на загорелой высокой шее, выдавая ее ужас.

– Третий раз спрашиваю, она нужна тебе, она тебя держит?

Темные пальцы легли жрице на плечи, заставляя повернуться спиной, словно рабыню на невольничьем рынке. Снова развернув ее лицом, существо надавило ей на плечи. Вероника послушно опустилась на колени. Руки ее висели, как плети.

– Ну, решай.

– Оставь ее, и я, пожалуй, соглашусь, – Рец отложил свиток на алтарь и, поколебавшись, шагнул из каменного круга.

Приблизившись вплотную, призрачное существо прижалось к нему. Черный балахон Реца слился с расплывчатой одеждой. Мгновение они стояли, как прижавшиеся друг к другу любовники, затем Рец нелепо взмахнул руками и слился с темной фигурой, словно переводная картинка с листом бумаги.

Некоторое время он стоял, слегка покачивая головой, как бы проверяя свои ощущения. Затем поднял вверх руки и удовлетворенно вздохнул. Звук получился шипящим, как у потревоженной гадюки.

Он подошел к стоящей на коленях женщине и за подбородок приподнял ее лицо. Полураскрытые губы жрицы дрожали, лицо кривилось от страха.

– Ты был прав, искуситель, она не нужна.

Рец поднес указательный и средний пальцы к широко открытым глазам женщины. Пальцы удлинились и стали тонкими, как стебли высохшего растения. Их заостренные кончики легли на полные слез карие глаза Вероники. Положив другую руку ей на затылок, Рец надавил на него. Женщина задышала часто, как загнанное животное. Слабо треснув, лопнула роговая оболочка глаз, водянистая влага из прорванной передней камеры потекла по щекам Вики. Первая фаланга тонких пальцев скрылась между трепещущих век, вдавливая хрусталик в стекловидное тело. Желеобразная масса хлынула из глаз женщины и потекла по темным сухим пальцам, как белок из разбитого яйца. Тело ее затрепетало. Рец сильнее надавил на затылок и полностью ввел пальцы в глазные впадины. Кровь и слизь потекли по лицу Вероники. Рец приподнял руку, и женщина повисла на его тонких пальцах, как поднятая за жабры рыба. Обнаженное тело забилось, руки взметнулись вверх, пытаясь оттолкнуть его.

Агония была недолгой. Рец рывком выдернул пальцы из глаз женщины, и, обмякнув, она упала на пол. Наклонившись, Рец вытер пальцы о ее одежду.

Повинуясь его знаку, стена, замуровавшая выход, исчезла, и он вышел из подземелья.

Глава 2

Белая «девятка» резко притормозила на «зебре» пешеходного перехода, загораживая дорогу мужчине лет тридцати пяти в темной ветровке, потертых джинсах и кроссовках. Мужчина озадаченно наморщил лоб и, чуть отступив, заглянул через лобовое стекло.

– А-а, – протянул он, усмехнувшись, – привет, Сева. Задавить меня решил?

Из «девятки» выбрался худой мужчина с аскетичным лицом и запавшими воспаленными глазами под кустистыми бровями. Высокий и мосластый, он был похож на узловатый ствол засыхающего дерева. Под левым глазом красовался здоровенный синяк.

– Привет, Владимиров, – Сева обогнул капот и шагнул на тротуар. Руки он не подал, – разговор есть.

– Давай поговорим, – согласился мужчина в ветровке, разглядывая лицо собеседника. – Красивый бланш, переливчатый. Прямо зависть берет. С таким под землей и фонарь не нужен, – оценил фингал Владимиров, – где взял?

Сева поморщился, потрогал бровь пальцем.

– По случаю достался, но тебе, как другу, могу дать адресок. Данилов монастырь знаешь? Так вот, на Мытной я влез в коллектор, – плавно, как древний сказитель начал Сева, – долго ли, коротко, прошел я подземельями каменными. Грязь и мерзость, смрад и запустение окружали меня. Ни души живой, ни звука, ни проблеска света белого…

Владимиров прищурился, сочувственно кивая в такт рождающейся былине. Прерывать ерничанье было бесполезно. Проще было дать выговориться, дождаться, когда Кувшинников заведет себя обычной самоистерикой и выдохнется.

– …брошенный друзьями ложными, прошел я путь тот до конца назначенного. И не встретились мне ни созданья живые, ни твари бессловесные, а только в конце пути люди злые, воровские, в черное одетые, лица под маской прячущие. И пошел я за ними, прячась и таясь в тени стен холодных, но заметили вороги лютые и накинулись силой злобною…, – Сева возвысил голос, лицо пошло пятнами.

Владимиров отодвинулся чуть назад, спасаясь от коньячного перегара и брызг слюны, летевшей изо рта рассказчика.

– …оказался я под звездами светлыми, подле стен монастырских незапамятных, – тоном ниже сказал Сева и провел языком по разбитой губе. – Сволочи, – продолжил он уже обычным голосом, – даже не объяснили, за что. Если, говорят, еще увидим здесь, п…ец тебе, гробокопатель. Будто я на кладбище могилы рыл. Уроды.

– А я тебя предупреждал, Сева, не лезь в одиночку. Нормально можешь рассказать, как они выглядели?

– Чего рассказывать, – Кувшинников вытер ладонью губы, – здоровые мужики, свет у них классный, в черных комбинезонах. По разговору, вроде не криминал.

– Это может быть кто угодно, – задумчиво протянул Владимиров, – и спецслужбы, и криминал – они, кстати, тоже давно на фене не ботают, и охрана резиденции Патриарха. Чего тебя понесло туда?

– Есть сведения, – Кувшинников опять придвинулся ближе, – что «либерею» после пожара 1571 года перенесли в Свято-Даниловский монастырь. Во всяком случае, ту часть, которая попала в библиотеку Грозного после смерти Сефа-Гирея. Если бы ты помог…

– Нет, – Владимиров покачал головой, – я с этим связываться не стану. Тут нужны настолько глубокие изыскания, что я даже представить не могу, с чего начать. Библиотеку ищут пятьсот лет. Искали историки, археологи, дилетанты вроде тебя – безрезультатно. Кроме того, книги, которые могут оказаться в библиотеке, имеют происхождение весьма необычайное, чтобы не сказать туманное. Я имею ввиду инкунабулы, относящиеся к темным векам. Ты знаешь, как я ко всякой чертовщине отношусь, но…

– Кончай ты эту муть нести, – взвился Сева, – это просто деньги, которые лежат под землей! Их потеряли! Все! Посеяли, как папа Карло! Кто найдет – тот и…

– Знаешь что, Кувшинников, – Владимиров поморщился, – отвали-ка ты от меня.

Он повернулся спиной к собеседнику собираясь уходить.

– Что, святым стал? – забежав сбоку, крикнул Сева.

– Ты не забыл, как мои ребята в катакомбах под Бадаевским пивзаводом тебя откопали? – остановившись, напомнил Владимиров. – Сева, в последний раз говорю: не ходи один. Библиотека Ивана Грозного, французское золото – пропади все пропадом! Жизнь одна…

– Хватит, поговорили, – махнул рукой Кувшинников, – иди экскурсии ментам и гэбэшникам устраивай со своими подхалимами.

Он нырнул в «девятку», хлопнул что есть силы дверцей и дал газ.

– По атласу тринадцатого года не ходи, – крикнул ему вслед Владимиров. – Вот балбес, – он вздохнул, махнул обреченно рукой и пошел прочь.

Ксерокопия атласа 1913 года коллекторов, штолен, сточных каналов и русел рек была огромна. Кувшинников разложил на чертежной доске кальку, размером метр на метр, расчертил ее квадратами и переносил шариковой ручкой нужный ему район, сверяясь с атласом. За восемьдесят пять лет, конечно, многое изменилось: во времена Советской власти понарыли столько подземных объектов, что до сих пор достоверно неизвестно их количество и протяженность. Однако издание тринадцатого года было наиболее полное, составлялось не одно десятилетие с учетом всех исторических сведений от Ивана III до двадцатого века. Правда, старинные подземелья обозначены были весьма приблизительно, но более полной карты не было. Кувшинников заплатил большие деньги, чтобы снять ксерокопию.

– Вольному – воля, – бормотал он, – провалитесь вы с вашей «Звездой Андреграунд».

Всеволод Кувшинников был диггером-одиночкой. Начинал он пятнадцать лет назад с поиска так называемого «казачьего золота» в пещерах Северного Кавказа. При отступлении белогвардейских частей через горы к Новороссийску, шел обоз, груженный, по легендам, золотом. Обоз бесследно исчез, но слухи о сокровищах будоражили не одно поколение историков и просто любителей приключений. Кувшинников тоже отдал дань поискам обоза, но, потеряв три года, разочаровался и переключился на поиски легендарной библиотеки Ивана Грозного. В Москве он попытался примкнуть к организованному его знакомым, Юркой Владимировым, движению «Звезда Андерграунд». Непомерные амбиции и заносчивость очень скоро восстановили против него старожилов клуба. Разругавшись со всеми, Сева решил действовать в одиночку. В этом была своя прелесть: неподотчетный никому, отвечающий сам за себя, он в одиночку бродил по московским подземельям. Ни с кем не делился найденным, никому не показывал свои карты. Несколько раз попадал в неприятные ситуации – в подземных коммуникациях встречались и бомжи, и просто бандиты. Устраивали тусовки наркоманы, сатанисты. Наконец, сотрудники силовых ведомств не очень то жаловали шастающих в катакомбах энтузиастов. В прошлом году Кувшинникова завалило недалеко от Бадаевского пивзавода. Хорошо, что рядом случайно оказались парни из клуба Владимирова: услышав шум обвала, они успели откопать Севу прежде, чем он задохнулся.

В Свято-Даниловский монастырь Кувшинников решил пока не ходить – какое-то время лучше не светиться в том районе. Все равно это было лишь одно из возможных мест захоронения «либереи». В царствие деда Ивана Грозного от Кремля было проложено множество тайных ходов: выходы к Неглинке; к городским посадам, к «медным палатам» Василия Голицына, стоявшим на месте нынешней Думы; в Китай-город. Сева решил проверить остальные. Копируя на кальку подземелья Китай-города, он уже представлял, откуда начнет свои поиски, – несколько дней он бродил в том районе, выбирая наиболее безлюдные улицы. Присмотрел даже канализационный люк, через который проникнет под землю.

В горле першило от бесчисленного количества сигарет. Кувшинников отложил ручку и, глотнув пива, подошел к окну и распахнул створки, чтобы проветрить комнату. Спать не хотелось. Обычно он спускался под землю ночью, утром разбирал находки, отмечая на своих картах пройденный маршрут, выходы грунтовых вод, завалы и непроходимые участки. Днем он отсыпался, чтобы ночью опять спуститься под землю. Так будет и сегодня. Кувшинников достал рюкзак со снаряжением. Аккумулятор лампочки на каске подсел – в розетку его. Проверить бахилы от костюма химзащиты. Вроде не порвал. Моток альпинистской веревки, карабины, лопатка, укороченная кирка, нож с резиновой рукояткой, ручной фонарь в водонепроницаемом корпусе, немецкий противогаз. Два фальшфейера. Они, конечно, больше подходят туристам или любителям ночных купаний, но тоже могут пригодиться. Электрошокер. По случаю приобрел. Один раз шокер его здорово выручил: компания бомжей решила проверить карманы на предмет наличия денег. Так, все на месте. Продукты лучше собрать перед выходом: кофе в металлическом термосе, шоколад, флягу с водой. Коньячок не забыть – силы придает капитально! Ну вот, теперь можно и вздремнуть.


