Детективы и Триллеры : Триллер : Глава 8 : Марк Олден

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  4  6  8  10  12  14  15  16  17  18  20  22  24  26  28  30  32  34  36  38  40  42  44  46  48  50  52  54  56  58  59  60

вы читаете книгу




Глава 8

Гавайи

1965

Зимой штормы в открытом море между Аляской и Сибирью порождают огромные волны, бегущие тысячи миль по Тихому океану, пока не добираются до Гавайев. Здесь волны, достигнув пика своей ярости, да еще усиленные зимней зыбью, обрушиваются на северный берег Оаху с такой силой, что земля дрожит под ногами. Соленые брызги иногда долетают до шоссе в горах, а праздных любителей прогулок по белым пескам пляжей огромными волнами уносит в море. Тридцати и сорокафутовые волны здесь не редкость. В 1969 году пятидесятифутовые волны прошлись по побережью, подобно налету вражеской авиации, несколько гавайцев погибли, дома были снесены до основания. Это были не приливно-отливные волны, а зимние штормовые валы, обычные для ноября и декабря, поднимавшиеся черными глянцевыми горбами из серо-синей морской пучины.

И тем не менее, зима — это сезон для серфинга, когда отчаянные любители покататься на волнах несутся впереди быстро рассыпающейся на мелкие осколки стеклянно-прозрачной волны на досках для серфинга, называющихся еще «ножными машинками», «струнами банджо», «плавниками», «хоботом слона». Это пьянящее и опасное удовольствие — нестись над острыми кораллами со скоростью в двадцать пять миль в час. Соревнования по серфингу проводятся по всему миру, но состязания профессионалов на гавайских зимних волнах — самые рискованные и опасные.

Оаху Банзай Труба, как говорят любители серфинга — самая классная волна. Но даже самым умелым и опытным она внушает страх. Банзай — это мужество, которое необходимо, чтобы прокатиться на этой чудовищной волне, а труба — это трубообразная форма, которую волна принимает, когда выкатывается на берег.

Серферы, которым довелось побывать в этой грохочущей трубе из соленой воды, говорили, что впереди ничего не видно, кроме исчезающего солнечного света. Свет является одновременно и «путеводной звездой», и предупреждением. Он говорит о том, что труба быстро закрывается для серфера, делая проход через нее все более рискованным. У серфера всего пятнадцать секунд или того меньше, чтобы выскочить, иначе труба сожмет его и похоронит под водой во взвихренном песке или сломает шею или спину своим могучим обрушивающимся гребнем.

Даже если серфер, упавший со своей доски, сумеет избежать подводной песчаной бури или падающего гребня, его ожидает самое ужасающее испытание трубы: долгие томительные секунды без воздуха, в кромешной тьме под водой.

Наконец, когда вода отступает, обнажается океанское дно, усеянное свежеотбитыми обломками кораллов и морскими ежами.

Пройти через такое испытание, говорят старые гавайцы, значит родиться заново, сбежать от грохочущей соленой водой могилы. Они называют серфинг хе иналу. Хе — значит течь, струиться, скользить, убегать. Налу — движение волны, скользящей на берег, слизь, обволакивающая тело новорожденного ребенка.

Саймон Бендор нашел свое новое рождение в недрах смертельной Банзай Трубы. Когда он бросил вызов волне, та в ответ захлопнула ловушку, чуть не убив его. Но, оставшись в живых, он научился жить полной жизнью. Секунды, проведенные в трубе, были для него очистительным огнем, выжегшим его страх и нерешительность. Труба научила его тому, что жизнь — это риск или ничто.

* * *

Он родился в Вэнисе, штат Калифорния, на побережье рядом с Лос-Анджелесом. Это место было благоустроено на переломе веков бизнесменом, который хотел выстроить южно-калифорнийскую Венецию по образцу той, итальянской, с каналами и гондолами. Поначалу местность процветала: туристы стекались, привлеченные прогулками на гондолах, парками отдыха и развлечений и отелями, выстроившимися в ряд вдоль морского берега на протяжении трех миль. Но в шестидесятые годы Вэнис деградировал. Мирный городок заполонили хиппи, привлеченные низкими налогами, за ними последовали гуру, поэты, мотоциклетные банды, актеры и просто старые люди, которым негде было жить. Саймон рос, наблюдая, как Вэнис превращался в поганое испорченное обиталище; но из его судьбы он вынес урок. Ничто не вечно в этом мире: пользуйся жизнью, пока это возможно.

Его отец, Шиа Бендор, был летчиком, одним из немногих американцев, летавших вместе с Королевскими военно-воздушными силами Великобритании во время второй мировой войны. Мать, Алекс, преподавала английскую литературу в Колледже Санта-Моника и, так как она говорила на нескольких языках, работала по совместительству еще и преподавателем языков. Позже он узнал, что его родители уже на гражданской службе продолжали работать на американскую разведку. Шиа Бендор, с его белокурыми волосами, квадратной челюстью и легкой хромотой, выглядел настоящим героем, которым он, впрочем, и был. Но в мирное время его военные награды за проявленную в воздушных боях доблесть и его детское обаяние мало кого привлекали, и единственное, что ему в конце концов осталось делать — это врать самому себе. Он был азартным и наивным бизнесменом. И в итоге его скромный трастфонд и дивиденды от винодельни в Пасадене ушли на покрытие долгов. Если бы ты был девушкой, говаривала ему Алекс, ты бы постоянно ходил беременным, потому что не умеешь сказать «нет». На это он отвечал, что только доверчивые люди и живут по-настоящему.

Когда Саймону было десять лет, семья была вынуждена переехать в более дешевый дом, где по соседству жили мексиканцы, которые, отмечая свои праздники, устраивали фестивали национальной музыки и палили из ружей в воздух до глубокой ночи. Алекс удавалось держать семью на плаву, потуже затянув поясок семейного бюджета и пользуясь кредитами в колледже. Она настояла на том, чтобы Шиа перестал играть в азартные игры, не пытался больше заниматься бизнесом и обратился за ветеранскими льготами, которыми он никогда не пользовался и в которых семья сейчас крайне нуждалась. Алекс взяла себе побольше уроков в колледже и нашла дополнительную работу переводчика. Экономя деньги, она сама стригла Саймона и делала это во время восхода на небе последней четверти луны, для того, чтобы волосы быстрее отрастали и были жестче.

Шиа Бендору везло во время войны. После этого, как говорила Алекс, его хлеб всегда падал на пол маслом вниз. Но их любовь друг к другу не дрогнула. Алекс считала своим долгом не допустить, чтобы их любовь переросла просто в привычку. Она помогла Саймону понять, что его отец относится к тем людям, которые и в мирное время живут, как на войне, им постоянно нужна какая-то замена всепоглощающей страсти боя. Саймон понял это, внезапно ощутив в самом себе внутреннее волнение. Позже он осознал, насколько важна была для него, как и для отца, сила духа его матери.

Алекс Бендор часто сопровождала своего мужа в его поездках на Дальний Восток. Они привозили Саймону подарки из Токио, Джакарты, Манилы, Гонконга. Сингапура и с Гавайев. Больше всего Саймон любил слушать о Гавайях. Гавайях с их далеким загадочным прошлым, Гавайях, островах, которые боги вытащили из глубин океана. Гавайях, где все еще грохочут вулканы, где лучший в мире серфинг. Рай. Лучшего места на земле не сыщешь.

Иногда из этих совместных поездок один из родителей возвращался раньше. Обычно это был отец Саймона. Днем или двумя позже появлялась Алекс, привозила Саймону подарки и никогда не объясняла, почему она задержалась.

Саймону достаточно было одного взгляда на Алекс, чтобы понять, что никаких разговоров относительно ее пребывания одной в чужой стране не будет. Что касалось Шиа Бендора, то он относился к задержкам своей жены совершенно спокойно. Саймон же видел в этом что-то необычное. Для себя он решил, что это связано со шпионскими делами, со сбором информации для людей, которые время от времени приходили к ним домой. Это были мужчины с крутыми затылками, в галстуках-бабочках и в рубашках, застегнутых на все пуговицы. Они брали его мать за локоток и выводили в сад пошептаться, но иногда они говорили громкими голосами и смеялись; это бывало тогда, когда они вспоминали старые добрые времена.

Несмотря на свои довольно регулярные отъезды, Алекс всегда была рядом, когда Саймон нуждался в ней, как это было тогда, когда двое подростков чикано хорошо разукрасили его, потому что он поймал их на краже шести пакетов Херши Кисес из супермаркета, в котором он работал после школы. Эти говнодавы хорошо уделали его: сломали нос и подбили глаз. Саймон воспринял все это с холодным спокойствием и улыбкой, как будто это было не более чем урок, который он выучит лучше в другой раз. Алекс была уверена, что именно так и будет. Неделю спустя он был в гимнастическом зале в центре Лос-Анджелеса, и ему зашнуровывал боксерские печатки Лоуренс ван Гант, коренастый, черный, с таким широким носом, какого Саймон раньше ни у кого не видел. Ван Гант сейчас был тренером, а до этого боксировал с Грациано, Бобо Олсоном и Кидом Гавиланом.