Парень сидел на бордюре тротуара возле автобусной остановки, упираясь ладонями в серый асфальт тротуара и ни на что не обращая внимания. Глаза его были закрыты, запрокинутое к весеннему солнцу лицо поражало отрешенностью. Рец притормозил и некоторое время разглядывал его. Позади засигналил подошедший к остановке троллейбус. Рец проехал вперед, припарковал машину, вернулся и присел рядом с пареньком.

– Еще один придурошный, – прокомментировала грызущая семечки неопрятная тетка в распахнутой замызганной «аляске» на оранжевой подкладке.

– Че сказала, лахудра опухшая? – спросил Рец, глянув на нее через плечо.

Тетка шмыгнула за остановку.

– Зачем вы так, – не поворачивая головы и не открывая глаз, спросил парень.

Голос у него был вялый, будто он вконец обессилел и каждое слово приходилось с трудом проталкивать между обветренных губ.

– Она по-другому не поймет, – пояснил Рец. – Троллейбус ждешь или отдохнуть присел?

– Греюсь, – коротко ответил парень.

Он был бы похож на бомжа, если бы не приличная одежда. Рец внимательно оглядел его. Спутанные волосы, синяки под глазами. Время от времени парень передергивал прямыми плечами, будто по телу пробегал озноб.

– Давно колотит? – спросил Рец, понизив голос.

– С утра.

Рец вынул плоский матовый портсигар, достал папиросу и протянул пареньку.

– На, покури.

– Смеетесь, что ли?

– Нет, не смеюсь, – сказал Рец, раскуривая папироску.

Голубоватый дымок поплыл в воздухе, перебивая запахи нагретого асфальта и тающего снега. Паренек принюхался и повернул к Рецу просветлевшее лицо.

– Никак с «Марьиванной»?

– А то! – усмехнулся Рец, передавая ему папиросу.

Некоторое время парень молча курил, глубоко затягиваясь и подолгу задерживая в легких дым. Видно было, что ему стало полегче. Дрожь перестала сотрясать худое тело, лицо порозовело.

– Чем обязан? – наконец спросил он, докурив папиросу до картонной трубочки и с сожалением затоптав ее ботинком на толстой подошве.

– Сам бывал в таком положении. Перекусить не хочешь?

– Пять минут назад не хотел, – усмехнулся парень. – А сейчас не против.

– Как насчет пиццы?

– Почему бы нет.

Ехать было недолго, всего минут пять. Рец припарковался возле затемненных окон ресторанчика «Максима-пицца». Зал был наполовину пуст, приветливая девушка проводила их к столику возле окна. Рец повесил куртку на спинку стула.

– Ты пива или чего покрепче? – спросил он.

– Лучше пивка для начала, – ответил парень. – А там видно будет. Как разговор пойдет. Вы ведь не просто так меня подлечили.

– Умный мальчик, – констатировал Рец. – Я искал тебя. Да-да, именно тебя. Это ведь ты в салоне на Черняховского скаринг скаринг – художественное шрамирование, нанесение надрезов на кожу, обычно осуществляется скальпелем под местной анестезией в виде определенного рисунка. Образующийся в процессе заживления шрам представляет собой выпуклый по контуру рисунок. делал?

– Ха, делал, – парень устало улыбнулся, – за три месяца ни одного клиента. Боятся. Это все-таки не розочку на заднице наколоть.

Подошла официантка, Рец сделал заказ, подождал, когда она отойдет.

– А ты учился где-нибудь?

– Три курса Первого медицинского.

– Нет, я имел в виду шрамирование.

– А, – протянул парень, – практически не учился. Только то что сумел найти в интернете. Но поскольку английский плохо знаю, проштудировал только русскоязычные сайты.

Рец побарабанил пальцами по столику.

– Стало быть, практики нет?

– Только вот это, – парень задрал свитер вместе с майкой и откинулся на стуле, чтобы собеседнику было лучше видно.

Наискосок слева направо через весь живот шел выпуклый прямой шрам, лучащийся аккуратными косыми насечками.

– Это все, что можешь?

– Я могу все, что угодно. Вы нарисуйте – я вырежу.

Рец усмехнулся, не спеша открыл металлическую коробку «Cafe cream»,

выбрал сигару и так же не торопясь стал ее раскуривать, поглядывая на парня поверх огонька зажигалки.

– Да ты не психуй. Надрезать шкурку с претензией на художественность и залить уксусной кислотой может любой. Но, – Рец поднял палец, призывая к вниманию, – проводить образовательный семинар не входит в мои планы. Я могу лишь сказать: то, чем ты гордишься, отличается от работы настоящего специалиста, как дворовая наколка, сделанная полупьяным придурком, отсидевшим за хулиганство, от художественной татуировки.

Рец подождал, пока официантка поставит на стол заказ, проводил ее взглядом и загасил сигару. Приправив свой кусок пиццы острым соусом, он разлил по бокалам пиво из запотевшего стеклянного кувшина и поднял кружку.

– Хороша девочка, а, – он кивнул в сторону скрывшейся на кухне официантки. – Ну, давай, за знакомство.

– Да, девчонка ничего. Кстати, если за знакомство, то как вас называть?

– Рец.

– Хм. Это имя или фамилия?

– Погоняло.

– Угу, – пробурчал парень, протягивая ладонь для рукопожатия, – ну что ж, очень приятно, Дмитрий.

Некоторое время они молча ели, поглядывая друг на друга. Ресторан понемногу заполнялся, сновали официанты, посетители толпились возле салат-бара, гул голосов то стихал, то поднимался волной, не мешая, впрочем, думать и перебрасываться банальными фразами. Дмитрий, пользуясь тем, что Рец увлекся пиццей, исподволь старался получше разглядеть его. У Реца было бледное малоподвижное лицо, короткие, чуть тронутые сединой волосы. Черная бородка почти не старила его. Лет тридцать пять, тридцать семь, решил Дмитрий. Легкая майка без рукавов открывала мускулистые руки. На плече цветная татуировка в виде скорпиона с поднятым жалом. Рец перехватил его взгляд, посмотрел на татуировку и, как бы извиняясь, сказал:

– Ошибки юности. Это сейчас у каждого третьего какая-нибудь нечисть на шкуре нарисована, а раньше… о-о, раньше это было стильно.

Он помолчал, испытующе глядя на Дмитрия.

– Давно на игле?

– Два года, – невнятно сказал тот, – из-за этого из института погнали.

– Что ж ты так неаккуратно?

– Да ну их всех. Долдонят одно и тоже: ты убиваешь себя, тебе лечиться

надо. Так мне все остоюбилеело. Ты думаешь, кто-то из них будет

работать врачом? Черта с два! Досидеть до диплома, забашлять рабов-

дипломников и получить бумажку в зубы! Все, высшее образование! И

везде эти сытые довольные рожи. Ну и подсел я. Сначала джефом

ширялись, потом винт, пару раз героин был. Ты не думай, я брошу хоть

сейчас. Только зачем? Смысл? Я не пропускал лекций, я был вторым на

потоке, – он повысил голос, и Рец, видя, что на них оглядываются,

накрыл его ладонь своей. – Мне хотелось чего-то нового. Ты

понимаешь? И я нашел это на кончике иглы. Я поразился, насколько мы

обкрадываем себя, отрицая существование необъятного параллельного

мира. Мы погрязли в мещанстве, в накоплении ненужного хлама, не

понимая, что истинные ценности в нас самих и надо только разглядеть

их.

Рец доел пиццу, вытер рот и пальцы и, глотнув пива, закурил.

– Ты опоздал родиться лет на двадцать пять, Дима. В середине

семидесятых это сошло бы за протест против режима. Тогда многие

пользовались политическими лозунгами, чтобы скрыть нежелание учиться или

работать. Чтобы оправдать наркоманию, пьянство. Сейчас почти все они бьют себя

в грудь и кричат, что были диссидентами, узниками совести и еще бог знает кем. И

что обиднее всего – им верят! А на самом деле они были просто трутнями.

Дмитрий поморщился.

– Я не такой. Надеюсь, что не такой. Я подрабатывал медбратом в Первой

Градской и на «Скорой». Знаешь, как вкалывать приходилось? Ни выходных, ни

проходных, зарплата – на семечки.

Да, паренек мне подходит, подумал Рец, оглядывая ресторан. Обиженный, озлобленный, а мы его пожалеем. Сложностей не будет, не должно быть.

– На меня смотрят как на больного, – с горечью продолжал Дима.

– Это смотря что считать здоровьем. Но вернемся к скарингу. Что сейчас предложат в лучшем из салонов? – спросил Рец и сам же ответил: – Надрежут шкурку с претензией на художественность и зальют уксусной кислотой. Пожалуйста, келоидный рубец! Дешево и сердито. Но! В том то и дело, что дешево! Конечно, если тебе надо кинуть понт перед девками на пляже, сойдет и это, но если хочешь возвыситься над серостью, познать то, что доступно единицам, – я поведу тебя по этой дороге. Страдание, как осознанная необходимость существования, как условие к постижению смысла бытия! Вот что предлагаю я тебе. Ведь, практически все религии зиждутся на страдании основоположника для или за кого-то. Но чтобы понять мотивы, приведшие Христа на Голгофу, надо самому пройти его путем. Недаром некоторые народности, принявшие христианство сравнительно недавно, практикуют у себя добровольные восшествия на крест, бичевания и тому подобные дикие, с нашей точки зрения, ритуалы. Причем церковь не запрещает их! Хочешь повисеть на вбитых в ладони гвоздях? Ради бога! Хочешь спустить с себя шкуру принародно? Пожалуйста!

Он отхлебнул пива.

– Ты спросишь: почему я сам не следую этому? Просто не могу! Как бы я хотел быть сильным, отринуть все условности и ограничения, но я слаб. Я знаю это, и слабость моя приносит мне едва ли не большие страдания, чем те, через которые я предлагаю идти тебе. Я сердечник. Я просто умру, не достигнув желаемого. А вот ты – ты сможешь. Я же вижу – ты неординарная личность. В тебе есть стержень, есть сила. Ты просто не знаешь, как ее реализовать.

Рец говорил негромко, веско. Слова тяжелыми каплями стекали с его губ, в углах которых прорезалась горькая складка. Дмитрий почувствовал, как озноб сочувствия, понимания и близости к истине, которая столько лет ускользала от него, пробежал по телу. Он опустил голову, чтобы скрыть подступившие к глазам слезы. Вот человек, которого я искал. Я пойду этим путем, поклялся он себе. Я пройду его и за тебя, Рец. Только помоги ступить на него.

– Единомышленников можно найти где угодно, – перегнувшись через стол и пристально глядя в глаза собеседнику, продолжал Рец, – на улице, в баре, в метро. Наконец в интернете много обиженных, потерявших интерес ко всему, кроме собственных иллюзий, одиноких мечтателей. Ищи, где можешь, но не предлагай им выбор, а выбирай за них сам. Просто выбирай и делай из них соратников. Большинству придется помочь преодолеть страх, нерешительность, боль. Для их же блага. Ты должен быть мягок, но настойчив. Скрепи сердце, прочь жалость и

сомнения! Твоя уверенность и твердость в стремлении помочь тем, кого ты

изберешь, – вот путь к новому братству, к новому миру. И шрамы должны стать

нашим отличительным знаком. Как татуировки якудза, как клановый узор кильта в

Шотландии. Но! Сделать цветную татуировку или купить юбку с клановым узором

сейчас может любой дурак.

Он отпил пива, помолчал.