Саймон оказался одаренным учеником и осваивал бокс очень быстро, демонстрируя исключительную скорость, прекрасное чувство равновесия и настоящий талант к составлению серий ударов.

— Сайми — молодец, — сказал ван Гант Алекс, когда четырнадцатилетний Саймон с менее чем двухгодичным опытом боев провел три раунда с семнадцатилетним мексиканцем в легком весе на Панамериканских играх и уделал этого мексиканца. Тренер дал Саймону технику и кое-что еще: а именно философию. Если хочешь выиграть, разозлись. В этом Саймон вскоре и сам убедился, когда на него пошел с угрозами массивный и явно под наркотой хиппи, которого Саймон застал за тем, что он мочился в ящик с молочными продуктами в супермаркете. Саймон отступил, сложил три батарейки размером с куриное яйцо в чулок и, подкравшись сзади, оглушил ублюдка.

Пусть Саймон будет «семью несчастьями» их семьи, тем, кто всегда кладет свою голову в пасть льву. Алекс изумляло то, что он мог одновременно совершать какие-то невероятные поступки и оставаться невозмутимым и безмятежным. Он был неплохим мальчиком, если не считать его школьных выходок, его клоунаду перед девочками да побеги с уроков, чтобы пойти покататься на волнах на серфинге. Убрать из его характера эти безрассудства — и перед вами предстанет тихий молодой человек с хорошими манерами. Но тогда это не будет Саймон, да и сама Алекс находила забавным жить в атмосфере постоянно меняющихся выходок сына. Хотя иногда она задавалась вопросом, действительно ли она его знает, особенно когда он вдруг становился совершенно непроницаемым.

Интересно, о чем думал Саймон, когда начинал заниматься гимнастикой. Это был спорт, требующий силы, чувства равновесия, гибкости. И выдержки — прежде всего. Саймон всем этим обладал, особенно выдержкой. Так же, как и в боксе, он занимался гимнастикой с полной отдачей. Черных учеников в особенности восхищало его хладнокровие, они прозвали его «ястребом», потому что он высоко летал и «жаждал крови». На одном из выступлений в школе черные начали скандировать «ястреб, ястреб, ястреб», остальные школьники подхватили, в это, время Саймон вращался вокруг верхней перекладины брусьев, он выпустил ее, завис в воздухе вверх ногами, казалось, он должен рухнуть на пол, но он сделал два обратных сальто и приземлился на ноги под восторженные крики, визги и топанье болельщиков. Алекс, которая вместе со зрителями была в зале, чуть не грохнулась в обморок. Это был вечер, который она никогда не забывала, потому что на следующий день он подарил ей свою медаль за первое место. Ее имя было выгравировано на обратной стороне.

* * *

Саймону было шестнадцать лет, когда его мечта сбылась. Его семья переехала на Гавайи, где отец устроился на работу на маленькую аэролинию, обслуживающую полеты в Манилу, Сингапур и Гонконг. Шиа Бендор исчерпал свои возможности на материке. Слишком много полетов было пропущено из-за игр в покер, и слишком много остановок и задержек в пути было сделано в иностранных казино. К тому же, был скандал. Его имя прозвучало в деле по освоению земель в Аризоне, стоивших инвесторам миллионы долларов.

Началось расследование. Гонолулу становился его последним шансом. Он скатился до полетов на изношенных самолетах на захолустных авиалиниях с травой и дикими кабанчиками на взлетно-посадочных полосах.

Саймон отказывался это понять. Отец давал его матери гораздо меньше, чем брал, но она, однако, оставалась с ним. Был ли предел бесконечному прощению, особенно начиная с того момента, когда всем стало уже ясно, что его отец никогда не изменится. Думала ли Алекс, что Гавайи смогут что-либо изменить?

— Когда любишь, — говорила она Саймону, — трудно порвать. Кроме того, я всегда довожу до конца то, что начала. Бросить что-то не в моем характере, ты ведь знаешь. Он может измениться. Так давай дадим ему шанс.

* * *

Гавайи. Нравится ли ему это место, думал Саймон. Какого черта еще нужно в жизни, если живешь здесь? Прекрасная погода, цветущие деревья, горы вулканического происхождения, заросли сахарного тростника и коралловые рифы, служащие пристанищем миллионам птиц. А пляжи! Фантастика! Черные пляжи из перетертого до песка вулканического камня. Пляжи из розового кораллового песка. Пляжи из снежно-белого песка. А девочки, от одного взгляда на которых твоя тыква идет кругом! Китаянки, японки, полинезийки и хаол, белые. Бездна соблазнительнейших красоток в вызывающих бикини, платьях с длинными, до бедра, разрезами и подрезанные, с бахромой джинсовые шорты выставляли напоказ гораздо больше попочек, чем он видел когда-либо во всей Калифорнии. Рай, без всяческого сомнения.

И кое-что еще нужно добавить к портрету Гавайев. Благодаря своему положению в середине Тихого океана, в точке соприкосновения Востока и Запада, острова являлись плацдармом шпионских операций и секретных военных дел. Глаза и уши были везде: подслушивание, прослушивание телефонов, слежка, подглядывание. Алекс была просто влюблена во все это. Гуляя с Саймоном, она доходила до порта Гонолулу, показывала ему русские траулеры, стоящие в порту или на рейде. Она говорила ему, что любое правительственное здание, консульство, торговое представительство оснащено «жучками» или прослушивается еще каким-то способом. Гавайи были Берлином с пальмами, здесь оперативники, агенты, информаторы всех мастей играли в свои игры. Что еще поддерживало эти игры на плаву, так это то, что Гавайи были популярны у работников ЦРУ, военных офицеров, многие из которых, подобно родителям Саймона, время от времени выполняли правительственные задания. Игроки, пытавшиеся удержаться на этом маленьком островке привилегий.

Саймон впервые подумал об этом, когда обнаружил большой коричневый конверт у себя в комнате. Он нашел его в тот день, когда они только что переехали в скромный двухэтажный оштукатуренный домик на Мерчент-стрит, гонолулскую Уолл-стрит. Китайский грузчик вывалил ящик с книгами Алекс на кровать Саймона, тогда и появился этот предмет, явно к его вещам не имеющий отношения. Конверт выпал из коробки, Саймон поднял его и автоматически, не думая, заглянул внутрь. Пожелтевшие вырезки из газет, квитанции на авиабилеты из Гонолулу в Лос-Анджелес. И несколько писем, адресованных его матери. Письма были отправлены с Гавайев, обратного адреса не было. Он развернул одну газетную вырезку. Она была из сан-франциской газеты, датированной 15 декабря 1943 года, и говорила об убийстве Уильяма Линдера, местного адвоката и члена городского совета. Окровавленное тело Линдера было найдено со сломанной шеей, сломанной ключицей и поломанными ребрами. Полиция была уверена, что это «гнусное убийство» было делом рук «Джона Канна, японца, американоненавистника, которому удалось сбежать из лагеря для интернированных японцев в Тул-Лейке, штат Калифорния». Канна оставался все еще на свободе, но полиция и ФБР надеялись схватить «этого садиста, который так злодейски разделался с благопристойным белым гражданином, многие годы считавшим его своим другом».

Что это такое?

Алекс рассказывала ему об отношениях Америки к американским японцам во время войны. Она рассказывала, еле сдерживая слезы. Это был один из тех немногих случаев, когда она допускала, что Америка могла совершить что-то дерьмовое. Она выросла с японцами в Сан-Франциско; и сама идея, что они могут оказаться саботажниками и иностранными агентами, была для нее свидетельством тупоумия. Тем не менее, 120000 японцев американского происхождения было вывезено с западного побережья материка и Гавайев и брошено в концентрационные лагеря в Калифорнии, Техасе, Висконсине и полудюжине других штатов. Почему?

— Расовые предрассудки и военная истерия, — сказала Алекс. — После Перл-Харбор страна ударилась в панику. Она хотела отомстить Японии и не очень-то раздумывала, как это сделать.

Саймон читал вырезку дальше. Джон Канна, по утверждению капитана полиции Свэнсона Баптиста, был лидером ноябрьских беспорядков японцев в Тул-Лейке. В лагере Канна прятал коротковолновую рацию, помогавшую ему осуществлять связь с Токио. Канна был безжалостный кровожадный недочеловек, который при побеге убил двух охранников голыми руками. Капитан Баптист расценивал этот случай как открытый вызов и оскорбление, брошенное доблестным белым христианам. Капитан Баптист самолично вызвался привязать Канна к креслу в газовой камере и нажать на кнопку, которая пошлет этого япошку к его праотцам.