– И еще: знаешь, кого животные считают матерью? Того, кто первым попадется на

глаза после того, как глаза откроются. Здесь должно быть то же самое и я –

лишний. Ты должен быть первым, кого ни увидят, вступая в братство. Ты должен

стать для них и матерью, и творцом, которому все доступно, все дозволено, и чья

воля и мудрость не оспариваются!

Боже, как мелко все вокруг! Дима с презрением посмотрел на посетителей ресторана.

– Я не знаю, с чего начать, Рец. Ты поможешь? Ты покажешь, как это будет, – кашлянув, чтобы скрыть дрожь в голосе, спросил он.

– Да, покажу.

Рец энергично затушил сигару.

– Счет, пожалуйста, – он расплатился, забрал коробку с сигарами, зажигалку и встал из-за стола. – У меня есть слайды, фотоснимки, фильмы. У меня есть все необходимое для первого шага. Хочешь сделать его? Едем со мной.

Мимо кинотеатра возле протухшего пруда, мимо стадиона, отданного торгашам, проехали к типовой кирпичной пятиэтажке. Во дворе на деревьях набухли почки кусты кое-где, покрылись светлой зеленью. День кончался, наступал теплый весенний вечер.

На предпоследнем этаже, в однокомнатной квартирке у Реца было что-то вроде студии. Все перегородки, кроме отделявших ванну и туалет, были убраны. Вместо одной стены огромное зеркало. Покрытые матовой белой краской потолок и стены, казалось, поглощали не только свет, но и звуки. На окнах, прикрытых тяжелыми гардинами, стояли тройные стеклопакеты.

Рец включил кондиционер, вынул из холодильника сок и, достав пачку слайдов, зарядил проектор.

– Присаживайся, – он указал рукой на странное, похожее на стоматологическое, кресло. – Здесь у меня фотографии ритуальных насечек, шрамов и прижиганий полинезийских племен и нескольких европейских и американских клубов. Кстати, не хочешь слегка поправиться?

Действие травки уже проходило, и Дмитрий с готовностью закатал рукав. После разговора в ресторанчике им овладело странное нетерпение. Хотелось верить новому знакомому, хотелось быстрее увидеть подтверждение сказанному, но одновременно возникло чувство серьезного выбора. Ощущение, что после решения изменится не только вся его жизнь, но и жизнь многих людей. Он не любил принимать ответственных решений, не любил отвечать за кого-то, но похоже, без этого было не обойтись.


Под ногами хлюпнула вода. Кувшинников опустил голову. В ярком луче света от фонаря на каске заискрился мелкий ручей. Мелкий – это хорошо, подумал он, – не придется бахилы надевать. Кувшинников пососал палец, придавленный чугунной крышкой колодца. Пришлось нырять в люк чуть ли не головой вниз – какая-то пьяная компания вывалилась из близлежащего переулка. Сева повел головой в одну сторону, в другую, определяя направление. Пожалуй, сюда, решил он и пошел по течению ручья. Хорошо подогнанный рюкзак плотно прилип к спине, руки были свободны. Карту он пока не доставал – все было ясно и так. Летом в московских подземельях обитателей меньше. Это зимой бомжи греются, крысы спускаются в тепло. Правда, к Кремлю лучше и летом не ходить – там и сигнализация стоит, и охрана может встретиться. Кувшинников принюхался. Газом не пахло. Он достал сигареты и закурил. Пора было определиться на местности. Наложив свою кальку на карту современных московских коммуникаций, он отметил карандашом свое место. Так, вот здесь пунктиром отмечен возможный «вылаз» к реке, и он должен проходить почти вплотную к коллектору. Сева сделал несколько шагов вперед, снял рюкзак и достал из него кирку. Его подмывало глотнуть коньяку из грелки: повод был – начало разработки, но сперва надо было хоть что-то найти. Оглядевшись, он пристроил рюкзак на скобе, поддерживающей проходящий по стене кабель, и надел матерчатые перчатки с резиновыми пупырышками на ладонях. Ничего не поделаешь, иногда приходится и киркой помахать. Кувшинников широко размахнулся – размер коллектора позволял, – и опустил острие кирки на стену. Брызнула бетонная крошка. Сева довольно ухмыльнулся – строители явно сэкономили на цементе. Бетон откалывался большими кусками. Еще несколько ударов и острие вошло в грунт. Прикинув размеры нужного отверстия, он с удвоенной силой взялся за дело. Работая, он как всегда прислушивался к посторонним звукам. Пока все было в порядке. Только удары кирки и шорох осыпающегося бетона и земли. Почва под коллектором была слежавшаяся, но не слишком твердая. Он разрыхлил ее вглубь и, достав лопатку, откинул в сторону. Достав стальную спицу, вогнал ее в землю. Металл скрежетнул по камню. Сева вытащил спицу и воткнул ее рядом. Если камень, то большой. Он ткнул ниже и опять уперся в камень. Неужели сразу повезло наткнуться на старинную кладку? Он присел на корточки, закурил, но почти сразу отбросил сигарету. Нетерпение охватило его, он схватил лопатку и стал пробиваться вглубь. Через несколько минут он счастливо улыбнулся. Потемневшие от времени кирпичи, ровные, аккуратные швы. Да, это был «вылаз». Теперь предстояло взломать старинную кладку. Кувшинников передохнул минут пятнадцать, с чистой совестью достал грелку и от души приложился к резиновому горлышку. Закурив, он прикинул объем работы. Эх, сюда бы отбойный молоток! Тут вам не современная халтура, с уважением к мастерам пятнадцатого века и одновременно с досадой подумал Кувшинников. Такое понятие, как совесть, пять веков назад тоже существовало, но кроме того, за обман заказчика можно было и розог отведать. Могли и батогами погреть. К тому же итальянцы, если это их работа, лично следили за качеством кирпича и раствора. Чуть ли не каждый кирпичик проверяли.

Почему-то Кувшинникова охватила уверенность в успехе. Он помнил и любил это состояние – оно его редко подводило. Что-то словно толкало под руку, заставляло кровь быстрее бежать по жилам, забывать о времени и усталости. Так случилось и сейчас. Он равномерно, словно машина, долбил стену, инстинктивно находя слабые участки. Летела крошка, на зубах скрипела кирпичная пыль. Стало жарко, выпитый коньяк выходил потом, который ел глаза. Кувшинников скинул брезентовую куртку и, оставшись в майке, с удвоенной энергией набросился на стену.

Внезапно кирка провалилась в стену до основания. Кувшинников потерял равновесие, стукнулся каской о край коллектора, выдернул кирку и припал лицом к образовавшемуся отверстию. Жадно вдыхая идущий из отверстия воздух, он опасался почувствовать в нем присущие двадцатому веку запахи: машинного масла, пропитанных шпал, просто обманчивой влажной прохлады современных коммуникаций. Нет, воздух был тягучий, сухой, словно настоянный столетиями отсутствия человека. Кувшинников потерся щекой о шершавую стену. Есть! Я нашел, я сам, один! Постепенно успокаиваясь, он присел на кучку земли и бетона и взглянул на часы. Шесть тридцать утра. Возбуждение постепенно проходило, и он ощутил подкравшуюся усталость: заныла поясница, чуть подрагивали сведенные напряжением последних минут пальцы. Как всегда, у него был с собой бензедрин, но «колеса» лучше сэкономить. Если работать в прежнем темпе, часам к восьми он расширит отверстие настолько, что сможет обследовать «вылаз». У Севы было твердое правило: если не можешь скрыть следы разработки – заверши начатое. Следуя этому правилу, Кувшинникову приходилось проводить под землей по два-три дня. Он снял со стены рюкзак и проверил запасы. На сутки должно хватить. «Девятку» он поставил в неприметном переулке, внимания она не привлечет. К тому же, если выбираться наверх при дневном свете, можно нарваться на милицию или просто на любознательного дворника. На этот случай имелось удостоверение сотрудника «Мосводоканала», но лучше не рисковать. Нет, бросать работу нельзя. Вытерев ладони о штаны, он вскрыл плитку шоколада и налил кофе.

К половине девятого утра Сева выломал еще полтора десятка кирпичей. Пролом, похожий на глотку неведомого чудовища, скалился на него рваными краями бетонного коллектора и обломками кирпичей древнего «вылаза». Он отбросил кирку и лег животом на край пролома, свесившись в открывшееся отверстие. Фонарь на каске высветил полукруглый свод, стены без признаков плесени, ровный, уходящий в темноту, кирпичный пол. С потолка свисали лохмотья паутины. Кувшинников покидал в отверстие землю, куски кирпича и бетона. Смел в ручей мелкий мусор, убрал инструмент и достал заветную грелку. Торопиться было некуда – впереди целый день.

Экономя аккумуляторы, он пользовался то фонарем на каске, то ручным. Своды, казалось, давили, стараясь сломать волю, скомкать сознание, как кусок использованной оберточной бумаги. От ощущения, что больше четырехсот лет здесь не ступала нога человека, становилось зябко и неуютно. Кувшинников даже поймал себя на том, что со страхом вслушивается в мертвящую тишину подземелья. Продвигаясь по «вылазу», он на всякий случай ставил отметки мелом на стенах – если встретится боковое ответвление, проще будет найти обратную дорогу. Заблудится было не страшно, опасность была в другом: подземные воды могли подмыть грунт под кирпичами пола, поэтому он выстукивал кладку перед собой, прежде чем сделать шаг. Он прошел по проходу метров двести, когда завал грунта вперемежку с кирпичом преградил дорогу. Кувшинников попытался расчистить путь, отбрасывая камни и подкапывая землю лопаткой, но понял, что это бесполезно. Здесь было работы не на один день. Он выключил фонарь, присел у завала, погрыз шоколад, выпил кофе и закурил. Хотелось спать, прохлада подземелья проникла под куртку, и его слегка познабливало. Докурив, он воткнул окурок в землю и, поглядывая на свои метки, вернулся к пролому. Достав из рюкзака свитер, он надел его под куртку, зажег свечу, ткнул ее в лужицу воска и выпив коньяку, привалился к стене. Немного расслабиться не помешает, решил он. Алкоголь успокоил натянутые нервы, слегка затуманил голову, и Кувшинников прикрыл глаза.

Темнота. Темнота такая полная, что казалось, он лишился зрения. И тишина… Забила уши, давит могильной плитой, гонит в душу страх. Кувшинников судорожно зашарил вокруг руками, нащупал фонарь на каске. Яркий свет ударил в ровные швы кладки напротив, отогнал сумрачные видения, позволил вздохнуть полной грудью. Во рту было сухо, висок ломило, спина затекла от неудобной позы. Свеча догорела, огрызок фитиля торчал из лужи воска, как вмерзший в лед поплавок. Кувшинников выругался и взглянул на часы. Черт возьми, проспал почти пять часов! Хотя кто куда спешит? Кряхтя, он поднялся на ноги, помахал руками, разгоняя кровь. сейчас мы продолжим наши изыскания, вот только освежимся немного. Сева достал стеклянную баночку, высыпал на ладонь несколько розовых таблеток в форме сердечка, разгрыз и проглотил их. Потом налил кофе, добавив туда коньяка, отпил большой глоток и почувствовал, что жизнь возвращается. Надо поесть, решил он, пока бензедрин не подействовал. Он доел шоколад, повесил рюкзак на спину и осторожно двинулся к необследованному участку подземелья.

Глухая стена преградила путь неожиданно, словно пол поднялся дыбом, преграждая дорогу незваному гостю. Кувшинников оглянулся, вспоминая, не было ли боковых ходов. Нет, он ничего не пропустил. Подойдя ближе к стене, он приложил к ней ладонь. Кирпич был холодный и влажный, швы кое-где слезились мутными каплями. Скорее всего, за стеной была река. Во всяком случае, там текла вода, к которой и был сделан «вылаз». Неужели опять пустышку вытянул, со злобой подумал Кувшинников. Лампочка на шлеме заметно потускнела. Он скинул рюкзак, вытащил запасной аккумулятор и заменил севший. Яркий свет добавил уверенности. Он пошел вдоль стены назад, постукивая киркой, в надежде услышать глухой звук прятавшейся за кирпичами пустоты. Обследовав одну стену на протяжении нескольких метров от тупика, он перешел к противоположной. Здесь должно что-то быть, твердил себе Кувшинников. Должно! Постепенно ярость разочарования охватывала его. Ругаясь сквозь стиснутые зубы, он все сильнее колотил киркой, перебегая от стены к стене и отплевываясь от летевшего крошева. Кирка отскакивала от кладки, словно теннисный мяч от тренировочной стойки. Конец инструмента увяз в чем-то податливом. Кувшинников с бешенством выдернул его, замахнулся вновь и вдруг замер. Не веря себе, он ощупал пальцами место последнего удара. Раствор выкрошился, и под ним обнажился сверкнувший в свете фонаря металл. Лихорадочно сбив еще несколько сантиметров раствора, Кувшинников привалился головой к стене. Его затрясло. Хотелось орать во все горло, смеяться и плакать одновременно. Он нашел его! Он нашел «схрон», где кирпич клали на расплавленный свинец.

Скалывая раствор, Кувшинников разметил участок стены, скинул куртку и свитер. Здесь придется разбивать кирпич, подумал он, иначе просто не пробьешься. Запалив две свечи, он поставил их по сторонам выбранного участка. Входя в нужный темп, он сделал несколько пробных ударов и, вкладывая всю силу, врубился в стену. Монотонность работы выбила из головы мысли, тело механически следовало взятому ритму: взмах – удар, взмах – удар. Стена поддавалась медленно, неохотно. Пламя свечей подрагивало от его движений, бросая смутные трепещущие тени. Время, казалось, остановилось. Был только он и древняя кладка, через которую он должен пройти. Глаза отметили какую-то несуразность, он не успел сдержать удар и сколол кусок кирпича, показавшийся ему отличным от остальных. С досадой опустив кирку, он поднял свечу, пытаясь понять, что заставило его насторожиться. На половинке кирпича отчетливо проступала вязь кириллицы. Ниже шел явно латинский текст. Кувшинников протер надпись. Стилизованные буквы сливались, образуя сложный узор. Даже будь он знатоком древней письменности, и то вряд ли смог прочесть, о чем здесь сказано. А по остатку надписи и думать нечего было разобрать древнее послание. Кувшинников хмыкнул: какой-нибудь там Прохор или Мефодий решил оставить по себе память. Мол, поставка кирпича по заказу мастеров иноземных, покупайте мой кирпич! Черт бы тебя взял, Прохор, только дыхание из-за тебя сбил. Кувшинников бросил кирку, достал грелку и взвесил ее в руке. Полкило, шестьсот граммов еще есть. Нормально. Он бросил в рот еще несколько таблеток, разжевал и приложился к грелке. Коньяк обжег горло, потек по подбородку. Кувшинников утерся рукавом. Ну, взялись!

Потеряв счет времени, он вгрызался в стену, как короед в древесину, взбадривая себя солидными глотками спиртного. Он пробьется внутрь, как жук в сосну, и спрячется там от врагов, укрывшись прогрызенным лабиринтом. Лабиринт… Минотавр, нить Ариадны… Нет, какие нити, какая Ариадна? Причем здесь Минотавр? Ему стало смешно. Прохор, старый ты дурак, кому ты делал эту стенку? Твои кости сгнили где-то неподалеку! Не для того кладут такие тайники, чтобы оставлять свидетелей. Удавили тебя где-то рядом, присыпали землей: отдыхай, мастер! Удавили или зарезали, а может топориком тюкнули. На Руси баб много, еще прохорят нарожают…

С последним ударом стена треснула, как скорлупа гнилого ореха. Задыхаясь от смеха, Кувшинников выронил кирку. Вот и все, мастер… Я помяну тебя, если не забуду. Отсмеявшись, он сломал треснувшую перегородку, не жалея, вылил на голову оставшуюся воду, смывая с лица пыль и пот. Голова слегка кружилась от напряженной работы и выпитого. Подступала апатия, усталость. Кувшинников тряхнул головой, схватил грелку и, давясь, допил коньяк. Не время сейчас отдыхать. Подхватив рюкзак и включив фонарь на каске, он полез в пролом.

Комната была небольшая, с низким потолком. Было чисто, сухо и пусто… Не веря глазам, Кувшинников повел головой, освещая стены. Ничего… Просто голый кирпич, ровные швы, паутина и все.

– Так не бывает, – сказал Кувшинников вслух.

Собственный голос показался ему жалким и неуместным среди старых стен.

– А кирпич с надписью, – забормотал озираясь Кувшинников, – а старый мастер Прошка? Ты лежишь где-то здесь с перерезанным горлом… Ты обманул меня, сука!

Какая-то несуразность в углу комнаты привлекла его внимание. Он шагнул поближе. Странный выступ, напоминавший недостроенную колонну, вплотную примыкал к стене, заканчиваясь ровной площадкой. Кувшинников присел на корточки и рукавом смахнул пласт пыли, больше похожий на войлочное покрывало. В углублении выступа лежал сверток. Сева, ощущая пальцами мягкость материала, зацепил его, вытянул из ниши и снова заглянул внутрь. Больше там ничего не было.

– Не густо, – проворчал Кувшинников.

Он обтер ладонью сверток, напоминавший запеленатого младенца. Выделанная, мягкая, как замша кожа издавала странный аромат, напомнивший запах ладана или индийских благовоний. Слой за слоем он разворачивал свою находку. Внешняя сторона кожи потрескалась на сгибах, но внутри она была свежей, будто ее выработали совсем недавно. Как капустный лист, скрывающий кочерыжку, Кувшинников отвернул последний слой кожи и увидел книгу. Небольшая, обычного книжного формата, в черном переплете, схваченном узорчатыми уголками желтого металла, она казалась неуместной в подземном тайнике. Сева представлял себе средневековые книги массивными, как тома Большой Советской Энциклопедии, в кожаных, изъеденных мышами и временем переплетах, с ломкими пергаментными страницами. Чувствуя разочарование, Кувшинников провел кончиками пальцев по вдавленным в обложку буквам кириллицы.

– «Чер…», «Черно…», – поднеся книгу к глазам, он попытался прочитать сливающиеся буквы. – Зараза! Ни хрена не разберешь! Сколько ты стоишь, если Прохор для тебя такую светелку выстроил? Поставлю-ка я ему свечку в помин души. Не отпели ведь, поди, мастера. Забросали землей, заложили кирпичом и забыли…

Внезапно раздавшийся низкий голос заставил его вскочить на ноги и резко обернуться.

– Ты прав, не отпели его, но лежит он прямо под тобой. Пьетро Солари звал его Дамианом, а свои – Демьянкой.

Расплывчатая массивная фигура заслонила отблески свечей, проникавшие в комнату через пролом. В тусклом свете фонаря странная, ниспадающая складками до самого пола одежда незнакомца казалась сотканной из промозглого мрака. Низко надвинутый на голову капюшон не позволял рассмотреть лицо, лишь угадывалось в его тени что-то призрачное, изменчивое, словно рябь на воде. Кувшинников выронил книгу и отступил к стене, чувствуя, как ноги становятся ватными и слабость заливает тело. Он вдруг осознал, что не слышал шагов, не слышал скрежета битых кирпичей возле пролома, по которым должен был ступать незнакомец. Стряхнув со спины рюкзак, Сева рывком открыл его, нашарил рукоять топорика, запустил внутрь вторую руку и ухватил электрошокер, на ощупь сдвинув предохранитель.

– Мужик, – севшим голосом сказал Кувшинников, – тебе чего?

– Ты взял чужое, – незнакомец плавно, будто плывя над полом, двинулся на него.

На Кувшинникова пахнуло тленом и холодом.

– Твое, что ли? – визгливо выкрикнул он, вжимаясь спиной в кирпичи. – Отвали, падла!

Он отбросил в сторону рюкзак, отвел для замаха руку с топориком и выставил вперед шокер. Голубая искра с треском заметалась между контактами.

– Да, ты взял вещь, которая предназначалось мне. Но что еще хуже, ты увидел то, чего видеть тебе не следовало.

Фонарь на каске замигал, то высвечивая надвигавшуюся мрачную фигуру, то погружая ее во тьму, подсвеченную сполохами шокера. Кувшинников понял, что еще несколько секунд – и он останется в темноте. Дико закричав, он бросился вперед, стараясь ткнуть противника искрящимися контактами. Рука вошла в тело незнакомца по локоть и завязла, словно схваченная застывшим цементом. Кувшинников задергался, как попавший в силок кролик. Под мерзкий хруст лучезапястных костей скрутилась кисть руки, будто попавшая в барабан стиральной машины. Сева захлебнулся воплем, когда к нему склонилось бледное лицо и пустой взгляд слепых черных глаз проник в самую душу. Тело диггера задергалось под разрядом собственного шокера, и он, обмякнув, кучей тряпья осел на пол.

Кувшинников ощутил под затылком шершавый кирпич и открыл глаза. Горящие фальшфейеры рассыпали красные искры, от чего свод тайной комнаты приобрел багровый оттенок. Тени метались по потолку, как застигнутые градом птицы. Он сидел на полу, прижатый спиной к выступу в стене, в котором он нашел черную книгу. Голова была запрокинута назад, в шею врезался острый край выступа. Он попытался шевельнуться и почувствовал, как жесткие пальцы сильнее сжали его волосы, придавливая голову к кирпичам. Над ним нависло бледное лицо с пустыми глазами. Казалось, незнакомец хотел получше рассмотреть добычу.

– Ты пришел один?

– Да, – выдавил Кувшинников, – да, один. Я никому не сказал, никто не знает. Я всегда работаю в одиночку. Даже Владимиров не знает про этот схрон.

– Это хорошо, – одобрил незнакомец, – для него хорошо, но не для тебя. Ты хотел обокрасть меня. Ты – вор!

– Я же не знал, – скороговоркой зачастил Кувшинников, – я не хотел. Тут никого не было…

– Все это не важно. Меня не беспокоит воровство, как таковое, если это не касается меня. Ты знаешь, как поступали с ворами во времена мастера Демьяна?

– Мастера Дем…, – Кувшинников поперхнулся, не в силах закончит фразу.

– Да, того самого, что лежит здесь. Должно быть, знаешь, – им отрубали руки.

– Нет, не надо, я все забуду, я…

– Конечно, ты забудешь. Забудешь все навсегда. Но сначала…

Незнакомец поднял руку и Кувшинников с ужасом увидел, как пальцы на его руке начали расти, становясь сухими и узловатыми. По ногам потекло что-то горячее, запахло мочой. Кувшинников задергался, пытаясь вырваться, в горле заклокотало. Царапая роговицу, кончики пальцев легли на его выпученные глаза и медленно вдавили в глазницы. Лопнула роговая оболочка, и Кувшинников, дико крича, рванулся навстречу узловатым пальцам в надежде быстрее закончить эту муку.


Ольга раздвинула жалюзи, и поток яркого солнечного света хлынул из высоких окон на подиум с обнаженной мужской фигурой. Грубая веревка стягивала руки мужчины за спиной и, глубоко впиваясь, в нескольких местах обвивала его мускулистое тело.