Саймон вложил вырезку в конверт. Если даже Канна и убил трех человек, то все равно ему трудно было не симпатизировать. Если бы его не бросили в концентрационный лагерь, ничего бы этого не случилось. Саймона заинтересовало, почему его матери был интересен этот парень. Он решил, что это как-то связано с ее бывшей работой в ОСС.

Саймон вытащил из конверта черно-белую фотографию размером с открытку. На ней, пожелтевшей от времени, была изображена его мать, стоящая с каким-то японцем на фоне центральной лестницы, ведущей во что-то типа библиотеки колледжа. Фотография относилась к тридцатым годам, когда его мать училась в университете в Сан-Франциско. Она была похожа на тощую Джун Аллисон, в туфлях с цветными союзками, носочках по щиколотку и свитере, рукава которого поддернуты по локоть. Она щурилась на солнце. Фотограф запечатлел ее с охапкой книг в одной руке, другую же руку она положила на плечо японского парня.

Японский парень примерно одних лет с его матерью на фотографии выглядел более официально: в пиджаке и галстуке. Он держался за кепку обеими руками и смотрел прямо перед собой, не улыбаясь и не хмурясь. Ровно ничего не отражалось на его лице. На нем каждый мог прочитать только то, что ему хотелось. Этот парень был подобен морю. Его можно было сколько угодно зондировать и промерять лотом, но никогда по-настоящему не узнать его глубины. Он стоял рядом с матерью Саймона, но на самом деле он был не здесь, а где-то... Смешно, но оказалось, что Алекс понимала это и относилась к этому без малейшего беспокойства. У парня был неплохой размах плеч, и он крепко стоял на земле, широко расставив ноги, как человек, владеющий ситуацией. Что-то было между ним и матерью Саймона.

— Саймон!

Черт! Алекс. Она стояла в дверях в комнату Саймона и сердито на него смотрела. Взбешенная до белого каления. Ворвавшись в комнату, она вырвала фотографию из его рук.

— Никогда, никогда так больше не делай. Не дай Бог, я тебя снова застану ковыряющимся в моих вещах!

Козыряющимся в ее вещах! Господи! Он не стал бы ковыряться в них, если бы ему даже платили за каждый час, и она прекрасно об этом знала. Если бы этот болван не ошибся комнатой и не вывалил вещи, где не надо, Саймон никогда бы не увидел этого конверта. Может быть, жара и нервозность, связанная с переездом, так довели его мать. Психовать из-за ничего не было в характере Саймона. Он предпочитал владеть собой, потому что это единственный путь — владеть ситуацией. Самообладание давало ему возможность вытворять сумасшедшие вещи абсолютно безболезненно. Самообладание — вот благодаря чему он стал чертовски хорошим атлетом.

Он оперся на локоть и стал наблюдать, с каким выражением лица смотрит на него мать, готовая в тот момент его разорвать. Она злилась на него так, будто он прибил ржавыми гвоздями невинного младенца к дереву. Дать ей успокоиться. Только и всего, дать ей успокоиться.

Наконец она попыталась совладать с собой. Она подняла плечи, резко опустила их и долго выдыхала. Она отвернулась от него к окну и уставилась на китайских грузчиков, возившихся на лужайке у центрального входа.

— Если эти китаезы уронят еще одну лампу, то я спущусь вниз и вытащу у кого-нибудь из них сердце через задницу.

Она пошла к дверям, волоча ноги, теперь уже подавленная и вполне овладевшая собой. Она остановилась в дверном проеме и обернулась к Саймону.

— У твоей матери приступ никотинового голодания, который с ней иногда случается, когда она не покурит дня два. Пытаюсь бросить уже в который раз. Извини меня за то, что я не сдержалась.

— Ничего страшного. Ты хочешь поговорить — мы поговорим. Не хочешь — не будем. Только один вопрос: они поймали этого парня, Канна?

Он увидел, как у нее перехватило горло и она сжала косяк двери так, что побелели костяшки пальцев. Саймону не было необходимости смотреть ей в лицо: он и так знал, что она снова нервничает. Каждый ее жест кричал о том, что любое упоминание о Джоне Канна заставляет ее страдать. Очень.

— Нет, — сказала она. — Они не поймали его.

Потом она ушла. Без всяких дальнейших объяснений, ничего о том, что случилось с Канна. Только:

— Они не поймали его.

И все. До свидания.

Саймон сел на кровать. Что все это могло бы значить? Стоило задать вопрос — и его мать расстроилась и начала плакать. Именно это произошло, когда она вышла из его комнаты. Не стоит ли ей надевать шляпу, когда она находится столько времени на солнце, подумал он.

* * *

Ко времени, когда Саймон должен был кончать высшую ступень средней школы, он уже стал гавайским «золотым школьником», известным школьным атлетом, которому поступили предложения гимнастических и легкоатлетических стипендий от местных и материковых колледжей. Все, что ему надо было сделать — это выбрать один из них, потом бы его ожидали еще четыре счастливых и беззаботных года спортсмена колледжа, выступающего за их команды. Была ли это легкая атлетика или бокс, но спорт был для него незаменим. Так или иначе, спорт позволил Саймону узнать себя, понять, чего он достиг. Кроме того, в спорте была своя красота. Красота, с помощью которой его тело и разум достигли совершенства.

Его мать понимала это лучше, чем отец. Лучше, чем его друзья и некоторые из его тренеров. Годы, которые, он занимался боксом и легкой атлетикой, позволили ей понять, что чувствуют атлеты, когда занимаются спортом. Но хотя она и была горда достижениями Саймона в спорте, ничто не могло ее убедить позволить ему попробовать Банзай Трубу. Труба убивала и калечила серферов. Ну что из того, что некоторые прошли через нее и потом рассказывали сказки? Алекс запретила Саймону даже и думать о ней. Она вынудила его дать ей слово, что он никогда не будет кататься в этой трубе. Он дал ей слово, сделав так, как она хотела.

Но он обретал свободу, подвергая себя риску. Риск для него был наркотиком. Однажды испробовав, он уже не мог от него отказаться.

* * *

Саймону было восемнадцать, когда он попробовал Банзай Трубу. На рассвете одного декабрьского дня он уложил свою самую тяжелую доску в джип и отправился на Сансет-Бич, к местообитанию страшнейших волн на свете. В серфинге он мог за пояс заткнуть многих парней на Вайкики, он обладал холодной дерзостью — так зачем откладывать? Его отец улетел с буровым оборудованием для голландских нефтяников в Джакарту; мать преподавала в гавайском университете и в ближайшие пять дней принимала выпускные экзамены. Это означало, что она будет работать по восемнадцать часов в день без перерыва, поэтому можно было рассчитывать на то, что она будет спать в кампусе три ночи в неделю, нежели ездить домой вся измотанная. Саймон был зачислен в университет на двойную стипендию по гимнастике и легкой атлетике и уже предвкушал студенческую жизнь в кампусе, где ты можешь щеголять в шортах, футболке и босиком. И чувствовать себя спокойно.

Но сначала нужно было пройти через трубу.

* * *

Это было жутко.

Со скалы, выходящей на Сансет-Бич, Саймон и десятки других людей наблюдали за зимними волнами, молотящими океанский берег. Труба была мощной и дикой. Она с ревом обрушивалась на берег, сила этого удара была такова, что земля под ногами слегка колыхалась. Никто из наблюдавших не разговаривал. Все в молчании смотрели на гигантские волны, которые жутко закручивались перед тем, как удариться о риф. Людей на пляже не было. Никаких влюбленных, за руку прогуливающихся по усыпанному ракушками белому песку пляжа. Городские и окружные пожарные машины припаркованы в бурой грязи позади скал, желтые и красные проблесковые огни включены, экипажи всматриваются в бурлящее море, не нужна ли кому-нибудь помощь. Как всегда, штормовые предупреждения были расклеены, но они были бессмысленны. Ничто не могло остановить того, кто решился попробовать. А на это никто, кроме серферов, решиться не мог.

В прошлом Саймон приезжал на север во время зимнего серфинга понаблюдать за работой профессионалов во время Гавайского кубка мира или Дюк Каханомоку Классик. Каждый раз труба тянула его, как магнитом, но всегда он был всего лишь зрителем. Однажды он видел, как попробовала девушка и была буквально сметена. Пожарный вытащил ее из воды окровавленную и без сознания. Что больше всего поразило воображение Саймона — это ее доска для серфинга, которую выбросило на берег с глубокими уродливыми царапинами, оставленными острыми, как бритва, кораллами, скрывающимися под водой.