– Вот! Вот то, что нужно, – сказала она.

– Мне же солнце прямо в глаза, – пожаловался мужчина.

– Денис, мне нужно именно страдание. Страдание и страсть! Страдание я тебе обеспечила, а уж страсть изобрази сам, будь любезен.

Мужчина прикрыл глаза от солнца.

– Ольга Александровна, я – профессионал. Я раздеваюсь на публике каждый вечер. Какая может быть страсть?

– Не знаю, Дэн, не знаю. Мне нужна твоя страсть, проще говоря, эрекция. Ну что, мне раздеться и рисовать голой? Тогда-то у тебя встанет?

Дэн поморщился.

– Я же вам говорил, что женщины меня не интересуют. Мне нужно э-э-э…, вдохновение, что ли.

– А меня не интересуют мужчины, – вздохнула Ольга. – Где бы мне для тебя мужичка поэротичней найти? О! Есть идея.

Взяв телефонную трубку, она быстро набрала номер. Потряхивая от нетерпения растрепанной гривой каштановых волос, она прошлась по ателье, привычно лавируя между софитами, зеркальными экранами, наваленными кучей холстами и драпировочными тканями.

– Петрович, ну-ка давай, зайди, – сказала она в трубку, – давай, давай, пока деньги есть, а то опять будешь ходить клянчить.

Ольга бросила трубку на кучу холстов и через двустворчатую дверь с матовым стеклом прошла к входной двери, подмигнув по дороге Дэну.

– Будет тебе вдохновение.

Дэн расслабил затекшие мышцы, расставил пошире ноги и, закрыв глаза, поднял лицо к солнцу. Хлопнула входная дверь, послышались приближающиеся голоса. Дэн приоткрыл один глаз и скосил его на дверь. Вошел коротконогий всклокоченный дядька в замызганной майке на отвисшем животе, в тренировочных, раздутых на коленях штанах на подтяжках и шлепанцах на босую ногу. Майка была живописно прострелена в нескольких местах.

– Ой, – сказал дядька и замер.

Позади него в полутьме коридора показалось озабоченное лицо Ольги.

– Ну, как, Дэн? Пойдет мужичок?

Страдальчески застонав, Дэн опять закрыл глаза.

– А в прошлый раз две девки были, – озадаченно пробормотал дядька.

Он почесал живот и вопросительно посмотрел на хозяйку.

– В прошлый раз была «Любовь на Лобном месте», а сейчас «Пленник амазонок». Так, Петрович, – решительно сказала Ольга, – вот тебе деньги, успокой эту скандалистку. А джакузи придешь вечером чинить.

– Так ведь у нее и сейчас еще с потолка капает, – предупредил Петрович, пряча деньги в карман штанов.

– Я воду перекрыла, так что это ненадолго. Все, давай, двигай. Не мешай работать.

Петрович в последний раз оглядел фигуру на подиуме.

– Работать не мешай…, – повторил он задумчиво, крякнул и потопал к выходу.

– Дэн, кончай отдыхать, – Ольга хлопнула в ладоши, призывая к вниманию. – Сегодня сделаем общий план, основные формы и размеры, а завтра перейдем к деталям.

– А что изменится завтра?

– Кассету тебе куплю. Порнуху голубую. О, боже мой! Куда ж нормальные мужики и бабы делись? Куда мы катимся?

– Нормальные по восемь часов на заводе вкалывают и трахают своих Машек после трех стаканов сивухи.

Ольга установила мольберт, поправила холст. Поглаживая, легко коснулась ладонью грубой материи. Затем размяла пальцы и кисти рук, взяла уголь. Некоторое время она, прищурившись, разглядывала стоящую на подиуме фигуру.

– Ну, ладно. Приступим, пожалуй, – пробормотала она, делая первые штрихи.

Как всегда, работая, она забывала о времени. Мягко уголь шуршал, ложась на холст, в солнечных лучах кружились пылинки. Иногда Ольга отступала от мольберта и подолгу рассматривала мускулистую фигуру натурщика. Ее никогда не привлекало изображение обнаженной натуры, она любила писать природу. Но ее пейзажи потерялись среди тысяч подобных, выставляемых на Арбате, у парка Горького или в Измайлове. Ее картины выцветали на солнце, не востребованные скептически настроенными клиентами.

Когда уходил мужчина, которому она верила, он насмешливо посмотрел на ее склоненную от унижения голову и процедил сквозь зубы:

– Брось ты эту мазню! Тоже мне, наследница импрессионистов. Пиши то, на что обратят внимание. Устрой скандал, рисуй на стекле голой задницей или языком на асфальте, но выбейся из стада. Хотя кому я говорю? Ты способна только свои розовые сопли разводить по холстам и скулить, что тебя не понимают.

Он ушел, а она просидела всю ночь, легкими прикосновениями поглаживая «Дождь на Арбате», «Крымский мост под снегом» и «Восход солнца в Серебряном Бору». В темноте студии краски потеряли яркость, и ей казалось, что картины понимают свою ненужность и уходят от нее, покрываясь налетом времени. Она ощущала под пальцами неровности краски и помнила каждый мазок, наложенный на холст. Утром она убрала картины подальше на антресоли и договорилась брать уроки рисунка обнаженной натуры у знакомого художника.

То, как она стала писать, назвали смешением Сараямы Хаджиме Сораяма (Hajime Sorayama), современный художник, родился в 1947 году в Ehime префектуре в Японии. и Босха Босх, Иеронимус ок. 1450-1516, фламандский живописец, настоящее имя Иеронимус ван Акен… Ругали и хвалили, плевались и превозносили. Одни называли порнографией с примесью садизма, другие предостережением о грядущем хаосе. На ее первую персональную выставку он пришел с какой-то обкуренной кошелкой с ногами от ушей, небрежно процедил: « Неплохо, не ожидал. Ты расшевелила болото. Смотри, не испачкай в тине хрустальных башмачков». И исчез. Она напилась на фуршете до беспамятства, а проснувшись наутро, обнаружила в своей постели веснушчатую девицу, доверчиво положившую голову ей на плечо. Она попыталась вспомнить, кто это, и по мере восполнения пробелов памяти краснела все больше и больше. Но что странно, ей не стало противно, просто было чувство открытия чего-то важного в жизни, мимо чего она проходила не задумываясь. Это было три года назад, и вот сейчас в их с Аленой отношениях наметился кризис. Алена стала все чаще пропадать вечерами, стала раздражительной. Вчера она устроила дикую сцену, требуя отпустить ее на волю. Кричала, что она нормальная баба и ей нужен мужик и живой горячий член между ног, а не гелиевый заменитель с батарейкой, что она родить хочет, наконец! И что эти богемные игры в голубых и розовых ей уже давно по барабану. Ольга опять испытала чувство ненужности, но уговаривать не стала. Она вообще редко просила о чем-нибудь. Просто она предложила Алене еще подумать и не делать поспешных шагов. Алена обещала позвонить, и Ольга с нетерпением ждала звонка.

Подосадовав на не вовремя пришедшие мысли, она попыталась сконцентрироваться, но поработать так и не удалось. Раздался телефонный звонок, уголь косо скользнул по холсту. Сдерживаясь, она затерла последнюю линию, поискав глазами и найдя трубку брошенную на холсты, взяла ее и отошла в дальний угол ателье. Дэн, воспользовавшись заминкой, расслабил затекшие мышцы и озабоченно поглядел на глубоко впившуюся в тело веревку. Он услышал, как Ольга повысила голос, оглянулась на него и присела на холсты. Видно было, что она пытается убедить собеседника, но не находит слов, как если бы ее абонент уже все решил. Наконец она коротко спросила о чем-то, выслушала ответ и, широко размахнувшись, швырнула телефонную трубку в стену. Брызнули осколки пластмассы, а она, присев на корточки, закрыла лицо руками. Плечи ее задрожали, она сдавленно застонала.

– Эй, – всполошился Дэн, – что случилось? Ольга Александровна! Оля! В чем дело?

Ольга медленно выпрямилась, вытерла ладонью мокрое лицо.

– Ничего, – сказала она сдавленным голосом, – ничего, Дэн.

Она сняла холст с подрамника и отставила его к стене.

– Сегодня не будем работать, ладно?

– Ладно. А в чем дело-то?

Ольга подошла к подиуму, Дэн спустился вниз и повернулся к ней спиной, подставляя связанные руки. Набегавшие на глаза слезы мешали ей разглядеть узел, она вытерла ладонями глаза и, наклонившись, попыталась зубами распутать узел.

Пахнувшая смолой веревка быстро намокла от слюны. Зацепив ногтями намокшую прядь, Ольга резко потянула, но, вскрикнув, поднесла палец ко рту.

– Ноготь сломала, – пожаловалась она, всхлипнув.

– Там надо просто стянуть вниз узел, – подсказал Дэн, пытаясь через плечо увидеть свои запястья, – мне Роксана говорила.

– Ладно, постой минутку.

Ольга вышла на кухню и вернулась с хлебным ножом с волнистым лезвием. Перепилив веревку, она распутала Дэна, стала собирать веревку бухтой, но, покачав головой, бросила ее и бессильно опустилась на покрытый материей подиум.

– Вот я и снова одна, – прошептала она, закуривая.

– Тоже мне проблема, – сказал Дэн, растирая красные полосы от врезавшейся в тело веревки. – Сходишь в субботу в «Три обезьяны» и встретишь новую любовь.

Ольга устало махнула рукой.

– Как у тебя все просто.

Дэн оделся и ушел, а она, перебравшись на кухню, курила одну за другой сигареты, глядя перед собой невидящими глазами. Налила было водки, но почувствовала, что не пойдет, и вылила ее обратно в бутылку. Пошарив в пачке и не найдя сигарет, Ольга смяла в кулаке картонку, опять налила полстакана водки, залпом выпила и, запив водой из-под крана, пошла в комнату. Возле окна стоял компьютер – любимая игрушка Алены. Она села на вертящийся стул, включила питание и, слушая, как раскручивается жесткий диск, почувствовала себя такой одинокой, что опять всплакнула.

Все знакомые по ICQ были в оффлайне, и она хотела уже отключить сеть, когда в правом углу экрана замигал шарик – кто-то прислал ей приглашение посетить сайт.

Из сопровождающей надписи она поняла только, что ей предлагают взглянуть в «живую камеру», где ее ждет BDSM и Torture. Пожав плечами – может в работе пригодится, она послушно щелкнула по ссылке. На экране возникла комната с затемненными белыми стенами. Ольга испытала странное чувство, будто она когда-то была здесь. В центре комнаты под бестеневой медицинской лампой стояло повернутое спинкой к зрителю кресло. В кресле кто-то сидел – была видна откинутая на спинку голова и худые руки на подлокотниках. Картинка не менялась. Ольга сходила к Петровичу и взяла у него пачку «Беломора». Пройдя на кухню, она взяла пепельницу, прикурила, налила еще полстакана водки и, вернувшись к компьютеру, с удобством устроилась перед монитором. Картинка за время ее отсутствия изменилась. Кресло развернули. В нем сидел бледный парень с прозрачными серыми глазами на худом лице. Он сидел совершенно голый, руки были пристегнуты к подлокотникам ладонями вверх, голова зафиксирована широким ремнем. От выбритых гениталий по телу расходился искусно нарисованный узор паутины. На груди и животе в паутине сидели нарисованные стрекозы и майские жуки. На руках паутина повторяла линии вен.

Ольга глотнула водки и, пробормотав «Дэну бы показать!», закурила папиросу. Камера показала лицо паренька крупным планом. Он мягко улыбнулся и что-то сказал. Ольга включила звук.

– Я готов, начинай, прошу тебя, – повторил паренек, улыбнувшись почти бескровными губами.

Кто-то в темной одежде приблизился к нему и завязал глаза. Звякнул металл, камера показала крупным планом столик с хирургическими инструментами. Длинные, подвижные, как ножки паука, пальцы с коротко остриженными ногтями выбрали скальпель и поднесли его к лежащей на подлокотнике руке с размеченным на коже рисунком вен. Пальцы другой руки слегка натянули кожу у сгиба локтя, скальпель скользнул вниз и побежал от локтя к кисти, оставляя за собой белый желобок рассеченной плоти, тут же заполняемый темной кровью. Бескровные губы паренька растянулись шире, обнажая ровные мелкие зубы.

– Да, – прошептал паренек, – да! Пусть будет так! Я буду первым.

– Ты смотришь, – прошептал вдруг чей-то низкий голос, – ты все видишь? Тебе нравится?

Ольга вздрогнула. Вот ведь психологи хреновы, знают, как клиента напугать, подумала она.

Несколько часов, не отрываясь, куря одну папиросу за другой, она смотрела, как из рук паренька стальным крючком извлекают вены, чтобы проложить их поверх кожи. Как, следуя рисунку, надсекают кожу на теле и заливают какой-то жидкостью. Порезы бугрились и вздувались, превращаясь в отвратительно розовые шрамы, похожие на опутавших тело змей с ободранной шкурой. Парень за все время не произнес ни звука, только улыбаясь шептал что-то и покачивал головой в такт скрипению рассекаемой обломанным лезвием скальпеля плоти. Под умелыми пальцами, отворачивавшими надрезанную кожу, на груди возникали жуки, раскрывшие крылья в полете. На несколько минут спина в плаще закрыла от нее парня. Ольга сбегала на кухню и налила еще стакан водки. Она чувствовала, как ее трясет от возбуждения, понимала, что это мерзко, но ничего не могла с собой поделать.

Впервые парень глухо застонал.

– Все, все, – успокоили его, – теперь отдохни.

Человек в плаще отступил в сторону, перебирая что-то на хирургическом подносе. Ольга увидела, что на месте лобковых волос паренька вывернутая кожа сложилась в паука-птицееда, державшего в лапах розовые шрамы паутины, раскинувшейся по обнаженному телу. Подкожный слой на месте отвернутого эпидермиса сочился кровью, стекавшей на вялый член и мошонку. Ольга поспешно глотнула из стакана.

– Как же ты жить будешь, мальчик, – прошептала она.

Прыгающими пальцами, достав последнюю папиросу, она закурила, глубоко вдыхая дым.

– Ты еще здесь, – спросил ее хриплый шепот, – не можешь оторваться? Отдохни и ты, продолжение завтра.

Глава 3

Он почувствовал опасность, но обернуться не успел. Тяжелый удар выбил землю из-под ног, бросил лицом на асфальт. Ни подняться, ни даже вздохнуть ему не позволили. Он почувствовал, как под новым ударом хрустнули ребра, как обломки их вошли в легкие, и задохнулся от боли, обиды и несправедливости. Новый удар перевернул его на спину. Он попытался рассмотреть нападавшего, но левый глаз затек от удара о тротуар, а из правого от боли безостановочно бежали слезы.

В нескольких десятках метров шумел Ленинградский проспект, был теплый весенний вечер. Начался дачный сезон, и Москва пустела субботними вечерами. Но ведь не может быть, чтобы люди совсем ничего не видели. Пытаясь позвать на помощь, он судорожно набрал воздух в пробитые легкие, но что-то тяжелое врезалось ему в лицо, губы лопнули, как перезрелые вишни и он ощутил во рту осколки зубов. Его подхватили под руки и куда-то потащили. Он задыхался от тяжелого смрада, низкий рев давил на уши, гасил и без того ускользавшее сознание. Пузырящаяся кровь с белевшими в ней осколками зубов толчками выходила из разбитого рта. Его бросили на землю. Ветки и листья кустов прошелестели по изуродованному лицу. Лишь теперь он узнал нападавшего. Узнал, хотя никогда его не видел и подсознательно ждал этой встречи. Собрав остаток сил, он поднял руку, надеясь, что этим спасет себя или хотя бы отсрочит гибель, но он опоздал. Раздался резкий свист, и пальцы обожгла дикая боль. Обессиленный, он откинулся на спину. Кто-то темный и смрадный склонился к нему, вглядываясь в разбитое лицо. Воздух больше не поступал в легкие, разбитые губы деревенели. Он сглотнул, чувствуя, как осколки зубов царапают пищевод.

– Ты не победишь, – прошептал он, давясь кровью, – ты никогда не победишь.


Дверь была тяжелая, металлическая, обшитая не ширпотребовским дерматином, а благородной, слегка лоснящейся кожей. Вместо банального глазка на подошедшего пялился объектив мини камеры с решеткой селектора рядом.

– Чего надо, – рявкнули из селектора в ответ на звонок.

– По поводу отпевания, – низким голосом прогудел звонивший.

– Погоди, сейчас узнаю.

Плотный мужчина среднего роста спокойно глядел в глазок камеры, пока не защелкали многочисленные замки и дверь не открылась.

– Я из церкви Всех Святых, – представился мужчина.

– Входите, святой отец, – пригласил небритый, но прилично одетый парень с покрасневшими глазами.

Священник вошел, опустив глаза, чинно поклонился хозяину. Он был в мирской одежде: скромном темном костюме и застегнутой под горло рубашке без галстука. Только по аккуратно подстриженной бороде, длинным волосам и особому, мягкому, понимающему и прощающему взгляду можно было догадаться, что перед вами служитель господа. Едва уловимый запах воска, ладана и еще чего-то, присущего только людям, много времени проводящим в церквях, словно плащом укрыл его фигуру в спертом, пропитанном табачным дымом и перегаром воздухе квартиры.

– Где я могу сменить мирское платье? – спросил священник.

– Идите за мной.

Небритый парень провел его длинным полутемным коридором с завешенным материей большим зеркалом и, толкнув створку двери с матовым стеклом, жестом пригласил войти. Священник шагнул вперед, но, остановившись на пороге, недоуменно повернулся к хозяину. Тот заглянул в комнату. В кресле у зашторенного окна сидела молодая женщина в черном платье с большим декольте без рукавов, и, постукивая ногтем по шприцу, готовилась сделать себе инъекцию. Ее левая рука выше локтя была перетянута резиновым жгутом. Она искоса взглянула на пришедших и, сжав кулачок, стала рассматривать вздувшиеся исколотые вены.

– Выйди, Мария, – негромко попросил небритый.

– Сейчас, погоди, – раздраженно ответила женщина, продолжая рассматривать сгиб локтя.

– Вали отсюда, – неожиданно заорал хозяин.

Женщина зашипела, как обиженная кошка, не спеша поднялась с кресла и, покачивая полными бедрами, пошла к двери.

Священник прижался к косяку, пропуская ее. Проходя мимо, женщина намеренно коснулась его высокой грудью и подняла к лицу шприц.

– Баян оставить, святой отец? Может, ширнетесь?

Она взглянула священнику в лицо, и внезапно томная улыбка слетела с ее полных влажных губ.

– Давай, давай, – поторопил ее парень. – Иди к братве, последи там. А то нажрутся раньше времени. Располагайтесь, святой отец, я подожду за дверью. Как величать-то вас?

– Отец Василий, – прогудел тот, закрывая за собой дверь.

Переодеваясь, он приколол под рясу листок бумаги, густо исписанный старославянскими буквами. Аккуратно, стараясь не коснуться голой рукой наперстного креста, повесил его на грудь, пригладил ладонями тронутые сединой длинные волосы и вышел в коридор. Хозяин квартиры придирчиво оглядел одеяние священника и, удовлетворенно кивнув, пригласил следовать за собой.

В холле вокруг накрытого стола сидели несколько человек. Еда на столе была явно не домашнего приготовления. Скорее всего, ее заказали в ресторане. Преобладали холодные закуски и заливные блюда. Исключение составлял зажаренный поросенок на большом продолговатом блюде, занимавший треть стола. У поросенка было несколько обиженное выражение морды, возможно, из-за обломанных ушей, которые съели в первую очередь. Среди бутылок водки сиротливо пристроилась непочатая бутылка сухого вина. Женщина в декольтированном платье отломила завитый спиралью поджаристый хвостик поросенка, сунула его в рот и направилась к софе, стоящей поодаль от стола. Один из сидящих, мужчина лет тридцати с наглой лоснящейся физиономией, всплеснул руками.

– Ой, отец благочинный! Прими покаяние, отпусти грехи, – он молитвенно сложил руки перед грудью и закатил глаза, – а то помру ведь, не раскаявшись.

Голос у него был такой же сальный, как и физиономия.

– Заткнись, Гусь, не время, – оборвал весельчака хозяин.

Гусь, пожав плечами, налил себе водки.

– Как скажешь, Олег.

Сидевшие у стола два крепыша с бритыми затылками и смуглый мужчина в темных очках продолжали молча закусывать. Женщина в черном, не обращая ни на кого внимания, сделала себе укол и, согнув руку в локте, раскинулась на софе, положив голову на спинку. На лице ее блуждала отрешенная улыбка. Хвостик поросенка, свисающий изо рта, напоминал плохо свернутую потухшую самокрутку.

– Где усопший, – негромко обратился к хозяину отец Василий.

– Да, да, проходите.

Из холла они попали в спальню. Роскошная широченная кровать стояла на боку прислоненная к одной из стен. Обитый алой материей гроб помещался на покрытом скатертью раздвинутом столе. Отец Василий вставил свечу в сложенные на груди руки покойника и зажег ее, прикрывая пламя от тянувшего из приоткрытого окна сквозняка.

– Этот, из морга, м-м…, ну, что заморозку делал, сказал, чтобы приоткрыто было, – пояснил хозяин квартиры.

– Я понимаю, – тихо сказал отец Василий. – Родные и близкие должны присутствовать, Олег …э…не знаю вашего отчества, – сказал он.

– Владимирович, – подсказал парень. Он выглянул в холл, – давайте все сюда. Толян хотел, чтобы все как положено было.

Отец Василий подождал, пока все займут места, негромким голосом напомнил вошедшим, когда при отпевании следует креститься, надел очки в круглой оправе и, открыв псалтырь, начал службу.

Горела, распространяя запах воска, свеча в руке мертвеца. Голос отца Василия, низкий, убаюкивающий, обволакивал собравшихся. Гусь, сдерживая отрыжку, прикрыл рот ладонью. Женщина в черном, казалось, дремала, прислонившись к косяку.

– Почему меня всегда возбуждает запах горящей свечи? – вполголоса спросила она.

– Маша, помолчи хоть сейчас, – шепнул стоящий рядом смуглый мужчина в темных очках. – Это ведь мужа твоего отпевают, а тебе все лишь бы влагалище почесать.

– А хочешь помочь?

– Ты заткнешься или нет, шкура, – зашипел, обернувшись, Олег.

– Да пошли вы все, – Мария толкнула плечом дверь и вышла в холл.

Олег, опустив голову, помолчал, сдерживаясь.

– Продолжайте, святой отец, – сказал он сдавленным голосом.