И сегодня труба выглядела ничуть не менее зловещей, чем в тот день, когда произошел несчастный случай с девушкой.

Наплевать и забыть. Сосредоточиться. Не психовать. Просто сосредоточиться на предстоящем деле. Саймон, у которого сосало под ложечкой, прошел сквозь толпу и вернулся к джипу. Он достал с заднего сиденья «хобот слона». Эта доска была около десяти футов длиной, сделана из пластика, покрытого бальзой, нос ее был загнут вверх, чтобы легче скользить по водной поверхности, а сзади находилось «оперение», которое работало как вертикальный стабилизатор. Вес тридцать пять фунтов. Никакого труда нести ее под мышкой не составляло, и он спокойно пошел по грязной колее вниз слева от скалы.

У подножия скалы он спустился на уклон, служащий как бы скатом, ведущим на пляж. Пять или шесть человек стояли на уклоне, жертвуя своей одеждой ради того, чтобы поближе увидеть трубу. У двоих были доски, но Саймон, взглянув на них, мог точно сказать, что никто в воду не собирался. Может быть, даже вчера эти ребята были ого-го какими серферами. Но сегодня им пришлось столкнуться с чем-то таким, что смутило их души.

На несколько секунд Саймона охватила тревога. Ближе к своему концу труба выглядела подавляюще. Непреодолимо. И оглушающе. Некоторые на уклоне зажали уши обеими руками. Они стояли там с облепленными мокрыми волосами головами, лицами, блестящими от соленой морской воды, и руками, зажимающими уши, похожие на тех обезьянок, которые ничего не хотели слышать.

Он вошел в поток. Прошел вброд как можно дальше в море, потом лег животом вниз на доску и, гребя руками, направил свою доску к «линии», месту на воде, откуда можно было войти в трубу. Ярость океана поразила его. Он начал сражаться с ней с самого начала, сражаться, чтобы его не утянуло в море. Он справился с этим, не дал утянуть свою доску в ложном направлении. Теперь он владел ситуацией. Он был готов.

Он стоял на доске, достигнув идеального равновесия, управляя ею своими ногами, как он это делал уже тысячу раз, и вот, наконец, «линия», он плавно втекает в трубу — восторг не передать словами — ощущение скорости, которое он раньше никогда не испытывал. Быстрый взгляд налево. Труба вздымалась, уходя из поля зрения, пугающая стена воды, тонны ее уже над его головой, они уже сходятся над ним — жуткое зрелище. Теперь уже слишком поздно что-либо предпринимать — только вперед, вперед навстречу опасности.

Солнечный свет становился все менее ярким, угасал — и вдруг Саймон оказался в темноте; он был в трубе из воды, полностью ею окружен, стремительно летя по проходу, который через секунду сожмет его в своих объятиях. Зажат со всех сторон водой, и только несколько секунд, чтобы выбраться через сужающееся пространство. Саймон визжал от охватившего его восторга. Он был внутри трубы и еще никогда в своей жизни не испытывал такого полного счастья.

Он согнул колени и вытянул руки в стороны. Для того, чтобы держать равновесие. Дневного света не было. Он сосредоточился на солнечном пятне где-то впереди и выше над ним. Невероятно, как быстро сужалась труба. Стало еще темнее. Паника.

Волна захлестнула его с ужасающей быстротой, сбила с доски и с силой втолкнула его в удушающую, колющую тысячей песчинок стихию подводной песчаной бури. Он перевернулся и попытался протереть глаза. Перед ним была только кромешная тьма. Он испытал приступ ужаса — и бросился выбираться из этой ревущей воды и смертоносного песка; в рывке, в который он вложил всю свою силу, он попытался достигнуть поверхности воды, того, что, он надеялся, просил и умолял Бога, должно было быть поверхностью воды. Но труба была неумолима, неутомима и безжалостна; она скорее распнет его, нежели выпустит из своих объятий. Она тянула, толкала и крутила его во всех направлениях, не давая ни глотка воздуха. Он наглотался морской воды и песка и понял, что погибает, идет в это вечное и ужасное неизвестное. Надо было послушать мать и держаться отсюда подальше. Дерьмо тупое. Вот что он такое, и вот почему он погибает.

Потом он почувствовал, как его потянуло под водой куда-то со скоростью пули, он не смог удержаться от крика, когда острые, как бритва, кораллы рванули его тело и сломали обе ноги. В последние секунды своего сознания он вдруг понял пугающую правду: его жизнь больше ему не принадлежит. Он проиграл в первый раз в жизни и, осознав это, Саймон вверил себя бурлящему морю и буйному ужасу морской воды, называвшейся Банзай Трубой.

* * *

В июле следующего года Саймон сидел на деревянном стуле на аэрарии дома, расположенного на вершине горы Маунт-Танталус. Пара металлических костылей покоилась на столе рядом с ним. Второй день он уже в этом доме, а все еще не встретился с человеком, которому он принадлежал. Друг его матери, единственное, что он о нем знал, и, судя по всему, у друга было не так уж много «капусты». Дом был в стиле ранчо, одноэтажным, построенным из кирпича, красного дерева и стекла. Комнаты в японском и западном стилях: с резьбой по тику, лакированными столиками, шелковыми свитками, рисунками в стиле Пикассо и клавесином. Циновки на полу и раздвижные двери из рисовой бумаги.

Ни одной фотографии или портрета владельца. Абсолютно ничего, что могло бы дать представление, как он выглядит. Ни жены, ни детей, ни родственников. Только один-единственный слуга-японец, который приходил и уходил по своему усмотрению. В конце концов Алекс сказала Саймону, что хозяин — японец, но это было все, что она сказала. Саймон скоро с ним встретится, и тогда все прояснится.

Маунт-Танталус был самым высоким местом в Гонолулу и одним из самых привилегированных его районов. Район людей при деньгах, как сказала Алекс. Прибежище тех, кто владел Гавайями. Того типа людей, которые сидят, развалившись, и шепчут, потому что, как она говорила, они уверены в том, что ты подашься вперед и будешь ловить каждое их слово. Танталус находился всего в часе езды от центра Гонолулу, но до вчерашнего дня Саймон никогда не бывал здесь. Веселенькое местечко, особенно если ты ищешь, где бы поскучать.

Старый добрый Танталус! Гаражи на четыре машины, ухоженные лужайки, таблички «нет прохода» — и все прячется в тропической зелени гигантских филодендронов и папоротников. Зато нет магазинов, кинотеатров, химчисток и газетных киосков. Тоска. Но не надо столько критики, как говорила Алекс, Танталус был достаточно прохладным и влажным местом, чтобы здесь можно было выращивать розы, единственное место на Оаху, где можно было заниматься этим. К тому же здесь можно было походить по лесным тропинкам и пособирать плоды гуава и пассифрута. Саймон сказал, что это действительно классно, если можешь ходить, а так как он не может, то ничего в этом классного и нет. Теперь он нуждался в костылях, инвалидном кресле и скрепах для ног. По утверждению докторов, его ноги могли стать немножко посильнее, но немножко. Ему придется носить эти скрепы до конца жизни.

Труба не убила его. Хотя можно сказать, что убила. Она лишила его ног, его быстрых колес, навсегда покончив с ним как со спортсменом. Были и другие раны: сломанная рука, сломанные ребра, страшные порезы о коралл, инфекция от ядовитых морских ежей. Но ничто не могло сравниться с тем, что произошло с ногами. Обе были переломаны и буквально искромсаны. Несколько месяцев Саймону пришлось провести в гипсе, а когда его сняли, он взглянул на свои ноги и заплакал. Они ссохлись до костей, ноги, которые когда-то были, как крылья орла, которые когда-то носили его, как по воздуху, и слушались его во всем. От одних только шрамов на них его мутило. Все зажило на нем, кроме ног, и доктора утверждали, что надеяться на что-либо бесполезно.

Суки эти доктора. Они гнали обычную туфту:

— Ты должен быть благодарен, сынок, за то, что ты хотя бы остался жив. Постарайся принять случившееся как данность и подумай о будущем. Ведь могло быть и хуже, ты же знаешь.

Хуже быть не может, доктор, и единственная причина, почему вы так думаете — это то, что у вас дерьмо вместо мозгов. Когда его привезли в госпиталь, доктора хотели отрезать ему ноги.

— Единственное, что остается, чтобы спасти ему жизнь, — заявили они. — Кости переломаны, нервы и хрящи повреждены. К тому же, инфекция. Угроза для жизни налицо, миссис Бендор, нам необходимо ваше разрешение на немедленную ампутацию.