Священник, приостановивший было чтение, продолжил. Непривычные слова молитвы поначалу заставляли вслушиваться в речь отца Василия, пытаясь уловить смысл. Однако значение полузнакомых слов ускользало, и присутствующие заскучали. Гусь, сунув руки в карманы и покачиваясь с пятки на носок, разглядывал ризу священника, прикидывая ее стоимость. Два похожих друг на друга накачанных парня с бритыми загривками, сдерживая зевоту, неловко переминались с ноги на ногу. Смуглый задумчиво, будто запоминая, смотрел на покойника. Первым не выдержал Гусь. Поковырявшись в зубах ногтем мизинца, он наклонился к Олегу.

– Слышь, Олежек, не могу я тут. Муторно мне, – брызгая слюной в ухо и на щеку, зашептал он. – Пойду я к столу, а то водка киснет, – Гусь игриво подтолкнул Олега плечом. – Лады?

– Вали, – процедил тот. – Ну, а вы чего, – он зло посмотрел на бритых парней, – и вы идите. Жрите, пейте.

– Зря ты так, – пробормотал один из них, бочком протискиваясь в дверь, – мы ж не виноваты.

Олег постоял, опустив голову.

– Вот что, святой отец. Продолжай без нас. И чтобы все как положено было! Не дай тебе бог пропустить чего. Пойдем, Серега, – он взял под руку смуглого, – пойдем выпьем. Все равно ни черта не понимаем.

Священник проводил их взглядом и некоторое время продолжал читать, изредка поглядывая на дверь. Затем, сняв наперстный крест, отбросил его от себя, брезгливо передернувшись. Скользнув по фигурному паркету, крест отлетел в угол. Возвращаясь к началу книги, священник перевернул прочитанные листы псалтыря, вынул из широкого рукава влажную губку и быстро провел ей по первой странице. Между строк молитвы проявился написанный от руки текст, который и начал читать, как бы в продолжение отпевания, отец Василий. Поменяв тембр голоса, и переставив ударения, он стал произносить слова нараспев, покачиваясь из стороны в сторону в ему одному ведомом напевном ритме.

Подошедший к двери Гусь прислушался, перестав на мгновение чавкать холодцом. Слова священника сливались в невнятное бормотание. Из-под двери тянуло холодом и запахом воска. Гусь поежился, выругался и вернулся за стол.

Свеча в руках мертвеца внезапно зачадила, затрещала и погасла. Теперь комнату освещала только яркая полоска под дверью и тусклый свет рано наступившего за окном вечера. В темноте белела скатерть и обострившееся лицо мертвеца. Сумрак словно сгустился в центре комнаты вокруг священника и стола с покойником в гробу. Отец Василий сгорбился, резкие тени легли на лицо, скрывая глаза и обостряя мягкие черты. В приоткрытом темном окне отразился его стремительно меняющийся профиль. Под негромкий хруст ломающихся хрящей нос, заостряясь, вытягивался вперед и гнулся книзу. Словно стремясь соединиться с ним, подбородок вырастал вперед и вверх. Вся фигура отца Василия приобрела зыбкие призрачные очертания. Движения стали стремительными, по-птичьи резкими, порывистыми. Удлинившиеся пальцы стали похожи на ломкие стебли полыни. Высоко поднимая колени, выбрасывая вперед носок ноги и ныряя головой при каждом шаге, он подобрался к двери и прислушался. Блеснули в кривой улыбке редкие клыки. Удовлетворенно кивнув, он вернулся к столу. Слюна, капая с клыкастых зубов, оставила дымящуюся дорожку на белой скатерти. Скребя по переплету и листам книги высохшей чешуйчатой кожей пальцев, тот, кто вошел в дом как священник, ловко перекидывал прочитываемые листы проявлявшегося текста.

– Глаза у него нехорошие, – пробормотала Мария как бы про себя.

– Ты про кого? – спросил Олег.

– Про попа этого. Черные глаза, как бельма слепые.

– Глаза с бельмом белые, – поправил ее Сергей.

– Твою мать, – ругнулся Гусь, – нашли застольную тему.

Олег залпом махнул полстакана водки, закурил.

– Мне плевать, какой из себя поп, – сказал он, выбрасывая слова вместе с дымом, – кривой, слепой, горбатый. Лишь бы дело знал. А Толян хотел, чтоб все, как положено…

– Что ты заладил: положено, положено, – визгливо закричала Мария. – Твоего брата в гроб положили – вот это положено, по-твоему?

Олег дернул щекой, глубоко затянулся и, выпуская дым из ноздрей, сипло сказал:

– Я что ли виноват, что Толян совсем отмороженный после наркоты стал. С ОМОНОМ стрелку забить, это как, нормально? А ведь ты его к дури приучила, зараза. Он и помер на тебе от амфетаминов.

Мария вяло отмахнулась.

– Не мальчик был, и никто его насильно не ширял.

– Да ладно вам, – встрял Гусь с набитым ртом. – Давайте лучше помянем Анатолия Владимировича. Земля ему пухом.

Выпили водки, помолчали. Время тянулось медленно. Олег представил, что гроб с телом брата еще сутки будет стоять в квартире, и ему стало не по себе. Запах мертвого тела ощущался даже здесь, в холле, хотя бальзамировщик обещал, что двое суток можно не беспокоиться. Олег любил брата, но, несмотря на это, от мертвеца хотелось избавиться побыстрее. А квартиру придется продать, подумал Олег. Не смогу я больше жить здесь. Сюда принесли после перестрелки раненого Анатолия. Здесь он умер на руках младшего брата от остановки сердца. Здесь его отпевают. Олег покосился на Марию, вспомнив, как вбежал в спальню на ее дикий крик и увидел конвульсивно вздрагивающее тело брата среди смятых простыней. И Марию, голую, с трясущимися губами, вжавшуюся в спинку кровати. Он опять налил водки и посмотрел на дверь в спальню. Долго поп возится.

Отец Василий вышел, когда водка уже сморила всех. Гусь и близнецы спали прямо за столом. Олег и смуглый дремали в креслах. Священник прошел мимо стола, стараясь никого не задеть.

– Ну что, исполнил последнюю волю мужа моего, безвременно почившего? – приоткрыв глаза, лениво спросила Мария.

Отец Василий остановился и, внимательно посмотрев на нее, вполголоса ответил.

– Да, дочь моя, все исполнил что надо. А вот ты погубишь себя, помяни мое слово.

– О себе беспокойся, – Мария прикурила длинную сигарету, сквозь дым оглядела священника и усмехнулась. – А крест-то где потерял, отец святой? Настоятель без вазелина отымеет, так и знай!

Священник пошарил рукой по груди, оглянулся на спальню, искоса взглянул на женщину и поспешно вышел в прихожую.

– А помянуть раба божьего, в помин души грешной выпить? – повысив голос, продолжала издеваться вдова.

Отец Василий возник в дверях и неуловимо быстрым движением оказался возле нее. Мария поперхнулась дымом.

– И вправду, что ж это я обычай нарушаю, – приблизив к ней лицо, прошептал священник, обдавая ее тяжелым дыханием.

Обернувшись к столу, он быстро налил стакан водки и выпил его в три глотка. Затем, наклонившись к женщине, схватил ее за волосы на затылке и, откинув ей голову назад, припал губами к ложбинке между полуоткрытых грудей. Длинным влажным языком он провел от этой впадинки до подбородка женщины и дальше через щеку к мочке уха.

– Вот так, – прошептал он, касаясь ее уха горячими губами. – И никакой закуски не надо.

Мария пришла в себя от сильной боли в руке – сигарета, догорев до фильтра, обожгла ей пальцы. Выругавшись, она выронила окурок и бросилась к Олегу.

– Олег, Олег, да проснись же, – она схватила его за воротник рубашки и неистово затрясла из стороны в сторону.

– Что? – спросонья Олег схватился за подмышку, не нащупав пистолет, вспомнил, где он. – Что такое, чего ты орешь, как потерпевшая?

– Олег, – губы у Марии тряслись, пальцы ходили ходуном, – Олег, это не священник! Это не поп, Олег.

Олег морщась оторвал от себя ее руки, взял со стола бутылку «Боржоми» и стал пить из горлышка.

– Ну, вот и дождались, – прокомментировал Сергей, потягиваясь и закуривая. – Наконец-то у Машки крыша поехала. А я ведь предупреждал!

– Заткнись, урод, – заорала Мария, – Олег, это не поп! Он крест потерял, меня облизывал, а глаз черный, пустой!

– Все симптомы налицо.

– Погоди, Сергей. Говори толком, где он, поп этот?

– Ушел ушел уже. А я будто спала. Ничего не помню…

Олег передернул плечами, поставил пустую бутылку из-под воды на стол и шагнул к спальне.

– Ушел, так ушел, – сказал он, берясь за ручку двери. – Толика ведь не унес!

Распахнув дверь, он отпрянул назад – таким смрадом повеяло из темной комнаты. Помянув недобрым словом халтурщика из морга, Олег зажег в спальне свет и шагнул к лежащему в гробу брату. Лицо Анатолия почти не изменилось, лишь стало более темным, чем при отпевании. Заметив выпавшую из мертвых пальцев и скатившуюся на скатерть погасшую свечу, Олег, стараясь дышать через рот, взял огарок и попытался втолкнуть его в руку покойника. Внезапно свеча скользнула между пальцев, и Олег, случайно упершись в холодную мертвую кожу, с ужасом почувствовал, как она расползается под его рукой. Пальцы его попали во что-то густое, липкое. Олег поднес их к лицу и, зажав рот ладонью, бросился в ванную.

Сергей заглянул в спальню, отшатнулся и, прикрывая лицо носовым платком, подошел к гробу. Некоторое время он внимательно разглядывал труп, поправил одежду покойника, затем осмотрел комнату. Заметив в углу крест отца Василия, он подобрал его, зажал в кулаке, и вышел, притворив дверь.

Олега рвало долго, мучительными приступами. Наконец стало полегче. Он пустил холодную воду, умыл лицо, прополоскал рот. Заглянувший в ванную Сергей подал полотенце.

– Вот, смотри, – он показал крест, найденный в спальне. – Цепь цела, значит, священник сам снял его. Снял и бросил.

– Позови ребят.

Когда те подошли, Олег оглядел всех, вытер мокрое лицо.

– Ну вот что, парни. Найдите мне этого попа, я из него святого мученика сделаю…

– Погоди, Олег, – Сергей взял его за руку, – не горячись. Мы не знаем в чем дело, может это морозильщик, бальзамировщик или как его там, схалтурил. Может, поп чего учудил. Ты, Гусь с парнями двигай в похоронное бюро, берите за хобот того

мужика, что приходил, и тащите сюда. А я пойду в церковь.


Кто-то уверенно и требовательно нажал кнопку дверного звонка, Ольга прошла полутемным коридором, открыла дверь и замерла. На пороге в светлом летнем костюме стоял Вадим. Он был таким же бледным, как всегда, только резкие черты смягчились, будто лицо оплыло, как свеча.

– Привет, – сказал он.

– Здравствуй.

– Вот, думаю, дай зайду. Погляжу, как живешь. Ты же теперь знаменитость.

Ольга почувствовала, как забилось сердце. Оказывается, она помнила его голос, помнила его запах, вкус его губ. Она будто снова ощутила, как его руки, словно исследуя, пробегают по ее телу. Как касаются груди его тонкие нервные пальцы, поглаживают живот. Как они опускаются ниже и легкими прикосновениями вызывают желание слиться с этим телом, принять его в себя и раствориться без остатка, выплывая из беспамятства лишь для того, чтобы лихорадочно подчиняться его желаниям.

– Чем занимаешься?

Ольга кашлянула, боясь, что голос выдаст ее состояние.