— Никогда, — сказала Алекс. — Вы не знаете моего сына. Он скорее убьет себя, чем останется жить калекой, и потом, кто вы, черт возьми, такие, чтобы говорить, что я должна это сделать ради него? Я должна? Нет, ничего я не должна. И не буду.

Доктора понижали голоса, переходили на шепот и продолжали урезонивать эту истеричную женщину. На Алекс это увещевание не действовало.

— Только через мой труп, — сказала она.

Потом она вообще перестала с ними разговаривать, а связалась с Вашингтоном, благодаря чему прибыли хирурги военно-морских сил из Перл-Харбора, классные специалисты своего дела, которые присоединились к хирургам, оперировавшим Саймона. Операция длилась семьдесят два часа. В госпитале Алекс за глаза называли «железными воротами». Но она спасла Саймону ноги.

И сделала это она одна. Шиа Бендор погиб в Индонезии, его тело было найдено на заливном поле в Богоре, городишке в сорока милях к югу от Джакарты. Его лицо было так разбито, что идентифицировать тело смогли лишь по стоматологическим снимкам. Никаких подозреваемых на момент расследования, и, как заявила полиция Джакарты, вряд ли они появятся. Алекс сказала, что его убили из-за его груза, который был отнюдь не буровым оборудованием. Шиа Бендор вез стрелковое оружие: карабины, минометы, автоматические пистолеты 45 калибра, гранаты. Новая международная валюта.

Его предыдущие разведывательные полеты были очень простыми. Все, что должен был сделать любой летчик аэролинии — это поговорить с иностранцами, бизнесменами, журналистами, лидерами союзов, а потом передать отчет американским разведывательным службам. Просто. Если не учитывать, что мир с каждым днем становился все менее простым. Алекс думала, что смерть Шиа могла быть предупреждением Америке не совать свой нос в индонезийские дела, или, может быть, кое-кто подумал, что Шиа знал гораздо больше, чем было на самом деле. Может быть, кто-то пытался провернуть сделку с оружием, а Шиа мешал. Саймон думал, что американцы и их индонезийские друзья решили поменять ход игры в последнюю минуту, а его отец ничего об этом не знал и попал впросак. И явил собой доказательство тому, как трудно стать героем в этом новом жестоком мире.

* * *

С аэрария перед Саймоном открывался захватывающий вид на большую часть Гонолулу, от Даймонд Хед до Перл-Харбор. Было девять часов утра, а уже почти все были в воде. Серферы. Пловцы. Винд-серферы, стоя на своих досках и прижавшись к многоцветным парусам, отдавали себя во власть ветра, готовые вместе с ним лететь куда угодно. Саймон смахнул непрошенные слезы.

Он встал сегодня пораньше, не желая, чтобы кто-нибудь в доме видел, как он из комнаты в комнату таскался на костылях. Унижение от сознания того, что тебя видят калекой, сродни унижению действительного одиночества. Он не хотел больше визитов жалости от своих друзей. Сочувствие не придавало сил Саймону. Оно чертовски бесило его, потому что он знал правду: люди, глядя на него, видят только то, что может случиться с ними самими. Вот почему они больше сочувствуют себе, чем Саймону Бендору. Его новый смысл в жизни? Сидеть в своем инвалидном кресле и своим живым примером демонстрировать другим, что в мире может быть и еще в чем-то хуже — не забывайте об этом.

Он не был против, что его мать была рядом с ним. Она взяла неоплаченный отпуск в университете, чтобы ухаживать за ним, массировать его ноги, готовить и читать ему. В госпитале она спала в одной комнате с ним, чтобы, как она говорила, защитить его и быть уверенной в том, что врачи не попытаются что-нибудь сделать с ним. Она была с ним в самое трудное время, в те дни, сразу же после «выброса» из трубы, когда боль и депрессия были настолько нестерпимы, что он хотел только умереть. Но ни на мгновение не иссякавшая ее любовь дала ему силу жить.

Саймону тогда позвонил Пол Анами, японский парень, который вытащил его из воды на Сансет-Бич. Это был звонок вежливых соболезнований.

Саймон оглянулся и увидел свою мать с каким-то японцем, направляющимся к нему. Оба были в кимоно и сабо. Глядя на них, Саймон подумал, что эта парочка больше чем друзья. Его мать выглядела гораздо более успокоенной, чем еще совсем недавно. У нее даже хватило времени подкрасить губы, тщательно причесать волосы и вплести в них ленту. Ну что ж, понятно. Интересно, может быть, они где-нибудь тут рядом уже успели и согрешить, хотя она, конечно же, имела на это право. Вглядевшись в нее, он увидел следы недавних переживаний, длившихся более шести месяцев. Она непрерывно курила, и у нее был нервный тик — непрерывно дергался левый глаз. На лице залегли глубокие морщины. В первый раз Саймон осознал, что его мать стареет и он когда-нибудь потеряет ее. Жалость охватила его душу.

Японец был хозяином дома, никаких сомнений на этот счет не возникало. Теперь он немного отстал, позволяя Алекс пройти вперед и поговорить с Саймоном наедине. Ему могло быть и тридцать пять, и пятьдесят, к тому же он показался Саймону знакомым. Саймон никак не мог вспомнить, где он мог его видеть, но знал, что наверняка вспомнит это. Мужчина был хорошо сложен, с седыми висками и имел вид человека, который полагается и рассчитывает только на самого себя. Саймон подумал: «Он уверен, что перед ним не может быть никаких преград. Так считал когда-то и я. Он думает, что я узнал его. Это тот самый человек, который был на фотографии вместе с Алекс, той, снятой перед университетской библиотекой в Сан-Франциско, двадцать пять — двадцать шесть лет тому назад. Точно, это тот же самый человек».

Алекс долго стояла перед Саймоном, собираясь с духом, чтобы заговорить. Наконец она заговорила, глядя в сторону, на мокрый от дождя лес.

— Я знаю его давно. Мы были увлечены друг другом — как, я думаю, ты уже догадался — с тех времен, когда были студентами университета в Сан-Франциско. Меня, конечно, убило бы, если бы ты начал обо мне плохо думать, когда узнал об этом, но это правда, и я ее не стыжусь. Твой отец знал об этом и не возражал. Это немного упрощало мою жизнь, потому что, видишь ли, они были нужны мне оба.

Она подождала, как Саймон отреагирует на эти слова, и, не дождавшись, продолжала:

— Нелегко мне, пойми, говорить об этой стороне моей жизни. Я имею в виду, как объяснить женщине, что она любила сразу двух мужчин одновременно? С мужчинами это бывает сплошь и рядом, но, по всей видимости, это совсем их не беспокоит. Хотя меня, черт возьми, это еще как беспокоит! О, Боже! И беспокоило всегда!

Саймон дотронулся до нее.

— Послушай, это твое дело, оно касается только тебя и этого парня.

— Ты ведь знаешь, я всегда о тебе заботилась.

— А я что, жалуюсь? Если бы не ты, быть бы мне каким-нибудь уродом с культяпками вместо того, то у меня сейчас.

Он кивнул головой по направлению к японцу.

— Не надо об этом, если ты не хочешь. Меня ведь, ты знаешь, ничто не может расстроить. Разве что...

Он посмотрел на свои ноги.

Алекс села напротив Саймона на стул — незажженная сигарета в одной руке, тонкая золотая зажигалка — в другой.

— Вот почему я привезла тебя сюда. Саймон, ты должен мне кое-что пообещать. Обещай мне, что ты сделаешь все, что ни скажет этот человек, не задавая никаких вопросов. Верь мне. Очень тебя прошу, верь мне.

Саймон сказал, что так и сделает: это было правдой, и терять ему было нечего. Жаль, что он не поверил ей тогда, до трубы.

Алекс прикурила сигарету, один раз затянулась и ввинтила ее в черную коралловую пепельницу. Она посмотрела на японца, потом снова на Саймона.

— Люди здесь, на Гавайях, знают его как Виктора Яшима. Но это не настоящее его имя.

— Я знаю. Его настоящее имя Джон Канна, — сказал Саймон.

У Алекс отвисла челюсть.

— Господи!

Она взглянула на мужчину и отрицательно замотала головой. Мужчина понял и кивнул один раз. Потом он перевел взгляд на Саймона и начал смотреть не отрываясь. Саймон, которому все это начинало нравиться, выдержал взгляд японца и не отвел глаза до тех пор, пока Алекс не схватила его за руку. Очень крепко.

— Как, Бога ради, ты это узнал? — спросила она.

— Труба свернула мне ноги, но не мозги. Ты только что говорила мне об университете. Это напомнило мне о фотографии, той, которую ты не хотела, чтобы я видел. Где вы вдвоем. Ту, которая снята перед входом в университетскую библиотеку. Вот как я сразу узнал мистера Канна. Это и еще вырезка из газеты о его побеге из лагеря для интернированных, и как он замочил трех ребят.