– У окошка тоскую, – наконец сказала она, – все глаза проглядела, тебя ожидаючи.

– О-о, – протянул Вадим, – язвить научилась. Молодец. Что, так и будем в дверях стоять?

Ольга посторонилась. Проходя в квартиру, он тихонько дунул ей в лицо, и она вспомнила, что так он будил ее ночью и опять увлекал в бездонный омут своих любовных фантазий. Весь следующий день она то заливалась краской, вспоминая ночной полубред-полуявь, то замирала в ожидании телефонного звонка. Кисти валились из рук. За время их связи она не написала ни одной картины. Она пыталась нарисовать его портрет, чтобы ощущать его присутствие, но лицо на холсте получалось холодное, жесткое, с пустыми черными глазами в темных провалах глазниц. Ольга рвала наброски и опять с обмиранием ждала, когда телефон оживет его голосом.

Вадим прошел на кухню.

– Все так же стерильно, – с удовлетворением констатировал он, вынимая из внутреннего кармана пиджака плоскую фляжку в черной коже, оправленную в потемневшее серебро. – Рюмки у тебя найдутся?

Ольга молча достала из шкафчика хрустальную рюмку. Вадим вымыл руки под краном. Он всегда был болезненно чистоплотен. Приходя, он первым делом принимал душ, потом тащил под душ ее, несмотря на уверения, что она только из ванны.

– А себе? – спросил он, вытирая руки, – Такой коньяк ты еще не пробовала.

Так же молча, Ольга поставила на стол еще одну рюмку. Вадим подошел к ней сзади и положил руки на плечи. Она хотела сказать что-то резкое, но он приподнял ее волосы и она почувствовала его губы и горячее дыхание на шее там, где они начинались. Его ладонь легла ей на грудь, поглаживая быстро набухающий под тонкой материей сосок. Другая скользнула вниз по животу, обожгла прикосновением кожу бедра и, приподняв юбку, прижалась к лобку. Пальцы, лаская влагалище через шелк белья, нащупывали клитор. Они могли быть удивительно нежными, его пальцы. Как в ванной, когда он ставил ее под душ и ладонями растирал мыло по ее телу, поворачивая, словно ребенок, купающий любимую куклу. Но они могли быть и жесткими, вызывающими боль, смягченную наслаждением.

Ольга обмякла в его руках, чувствуя, что вот-вот упадет. Трусики ее увлажнились. Вадим поднес пальцы к лицу, вдыхая запах ее выделений.

– Да, – насмешливо сказал он, – как была ты кошкой, так и осталась.

– Подонок, – всхлипнула Ольга, – какой ты подонок.

– Ну-ну, – Вадим закурил, открыл фляжку и налил коньяк. – Выпей, успокойся.

Ольга уперлась ладонями в стол, дрожь от обиды и неутоленного желания сотрясала ее тело.

– Уходи, – сказала она, – уходи и никогда, никогда… – Она опять всхлипнула и закусила губу, чтобы не расплакаться.

– Уйду, уйду, – Вадим выпил, снова налил себе, – видишь ли, дорогая, ты мне не интересна. Ты не изменилась за прошедшие годы, несмотря на якобы смену сексуальной ориентации. Ты не интересна мне как женщина. Ты – пройденный этап.

Он взял рюмку и прошел в студию. Ольга залпом выпила коньяк. Вкус показался ей мерзким, будто она глотнула рыбьего жира. Она открыла холодильник, схватила початую бутылку водки и сделала два хороших глотка, чтобы смыть гадкий привкус.

– Ну, ладно, – пробормотала она.

Вадим стоял у компьютера.

– Ух, какие у тебя картинки, – хохотнул он, – вот откуда вдохновение черпаешь.

– А ну-ка давай вали отсюда.

Он опять коротко рассмеялся и подошел к холсту с наброском мужской фигуры.

– Так, а тут у нас что? О, а почему главная деталь отсутствует? Размер не подберешь? Хочешь, нарисуй с меня, – он сделал вид, что расстегивает брюки.

– Микроскоп в ремонте, а то бы непременно.

– Неужели? А ведь так кричала в экстазе, что у меня до сих пор звон в ушах.

– Исключительно от разочарования кричала. Все, двигай отсюда. И коньячок не забудь.

Она прошла за ним на кухню. Вадим взял фляжку и забросил пиджак на плечо. Проходя мимо по коридору, опять дунул ей в лицо. Ольга прикрыла на секунду глаза, но наваждение уже исчезло. Был просто запах коньяка и несвежего дыхания.

Глава 4

Утром Светка проснулась с ощущением, что скоро ее жизнь изменится. Причем изменится в лучшую сторону. И хорошо, давно пора. А то в конце лета за квартиру платить, да еще отпуск на носу, а никто пока не пригласил такую милую изящную девушку к теплому морю. Она повертелась перед зеркалом, прикидывая, что лучше надеть. Вот это, пожалуй, сойдет, она достала из шкафа полупрозрачную блузку нежно салатового цвета. Лифчик, конечно, не нужен, решила Светка, а эффект проверим по дороге на работу.

Была у нее небольшая хитрость. Она научилась вызывать у себя то состояние сладкого ужаса, которое ощутила, когда ее впервые раздел мужчина. В такой момент лицо ее заливалось стыдливым румянцем, соски набухали, твердели и грозились вот-вот порвать блузку. И тут уж папики любого возраста: от мастурбирующих на все что движется, тинэйджеров и до тех, кто мечтает, чтобы у него встал хоть на кого-нибудь, все эти потенциальные спонсоры просто выпадали в осадок. Кто-то смотрел, рискуя получить косоглазие, повернув голову в другую сторону, кто-то бросал как бы небрежный взгляд и прикрывал глаза, стараясь запечатлеть в памяти неземной образ. Некоторые пялился в открытую, подмигивая и прищелкивая языком. Это как правило избалованные женским вниманием кобели, воспринимающие отказ лечь с ними в постель с обидой ребенка, не получившего новогодний подарок. Нацмены просто хватали за руки: пойдем, дэвушка! Все будэт, харашо будэт! Все плачу!!! Харашо плачу!!!

Но на улице – это не клиент. Фу, что я говорю. Какой клиент? Просто друг, вот кто! Хотя, конечно и на работе можно попасть на жлоба. Как тот козел, который за неделю на засранном Крите захотел получить все тридцать три удовольствия и пожизненную любовь с ностальгической слезой в голубом глазу. Удовольствия он получил – а куда деваться, если и бабки, и документы у него. Но в златоглавой она его честно предупредила: если хочет сохранить здоровье – пусть лучше в «Пиццу» не появляется. Не внял козел, ну что ж, знакомые секьюрити после смены растолковали непонятливому, что к чему. С доставкой в «Склиф».

Ну, да бог с ним, главное сегодня смену отбегать, а завтра выходной. И пойду-ка я на пляж. Да, на свой маленький, уютненький пляжик!


– Вот здесь, перед трамвайными путями, останови.

Черная «Волга» приткнулась к тротуару. Высокий худощавый полковник с аккуратной бородкой на строгом лице, в камуфляже с общевойсковыми знаками в петлицах, хлопнул дверцей и, наклонившись к открытому окну, сказал:

– Все, на сегодня свободен. Обратно я сам доберусь.

Взревев форсированным движком, «Волга» нырнула в узкий просвет, появившийся между машинами. Полковник перепрыгнул через железное ограждение тротуара и пошел в сторону «Олимпийского». Народ тянулся от метро «Проспект мира» к книжной ярмарке. День обещал быть теплым, а воздух после ночной грозы был свежим, еще не отравленным выхлопными газами. Полковник снял кепи, подставив загорелое худощавое лицо летнему ветерку. Двое встречных курсантов-летчиков козырнули ему. Кепи надевать не хотелось, и полковник просто кивнул, пробормотав:

– Привет, ребята.

Уважительно склонив голову, он миновал церковь святителя Филиппа. Покосившись на мечеть, обогнул слева спорткомплекс и подошел к пандусу, который облюбовали фанаты скейта и роликов. По случаю рабочего дня желающих свернуть шею было немного. Три-четыре отмороженных тинэйджера, наплевав на подготовку к экзаменам, расставили на асфальте пандуса бутылки из-под «Пепси» и отважно матерясь устроили тренировку по слалому. Внизу, облокотившись на мраморный парапет и прихлебывая баночное пиво, стоял, наблюдая за ними, парень в потертых джинсах и легкой кожаной куртке. Ветер чуть шевелил непокорные пряди его светлых волос.

– Доброе утро, – буркнул полковник, подойдя к молодому человеку.

Парень, сдвинув темные очки на кончик носа, взглянул на офицера голубыми как морская вода глазами.

– А, – протянул он, усмехнувшись, – здравия желаю. Вас и не узнать, Александр Ярославович. Или может мне вас «товарищ полковник» называть? Или «Ваше Сиятельство»?

– Главное «Сашкой» не называй, а там все равно.

– Понял – не дурак, – согласился парень. – Так что хотели вы от недостойного, покорнейше прошу разрешения узнать? – нарочито смиренно спросил он.

– Хватит ерничать, – сказал полковник, – какой-то ты несерьезный стал.

Парень оскалился.

– И явился к нему муж зело грозен. Хоть и юн годами, но разумом скор вельми. Так время-то какое! Все разрешено, все дозволено.

– Ты нормально можешь разговаривать?

– С трудом, – честно признался парень, – сколько времени с Корсом самогон глушили, да девок портили. А последнее время вообще все один да один. Тоска. Соскучился по простому человеческому общению! По беседе задушевной, неспешной, под водочку, пивко или чаек, на худой конец. А вы нет чтобы участие проявить – сплошные упреки. Кстати, не сочтите за труд запомнить, что зовут меня Павел, а фамилия Волохов.

Полковник раздраженно покрутил головой.

– Ладно, мое дело – передать тебе предложение. В общем, – он откашлялся, опустил глаза и заговорил размеренно, как молитву читал. – Про книгу черную, что под Кремлем спрятана была, ведаешь? Книга та бесовская, неисчислимые беды и зло люду православному принести может.

– Ведать то ведаю, – задумчиво сказал парень, – но след ее потерялся. Вы имеете в виду «Чер…»

– Не произноси вслух, – оборвал его полковник.


Содержание:
 0  вы читаете: Русский экзорцист : Андрей Николаев  1  Пролог : Андрей Николаев
 2  Глава 1 : Андрей Николаев  3  Глава 2 : Андрей Николаев
 4  Глава 3 : Андрей Николаев  5  Глава 4 : Андрей Николаев
 6  Глава 5 : Андрей Николаев  7  Глава 6 : Андрей Николаев
 8  Глава 7 : Андрей Николаев  9  Глава 8 : Андрей Николаев
 10  Глава 9 : Андрей Николаев  11  Глава 10 : Андрей Николаев
 12  Глава 11 : Андрей Николаев  13  Глава 12 : Андрей Николаев
 14  Глава 13 : Андрей Николаев  15  Глава 14 : Андрей Николаев
 16  Глава 15 : Андрей Николаев  17  Глава 16 : Андрей Николаев
 18  Глава 17 : Андрей Николаев  19  Глава 18 : Андрей Николаев
 20  Глава 19 : Андрей Николаев  21  Глава 20 : Андрей Николаев
 22  Глава 21 : Андрей Николаев  23  Глава 22 : Андрей Николаев
 24  Глава 23 : Андрей Николаев  25  Глава 24 : Андрей Николаев
 26  Глава 25 : Андрей Николаев  27  Эпилог : Андрей Николаев



 




sitemap