— Что-нибудь еще?

Сарказм и гордость одновременно в ее голосе.

— Что-нибудь еще, — сказал он. — Дай подумать. Ах, да. Ты сразу же задергалась, когда я тебя спросил, поймали ли они мистера Канна. И были еще кое-какие вещи в этом твоем конверте. Письма, отправленные с Гавайев без обратного адреса. Квитанции на авиабилеты Гонолулу — Лос-Анджелес в одну сторону...

— Расскажи ему все, — в первый раз заговорил Канна.

Голосом сильного мужчины, который может себе позволить быть нежным.

Алекс закурила, глубоко вздохнула и выдохнула дым в сторону моря. Ее глаза обратились к Канна.

— Все.

* * *

Калифорния

1943

Для американских японцев, подлежащих заключению в военное время, приказы Министра обороны США были неслыханно жестокими. Добровольная явка в назначенное время; багаж весом не более, чем можно унести в одной руке; от одной недели до десяти дней на устройство личных дел, включая ликвидацию бизнеса и передачу или сдачу под охранное свидетельство всей собственности. Вынужденные быстро избавляться от всего, что имели, японцы быстро становились легкой добычей. Их осаждали алчные агенты по недвижимости, охотники за товаром по дешевке и прочие мошенники. То, что японцы не смогли продать, было конфисковано штатом и поделено между местными округами.

Чтобы сохранить свою землю, семья Джона Канна переписала ее на Уильяма Линдера, адвоката из Сан-Франциско, который вел их дела. Линдер обещал быть опекуном их земли до тех пор, пока Канна не будут освобождены. Но вскоре после того, как Канна отослали в калифорнийский лагерь для интернированных Тул Лейк, Линдер продал землю и прикарманил деньги. Теперь Линдер боялся мести Канна, потому что знал, что их семья восходит к ниндзя, средневековым шпионам-убийцам, и относится к буддистской секте Миккио. Внешне же семья ничем не отличалась от остальных японцев. Они много и упорно работали, держались друг за друга и не делали никому зла. Но, подобно многим мастерам боевых искусств, последователям Миккио, они верили, что занятия магией и заклинания придают силу их боевым навыкам. Миккио было таинственным учением, объединявшим боевые искусства, колдовские обряды и сверхъестественное лечение болезней. Японцы называли этот метод лечения Тээйет, прикосновение руками. Этот способ был очень распространен в древние времена, но иногда он встречается и сейчас.

Отец Джона Канна вылечил единственного сына Линдера от туберкулеза всего лишь прикосновением рук, используя Миккио, силу буддийского закона, метафизическую сторону действий японского воина. Адвокат теперь боялся этой силы и решил нанести удар первым. Он подкупил двух охранников из Тул-Лейк убить семью Канна: Джона, его родителей и двенадцатилетнюю сестру. Нет ничего проще — был ответ охранников. В лагере существовало только одно правило на случай попытки к бегству: стрелять на поражение. Решение проблемы, следовательно, и состояло в том, чтобы поймать япошек на этой попытке.

Холодным декабрьским вечером охранники под прицелом вывели гуртом семью Канна в безлюдное место, «место попытки к бегству». Терять было нечего — Канна и его отец решили постоять за себя. Они убили охранников, но и сами понесли потери: мать Канна была убита наповал, а отец тяжело ранен. Умирая, он взял со своего сына слово убить Уильяма Линдера.

* * *

— Это было нелегко, — сказала Алекс. — Прежде всего Джону пришлось бежать из этого ада. Мимо лагерных вышек с пулеметами, нацеленными на восемнадцать тысяч японцев. Мимо колючей проволоки, мимо вооруженных охранников, танков и батальона пехоты, в полной боевой готовности дислоцированного вокруг лагеря. Я до сих пор не знаю, как ему это удалось. Без еды, без какой-либо помощи, зимой, в мороз. Не говоря уже о том, что он просто мог быть в любой момент застрелен на месте, если бы кто-нибудь увидел его за пределами лагеря.

— Я читал что-то о коротковолновой рации, — сказал Саймон, — по которой он поддерживал связь с Токио.

— Они врали. Судя по отчетам, ни один японец в этой стране не совершил ни единого акта саботажа или шпионажа, хотя, Бог свидетель, у них были для этого причины после того, что с ними сделали. У Джона не было ни коротковолновой, ни какой-либо другой рации. Власти знали правду и пытались ее скрыть.

— Ты сказала, что у него не было никакой помощи. Мне так кажется, что ты ему помогала.

— Я имела в виду помощи, чтобы выбраться из лагеря. А в том, что я ему помогала, ты, конечно же, прав, но это было гораздо позже.

Саймон посмотрел на Канна. Мистер Спокойствие. Стоит не шелохнется, как будто кто-то накачал его успокоительными.

— Что случилось, когда вы увидели Линдера?

— Я убил его.

Констатация факта. И никаких сожалений.

— Вы его не спрашивали, почему он сделал это, почему он нарушил слово?

— Меня не интересовали причины, что бы он ни сказал, я бы не передумал.

Строго вперед, как стрелка, указывающая на север. Однонаправленность ума, талант для занятий бизнесом. Саймону это нравилось.

На сегодняшний день Джон Канна был удачливым экспортером рыбы, жил тихо-мирно, выращивал розы-рекордсмены и состоял в членах торговой палаты. Он никогда не был женат. Так как не было срока давности за убийство, он по-прежнему находился в розыске, и ему грозило наказание за убийство трех человек. Но по просьба Алекс он согласился что-нибудь сделать, чтобы вылечить покалеченные ноги Саймона.

— Что сделать? — спросил Саймон. — Покрасить одну в красный цвет, другую в зеленый, а потом использовать в качестве светофора для маленьких машин?

Когда Алекс злилась, ее ноздри начинали раздуваться, а нос краснел. Сейчас ее нос был свекольно-красным.

Я, с искалеченными ногами, все время пытаюсь подставить ножку, черт возьми, подумал Саймон. Она всего лишь пытается помочь. Если он давно махнул на свои ноги рукой, то его мать нет. Хотя, с другой стороны, он уже много раз проходил через это: его лечил то один специалист, то другой, но это приносило лишь новые разочарования. А кем, собственно говоря, был этот Джон Канна, кроме как человеком, замочившим двух охранников и одного стряпчего? Его мать, Господи, Боже мой, она никак не успокоится. Скоро она начнет ему говорить, что пройдет совсем немного времени, и он будет отбивать чечетку, позабыв обо всем, что с ним случилось.

Он сказал матери, что сделает все, что она захочет. Потом он посмотрел на море, на два только что стартовавших каноэ, мчавшихся наперегонки. Когда он обернулся, его матери уже не было. Джон Канна сидел на ее стуле. Не шевелясь и не издавая ни звука. Мистер Спокойствие Канна. На столе между Канна и Саймоном лежала цветная фотография Алекс в желто-зеленом муму[6], снятая здесь, на аэрарии. Канна постучал по фотографии указательным пальцем.

— Плюнь на нее.

Саймон всегда гордился своей выдержкой, но, если бы не ноги, он бы перескочил стол и засветил бы ему в оба глаза.

Канна взял фотографию и пристально посмотрел на нее.

— Почему ты отказываешься делать то, что я тебя прошу? Это всего лишь кусочек бумаги и ничего больше.

— Но не для меня. И вы знаете об этом.

Канна слабо улыбнулся.

— Итак, для тебя это не просто кусочек бумаги. Перед тобой символ, имеющий определенную значимость, символ, который пробуждает сильные эмоции. То, что будит в тебе силы сражаться с человеком, который приказал тебе плюнуть на это. Ну что ж, посмотрим, сможешь ли ты понять другие символы, сможешь ли ты постичь их силу. Американский флаг — это символ, не так ли? Вероятно, он что-то значит для тебя. Медаль, полученная на легкоатлетических соревнованиях — тоже символ. Так же, как подарок на память от хорошенькой девушки, может быть, одной из тех, на телефонные звонки которых ты отказываешься отвечать. Есть люди, которые считают море и небо символами Бога.

Голос Канна был завораживающий. Очаровывающий. Гипнотизирующий. Именно так. Гипнотизирующий. Глаза Саймона теперь были прикованы к рукам Канна, покоящимся на столе, но на самом деле они не были неподвижны. Он выделывал какие-то странные вещи своими пальцами. Саймон слышал, как он сказал:

— Сильная воля пронзает камень. Твоя воля должна стать сильной.

Саймон, который с трудом удерживался, чтобы не закрыть глаза, поплыл в своих мыслях: «По-моему, он мне ничего не говорил. Господи, его пальцы никак не успокоятся. Сначала они сплелись вместе в сторону Канна. Потом они сплелись указательными пальцами в сторону Саймона. Затем один кулак поверх другого, большой палец в сторону Саймона. Захватывающее зрелище, но очень непонятное. Канна вроде бы не производит впечатление психа. Так почему же он такой дерганный?»

— Саймон? Саймон?

Его мать. Стоит рядом со стулом и трясет его. Разбудила от глубокого сна. Можно ли в это поверить? Только что он говорил с Канна, а в следующее мгновение заснул. И вдруг он почувствовал такой голод, какого не испытывал уже месяцами.

— Принесла тебе кое-что поесть, — сказала Алекс. — Ничего с тобой не случится, если ты и наберешь несколько лишних фунтов. Сэндвич из мяса цыпленка и черного хлеба. Шелушеный рис. Фрукты. Джон сказал, чтобы ты был осторожен в выборе еды.

— Сколько я спал?

— Больше двух часов.

— Ты что, издеваешься?

Она показала ему часы. Было двенадцать дня.

— Ешь, — сказала она. — Когда поешь, Джон просил тебя зайти в дом, он будет в комнате сразу же у аэрария, в той — с алтарем.

Саймон впился в сочный кусок манго. Он закрыл глаза всего лишь на минуту, а минута оказалась более чем двумя часами. Канна загипнотизировал его. Миккио. А что еще это могло бы быть? И сон был самым лучшим со времени Трубы.

Он обратился к матери:

— Ты знала, что он собирался сделать, не так ли?

— Джон сказал, что ты был очень зажат и давно уже нормально не спал.

— В этом он прав.

— Он прав и во многом другом. Он уже наблюдает за тобой...

— Наблюдает за мной?

— Он приходил несколько раз в госпиталь.

— Никогда его не видел. Он приходил, когда я спал?

— Только один раз. В другое время он приходил, когда ты бодрствовал, но ты никогда не видел его.

— Ты говоришь, что я не спал и не видел его в моей комнате? Погоди-ка, до меня дошло. Он выдавал себя за доктора или еще за кого?

Алекс бросила себе в рот виноградинку.

— Ты узнал его, когда только что увидел. Почему же ты не мог его узнать, когда он был переодет доктором? Если он, конечно, переодевался вообще.

Саймон перестал жевать и посмотрел на дом.

Алекс, не сводя глаз с сына, потянулась еще за одной виноградинкой.

— Джон ждет. Заканчивай с едой.

* * *

Канна определил цель. Совершенствование духа и тела, развитие духовной и физической силы. Внутренняя сила более значительна. Она умиротворяет разум, придает уверенность в себе и даже может омолодить тело. В бою или в повседневной жизни сильная воля делает человека неуязвимым. Но сначала Саймон должен поверить в эту силу. Он должен много работать, чтобы выявить ее в себе. Понять на собственном опыте, что эти чудеса случаются в жизни, что они ни сверхъестественны, ни необъяснимы. Ни слова, ни книги не смогут передать это знание. Он должен будет его постичь на собственном опыте. Если он справится, то возвращение былой силы его ногам будет всего лишь одной из наград.

Они тренировались с ним вместе дважды в день, на рассвете и вечером. Канна, как узнал Саймон, был строгий и требовательный учитель с безупречной техникой бойца, и в этом-то и была трудность. Он был непримирим в своих требованиях, чтобы Саймон жил в соответствии с его наставлениями. А как можно было угодить такому человеку? Никак. На этом можно было только надорваться.

Канна был само совершенство. Неделя тренировок с ним — и Саймон понял, как Канна смог выбраться из Тул-Лейк и отослать Уильяма Линдера в комнату судебного заседания на небесах. Нанося ли удар, демонстрируя ли упражнения на гибкость, показывая ли, как можно бесшумно войти и выйти из запертого дома или посвящая его в древние принципы Миккио, он оставался законченным, совершенным воином, которого легко было уважать, но трудно полюбить.

Тренировка. Физическая часть состояла из каратэ и нинзютцу. Канна запретил инвалидное кресло. Саймон и он садились друг напротив друга на аэрарии и делали упражнения на растяжку, потом различные удары руками, после этого — техника ударов ногами. Удары ногами Саймона были достойны жалости. Ему надо было собрать все свои силы, чтобы оторвать ногу хотя бы на дюйм от пола аэрария. Но постепенно дела пошли лучше. Через две недели после первой встречи Саймон уже мог поднимать каждую ногу на два фута в воздух, и ему уже не нужно было инвалидное кресло.

Саймон сам снял скрепы на ногах, занявшись нинзютцу. Ниндзя были «проникатели», коммандос, которые проникали в наиболее укрепленные замки и крепости. Канна изобрел собственную методику обучения Саймона прониканию. Саймон должен был проползти по темному дому без единого звука, без ударов о мебель, перевертывания торшеров и диких криков кошки, которой отдавили лапу. Где бы Саймон ни наделал шуму, Канна, прятавшийся в темноте, бил его по голове или плечам бамбуковой палкой.

Канна исправлял его ошибки довольно-таки больно, но Саймон наслаждался игрой, так как для него она значила, что он снова участник состязания. Он преуспел в проникании и стал делать это настолько хорошо, что Канна начал расставлять ловушки на его пути: битое стекло, консервные банки, колокольчики. В большинстве случаев Саймон обходил их, но все же не всегда.

Саймон задавал все больше вопросов о ниндзя. Канна рассказал ему, что все они были супер-эскейписты[7], шпионы и мастера маскировки, они могли замаскироваться под солдата, дерево, священника. Ниндзя могут использовать темноту, дождь, чтобы стать невидимыми для окружающих. Они могут убивать. Ниндзя сделает все, чтобы выжить, и он постоянно совершенствует свои возможности, которые, в сущности, безграничны. На вопрос Саймона, есть ли здесь какие-нибудь ниндзя, Канна ответил утвердительно, но предупредил, что он никогда не покажет их. Жизнь ниндзя зависит от секретности. У большинства есть враги. Канна сказал, что наверняка нинд-зя-тренировка Саймона подарит ему врагов. Если она вернет мне мои ноги, сказал на это Саймон, она будет того стоить.

* * *

Миккио. Канна повел Саймона по пути к внутренней силе с куи но ин, овладения девятью символами, практикой сплетения пальцев для того, чтобы загипнотизировать противника или увеличить уверенность в себе в минуты опасности. Дважды в день Саймон тренировался перед маленьким алтарем Канна. Он садился на циновку — спина прямая, глаза закрыты — и пытался очистить свое сознание от посторонних мыслей и сосредоточиться на внутренней силе. Затем надавливал указательным пальцем на основание своего черепа пятьдесят раз для стимуляции работы мозга. Потом руки на бедра и повороты головой влево-вправо пятьдесят раз, затем то же самое, только корпусом, расслабив шею и позвоночник. После этого — потирание ладоней друг о друга для стимуляции циркуляции внутренних токов. Все это завершалось упражнениями на контролирование дыхания, медленные глубокие вдохи-выдохи в полном молчании.

Все девять символов имели свои индивидуальные положения пальцев и дыхательные упражнения, как и специфические духовные и физические цели. Каждый символ складывался из девяти горизонтальных и вертикальных линий, прочерченных пальцами в воздухе. Каждый взаимодействовал с определенным центром духовной и физической силы в теле. Каждый имел свои цвета и предполагал свою форму в теле. Саймон должен был выполнять это все по памяти. И без ошибок. Иногда он работал над одним символом целыми неделями, а иногда осваивал один символ за другим — под неустанным контролем со стороны Канна. Резкое движение кисти Канна — и ошибка наказывается ударом бамбуковой палки. В конце концов Саймон поверил, и не потому, что его мать или Канна убеждали его, а потому что его ноги становились сильнее. Потому что он сам увидел и ощутил силу Миккио.

* * *

Рин. Первый символ. Тренирует сознание и тонизирует все органы тела. Указательные пальцы вытянуты, остальные сжаты. Указательные пальцы попеременно чертят пять горизонтальных и четыре вертикальных линии в воздухе, изображая заранее известную фигуру. Затем руки на коленях, глубокий вдох и выдох восемьдесят один раз. На последнем выдохе — задержка дыхания и сосредоточение на внутренней силе. Воздух задерживается на восемьдесят один удар сердца.

То. Второй символ. Наполняет тело полезной энергией и увеличивает восприятие. Ладони вместе. Средние пальцы сверху вытянутых указательных, другие пальцы сжаты. Снова чертятся пять горизонтальных и четыре вертикальных линии в воздухе, изображая заранее известный знак.

Кай. Третий символ...

* * *

Саймон вернулся к занятиям спортом. Он плавал, занимался подводным плаванием и бегал милю за милей по пустынным тропинкам, влажным от дождя, в лесу Маунт-Танталус. Он мог драться, обладая такими свирепыми навыками рукопашного боя, о которых он не мог и мечтать, будучи боксером. Он вернулся к серфингу, но не чаще двух раз в неделю и не подвергая себя опасности.

Теперь серфинг не вызывал у него чувства наслаждения. Он говорил себе, что стал старше, и в двадцать своих лет считал себя закончившим «школу пляжных мальчиков». И что его тренировки с Канна, даже если только одна в день, дают ему гораздо больше, не оставляя времени для другого.

И у него появилась работа. Работа, как говорит Канна, защищает человека от скуки. Она для него и услада, и награда. Он нанял Саймона палубным матросом в один из своих флотов, промышлявших в акватории Кевло Бейсин около Гонолулу. Саймон не находил в этой работе ни услады, ни награды. Наоборот, ему это было скучно. Какая-то чистой воды мура. Унылая, занудная работа. Саймон стряпал для команды, тянул сети с рыбой до саднящих мозолей, потом, после возвращения с ловли, часами потрошил рыбу на фабрике Канна. Чтобы избавиться от рыбной вони, Саймон мылся по три раза в день и брал с собой на работу смену чистой одежды. Его мать, снова вернувшаяся к преподаванию в Гавайском университете, была согласна с Канна. Если Саймон потерял интерес к учебе в колледже, лучше уж пусть он будет чем-нибудь занят, пока не решит, что делать в будущем.

Саймон только что вышел из долгого периода темноты — впереди у него лежала жизнь, которую он должен был сделать сам. Знания, которые он получил от Канна, не давали определенного направления, и он не знал, чем бы ему хотелось заняться. Но чем бы это ни было, оно должно было волновать кровь.

* * *

Однажды вечером после ужина Саймон заметил тень какого-то напряжения, пролегшего между его матерью и Канна. Обычно они о чем-то болтали по-японски, как будто его там и не было; это бывали, единственные мгновения, когда Канна улыбался или даже смеялся. Канна не относился к тому типу мужчин, которые демонстрируют открыто свои чувства, но в том, что он любил Алекс, сомнений не было. Как только Саймон поправился, она частенько стала заводить речь о том, чтобы куда-нибудь переехать, подыскать какой-нибудь домик, который был бы ей по карману. Тот, который был у них на Мерчент-стрит, она продала, чтобы оплатить лечение Саймона в госпитале. Но когда Канна попросил ее остаться, она согласилась.

Так почему же между ними возникла напряженность сегодня вечером? Саймон наблюдал, как мать без аппетита ковыряла вилкой еду на тарелке, отставив ее в сторону, покрутила в руке бокал с вином и наконец закурила.

— Ты боишься Банзай Трубу? — вдруг ни с того ни с сего спросил Канна Саймона.

Трубу. Никакого подтекста. Саймон отложил нож и вилку и откинулся в кресле.

— Да, — сказал он, вспоминая то, что ему пришлось испытать.

Вот почему серфинг не доставлял ему больше наслаждения. Он напоминал ему те мгновения, когда он потерял уверенность в себе.

— Ну, если ты боишься, — сказал Канна, — есть только одно, что ты можешь сделать. Ты должен попробовать прокатиться по ней еще раз.

А, вот в чем дело, подумал Саймон. Он хочет, чтобы я сделал это, а она нет.

— Мужество в том, чтобы делать именно то, чего боишься. Пока ты не пройдешь через Трубу, ты всегда будешь бояться.

Быть нерешительным, быть удивленным, быть напуганным. Сознание и дух воина не могут быть поражены большими болезнями, чем эти. Так учил его Канна.

Канна долго смотрел на Алекс, потом обратился к Саймону:

— Ты все еще в ловушке Трубы. Ты должен освободиться. Ты изучил Миккио, и теперь ты готов. Вера в себя — это гораздо больше, чем просто доверие к себе. Она требует, чтобы ты сделал что-то, и знает, что ты можешь. Ты мечтал о покорении Трубы. Настало время действовать.

— Ты думаешь, я смогу это? — спросил Саймон.

Алекс отвернулась.

— Главное, — сказал Канна, — что ты думаешь.

Декабрьским утром, почти похожим на то, когда он чуть было не погиб, Саймон вышел в бурлящее море на Сансет-Бич со своей доской для серфинга. Замешкавшись, он обернулся на мать и Джона Канна, смотрящих на него с покатого уступа, потом глубоко вдохнул и сделал то, что он станет делать всю свою жизнь. Он бросился навстречу опасности. Он бросился навстречу Банзай Трубе.

* * *

Вон-Брейзен-парк, Стейтен-Айленд.

ИЮЛЬ 1983

Саймон бросился навстречу опасности. Он бежал навстречу ослепительному свету патрульной машины.

Проливной дождь мешал ей, поэтому патрульная машина едва ползла по грязной дороге, шаря своим лучом по темному парку. Теперь движение луча вдруг остановилось, и он начал возвращаться. Саймон вспомнил, чему учил его Канна. Ниндзя может стать невидимым усилием воли. Этого можно достичь уловками и хитростью. Ложью и обманом. Черная сумка из непромокаемой ткани колотила его по ребрам, но Саймон не обращал на нее ни малейшего внимания: его сознание и воля были сосредоточены на символе куи но ин, помогающем стать невидимым.

Он был всего лишь в футе от парочки валунов, лежащих на обочине дороги. Небольшие, лежащие недалеко друг от друга у начала тропинки, ведущей в парк. Ни один из камней не мог бы служить хоть каким-то укрытием: каждый из них был не больше стереоколонки, но для Саймона они были единственным шансом. Никаких деревьев или строений поблизости. Только два маленьких камушка.

Свет луча приближался, миновал блестящие от дождя парковые скамейки, водяной фонтанчик, закрытый ставнями киоск для прохладительных напитков, сильно потрепанный бурей. Еще секунда — и луч поймает Саймона прямо посреди дороги.

Рывком он достиг камней, бросился на землю между ними и лег на правый бок. Сумка из непромокаемой ткани прижата к груди, руки крест-накрест поперек сумки. Колени подтянуты к подбородку. Спина к дороге, к патрульной машине. Голова вниз, глаза закрыты. Его черное облачение слилось с ночью, темными камнями и грязью. Он замер. Но сосредоточил свою волю на том, что он теперь камень, он теперь часть ночи.

Секундой позже он уже купался в ярком потоке света, сияние которого ослепляло даже сквозь сомкнутые веки. Саймон продолжал концентрироваться. И оставаться неподвижным, застывшим в грязи и дожде. Машина вдруг подъехала к нему почти вплотную, обдав его грязной водой из-под колес, и из глубин своего сознания он услышал едва доносившиеся звуки гитар и скрипок, наяривавших какой-то мотивчик стиля кантри по автомобильному радио, потом свет миновал его, и патрульная машина поползла дальше по дороге к дому Тукермана.

Саймон оставался неподвижным. Третий камень, едва видимый в дожде и темени. И только когда машина скрылась из вида, а ее габаритные огни померкли вдалеке, он встал и бросился в парк, прочь от дороги, тенью, летящей на север, навстречу Марше и ее машине.


Содержание:
 0  Гайджин : Марк Олден  1  Часть первая Хейхо но метсуку Глаза в бою : Марк Олден
 2  Глава 2 : Марк Олден  4  Глава 4 : Марк Олден
 6  Глава 6 : Марк Олден  8  Глава 8 : Марк Олден
 10  Глава 2 : Марк Олден  12  Глава 4 : Марк Олден
 14  Глава 6 : Марк Олден  15  Глава 7 : Марк Олден
 16  вы читаете: Глава 8 : Марк Олден  17  Часть вторая Хиоши Ритм : Марк Олден
 18  Глава 10 : Марк Олден  20  Глава 12 : Марк Олден
 22  Глава 9 : Марк Олден  24  Глава 11 : Марк Олден
 26  Глава 13 : Марк Олден  28  Глава 15 : Марк Олден
 30  Глава 17 : Марк Олден  32  Глава 19 : Марк Олден
 34  Глава 21 : Марк Олден  36  Глава 15 : Марк Олден
 38  Глава 17 : Марк Олден  40  Глава 19 : Марк Олден
 42  Глава 21 : Марк Олден  44  Глава 23 : Марк Олден
 46  Глава 25 : Марк Олден  48  Глава 27 : Марк Олден
 50  Глава 29 : Марк Олден  52  Глава 23 : Марк Олден
 54  Глава 25 : Марк Олден  56  Глава 27 : Марк Олден
 58  Глава 29 : Марк Олден  59  Эпилог : Марк Олден
 60  Использовалась литература : Гайджин    



 




sitemap